Читать книгу: «Петля времени»

Глава 1

МИХАИЛ. КЛЮЧ МАТЕРИ

Автобус вонял потом и дешевым освежителем воздуха. Михаилсидел у окна, сжимая в кармане ключ, который нашел в вещах матери три дняназад.

Ключ был старый, латунный, с выцарапанной на головкебуквой «П». Он пах духами. Те самыми, с жасмином, которые мать покупала нарынке у цыганки. Отец злился: «Ты же не знаешь, что они туда наливают». Аннасмеялась: «Зато я знаю, что мне нравится». Михаил зачем-то понюхал ключ снова.Жасмина больше не было. Только металл и пыль.

Мать никогда не говорила о ключе. Но она хранила его вшкатулке, рядом с фотографией, где Михаилу пять лет и он сидит на плечах уотца. Эту фотографию Михаил тоже взял. Отец на ней еще улыбался.

За окном тянулись бетонные заборы, гаражи-ракушки,облезлые остановки с расписаниями, которые никто не обновлял с двухтысячных.Город Зареченск не менялся тридцать лет. Он не развивался, не умирал, онпросто был, как татуировка на теле, которую давно пора свести, норуки не доходят.

Михаил вышел на конечной. Жара ударила в лицо, как мокраятряпка. Футболка прилипла к спине. Он достал телефон - на треснутом экраневысветилось «37°». Хорошо. Просто отлично.

До дома - полкилометра пешком. Он сунул телефон в кармани пошел, обходя ямы в асфальте, которые помнил еще с детства. Тогда он приезжалсюда с матерью. Она говорила: «Это дом твоего деда. Когда-нибудь ты должен егоувидеть». Михаил не понимал, зачем ему дом в городе, где даже «Пятерочки» нет.Теперь понимал. Теперь мать не спросишь.

Отец не знал, что Михаил сюда поехал. Или знал? Михаилперестал понимать, что знает его семья. После смерти матери отец стал чужим. Незлым, нет. Просто… отсутствующим. Как будто он жил в другом времени, а здесьоставил только тело. Михаил пробовал злиться, пробовал кричать. Отец смотрел нанего пустыми глазами и говорил: «Я здесь, Миша. Я здесь». Но это была ложь.

- Мог бы на такси доехать, - сказал Михаил вслух. Голоспрозвучал хрипло. Он не разговаривал вслух уже два дня. После того как завалилисторию, отец закрылся в кабинете и не выходил до утра. Михаил не постучал.Гордость. Или страх. Он сам не знал.

Дом появился из-за поворота неожиданно. Михаил ожидалувидеть развалюху с провалившейся крышей и досками вместо окон. Но дом стоялкрепкий, сложенный из темного кирпича, с железной крышей, на которой кое-гдевздулась ржавчина. Два этажа, мансардные окна, крыльцо с резными столбами. Вдевяностых здесь, наверное, был дворец.

На заборе висела табличка: «Объект подлежит сносу. Входзапрещен».

Михаил перелез через калитку. Замок висел, но не былзаперт - просто для вида. Когда его ноги коснулись земли, он почувствовалстранное - словно кто-то выдохнул. Воздух стал тяжелее. Или это показалось?

Во дворе было тихо. Слишком тихо. Даже птицы не пели.Михаил прошел мимо старого «Москвича» на гнилых дисках, капот открыт, будтомашина до последнего пыталась что-то сказать. Краска облупилась, из-под капотаторчали провода, похожие на спутанные вены. Михаил отвел взгляд.

Крыльцо скрипнуло под ногой. Не просто скрипнуло -застонало, как живое. Дверь не поддалась с первого раза, но со второго -подалась с протяжным вздохом, будто дом впускал его внутрь. Михаил замер напороге. Сердце стучало где-то в горле. «Ты трусишь, - сказал он себе. - Тытрусишь перед домом». Он шагнул.

Внутри пахло пылью, мышами и чем-то еще. Чем-тосладковатым, химическим. Михаил чихнул. Эхо разнеслось по коридору, ударилось встены и вернулось каким-то искаженным - не его голосом, а чужим, высоким,детским. Он обернулся. Никого.

Прихожая. Коридор. На стенах - обои в цветочек, которыеотклеились и висели лохмотьями. На полу - линолеум, вспученный и разрезанный внескольких местах, как будто кто-то искал что-то под ним. На кухне - газоваяплита с чугунными конфорками и холодильник «ЗИЛ», открытый, пустой, спожелтевшим уплотнителем. Дверца холодильника была открыта. Михаил могпоклясться, что когда заходил - она была закрыта.

Он пошел дальше, стараясь не оглядываться.

В комнате было больше вещей. Старый диван с продавленнымипружинами, книжный шкаф, забитый журналами «Наука и жизнь» и «Техника -молодежи». На стене - портрет Гагарина, вырезанный из журнала и вставленный врамку. Глаза Гагарина смотрели прямо на Михаила. Он отошел в сторону - взглядне двинулся. Просто стекло отражало свет.

Дед Михаила, отец отца, был физиком. Или инженером.Михаил не знал точно. Отец никогда не говорил о нем. Единственное, что Михаилзнал - дед умер, когда отцу было лет двадцать, и после него остался этот дом.Отец приезжал сюда раз в год, всегда один, и никогда не брал Михаила с собой.

А теперь дом снесут. И отец не приехал. Сказал: «Зачем?Там нечего забирать».

Михаил тогда подумал: как можно так говорить о доме, гдеты вырос? А потом подумал: а что, если там правда нечего забирать? Что, если отец приезжал сюда не завещами, а за чем-то другим?

Телефон пискнул - батарея упала до 5%. Михаил выругался,сунул его в карман и пошел дальше. Времени было мало.

Лестница на второй этаж застонала под ним, как живая.Наверху было три комнаты. В спальнях - пусто, только голые матрасы и пятна наобоях. В кабинете - письменный стол, чертежная доска, стеллажи с папками. Идверь в подвал.

Михаил остановился.

Отец говорил, что подвал замурован. «Там дед что-тохранил, но после его смерти никто туда не спускался. Вход заложили кирпичом».

Но дверь была.

Не кирпичная кладка, а обычная деревянная дверь,крашенная темно-коричневой краской. Краска облупилась, и под ней Михаил увиделдругой слой - серый, бетонный. Словно дверь залили, а потом отбили. Или отбилине до конца. На двери висел амбарный замок, но замок был открыт. Он висел надужке, не защелкнутый, будто кто-то вышел и забыл запереть. Или как будто егождали.

Михаил прикоснулся к замку. Металл был холодным. Слишкомхолодным для июльской жары. Он отдернул руку. На пальцах остался странный налет- черный, маслянистый, не похожий на ржавчину.

Он открыл дверь.

За ней была темнота и ступени вниз. Лестница уходилакруто, почти вертикально. Из темноты тянуло холодом - не погребным, влажным, акаким-то сухим, электрическим, как перед грозой. Волосы на руках встали дыбом.

Михаил достал телефон, включил фонарик - батарея упала до3%. Света должно было хватить на пару минут.

- Ну и черт с тобой, - сказал он темноте.

Ступени были бетонными, пыльными.На некоторых - странные пятна. Похожие на ржавчину, но цвет был слишком яркий,красно-коричневый. Михаил не стал их трогать.

Он спустился.

Подвал оказался небольшим, метров двадцать, с низкимпотолком. Воздух здесь был другим - спертым, но не затхлым, а каким-то…напряженным. Как будто пространство ждало. словно оно помнило.

В центре стоял стол. На столе - прибор.

Михаил никогда не видел ничего подобного.

Металлический корпус, похожий на старый осциллограф, но сдесятками проводов, которые уходили в стены и потолок. Провода были новыми. ЭтоМихаил заметил сразу. В доме, где всё было старым, покрытым пылью и ржавчиной,эти провода блестели, как будто их положили вчера. В центре - вогнутое зеркалоили экран, темный, матовый, не отражающий свет. Сбоку - рычаг и несколькотумблеров. На корпусе была табличка, выцарапанная чем-то острым: «НИЧЕГО НЕМЕНЯЙ. ПЛАТА - ПАМЯТЬ».

Слова были на русском, но буквы - странные, с наклономвлево, точно, писавший был левшой. Или он писал в спешке, оглядываясь черезплечо.

Михаил обвел фонариком стены. На них были формулы.Написанные от руки, маркером прямо по бетону. Уравнения, которые Михаил непонимал, но которые выглядели… правильно. Как будто тот, кто их писал, зналчто-то, что не должен был знать. Одна формула была обведена в круг. Рядом -надпись: «Точка бифуркации. Не трогать».

Рядом со столом, на полу, лежала тетрадь в клеенчатойобложке. Михаил поднял ее. Обложка была теплой. В подвале, где было холодно,тетрадь была теплой.

Дневник. Почерк был мелким, аккуратным, стариковским.

Он открыл первую страницу.

«1990. Я нашел способ. Боюсь его использовать. Но если нея, то кто?»

Михаил перечитал дважды. Способ - чего? О чем вообщепишет дед?

«1993. Время - это не река. Это океан. Течения, глубины,мертвые зоны. Я могу войти в него. Но выйти - не уверен».

Михаил почувствовал, как по спине побежали мурашки.Океан? Войти? Дед сошел с ума. Или нет.

«1995. Борис (сын) спрашивает о приборе. Я сказал, чтоэто генератор для колхоза. Он не поверил. Он вообще перестал мне верить. Этотгород меняет людей».

Борис. Михаил никогда не слышал этого имени. Или слышал?Отец никогда не говорил о своем отце. Может, Борис - это дед? Но деда звалиПавел. Михаил это знал точно.

Он перелистнул дальше. Руки дрожали. Не от страха - отпредчувствия. Он чувствовал, что сейчас найдет что-то, что объяснит, почемуотец стал чужим. Почему мать улыбалась на фотографии, а в жизни - нет.

Следующая запись была короче:

«1996. Я сделал это. Я не знаю, что будет с теммальчиком. Но если ты читаешь это - не повторяй моих ошибок. Не входи в петлю.Там нет ничего, кроме потери».

И еще одна, последняя. Почерк в ней был другим -торопливым, нервным:

«Она знала. Она всегда знала. Вера... прости меня».

Михаил замер. Вера. Он никогда не слышал этого имени.

Фонарик мигнул. Батарея упала до 1%.

Он сунул дневник в рюкзак и сделал шаг назад. Спинауперлась в стол.

Прибор щелкнул.

В темноте загорелась красная лампочка - маленькая, алая,как глаз. Потом вторая. Третья. Они загорались одна за другой, и Михаил считал:четыре, пять, шесть...

Экран прибора - тот самый вогнутый диск - началсветиться. Сначала слабо, потом ярче, и Михаил увидел, что внутри него что-тодвижется.

Тени. Фигуры. Лица.

Он увидел отца. Молодого, лет семнадцать, в драныхджинсах и с синяком под глазом. Отец смотрел прямо на Михаила, и его губы шевелились,как будто он хотел что-то сказать.

Потом - женщину. Михаил узнал ее сразу, хотя никогда невидел на фотографиях. Вера. У нее были светлые волосы, заплетенные в косу, исерые глаза. Он видел такие глаза раньше - у отца. У себя. Он не знал, почему этоего поразило - может, просто показалось. Но в тот момент, когда их взглядывстретились, он почувствовал странную, необъяснимую связь. Как будто этаженщина, которую он никогда не знал, была частью его семьи.