Читать книгу: «Радио Паша»
© Ирина Бугрышева, 2026
© ООО «Издательство АСТ», 2026
* * *
Предисловие
В московском военном госпитале на всех дверях отпечатался лик Богородицы. Смотришь в стекло – видишь лик. И понимаешь, что всё не зря. Что ты – под покровом.
Видео промелькнуло во всех соцсетях. Тут и неверующие поверят.
В госпитале в Петербурге на дверях лика не было. Я шла по гулким коридорам днём – окна палат нараспашку, жара.
Лика не было.
Шла по пустым гулким коридорам после отбоя, в 23:00.
Лика не было.
Но ощущение присутствия было твёрдым. Незыблемым. Иначе не было бы никакой возможности выстоять. Ни мне, ни им, моим бойцам.
Лика не было. Но он – незримый – был. Просто видео не выложить.
…Эти истории громоздятся во мне. Не помещаются. Их герои говорят тихо, а то и вовсе не говорят. Стонут, стиснув зубы. Отворачиваются к стенке. Улыбаются. Смотрят в сторону окна. Матерятся. Извиняются. Говорят: «Полегче, Ира. Полегче. А вот здесь оставь руку, не убирай. В правильную точку попала. Держи так, меня отпускает».
Заваривают мне чай. И растворимый кофе.
…А я не пью растворимый кофе никогда. У меня от него изжога.
В госпитале пью. И никакой изжоги.
Дают шоколадку в дорогу: «Передай дочке!» Суют в ладошку деньги: «Ир, поздно уже. Вызови такси, не надо тебе на метро сейчас». И, когда я уже стою в дверях, говорят: «Слушай. Прости. Ещё раз потрогай колено. Пожалуйста».
И я возвращаюсь. Не смотрю на часы. Не думаю о времени. Делаю своё дело.
А потом, спустившись на лифте вниз, стою на перекрёстке указателей: «Приёмный покой», «Реанимация», «Кладовая» – задумавшись, куда идти.
Больничный полумрак. Людей нет. Стрелки «Выход» нет.
Но выход есть. Я стою. И вижу в конце коридора женщину. Просто женщину, не Богородицу. И понимаю – туда. Через двери, на которых не отпечатался лик. Но где все защищены.
Кивок охраннику на выдохе: «До свиданья». И я уже на улице.
Полная темнота. Такси мчит меня по улицам города. За рулём мужик лет сорока пяти.
– Вы из госпиталя? И как там? Как ребята? Какие вести с передка? Знаете, у меня дома рюкзак собран. Стоит в углу. Я в любой момент готов пойти, если мобилизуют. И сам готов, добровольцем. Сейчас только глаз долечу, а то из-за воспаления зрение падает. Дочке у меня пять лет, будет к кому возвращаться.
Я молчу.
Новое время проживает моя страна. Новое время проживают люди.
Такси мчит меня домой. Тишина. Только голоса моих героев звучат у меня внутри.
Сегодняшние голоса.
…Действие первой части этой книги происходит с ноября 2022 года по август 2023-го. В ноябре я впервые вошла в госпиталь и ощутила почерк Бога в Книге Судеб – в лице старшей медсестры.
Она сказала:
– Вам надо в шестую палату. Но все бойцы на процедурах. Так что идите в четвёртую. Дмитрий у нас самый тяжелый в отделении. Навредить вы ему не сможете. Приступайте!
Так я познакомилась с Димой. С Радио Пашей. С Петей. Лёшей Волной. Серёгой, что звал меня Дочь Самурая. Дедом.
Вместе с героями книги я переходила из госпиталя в госпиталь. Из госпиталя на Фонтанке – на Загородный, в отделение протезирования, а оттуда – в Госпиталь для ветеранов на Народной.
Тогда мы верили, что война скоро закончится. Что надо потерпеть.
Тогда мы не знали, что путь к Победе окажется таким длинным. Но шли по нему честно, с верой в Бога, с верой в Россию, с верой в наш русский народ.
С августа 2023 года утекло много воды – и в Неве, что рядом с госпиталем на Народной, и на Фонтанке, где находятся два других госпиталя. Вторая часть книги расскажет, куда привели нас наши непростые пути.
Часть I
Каждый третий давно контужен,
Каждый первый войною бит.
Но пока эти парни служат,
Мир шатается, но стоит.
Дмитрий Филиппов
Паляныця. Радио Паша
Гомон, гогот, гвалт южного города. Я называла этот белый шум палаты № 4 – «Радио Паша».
Радио «Паша» не смолкало никогда.
С утра до вечера.
Возможно, оно не смолкало и ночью, но этого проверить я не могла.
Павел. Паша.
Паша умудрялся говорить со всеми сразу. С соседом по койке Андрюхой (оторвало руку, пять часов шёл до госпиталя с нестерпимой болью и кое-как наложенным жгутом на плече), с ютубом, с медсестрой, со мной. Попутно Паша болтал по телефону – похоже, с тремя абонентами зараз.
Паша хохотал, возмущался, в речи слышались солёные морские словечки, между ними проскакивали междометиями «Тю!» и «А шо такое?».
Паша был невыносим со своей бесконечной болтовней. Минут семь. Пока ты погружался в атмосферу палаты. Дальше было невыносимо без Паши. Смолкало Радио «Паша», и ты оглядывался – всё ли в порядке?
Столько было жизни в этом гомоне, в этой обезоруживающей улыбке и честности.
– Все знают официальную версию – спрыгнул с бэтээра, перелом ноги, – объяснял Паша. – И никто не понимает, почему тогда я лежу в госпитале в Питере. Никто ж не в курсе про ампутацию…
Паша – пулемётчик.
Я смотрю на него и всё понимаю.
Быстрый. Юркий. Меткий. Его хохоток, смелость и дерзость поддерживали многих на войне. Прикрывали. И спасали.
Паша молчит. Ничего не говорит про оторванную ногу. Я не спрашиваю.
Но я слышу Пашино «Тю!» – и сердце заходится.
«Тю!» – это голос из Таганрога. Нет, не так – Таханроха.
«Тю!» – это голос мальчишек из моего детства. Казаки-разбойники, догонялки, очереди за мороженым в парке и квасом – около кинотеатра «Родина».
«Тю!» – это босые пятки – так и сверкают вдали на чей-то выкрик: «Сейчас хлудину возьму!»
«Тю!» – это вызов жизни. И не с таким справлялись. Что уж тут.
Тю!..
Такими ногами, как у Паши, не по земле ходить. По горам скакать.
Но в Таганроге нет гор.
В Таганроге такие ноги нужны лазать по вишням и яблоням. Залезать на гараж, обрывая абрикосы и черешню. Сидя на раскалённой крыше – болтать ими в воздухе, с хохотом спуская вёдра с урожаем на землю: «Полундра! Принимайте!»
Бежать – и успеть! – на электричку.
Идти полчаса по мелкому Азовскому морю – пока не станет хотя бы по пояс.
Крутить педали велика. И жать педаль газа на мотоцикле – р-р-раз, и ты на другом конце города!
Я работаю с Димой. Начштаба батальона. Сегодня Дима самый тяжёлый в отделении: ампутация ноги, осколочные ранения в живот, таз – по всему телу.
Несколько операций. Перебитый седалищный нерв.
Дима военный до мозга костей. Воюет с 2014-го безостановочно. Луганск, Донецк, Сирия.
Вместе с Димой воюет жена Галя. Сейчас она сидит рядом и дышит вместе с Димой – и за Диму.
Он выжил. Теперь они вместе справятся со всем.
Дима лежит на койке. В серой пижаме – под цвет питерского дня. Лицо его тоже серое.
Но серый цвет обманчив. Дима сильный.
Он рассказывает, как много раз уходил от смерти.
– У кошки девять жизней. Я как кошка. Хотя понимаю, что много жизней уже израсходовал. В Сирии вообще не знаю, как выжил: бегу, пули свистят справа, слева, сверху, снизу; артиллерия работает. Добежал. Смотрю на себя и не верю – не ранен! Как так? Было же предчувствие. Уйму парней мы там потеряли – а я вернулся.
И в этот раз так же. Я выводил батальон из окружения. Сели на паром – уже, считай, в тылу. И тут ракета. Взрыв, темнота. Пять двухсотых, двадцать пять трёхсотых. Открываю глаза – вижу рядом свою ногу в берце. Перемотал культю жгутом. И понимаю вдруг про себя: я давно был к этому готов – остаться без ноги.
Дима лежит бледный. Поворачивается медленно. Сил у него ещё немного.
Дима лежит – огромный в моих глазах. В моих глазах у него на груди медали-ордена. И сил у него хватит на десятерых. Он ещё и не из таких переделок выходил.
Дышит глубоко. Спазм цепляется за все мышцы. Осколки не дают простроить импульсам правильные дорожки. Спотыкаются.
Дима дышит. Он выбрал жизнь. Вариантов нет.
– Дим, какой у тебя позывной?
– Бармак. Это фамилия деда. Сила моего рода.
Я думаю про силу русского духа. Не мифическую, из былин и сказаний. А ту, что у меня под руками.
Радио Паша трещит рядом. Трещит, как на Новом вокзале Таганрога.
Я сдаюсь.
– Паш, ты откуда?
Могла не спрашивать.
– Таханрох, – говорит Паша. И смотрит на меня хохочущими глазами. Будто могли быть сомнения.
Не было сомнений.
В моём таганрогском ДНК тут же всё всколыхнулось: бабушкин двор, соседи, друзья из класса, звон трамваев, шелуха семечек, трубы металлургического завода…
– Я тоже, – киваю я.
В следующую секунду Паша докладывает телефону:
– Слышь, кароч. Тут девушка пришла сейчас, массажистка. Тоже из Таханроха. Прикинь?
Я улыбаюсь глазами. Губами, кажется, тоже.
Дима дышит. Ему больно. Но сейчас ему легче.
…Легче, когда никто не смотрит в его боль – когда вокруг жизнь.
Я говорю Паше:
– У меня есть рассказ про Таганрог. Хочешь?
Паша кивает:
– Давай!
Дима дышит. Вдыхает жизнь. Выдыхает боль. Пробирается через портал войны.
Говорит про бой, где он заменил командира, про то, как выбирались из окружения. Что-то говорит про пятисотых.
Я переспрашиваю:
– Пятисотые?
– Дезертиры, – кивает Дима. – На любой войне такие есть. Начинается бой, и они бегут. Страшно. Не понимаю таких. Ладно, когда уже бой идёт, там правда страшно, там могу понять.
– А я не могу, – вступает Паша внезапно жёстко. – Перед боем – пусть валят, это ладно. Но когда я в бою луплю и понимаю, что сзади и слева я прикрыт двумя бойцами – я спокоен. А когда я оборачиваюсь и понимаю, что сзади никого – это трындец.
Кажется, Паша говорит другое слово.
Я вспоминаю «А зори здесь тихие»: Трусость, девчата, во втором бою только видно…
– Нет, – говорит Паша в трубку, – не надо! Ну что ты имеешь в виду? Что такое «самое необходимое»? Зубная щётка и паста? Всё есть. Нет, я не голый тут лежу. Да в смысле, откуда вещи?! Понятно, когда в реанимации лежал, был голый – а сейчас всё есть! Нормально одет. Штаны, футболки. Еда, питьё, открытки от детей, тапочки… В смысле, тапочек. Всё есть. Тут волонтёры. К нам приходят, делают массаж. Всё хорошо! Тю! Не надо ничего!
Паша заканчивает разговор и тут же, без паузы, говорит мне:
– Классный рассказ, спасибо. Я будто дома побывал. Особенно вот это…
Паша начинает читать вслух. И не может остановиться.
Моё сердце накрывает горячей волной: когда твой текст про Таганрог читают на таханрохском диалекте – это особенное счастье…
– Здесь – если веришь в Бога, впрочем, это неважно, – нужно носить очень тяжелый золотой крест. На очень толстой золотой цепи. Если такой крестик как у меня – на такой цепочке как у меня – это ни к селу, ни к городу. Таганрожцам вообще непонятно, как меня Бог заметит с таку-у-у-усеньким крестиком…
Он улыбается.
Я смотрю на него. У Паши обычный крестик. Но зато верёвочка завязана под горло – так, что не снимешь. Не потеряешь. Что бы ни случилось.
Не очень удобно делать массаж с такой веревочкой на шее. Зато Бог рядом, и не оставит ни при каких обстоятельствах.
Паша читает про мой Таганрог. И оказывается в своём Таганроге.
– Здесь полдвора засыпано сливами. Здесь ругаются соседи по утрам. По ночам – включают звёзды. Под звёздами очень вкусно есть арбуз и пить «Балтику». А ещё по ночам я ем виноград – на огромном блюде. И где-то далеко гавкают собаки. И темнота – выколи глаз. А потом звезды выключают и включают солнце. И утром только жестяные банки от вчерашнего пива напоминают, что «Балтика» – это там, где Балтика. И семь футов под килем – тоже там, а здесь – Таганрогский залив. Очень мелко: три часа – и всё по колено. У нас, конечно, есть пиво «Дон» и «Арсенальное». Только почему-то все пьют «Балтику»…
Паша замолкает. Хочет отложить телефон. Но не может:
– Здесь под вывеской «HOTEL BRISTOL» расшифровка: «Гостиница Центральная». Здесь в главном кафе «Красный мак» пирожные по 26 рублей. А на базаре – как в Одессе: «Женщина! Постойте! Чёрный цвет – это ж КОРОЛЬ!» И говорят не «фасоль» – «ФАСОЛЯ». Здесь вообще колоритно говорят: на таком южнорусском наречии, с элементами украинского – и с неслабой экспрессией. Про волосы говорят, как в пословице: «Волос долог, да ум короток». Или: «А у тебя раньше волос длиннее был. А теперь – совсем короткий волос». И море – по-настоящему пахнет морем: рыбой, раками, портом, моряками – и снова морем. И солнце в море садится, кстати. И оттуда же встает. Здесь не говорят – я скучаю по тебе. Говорят – за тобой. Знаешь, я за тобой скучаю. Поэтому я скоро вернусь.
Паша молчит. Скучает за всеми. За всем Таганрогом.
Я вспоминаю день, когда я писала эти строки.
Я взяла тогда отпуск от жизни. Уволилась с работы. Приехала в бабушкин дом – он был выставлен на продажу. Ходила по городу. Прощалась с ним.
Ветер мёл листья; был сентябрь, ещё не холодно – по питерским меркам вообще тепло. Но в груди я чувствовала кусок льда; тогда я ещё не пила коньяк из фляжки, что всегда с собой, не знала, как растопить лед. Только позволяла себе отпуск от жизни, чтобы определиться с приоритетами – и вернуться.
– Хорошо возвращаться, когда тебя ждут, – читает Паша.
И оказывается рядом со мной в кафе у Старого Вокзала, у старинного паровоза, где назначают свидания.
Мы оба там – такова сила слова. Сила притяжения Таганрога.
– Понимаешь, сидя в летнем кафе, с солянкой, с улыбающейся официанткой, с пьяными металлургами за соседним столиком, с петухами по утрам, со звуком лопающихся каштанов, с орехами под ногами. И сливами. И арбузами по пять рублей килограмм. Понимаешь – как хорошо вернуться.
Только что он хохотал над огромным золотым крестом, фасолей и коротким волосом. Но сейчас не хохочет. Даже не улыбается.
Возвращается домой. В осенний Таганрог, где он был металлургом.
Мой таганрогский дедушка тоже был металлургом. И его звали Павел. Наверное, в этом всё дело.
Мы недолго были знакомы. Он ушёл, когда мне было три. А потом я получала его дары. И продолжаю получать: чуб как у него, любовь к жизни, умение вспыхнуть, остыть и идти дальше.
– Знаешь, – говорит Паша, – обошлось. Девятнадцать ракет выпустили по Таганрогу, и только две долетели. Одна в Воловью балку, вторая – аж в Приморку. Я, когда узнал – снова поверил в наши ПВО. Хорошая статистика.
Паша как будто и не со мной говорит – но при этом отвечает на те вопросы, что я хочу задать.
– Тревожно было, когда брали Мариуполь. Мы ночью слышали, как грохотало. А теперь в Таганроге всё как обычно. Повезло ему. Мирная жизнь.
На Паше спортивки, по бокам – лампасы со звёздами. Отличная униформа для таганрогского базара. Моментально сливаешься с толпой.
На Паше спортивки. И пока не видишь, что одна штанина пустая – вообще непонятно, что Паша тут делает. Ну, кроме как трещит по телефону, ежесекундно докладывая новости кому-то далёкому.
Кажется – встал и пошёл. А точнее, побежал.
А потом спотыкаешься взглядом о пустую штанину. Получаешь укол в сердце. И смотришь Паше в глаза:
– Паш, ты как?
– Я хорошо, – говорит Паша. И улыбается. – Я всегда хорошо. Когда в реанимации очнулся после ампутации, врачи думали – головой тронулся. Хохотать начал. Они решили – шок у меня. А я ржал, потому что понял – буду жить. Без ноги – так без ноги. В жизни, знаешь, полно ништяков. Она одна – мне что, умирать от тоски? Не согласен! Потому у меня всё хорошо.
Радио Паша смолкает секунды на три.
Сканирует меня своими волнами.
И добивает выстрелом в упор.
– Не думай, правда. У меня всё лучше всех.
И улыбается своей невероятной улыбкой.
Паша улыбается – и я вижу не бойца на БТР, с которого Паша спрыгнул по легенде, не Пашу на больничной койке.
Я вижу Павку – ему лет восемь-десять, он бежит, бежит, бежит по какой-то жаркой таганрогской улице; коленки исцарапаны, конопушки, загар, дерзкий взгляд и рубль в кармане.
Он всё успеет сегодня. И вернётся домой до того, как мать придёт с работы.
Павка. Павка.
– Знаешь, это были девяностые. Нас у матери трое. Мама много работала, чтоб нас обеспечить. Я за всё детство раза три деньги видел – так, чтоб за мороженым сходить.
…На мне всё горело. Всё. Я такой был, бедовый. Купят мне кроссовки в среду – к субботе нет кроссовок. Фиг знает, как я так умудрялся. Помню, мне достались кожаные кеды старшего брата. Кажется, он носил их всю жизнь. Сколько я его помню, он был в них. Просто неубиваемые. Мне их хватило на неделю. Даже подошва развалилась…
Паша сидит на кровати. Качает ногой в тапке. Ржёт.
– Теперь – сама видишь. Подарят на Новый год две пары носков – на весь год, считай, обеспечен. Одну кроссовку буду снашивать до дыр, зато вторую можно в музей выставлять будет. Всё время новенькая.
Дима выдыхает. Ему легче. Эти чёртовы связи в перебитом нерве простраиваются как-то. Криво, долго, но простраиваются. В обход всех осколков. Когда седалищный нерв прорастёт сквозь осколки – боль отпустит.
Пока нерв прорастает. По миллиметру в день. Или по полмиллиметра.
На массаж отпущено минут тридцать. Максимум сорок. Я работаю с Димой уже час. Быстрее нельзя.
Диме везде больно. Уйма операций по извлечению осколков. И когда я кладу руки на живот – больно. И когда на бедро – больно. И когда на колено, ниже которого нога ампутирована.
Диме нужно дышать. Продыхивать боль и страх.
В палату заглядывают нетерпеливые бойцы: «А можно, потом я?»
Дима улыбается мне: «Ира, вас у нас любят больше всех. И ещё Евгению».
Я думаю, здесь каждого волонтёра любят больше всех.
Но мне приятно. Я киваю бойцам:
– Можно!
В коридоре образуется очередь.
Я думаю о тех, кому больно и страшно. Кто ни во что и ни в кого не верит. Кто сегодня не вставал с койки.
К этим бойцам надо в первую очередь. Но в коридоре очередь. А под моими руками Дима. На этой неделе он впервые за два месяца спал ночью – после ампутации и всех операций.
Не зря Бог поверил в меня. Я раскачиваю спазм у Димы на бедре и дышу глубоко – чтобы Дима подстраивался под моё дыхание.
Такой спазм лечится через обострение. Вечером Диме снова потребуется обезбол. Мышцы ампутированной ноги начнут оживать – снова будет болеть и дергать, но завтра станет легче.
Дима дышит. Вдох. Выдох. Вдох.
Выдох. На выдохе я работаю с мышцей.
Вдох. Отдыхаем.
Дима смотрит на меня благодарно – у него есть три вдоха и три выдоха.
Вдох. Выдох.
Я понимаю, что иду по краю. Шаг вправо, шаг влево… нет.
Никакого права на ошибку.
Я иду по краю. И не боюсь ошибиться. Сильно, уверенно, глубоко отрабатываю мышцу. Легко это делать, когда ты – не ты. Когда действуешь руками Бога.
Мышца плавится под моими руками.
Майка у Димы становится влажной. И на лбу испарина.
Галя сидит рядом. Жена русского Воина. Будет сидеть рядом сколько нужно.
В палату заходит буфетчица:
– Обед!
Галя выходит в буфет, получать Димину порцию. Паша с энтузиазмом берётся за костыли и уносится обедать. Ещё бы! – обед в госпитале больше, чем обед: это целая серия местного сериала.
Куриная котлета или говяжья? Булка с джемом или яблоками? Почему нет за обедом Андрюхи – спит или на процедурах? Надо же, стол накрыли на четверых, а не на троих, как вчера… а, вот же, парень из второй палаты, до того лежачий, пересел на коляску и приехал на банкет своим ходом – считай, праздник!
– Порции огромные здесь, – говорит Дима. – Аппетита нет. Мы съедаем одну порцию на двоих с Галей…
После массажа я вижу, что Дима уплетает макароны с котлетой так, что требуется добавка.
Аппетит появился.
– Ты в какой школе училась? – спрашивает Паша, вернувшись с обеда и протягивая мне пакетик яблочного сока с печеньем в индивидуальной упаковке.
– В шестой, – говорю я, открывая печенье.
– А я в семнадцатой. Она сейчас тридцать третья, кажется.
Эти школы рядом.
Мы с Пашей смотрим друг на друга. Ничего не говорим. Будто встретились среди войны однокашники – и не знаем, что теперь делать; не географичку же вспоминать, с её контурными картами?
Мы смотрим друг на друга будто пытаясь узнать – не ты ли стоял за моей спиной, когда я на перемене покупала в ларьке лимонад? То есть не совсем лимонад – но кому какое дело?
И начинаем говорить на общем сленге.
– На Лизочку за мороженым?
Мороженое продавалось на улице Лизы Чайкиной. В школе мы читали про подвиг партизанки Лизы. И называли её ласково – Лизочка.
– На «Родину» в кино?
Кинотеатр «Родина» – давно не кинотеатр. Но мы бегали туда в кино.
– А ещё – педики и радики! – Паша смотрит на меня с вызовом. Будто я могу сейчас провалить экзамен.
Но нет – я хорошо готовилась.
В педе учились педики. Будущие педагоги. В радиоинституте – радики.
Радики встречались с педиками. Я это знаю, как никто иной: папа и мама встретились именно так. Золотую свадьбу отметили.
Я обнимаю Пашу на прощание.
Буду скучать. Буду тосковать по Таганрогу – и по той себе, что бегала, сверкая пятками. И Пашке, бегавшему по соседним улицам, а теперь – смотрящему из окна госпиталя на ноябрьский листопад.
Он курит на крыльце отделения – напуская дым в бесконечный питерский туман – и возвращается в палату на костылях. Улыбаясь каждому.
Твёрдо решив быть счастливым.
– Питер – красивый город. Я был здесь с пацанами в 2013 году. Не думал, что вот так попаду сюда снова. Интересная, знаешь, получается экскурсия.
Паша рассказывает про знакомство с негритянкой. Тогда, почти десять лет назад. Хохочет: вот было время!
Я улыбаюсь. Жизнь большая. Можно успеть многое. Лишь бы успеть главное.
– Паш, тебе что-то принести в следующий раз? – спрашиваю.
Я думаю про козинаки.
Бабушка из Таганрога всегда присылала козинаки. Как по мне – их бы поместить на герб Таганрога. Вкус детства. Вкус жаркого солнца, степного воздуха, очищенных семечек, склеенных сиропом.
Паша качает головой:
– Не-е-е-е… Ты же помнишь – я Паша, у которого всё есть. И ещё мне в воскресенье пришлют посылку из Таганрога – месяц ждал.
Я хочу рассказать Паше про то, как в детстве я ждала посылку из Таганрога, от бабушки. И как там вперемешку лежали шерстяные носки, вяленая таранка, сушёные яблоки и козинаки.
– Я маменькин сынок, – говорит Паша.
Видимо, думает про посылку.
Смотрю на Пашу и качаю головой.
Нет. Маменькины сынки на войну не ходят – сидят у мамы под юбкой.
В субботу я распахиваю дверь в палату. Пахну морозом и задором.
В окно светит солнце.
На Пашиной койке сидит девушка – улыбается.
Девушка – как из голливудских фильмов. Платье только чуть-чуть ниже колен.
– Привет всем! – говорю я.
Девушка молчит.
– Меня зовут Ира, – улыбаюсь.
Девушка молчит.
У меня в голове работает калькулятор.
Так. Сын в лагере. Детская комната свободна. Если Пашу отпустят на выходные в увольнение – можно предложить им с девушкой гостевой режим.
Девушка молчит.
Дима медленно приподнимается на кровати; выдыхая боль, пересаживается на инвалидную коляску.
Дима больше не лежачий.
Мы едем на коляске в массажный кабинет.
Дима дышит сквозь боль. Я дышу вместе с ним. За окном светит солнце.
К нам в кабинет заходит Галя.
– Ира, – говорит Галя, закипая от эмоций. – Там тако-о-о-е! Девушка Паши требует, чтобы он отказался от услуг женщин-массажистов. И раздевался только перед мужчинами!
Я молчу.
Дима молчит тоже.
Когда Галя выходит, он говорит:
– Ира! Что такого, снять футболку? Я месяц лежал перед врачом без трусов, а врач у меня была девушка двадцати трёх лет. Мне было нормально. Это же врач!
Дима и сейчас основную часть времени со мной – без трусов. Везде осколки.
Мне нормально. Диме тоже. Такие правила игры.
Видимо, секса с девушкой в детской комнате у Паши не будет. Какой уж тут гостевой режим, когда я женщина-массажист.
Но мне хорошо, что у Паши есть девушка.
И что он ей нужен и без ноги тоже.
Рядом лежат те, к кому девушки больше не приезжают.
– Плохо, когда нет доверия, – говорит вечером мне на прощание Галя.
Киваю – я понимаю, о чём Галя.
Но пусть так.
Мы смотрим друг на друга и вдруг… начинаем хохотать.
Хохочем до слёз. Без слов. Читая всё по глазам.
«Не раздеваться перед женщиной-массажистом!» – подумаешь, проблема! А как насчёт задачки со звёздочкой? – девушка Паши ещё не знает, что я делала Гале массаж на кровати. В пятидесяти сантиметрах от Паши. Тут искушение похлеще, чем просто женщина-массажист.
Мы хохочем.
– Не выдадим тайну! – смеюсь я.
– Ни за что! – соглашается Галя.
А потом, в среду, на город снова спускается туман.
Паша улыбается мне со своей койки. И тут же меняется лицом:
– Что у тебя со спиной?
У меня из-под футболки видны круги от массажных банок. Ничего особенного. Но по лицу Паши не скажешь, что ничего особенного.
Я почти злюсь. В шутку, но почти по-настоящему.
– Слушай, – говорю. – Вам можно быть какими угодно. Без рук. Без ног. С раненой душой. Распоротым животом. Обожжёнными и искалеченными вдоль и поперек. Какими угодно. И я должна считать подобное нормальным, не подавать виду, что что-то не так. А тут я пришла с синяками на спине, и сразу: «Что с тобой?»
– Ты девушка, а не мужчина, – говорит Паша. Улыбается. И добавляет примирительно: – Вот мы и переживаем.
Замётано. Мир.
И я тут же вспоминаю девушку у Паши на койке в прошлый раз.
– Как девушка?
– Недодевушка, – докладывает Паша.
Улыбается интригующе. Я готова к любой интриге.
– Кароч. Я летом был в командировке в Подольске. А она работала в той же компании. Мы только здоровались, не флиртовали даже; по коридору мимо друг друга проходили – больше и вспомнить нечего. И вдруг она как-то узнала, что я ранен, и приехала.
Я говорю: «Ты отношения хочешь строить?» А она: «Нет». Но сидит рядом. А я что – сидит и хорошо.
Она мне показывает, какой номер в гостинице сняла. Там гостиная внизу, а кровать наверху, на полуторном этаже. Надо подниматься по винтовой лестнице. Я ей говорю: «Лебедкой меня будешь поднимать! Или кидай матрас вниз!» Но это так… Меня главврач не выпускает в увольнение, я узнавал. Так что я всё решил! – Паша ржёт. – Мне лучше строить отношения у нас в отделении. Закрою, если что, дверь массажного кабинета на костыль. План я продумал – подвести хирурга нельзя, мне три дня делали операции. В Донецке швы наложили, в Ростове первый раз прооперировали, потом – второй – здесь. И финально – тоже здесь. Три дня не ел, только литр кефира выпил – мне всё время говорили: «Не ешьте, завтра операция!» Обещали сохранить ногу, да вот – не вышло. Ну, как вышло, раз выжил – должен сохранить то, что сделали хирурги. Потому мне или пледы на пол стелить, или… если мы на массажных столах… ну, это самое… они же разъехаться могут. Тогда мне надо быть сверху – чтоб, если что, падать на мягкое.
Паша смеётся.
Я смеюсь.
– А иначе есть риск потерять бойца, выжившего на войне, – улыбается Паша.
И забивает финальный гвоздь:
– От спермотоксикоза!
Паша лежит на массажном столе.
Я работаю с культей.
Паша улыбается:
– А я думал, что ты не будешь со мной работать. Ну, типа, если мы друзья – то не имеешь внутреннего права меня массировать.
Я смеюсь. И начинаю напевать:
– Фантазёр! Ты меня называла! Фантазёр! Только этого мало!
Паша возмущается:
– Ну а чо?
– А то, – улыбаюсь я. – Какая-то кривая у тебя логика. Я когда пришла первый раз, ты только вышел от остеопата. Второй раз ты спал. Дальше – сам помнишь: «Девушка-Подольск, не приближайся – убьёт!».
Паша обескуражен:
– Все ходы записаны! Точно!
Мне грустно.
Я устала.
Я устала так, что улыбаться не хочется.
Хочу, чтобы война закончилась. Все вернулись домой. Светило солнце. И чтобы Паше сделали суперский протез.
– Слушай, – говорит Паша. – Не грусти. В жизни много радости и разочарований. Мы должны их проходить с высоко поднятой головой. Это жизнь, Ирин. Жизнь. Мы многое не хотели бы видеть, чувствовать, знать – но выбор за нами. Сейчас ты выбрала быть здесь. Правда же?
Я киваю. Шмыгаю носом.
Мне грустно. Накатило всё.
Эта осень и зима. Истории с фронта. Тревога за нашего друга Ваньку на фронте. Сколько их сейчас на фронте, Ваньков…
Я достаю телефон. Даю в руки Паше. Говорю:
– Вот так Ваньку на фронт провожали.
Из телефона звучит «Русская дорога», и голос Ванька над голосами друзей.
Природа на войне нам как родная мать,
Но есть время хорониться, а есть время наступать,
И вскоре объявились мы во вражьих городках,
И стали всё крушить вокруг, разбили в пух и прах!
Порвали на куски, измолотили в хлам,
И, добивая, объясняли стонущим врагам:
«Запомните загадочный тактический приём:
Когда мы отступаем – это мы вперёд идём!»
Я знаю всё наизусть. До миллиметра каждой секунды видео. Мне не надо смотреть в телефон. Всё перед глазами.
– Это очень сильно, такие проводы, – говорит Паша. – О таком и мечтать тяжело. Повезло Ваньку.
Мы молчим.
– А мы просто ехали в маршрутке в сторону фронта. На кисляке. Двадцать три человека.
– Что такое «на кисляке»?
– Грусть, тоска, уныние.
– Трезвые?
– Пополам. Я был трезвый.
– Это сентябрь был?
– Точно. Через неделю после мобилизации, 29 сентября, мы уже приняли первый бой.
– Больно? – уточняю я.
Паша морщится. Кивает.
– А что молчишь?
– А я помню, как ты работала с Галей. И говорила ей: «Дыши, Галя, дыши. Я точно знаю, у тебя нет осколочного ранения – потому дыши, отпускай боль». А у меня тут нет осколочного ранения. Вот и дышу, отпускаю. Ты же сделаешь, как лучше.
Я перемещаю руки на живот.
Паша морщится.
– Больно?
– Да. Тут ещё остался осколок. Наверное, после Нового года достанут.
Я мягко глажу живот. Ощущаю осколок.
Дышу. Вдох. Выдох.
Паша дышит. Вдох. Выдох.
Я хочу согнуть Паше ноги в коленях, сделать опору на пятки, чтоб расслабить живот.
Но глаза спотыкаются о культю.
Я злюсь на себя. И на войну. Забыла.
Война со всех сторон. Глаза натыкаются на культю. Руки – на осколки.
Паша видит моё отчаяние:
– Ты можешь сделать под ногу опору из одеял.
Я смотрю по сторонам.
Нет здесь столько одеял.
На ширме висит славянский оберег. Откуда он здесь? Но если работает – пусть висит, конечно. Если кому-то от него легче.
– Ты заговор читаешь? – спрашивает вдруг Паша.
Я смотрю на оберег. На Пашу. Не понимаю.
– Ты что-то там шепчешь, – говорит Паша. – Вот я и подумал, что заговор.
Я хохочу.
Понимаю – чтоб не разрыдаться, я начала напевать песенку из «Бриллиантовой руки».
И мой заговор прост:
– В день какой неведомо, в никаком году!..
Я начинаю мурлыкать свой «заговор» погромче. Паша подпевает.
Оберег качается. На проклятом острове нет календаря. Совсем нет. Каждый день похож на вчера и на завтра одновременно.
– Посмотри на культю, – вспоминает Паша. – Там отёк. Упал я на неё. Поскользнулся. Чтоб выстоять – расставил ноги, как раньше. Забыл, что ноги нет. И грохнулся.
На культе отёк.
Я аккуратно пальпирую культю. Задаю вопрос одними глазами: «Как?»
– Ну так… – морщится Паша. – Не острая боль. Но противно. Непривычно. Не каждый день теряешь ногу, понимаешь?
Мягко массирую культю. Трогаю отёк – всё нормально. Будет синяк. Сколько их ещё будет, этих синяков, и «я забыл, что нет ноги»…
Пашино счастье, что у него нет фантомных болей. У Андрюхи фантомные боли не прекращаются днём и ночью. Руки нет – а рука есть.
Андрюха – следующий на массаж.
– Страшно? – спрашиваю я его, бережно трогая его плечо без руки.
– Что значит «страшно»? – спрашивает Андрей. – Я не знаю, что такое страшно.
