Цитаты из книги «Амстердам», страница 10

Помимо творчества, написание симфонии – еще и большой физический труд. Чтобы создать секунду звучания, надо выписать, нота за нотой, партии двух десятков инструментов, сыграть, переписать, потом, сидя в тишине, внутренним слухом собрать, синтезировать вертикальную структуру значков и вымарок; снова вносить исправления, покуда такт не станет правильным, и снова проверять его на рояле.

«не мускулы, а дух тормозили его до сих пор. Какую силу он ощутил в ногах, когда у него исправилось настроение!»

За неделю тираж вырос на сотню тысяч, и главный редактор стал замечать, что старшие сотрудники встречают его аргументы молчанием, а не возражениями; втайне все они желали, чтобы он продолжал вести свою линию, лишь бы их принципиальное несогласие было внесено в протокол.

Страстные усилия. И ради чего? Деньги. Почет. Бессмертие. Попытки отрицать случайность, плодящую нас, и отогнать страх смерти.

Клайв, уставясь на пустое место напротив, потел в жарких дебрях своей социальной бухгалтерии и сам не понимал того, как искажается и окрашивается прошлое, видимое сквозь призму скверного настроения. Иногда его отвлекали другие мысли, время от времени он принимался читать, но главной темой этой поездки на север был долгий и вдумчивый пересмотр дружбы.

Но главное, ему необходимо было с кем-то говорить – с человеком, который разделял его чувство исторической миссии, его волнения, который инстинктивно понимал судьбоносный характер и оказывал моральную поддержку, когда все остальные занимались критиканством.

Вчерашний роскошный плод сделался сухой былинкой.

Позже патрульный принес бледного, безмолвного четырехлетнего мальчика, которого нашли бродящим по стоянке возле захудалой пивной. Потом за ним пришло в слезах ирландское семейство. Пришли, жуя волосы, две девушки-близняшки, искать защиты от буйного отца; их встретили шутками, как хороших знакомых. Женщина с окровавленным лицом подала жалобу на мужа. Очень древняя черная дама, сложенная остеопорозом вдвое, была выгнана невесткой из дому и не знала, куда податься. Приходили и уходили социальные работники, с виду такие же незадачливые и такой же уголовной внешности, как их подопечные. Все курили. В люминесцентном свете все выглядели больными. Было много обжигающего чая в пластиковых чашках, много криков, и привычной бесцветной ругани, и потрясаний кулаками, которых никто всерьез не воспринимал. Это была одна большая несчастная семья с ее домашними проблемами, по природе своей неразрешимыми. И здесь была семейная гостиная.

С тех пор как он прибыл в «Джадж» два часа назад, он успел поговорить, по отдельности и напряженно, с сорока людьми. И не просто поговорить: за исключением двух бесед, он всякий раз принимал решения, ставил первоочередные задачи, поручал, выбирал, высказывал мнение, которое будет воспринято как приказ. Это отправление властных обязанностей не обостряло ощущения собственной личности, как обычно, – наоборот, Вернону казалось, что он растворяется; он просто сумма всех людей, которые его выслушивают, а когда он один, его просто нет.

...он ощущал тревожное стеснение, которое иногда охватывает человека, оставшегося один на один с природой... Требовался волевой акт, борьба с инстинктом – чтобы идти прочь от ближайших людей, от крова, от тепла и помощи. Чувство масштаба, тренируемое каждодневно перспективами комнат и улиц, внезапно наталкивалось на колоссальную пустоту. Гребень над долиной был отлитой в камне морщиной насупившейся Земли. Шип и грохот потока был языком угрозы. Съеживающаяся душа и все его основные склонности говорили ему, что глупо и не нужно идти дальше, что он совершает ошибку. <...> однообразный ежедневный труд, многочасовое сидение в согнутой позе над роялем сделали его пришибленным. Он выпрямится и отбросит страхи. Угрозы тут не было, а только безразличие стихий. <...> Справиться с этим – значит восстановить ощущение контроля над собой. Скоро смысл, навязанный скалам сознанием, испарится, ландшафт обретет красоту и захватит его; невообразимая древность гор и обтянувшая их плотная сетка живого напомнят ему, что он – часть этого порядка, причем незначительная, и он станет свободен.