Читать книгу: «Размышления о богослужении»

Name: Размышления о богослужении
Author: Георгий Чистяков
ISBN: 978-5-98712-764-3

Шрифт:

От составителей

Дорогие друзья! Девятым томом мы завершаем публикацию трудов священника Георгия Чистякова (1953–2007).

В этой книге собраны литургические беседы Георгия Петровича Чистякова, ученого и священника: его размышления о богослужении, о молитве, о православии. Эти тексты никогда не были написаны и никогда ранее не публиковались – в книге собраны расшифровки аудиозаписей бесед на радио «София», которые звучали еженедельно – по вторникам – с 26 сентября 1995 по 5 марта 1996 года.

После долгих споров и размышлений мы решили в этом же томе опубликовать воспоминания об отце Георгии. Большая часть этих текстов была опубликована на страницах Интернета – в личных блогах, на сайте храма Космы и Дамиана в Шубине, в СМИ. Первые тексты – это некрологи, которые были написаны летом 2007 года – в память об ушедшем друге, коллеге, учителе, духовном отце.

Здесь же собраны воспоминания, которые писались в годовщины памяти отца Георгия в разные годы, а также тексты выступлений на вечерах памяти, презентациях книг в Культурном центре «Покровские ворота» (3 февраля 2016 года и 21 сентября 2017 года) и конференциях, посвященных новозаветным исследованиям и проходящих в стенах Российского государственного гуманитарного университета, где отец Георгий преподавал несколько лет в конце 1990-х годов (конференции 2010, 2011, 2015 годов). Некоторые воспоминания – меньшая часть текстов – написаны специально для этого сборника.

Среди них – рассказы о детстве Георгия Петровича, записанные его младшей сестрой Варварой Петровной Чистяковой.

Мы благодарим всех, кто сохранил в памяти светлый образ священника Георгия Чистякова, смог облечь в слова эти воспоминания – иногда непростые, – кто молился и молится о нем и о всей нашей семье. Иерея Владимира Лапшина благодарим за предисловие к этому тому, за мудрые слова и многолетнюю поддержку. Отдельно мы благодарим Ирину Викторовну Ручицу, расшифровавшую для этого тома беседы и бо́льшую часть выступлений, и Аллу Глебовну Калмыкову, неизменного редактора текстов отца Георгия.

Публикация всего девятитомника не могла бы состояться без помощи наших друзей: Леонида Леонидовича Тумаринсона и его отца – Леонида Михайловича Тумаринсона, а также нашего издателя – Петра Валентиновича Соснова. Благодарим их за всё – за долгие разговоры на кухне, за бессонные рабочие ночи, за веру в общее дело и за любовь к книгопечатанию.

Петр Чистяков,

доцент Учебно-научного центра изучения религий

Российского государственного гуманитарного университета

Ксения Сергазина,

заместитель главного редактора журнала «Мир музея»,

доцент Учебно-научного центра изучения религий РГГУ

Москва, декабрь 2019 г.

Предисловие

Охристианском богослужении написаны тысячи книг. Это и исторические апологетические заметки, это и опыт Литургического богословия, пособия по изучению и совершению богослужения (Богослужебные указания) и просто учебники по Литургике. Среди них есть замечательные, хорошие, полезные и просто никакие. Перед нами еще одна книга о богослужении, и, как мне кажется, она сильно отличается от всех остальных. Ну, если не от всех, то, по крайней мере, от большинства. Во всяком случае, мне другие такие не попадались. И это потому, что она не написана автором, а составлена из его бесед на радио, из бесед, ориентированных не на специалистов, не на профессионалов и даже не на любителей, а на самых простых, порой просто ничего не знающих о богослужении радиослушателей, но при этом так или иначе считающих себя верующими.

Особенностью этой книги является и то, что автор не считал себя ученым специалистом в этой области, то есть ученым литургистом, да и на самом деле не являлся им. Действительно, отец Георгий не получил специального богословского образования, он не учился в Духовной академии или семинарии (а богословских институтов в то время просто не было), за что его часто упрекали, в том числе и священноначалие. Но при этом он был прекрасно образован – он историк, специалист по древней литературе, он филолог, и он прекрасно разбирался и в восточной и в западной церковных традициях. Да, он был просто священник, приходской священник, но прекрасно образованный и прекрасно знающий уровень литургической осведомленности своих радиослушателей.

Формат радиобесед, особенно бесед в прямом эфире (с вопросами и ответами), предполагает широкую свободу и предельную искренность ведущего. И это всегда отличало работу о. Георгия на радио. Он очень просто переходит от богослужебных текстов к литературным, от Псалтыри к Данте, он вплетает в свои беседы цитаты из западных и российских поэтов. Ему ничего не стоит отвлечься от порядка богослужения к личным воспоминаниям. Иногда его ассоциации поражают, на первый взгляд кажутся странными, но они естественны, непосредственны, а значит – оправданы.

Одним словом, это не учебник по Литургике, это не диссертация по Литургическому богословию, это личные размышления и переживания в связи с богослужением замечательного священника и прекрасно образованного человека, глубоко укорененного в христианской традиции. И, несомненно, каждый, кто прочитает эту книгу, даже специалист по Литургике, найдет в ней для себя что-то новое, интересное и, во всяком случае, полезное.

Священник Владимир Лапшин,

настоятель храма Успения Пресвятой Богородицы

на Успенском Вражке

Москва, июль 2019 г.

Размышления о богослужении

Суточный круг богослужения

Эти вечерние часы, когда мы теперь будем по вторникам встречаться, я, как уже говорил однажды, решил посвятить разговору о богослужении, попытаться с вами поразмышлять на тему того, как, зачем и почему именно так устроено наше богослужение. Что такое суточный круг богослужения, объясненный в богослужебных книгах, складывавшийся в течение столетий с апостольских времен и включающий в богослужение всю нашу жизнь, от заката солнца и до следующего заката?

На закате солнца служится вечерня, затем, после вечерней трапезы – повечерие, проходит немного времени, и в полночь совершается полунощница. Затем перед наступлением зари – утреня, кончающаяся восклицанием священника «Слава Тебе, показавшему нам свет!» и Великим славословием. Затем первый час в седьмом часу утра, затем в девятом часу утра – третий час, в двенадцатом – шестой час, Божественная литургия. В конце дня – час девятый и наконец снова – вечерня. И так изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год, из века в век, из тысячелетия в тысячелетие. Так жизнь христианина оказывается вписанной и включенной в жизнь всей планеты и всей вселенной. Так богослужебные книги, словно часы, напоминают нам, каждому из нас, как идет время. И как подсолнечник поворачивается вслед за солнцем, как другие цветы раскрываются на заре и закрываются, когда кончается день, так и знающий богослужение, участвующий в богослужении человек тоже вписан в жизнь самой природы. Это очень важный момент, потому что мы, христиане, иногда как-то противопоставляем себя тварному миру – тому миру, в котором мы живем и который нас окружает. Нам кажется, что мы как-то выше восходов и заходов солнца, что мы выше любви к цветам, к рекам, к озерам, к лесам, лугам и водопадам. Нам кажется, что всё это может восхищать, быть может, язычника, неверующего человека, но мы выше этого. Нет, на самом деле это не так. Само богослужение напоминает нам о том, что мы живем в этом мире и вместе с жизнью этого мира.

Когда открываешь богослужебные книги, иной раз создается впечатление, что богослужение совершается и сегодня по тем самым законам, по которым оно совершалось и тысячу, и почти две тысячи лет назад. Это не совсем так. На самом деле богослужение изменяется, и очень сильно изменяется, во времени. Каждый век вносит в церковный чин что-то новое. И наоборот: с каждым веком что-то уходит из церковного чина.

Например, когда во время литургии после чтения Евангелия, на ектении «Рцем вси от всея души» священник, диакон и все псаломщики, участвующие в богослужении, выходят на солею и читают вслух записки с именами тех, о ком просят прихожане молиться: с именами сначала живых, а затем усопших, сначала о здравии, а затем о упокоении, – то кажется, что этот обычай существовал веками. А на самом деле это совсем новый обычай, он появился на памяти еще многих ныне живущих людей во время войны, когда люди уходили на фронт, когда люди погибали сотнями, тысячами и миллионами. И вот в эти страшные годы кровавой бойни появился этот, в общем, совершенно новый обычай. А мы к нему уже настолько привыкли, что отказаться от него кажется чем-то невозможным, немыслимым, невероятным. И, я думаю, большинство из нас считает, что он всегда в Церкви существовал. В какой-то мере это действительно так, потому что нам друг через друга Господь раскрывает, чту новое соответствует Его замыслу о нас, чту Господь от нас ждет. Для меня очень много значит этот обычай: поминовение вслух живых и усопших, общей молитвы Церкви о всех, потому что за этим бесконечным перечнем имен стоят люди с их судьбами, с их проблемами, с их бедами. И когда мы все, сколько нас ни есть в церкви, молимся об этих людях, конечно, на это уходит время, иногда 10, 15, иногда даже 20 минут богослужения, но зато мы как-то очень четко, материально ощущаем, как много нас в Церкви, как много нас призвано Христом быть вместе с Ним и друг с другом. Вот эти горы записок – они для меня знак, который нам дает Господь, чтобы мы лучше поняли, что это такое Церковь, как хорошо и прекрасно жить братьям вместе (ср. Пс 132: 1)¹.

Есть еще один церковный чин, который мы все тоже очень любим и непременно совершаем каждым Великим постом воскресными вечерами. Я имею в виду Пассии – службы, которые совершаются во второе, третье, четвертое и пятое воскресенье Четыредесятницы, Великого поста, по вечерам. Это вечерня, во время которой читается Евангелие – сначала от Матфея, потом от Марка, от Луки и наконец от Иоанна, по две главы, в которых рассказывается о Страстях Христовых: о том, как Спаситель совершает Тайную Вечерю, о том, как Его берут под стражу, ведут на суд, осуждают на смерть, ведут на Крест, распинают и снимают с Креста. И вот эти Евангелия читаются в течение четырех воскресных вечеров, и к каждому из богослужений присоединяется еще акафист Страстям Христовым. Традиционно Пассии всегда собирают в храмах очень много народу. Люди собираются, чтобы вместе прочитать Евангелие о Страстях Христовых, чтобы вместе помолиться за акафистом, чтобы вместе пережить события Страстной недели, к которым неуклонно подводит нас Великий пост.

А еще триста лет назад Пассии вообще не совершались. Пассии начали совершать только к концу XVII века в Киеве. И впервые чин, как совершать Пассии, описан только в Приложении к Цветной триоди, изданной в Киеве в начале XVIII века. До этого вообще никто не знал, что это такое. И были в те времена Пассии совсем не такими, какими они совершаются теперь. Тогда они совершались по пятницам, и была это не вечерня, а повечерие. Да, на этом повечерии читалось одно из четырех Евангелий, но акафиста, который мы теперь непременно читаем во время Пассий, тогда еще не существовало, он не был написан. Он был составлен только в XIX веке архиепископом Иннокентием (Борисовым). Но и несмотря на то, что Пассии были другими двести лет назад, они тоже казались чем-то новым, необычным, потому что до XVII века их не было, подчеркиваю, вообще. И только на Украине в XVII веке под влиянием службы, которая совершалась в католических храмах – Via Crucis, или Путь Креста, Крестный путь, Chemin de la Crois, – под влиянием Крестного пути у католиков стали совершать Пассии и православные. Прошло три века, и что же, теперь нам отказываться от совершения Пассий, потому что они введены по примеру католических богослужений или в противовес католическим богослужениям? Так или иначе, это новый вид богослужений; раньше не было Пассий, и сначала они были совсем другими. Восстанавливать их такими, какими они были прежде, или все-таки совершать так, как мы совершаем их в последнее время? А может быть, тогда не читать акафиста Страстям Христовым, раз он так недавно написан, раз раньше его не читали и даже не знали, что это такое?

И вообще надо сказать, что все акафисты написаны в Новое время, за исключением одного – акафиста Пресвятой Богородице, и они тоже не предусмотрены церковным уставом – ни их включение в богослужение, ни их общее чтение во время утрени, как, скажем, теперь делается во многих храмах. Да и составлены акафисты – одни в конце XVIII, другие в XIX, третьи даже в XX веке. Что же, из-за этого их не читать? Нет, наверное, все-таки нельзя их не читать, потому что через молитву за акафистом Господь нам очень много дает, и я думаю, что каждый православный человек это знает по своему опыту. Хотя я знаю и таких, которые очень любили службы с акафистом, пока не узнали, что эти службы новые.

А когда узнали, то сказали: «Нет, мы акафистов не любим, не признаём. Это всё какие-то нововведения, обновленчество. Нет-нет-нет, это не для нас». Ну, это позиция, с которой уж я никак не могу согласиться. Если нам дорого богослужение, то оно нам дорого не потому, что оно старое или, наоборот, новое. Оно дорого нам потому, что оно открывает наше сердце, разворачивает наше сердце навстречу Богу. И давайте благодарить Господа за то, что у нас есть замечательная акафистная литература, хотя вся она, действительно, очень новая.

В начале XX века в Киеве появился еще один новый тип православного богослужения, который епископы, совершавшие его, и монахи Киево-Печерской лавры, в стенах которой сложился этот тип богослужения, называли евхаристической вечерней. Это вечерня, во время которой читался с открытыми Царскими вратами акафист ко Причащению Святых [Христовых] Таин. Как вы сами понимаете, причащаться можно только во время обедни, а обедня совершается только по утрам. Но далеко не все люди могут попасть в храм утром, потому что в большинстве своем люди работают.

Я русский человек, и я должна быть православной. Но меня смущает вопрос об иконах. Объясните мне, пожалуйста, как относиться к иконам. Я читала в Евангелии, что иконы – это идолослужение.

Во-первых, то, что вы русский человек, еще не значит, что вы должны быть православной. По большому счету, мы все должны быть православными, потому что всем нам хочется быть ближе к истине. Но среди русских людей 99 % в Бога не веруют. По тому, сколько людей приходит в храмы, можно сказать, что в Москве и в Питере примерно по одной сотой населения ходят в церковь, а в провинции – примерно одна тысячная часть людей. Если в городе сорок тысяч, то в храме максимум сорок человек. Поэтому наша страна, увы, пока еще не христианская, она языческая страна, и нам еще много надо трудиться для того, чтобы она стала христианской.

И вторая часть вашего вопроса. Вы цитировали нам только что не Евангелие. Вы цитировали Книгу Премудрости Соломона. И действительно, когда человек изображает какого-то бога, он делает идола. Но когда мы изображаем на иконе Спасителя, Матерь Божью или кого-нибудь из святых, мы молимся не иконе этой, а мы взираем на икону как на фотографию близкого, родного нам человека. Смотря на фотографию, мы же думаем о человеке, который на ней изображен, а не зацикливаемся на самой фотографии. Икона – это своего рода окно, открывая которое, мы оказываемся ближе к Господу, к Матери Божьей, к святым.

Объясните нам, пожалуйста, ваши слова из прошлой передачи: о том, что ничего нового в Новом Завете нет, кроме личности Самого Христа.

Господь нам в Новом Завете вкратце, до предела пронзительно сказал то, что издревле открывал Бог через пророков в Ветхом Завете. Единственная книга, на которую ссылается Христос, когда проповедует нам, – это Библия, т. е. Ветхий Завет. Бог в Ветхом Завете (я очень не люблю этот термин – Ветхий Завет, надо – Моисеев Завет или Завет) всё, что мог, раскрыл, но раскрыл таким образом, что люди многое не услышали. Пророки-то всё услышали – мы же их почитаем как святых, мы же совершаем в честь них богослужения и называем в честь них детишек.

Пророки услышали всё, что Бог говорил им в Ветхом Завете. Но говорил-то Он не только им, а всем. А все не услышали. И тогда Господь пришел на землю и сказал всё то же, но так пронзительно, что Его услышали люди уже в несравненно большем числе. И, я думаю, всякий богослов вам скажет, что весь Новый Завет скрыт в Ветхом. И чтобы докопаться до этого, нужно быть таким чистым, какими были пророки. Не все мы до такой степени стяжали Духа Святого, как святые праведники и пророки Ветхого Завета. И вот поэтому к нам, грешникам, пришел Господь. Ведь если бы все были праведники, то тогда и Христу не надо было бы в этот мир приходить. В этот мир Христос пришел не ради праведников, а ради грешников, для того чтобы раскрыть нам то, чту Бог издревле говорил в пророках, а мы не слышали. Не слышали, потому что не хотели. Эта мысль очень важна еще и потому, что в Ветхом Завете – вся полнота правды о Боге, о мире, о нас с вами. Но она там так сложно высказана, что единицы только, читая Ветхий Завет, могут до этой правды докопаться. А в Новом Завете эта же правда дана нам так просто, что даже дети читают Новый Завет и весь его понимают и принимают в свое сердце. Не случайно же не только новозаветные чтения мы используем во время богослужения – Апостол и Евангелия, но и чтения из Ветхого Завета тоже. На вечерне всегда положено чтение из Ветхого Завета.

Я сегодня пытаюсь с вами говорить о том, что богослужение, которое мы с вами совершаем, далеко не всегда совершалось по тем канонам, по тем установлениям, по каким мы его совершаем теперь. И, конечно, в основе своей оно восходит к апостольским временам. Но конкретные его моменты, конкретные обычаи, конкретные установления из века в век изменяются. Новое входит в богослужение, и что-то старое из богослужения уходит.

Например, вчера вечером во многих московских и не московских храмах тоже совершалась утреня по пасхальному чину. Вы слышали в церковных новостях сегодня о празднике – Воскресении словущем, дне памяти сооружения и освящения храма Воскресения Христова в Иерусалиме²; так вот, в этот день принято совершать утреню по пасхальному чину. Правда, об этом в церковном уставе не говорится, но это такой старый московский благочестивый обычай, которому следуют настоятели многих Воскресенских храмов, например, в Вешняках, неподалеку от метро «Рязанский проспект», или на Ваганьковском кладбище, или на Арбате, в Афанасьевском переулке, или в Сокольниках. Вот в этих храмах совершается обычно пасхальная утреня – и у нас в Столешниковом. И когда мы приходим в храм в этот день и, конечно, в пасхальную ночь, нам кажется, что пасхальное богослужение со времен апостольских совершается именно так, как мы привыкли его совершать. А на самом деле оно всё, от начала до конца, составлено святым Иоанном Дамаскиным. Значит, оно появилось только в VII веке, а до VII века совершалось по совсем другим установлениям, и только историк Церкви может рассказать теперь, и то далеко не полностью восстановив картину этого богослужения, как оно совершалось до того времени, пока этот чин не был составлен святым Иоанном.

Я напомню вам, что мы с вами начали сегодня разговор о богослужении. И задачей моей было показать вам, что богослужебный чин не всегда был таким, каков он сегодня, что он складывался и видоизменялся веками, что он такой же живой, как жива жизнь нашей Церкви.

Вечерня

В прошлый раз мы условились с вами говорить о богослужении. И мы говорили о том, что за те двадцать веков, которые прошли со времен апостольских, оно не осталось неизменным. Каждый век вносил в богослужебный чин что-то новое, а что-то, наоборот, уходило, оставаясь в богослужебных книгах прошлых времен, но переставая быть нужным нам в нашей личной молитве каждый день. Так, я сказал вам о том, что за последнее время в богослужение вошли такие моменты, от которых теперь нам отказаться очень трудно и даже невозможно. Во-первых, чтение записок с именами людей, о которых мы молимся во время литургии, и, во-вторых, совершение Пассий в воскресные вечера Великого поста, этих удивительных служб Страстям Христовым.

Я говорил и о том, что в 1920-е годы в Киеве монахи Киево-Печерской лавры начали совершать евхаристические вечерни. По вечерам они собирались и во время вечерни, которая положена в это время по уставу и которая совершается во всех без исключения православных храмах мира, читали акафист ко Причащению Святых [Христовых] Таин. Этот акафист иногда используется в приходской практике для того, чтобы читать его в конце литургии, пока священник готовит Святые Дары в алтаре, а литургия уже завершилась, и люди молятся, ожидая, когда распахнутся Царские врата и выйдет священник со Святой Чашей для того, чтобы начать Причащение. Вот в этот момент иногда читается этот акафист, а отцы из Киево-Печерской лавры начали читать его по вечерам вне связи с таинством Евхаристии, но как бы приглашая тех, кто по тем или иным причинам не смог прийти в храм утром, чтобы участвовать в литургии, пережить молитвенное воспоминание о таинстве Евхаристии. И оказалось, что эта практика удивительна, потому что многие из тех, кто никогда не бывал на литургии (потому что на литургию надо рано вставать, не у всех это получается, особенно у тех, кто работает в будние дни), но один или два раза побывал на евхаристической вечерне, молясь за этим акафистом, начинали чувствовать, что участие в литургии для них просто необходимо. Таким образом, это нововведение удивительным путем открыло многим чудо Евхаристии, обратило очень многих людей того времени к живой церковной жизни, сделало их из пассивных христиан активными участниками благодатной жизни Церкви. Может быть, действительно, то новое, на что благословляет нас Господь в богослужении, – это не менее драгоценное сокровище, чем то, что передается из века в век. Тем более что всё это новое не рождается на пустом месте. Это новое связано с нашей благодатной жизнью в Церкви. Это очень важно понять и запомнить.

Каждый день заходит солнце, темнеет, наступает ночь. Каждый день наступает сначала полночь, а потом приближается рассвет, солнце восходит, начинается день и так далее. Вот уже тысячи и тысячи лет встречает человек закаты и восходы. И не первую уже тысячу лет богослужение вписано в суточный круг: от заката через полночь, восход и полдень до нового заката. И так каждый день: годы, десятилетия, века, тысячелетия.

Суточный церковный круг начинается с вечера, с вечерни, с той молитвы, которую евреи во времена Спасителя называли «мааръв» и на которую они непременно собирались вместе. По образцу синагоги собирались и апостолы, первые христиане, а затем их ученики, и так в течение двух тысяч лет, до сих пор, и мы собираемся вместе на вечернюю молитву, которую так и называют – вечерня. Вечерня включает в себя пение 140-го псалма «Господи, воззвах к Тебе, услыши мя! Услыши мя, Господи!.. Да исправится молитва моя, яко кадило пред Тобою, воздеяние руку моею – жертва вечерняя. Услы-ши мя, Господи!» После псалма поется древний гимн: Φῶς ἱλαρὸν ἁγίας δόξης ἀθανάτου Πατρός οὐρανίου – «Свете тихий святыя славы безсмертнаго Отца Небеснаго». И затем читается молитва при наступлении вечера: «Сподоби, Господи, в вечер сей без греха сохранитися нам. Благословен еси, Господи, Боже отец наших».

Вечер. Мало-помалу спадает жара, розовеет небо, кончается рабочий день. И для усталого человека наступает момент остановиться, посмотреть вокруг себя и увидеть мир, который расстилается перед глазами. Пока еще видны и поля, и горы, и леса, пока еще не стемнело и видно всё очень хорошо, вплоть до самого горизонта: сёла, реки, ручьи, горы или овраги. Скот, который пасется, еще возвращается только домой, а если лето, может быть, еще и не возвращается в это время. И вот наступает пора взглянуть вокруг и почувствовать, что весь этот мир – Божий, что весь этот мир Богом сотворен, вызван Им из небытия и отдан нам. Сотворил Господь мир, небо и землю, и вручил человеку со словами: Вот, Я даю вам… Смотришь на это, вчитываешься в эти строчки из книги Бытия и понимаешь: этот мир не только Богом создан, этот мир не только отдан Богом нам, но это мир, за который мы в ответе. Это мир, который Бог отдал нам для того, чтобы мы за него отвечали. Это мир, который мы вольны превратить в цветущий сад или, наоборот, в безжизненную пустыню. Вот такие, наверное, мысли возникают в эти часы у каждого человека – верующего и неверующего. Только верующий думает в этот момент о Боге, а неверующий – о природе, в этом вся разница. Но даже, наверное, у тех людей, которые по тем или иным причинам не привыкли думать о Боге, в этот момент просыпается чувство Бога. В этот момент перед наступлением вечера действительно трудно или почти невозможно не почувствовать Его, Божие, присутствие в мире.

И не случайно поэтому вечерня начинается с чтения 103-го псалма. Я специально в начале нашего сегодняшнего разговора о вечерне указал вам на три важнейших в ней момента. 140-й псалом («Господи, воззвах к Тебе, услыши мя!»), песнь «Свете тихий» и молитву «Сподоби, Господи, в вечер сей». Эти три молитвы – ядро, вокруг которого вырастает всё остальное. А начинается вечерня со 103-го псалма.

«Благослови, душа моя, Господа! Господи, Боже мой, дивно Ты возвеличился. Ты, одевающийся светом, как ризою, Ты, Который устраиваешь небеса и горы под небесами. Ты, Который посылаешь с этих гор ручьи, которые превращаются в потоки для того, чтобы на их берегах вырастали травы и деревья. Травами питаются олени, а в ветвях деревьев поселяются птицы, поселяются и поют. Выше всех – гнездо аиста. Ручьи стекают с гор, превращаются в потоки. Животные прибегают утолять жажду из этих потоков. Дикие ослы, а рядом скалы, среди этих скал роют для себя норы кролики. Спускается ночь, темнеет. Солнце уходит на запад. Выходят на охоту дикие звери и бродят по этим горам до рассвета. Но вот солнце вновь появляется на небе, и они устраиваются спать в своих логовах. Но зато в этот момент на дело свое и на делание свое до вечера выходит человек. Господь растит травы для скотов и растит хлеб для человека, хлеб, который укрепляет наше сердце. Как же великолепны Твои дела, о Господи! Ты всё сотворил премудростью. Но мало того, что Ты сотворил эту землю с горами и потоками, травами и деревьями, с оленями, которые бегают по горам, и ослами, которые пьют воду из этих рек, с птицами, которые скрываются в ветвях деревьев, и кроликами, которые живут в норах среди камней, – Ты сотворил и море. Море, полное животных: малых и великих. Море, в котором плещутся дельфины, изгибая свои, как будто змеиные, спины, выпрыгивая из воды и играя в ней. Море, по которому плывут корабли. Все ждут, что Ты дашь им пищу, и Ты посылаешь им эту пищу. Ты отверзаешь Свою руку, и все насыщаются благами. Да будет слава Господу во веки! Да веселится Господь о делах Своих. А я буду петь Богу моему, пока я жив, буду веселиться о Господе, Которого благословляет моя душа…»³

Вот с этой картины – удивительно яркой, только нарисованной не красками, а словами, – начинается вечерня. Не случайно картина эта, столь нам дорогая, удивительная и яркая, так нарисована именно в Библии, а не где-нибудь в другой книге: не в гомеровской «Илиаде» или «Одиссее», не у индийских поэтов и не у средневековых европейских или российских книжников, а именно в Библии. Потому что народ Библии, народ Божий не знал живописи, не знал скульптуры, и всё то, что другие народы вкладывали в изобразительное искусство, вложил в искусство слова и сумел словами, которые переведены на сотни других языков, так потрясающе ярко и безупречно нарисовать нам картину земли, на которой мы живем, на которую мы иногда все-таки смотрим по вечерам для того, чтобы понять, что она прекрасна и что она дана нам. И в нашей воле эту красоту уничтожить или, наоборот, приумножить.

Вот с этих размышлений начинается вечерня. Мы благодарим Бога за этот мир и просим у Него помощи для того, чтобы этот мир сохранить, для того, чтобы этот мир не разрушить, для того, чтобы не превратить этот мир в выжженную пустыню, для того, чтобы не превратить этот мир в отвратительное болото, как превращено в болото Верхнее Поволжье, там, где некогда был монастырь преподобного Макария Калязинского. Одна только разрушающаяся колокольня торчит из воды некогда водохранилища, а теперь самого настоящего болота. Мы не хотели «ждать милостей от природы». Мы решили взять от нее эти милости сами. В результате мы леса и поля Верхнего Поволжья в болото превратили. Мы уничтожили всё, что только могли уничтожить, и, наверное, не потому, что XX век – это век технического прогресса, но потому, что мы забыли о Боге. Карл Маркс говорит где-то о том, что философы до сих пор пытались объяснить мир, а дело заключается в том, чтобы его переделать⁴. Вот мы и начали переделывать Божье творение без Бога, и переделывать начали только по одной причине: потому что мы забыли об ответственности, к которой Бог нас призывает, о той ответственности за мир, которая лежит в основе самого существования рода человеческого. Мы в ответе за этот мир. Я всегда думаю об этом, когда вслушиваюсь в слова 103-го псалма или когда читаю его сам вечерами по книжке или по памяти.

Прочитан псалом, начинается пение 140-го псалма «Господи, воззвах к Тебе, услыши мя!» после ектении, которую священник произносит перед Царскими вратами. И во время этого псалма совершается каждение. Как дым, который некогда поднимался от лица земли, только что сотворенной Богом, поднимается к небесам кадильный дым – как пар, восходящий от лица земли. Мы всё еще вспоминаем о первых страницах книги Бытия, мы всё еще вспоминаем о той первой странице истории человечества, когда юный еще человек глядел на этот мир. Вспоминаем и просим у Господа сил, и просим у Господа мудрости, и терпения, и смирения. И, наверное, именно с этими чувствами писал некогда либо священномученик Афиноген, которому иногда приписывается эта песнь, либо кто-то другой, неизвестный нам по имени святой или мученик, песнь «Свете тихий святыя славы безсмертнаго Отца Небеснаго».

Я только хочу вам напомнить, если вы об этом знаете, и рассказать, если вы не знаете об этом, что на самом деле этот свет не тихий, а радостный: ἱλαρуν – это значит «радостный». Радостный свет святой славы бессмертного Отца Небесного. Тот свет, который нам открывает Христос, – действительно радостный свет. И невозможно не радоваться, когда в эти предвечерние часы смотришь на землю, открывающуюся перед твоими глазами.

Я вспоминаю сейчас, как этим летом мне довелось побывать в городе Зарайске. По дороге на Рязань есть такой древний город, в котором особо почитается святитель Николай. Так и называют его местные и окрестные жители здесь: не Мирликийским, а Зарайским. Кремль стоит посредине города, и от кремля спускается вниз, к реке Осётр, улица. Выходишь на берег реки и видишь поля, за полями – леса, какую-то деревеньку, холмы. Поворачиваешь голову – мост через реку, а выше – город, кремль, собор и улицы, улицы, улицы с маленькими домами. И в каждом доме – своя жизнь, и около каждого дома – двор, а во дворе – куры, гуси, утки. Собаки лают. Коровы… Жизнь. И очень хорошо понимаешь, когда смотришь на эту жизнь, что это Божий мир, который создан для нас и нам отдан. Не так хорошо это понимаешь, когда идешь по каменным улицам Москвы. Не так хорошо это чувствуешь среди наших многоэтажных домов на раскаленных летом или на холодных, замерзших зимой улицах Москвы. В таком маленьком городе, как Зарайск, это чувствуется гораздо лучше, это поражает нас гораздо глубже. Поэтому, наверное, иногда надо вырываться из каменных городов, уезжать из Москвы хотя бы на два, на три дня для того, чтобы почувствовать реальность мира, сотворенного Богом, а не каменность мира, выстроенного нами. Потому что очень часто в этом мире, в котором мы живем – в городах, вообще ничего живого не остается. Одни только каменные дома и мы, люди: иногда окаменевшие, иногда озверевшие, иногда уставшие настолько, что перестаем воспринимать что бы то ни было.

Свете тихий… А на самом деле – Свете радостный. Действительно, радость охватывает нас, когда видишь этот мир, когда всматриваешься в него, когда вслушиваешься в его вечернее молчание. Дальше мы читаем молитву перед наступлением вечера и просим у Господа [помощи, чтобы нам] «сохранитися в вечер сей без греха». Просим у Господа тех сил, которых нам так не хватает в этой жизни. Так бывает каждый день.

А в праздничные дни примерно в это время, к концу вечерни, совершается лития, когда священник вместе с диаконом выходит на середину храма. В древности же в это время духовенство выходило не на середину храма, а через западные двери выходило из храма на площадь, для того чтобы молиться вместе со всем городом, для того чтобы в этот вечерний час хотя бы пять-семь минут посвятил молитве не только тот, кто пришел в храм, но и тот, кто по каким-то причинам в храм не пришел, тот, кто остался на улице, или тот, кто сидит дома. И вот на площади возглашаются одно за другим прошения. И люди: верующие, и маловерующие, и просто неверующие, – все вместе оказываются перед Богом. И кто-то молится, а кто-то вслушивается в слова молитвы, а кто-то, не вслушиваясь даже, просто слышит эти слова и, может быть, улавливает отдельные прошения, если не умом, так сердцем. Наступает момент, когда молится весь город, когда Церковь молится за всех, не только за верующих, но и за неверующих, не только за тех, кто уже пришел в Церковь, но и за тех, кто еще пока не пришел.

Мне кажется, что этот момент праздничной вечерни очень важен и в высшей степени необходим всем нам особенно сейчас, когда в нашем мире так немного христиан, но так много людей, которые остро чувствуют, что им нужна вера. Вот для них как раз и была устроена некогда лития: для тех, кто еще не открыл Бога, для тех, кто ищет и не находит. Потому что Бога невозможно найти, читая книги и размышляя. Бога можно встретить, только если молишься. Бога можно почувствовать только через молитву. Иногда эта молитва пробуждается в сердце сама, но, как правило, это бывает не в городах. Как правило, это бывает в тех местах, о которых мы сегодня с вами вспоминали, когда окружающая нас природа сама нам рассказывает о том, чту написано на первых страницах книги Бытия. В такой летний вечер на берегу реки, когда открывается перед глазами горизонт, и Библия уже не нужна, потому что всё, что написано на ее первых страницах, так же ясно написано на куполе неба, на этих травах, на этих деревьях, на воде этой реки. Но в городе так ясно Бог не чувствуется. В городе чувствуется наша самость. И духовенство выходит из храма для того, чтобы к своей молитве присоединить молитвы тех, кто еще не в Церкви; для того, чтобы помочь тем людям, которые живут среди нас, почувствовать Бога, почувствовать Его присутствие в этом мире.

Поэтому жалко, что мы сегодня, совершая литию, не выходим за двери храма. Жалко вообще, что мы только на Пасху и в дни престольных праздников совершаем крестный ход, выходя за двери храма. Наверное, это нужно для человека сегодняшнего дня, особенно летом, когда не холодно, когда люди не бегут по улице, боясь замерзнуть, а ходят не спеша, особенно в это время, в 7 часов вечера, когда совершается вечерня. Наверное, будет хорошо, если мы попытаемся восстановить этот древний обычай: выходить на литию из западных дверей храма на улицу. Между прочим, так делается в монастырях. Лития в Троице-Сергиевой лавре в большом храме так и совершается. Духовенство выходит из храма на улицу и совершает эту молитву вместе со всеми, кто не сумел поместиться внутри храма.

В прошлый раз, отвечая на вопрос о почитании икон, вы сравнили икону с фотографией. Но ведь вы не будете отрицать, что иконы обладают собственной энергетикой…

Разумеется, я понимаю, что икона – это не только фотография. Разумеется, я понимаю, что через икону Господь нам дает знак Своего присутствия среди нас: не простой, а пронзительный и пронзающий нас до глубины наших сердец.

В известном смысле 103-й псалом, который мы с вами сегодня толковали, – это тоже икона. Потому что это написанный не красками, а словами пронзительный знак Его присутствия среди нас. Это, если хотите, ключ, которым открывается вселенная. Через слова этого псалма, прочитав их один, другой, третий раз, мы вдруг начинаем видеть мир. Как близорукий человек: пока он не надел очки, он почти ничего вокруг себя не видит. Но вот он надевает очки и через стёкла вдруг начинает видеть те самые дали, ту самую реку, поля, леса и озера, о которых мы сегодня вспоминали. 103-й псалом для каждого из нас выполняет роль таких очков, надевая которые, мы вдруг начинаем видеть мир по-другому, начинаем в мире открывать то, чего до сих пор не замечали, и прежде всего то, что этот мир действительно создан Богом как нечто единое, как нечто целое, как нечто абсолютно совершенное. И мы начинаем понимать, что между человеком и миром существует связь и что этот мир – не просто красивая вселенная, а отданная нам, за которую в ответе мы и за которую в ответе конкретно я. Когда меня спрашивают: а зачем Христос пришел на землю? а почему Бог не мог сказать людям всё, чту Он хотел сказать в Евангелии, как-то по-другому? – мне всё больше и больше приходит на ум и в сердце именно это слово – ответственность. Христос пришел нам напомнить о нашей ответственности за этот мир, о нашей ответственности за всё, что в нем творится.

У матери Марии [Скобцовой] есть воспоминания, которые издал в Париже Никита Алексеевич Струве в «YMCA Press». В этих воспоминаниях она рассказывает о том, что Константин Петрович Победоносцев, обер-прокурор Святейшего Синода, человек очень сложный, говорил ей, когда она была девочкой: «Важно, чтобы каждый делал свое малое дело. И если каждый будет делать свое малое дело, тогда некоторым не придется совершать подвигов». Вот ответственность за свое малое дело – это то, к чему нас зовет Господь.

Кончается наше время в эфире. Мне кажется, что самым лучшим будет для всех нас, если мы возьмем с вами Библию, откроем ее на 103-м псалме и прочитаем его внимательно. И поймем, читая его, насколько прекрасен этот мир, любить который нас учил святой Франциск, итальянский святой, память которого завтра празднуют христиане Запада. Мне было очень приятно несколько лет назад в книге Софьи Сергеевны Куломзиной, адресованной американским православным детям, прочитать о том, что православный человек не может не считать святым Франциска из Ассизи. Этого удивительного маленького человека, который раскрыл для нас ту тему евангельской проповеди Спасителя, на которую до него, быть может, далеко не все обращали внимание. Он привлек нас к красоте того мира, который открывается вокруг нас. Заставил нас, христиан, вслушаться в пение птиц и понять, что птицы возвещают нам Благую Весть; взглянуть на небо, увидеть солнце и понять, что солнце нам тоже возвещает Благую Весть о Солнце правды – о Христе Иисусе, пришедшем в этот мир его освятить и пришедшем к нам для того, чтобы нас объединить в Свою Церковь, для того, чтобы нас призвать вечерним часом в храм для совершения вечерни, о которой мы с вами сегодня говорили.

Вечернее правило

Мне хотелось бы с вами поговорить сегодня о вечерних молитвах, потому что в прошлый вторник мы, продолжая цикл бесед о богослужении, говорили с вами о вечерне, о том богослужебном чине, который совершается при наступлении вечера, при закате солнца.

После вечерни положена вечерняя трапеза, ужин. А после этой трапезы те, кто живут в монастырях, собираются на малое повечерие для того, чтобы всем вместе в последний раз до наступления ночи обратиться к Богу. Малое повечерие включает в себя 50-й псалом («Помилуй меня, Боже, по великой милости Твоей»), псалом 69-й («Боже, в помощь мою вонми, Господи, помощи ми потщися») и 142-й псалом («Господи, услыши молитву мою»). А затем, в конце повечерия, мы говорим: «И даждь нам, Владыко, на сон грядущим…» И вот от этой молитвы, от ее первых слов, [начинаются] вечерние молитвы, которые читаются уже не всеми вместе в храме, а каждым поодиночке в своей комнате, в своей келье. Они называются «молитвы на сон грядущим» или «вечерние». Но мне хочется подчеркнуть, что это выражение – «на сон грядущим» – взято из повечерия, из молитвы «И даждь нам, Владыко, на сон грядущим, покой тела и души, и сохрани нас от мрачнаго сна греховнаго».

Естественно, те, кто живут дома, повечерия, как правило, не совершают, а перед сном обращаются к Богу со своей вечерней молитвой.

Наверное, обычай обращаться к Богу с молитвой перед сном очень древний, потому что о нем говорят Отцы Церкви уже в IV веке. Но важно не только знать, что это древний обычай. Важно понять, в чем заключалась вечерняя молитва первых христиан. И как раз именно на этот вопрос нам очень хорошо отвечают святители Василий Великий и Иоанн Златоуст.

Василий Великий говорит: «Проведши день, надо благодарить Бога за всё, что Он в этот день даровал нам и что мы сделали доброго, и каяться в грехах вольных и невольных или сокровенных. Ибо великую приносит пользу размышление о прошедшем, дабы опять не пасть в подобные грехи. Посему говорит Псалмопевец: “Яже глаголете в сердцах ваших, на ложах ваших умилитеся”». Здесь святитель Василий вспоминает 4-й псалом, где говорится: «Гневаясь, не согрешайте: размыслите в сердцах ваших, на ложах ваших, и утишитесь» (4: 5). Цитирует это место из псалма апостол Павел в Послании к Ефесянам (4: 26): «Гневаясь, не согрешайте; солнце да не зайдет во гневе вашем». Очень важное и очень мудрое правило. Действительно, мы все не застрахованы от гнева. Но, говорит апостол, гневаясь, не согрешайте, вовремя остановитесь: солнце да не зайдет во гневе вашем.

Итак, святой Василий обращается к нам именно с этим советом. Настал вечер. Остановись, воздай Богу благодарение за всё, что Он помог тебе сделать доброго, и кайся в грехах. Но только зачем надо размышлять о прошедшем? Чтобы опять не впасть в подобные грехи. Ведь именно в этом, а не в чем-то другом заключается смысл покаяния: в том, чтобы просить у Бога сил и мудрости не возвращаться к тому, в чем мы приносим покаяние. Покаяние – это не есть наше заявление о том, что мы сделали что-то дурное. В таинстве Покаяния мы просим у Бога сил этого дурного больше не делать. Всеобъемлющая формула покаяния содержится в Евангелии от Иоанна, где Иисус говорит грешнице: «Иди и не греши больше» (8: 11). Вот на этом «больше» стоит логическое ударение. Мы просим у Него сил не грешить больше, и Он нам эти силы дает. Только не всегда мы это понимаем, потому что нам кажется, что покаяние – это что-то вроде духовного душа, в котором с нас смываются грехи. Это не так. Все наши грехи смыты Христом на Кресте Его пречистой Кровью. И поэтому задача наша заключается в том, чтобы из числа Его палачей стать Его соработниками. Задача заключается не в том, чтобы просить о прощении, а в том, чтобы просить о силах преодолеть эту греховность: о силах, о мудрости и о смирении. И Он дает нам эти силы.

А что говорит о вечернем правиле святитель Иоанн Златоуст? «Что касается поступков ваших, то после ужина вечером, уже когда мы ляжем в постель, когда никто не беспокоит, ничто не возмущает, будем требовать от себя отчета во всём, что нами сделано и сказано в течение дня. И если увидим за собой какой-либо грех, накажем совесть, укоривши душу, уязвим сердце так сильно, чтобы после того, как мы встанем, они не смели уже опять увлекать нас в ту же самую бездну греха, помня вечернее наказание». И дальше он говорит: «Вечером, освободившись от трудов, соберем судилище на постели, чтобы через этот суд умилостивить нам Бога».

Итак, смотрите, чту здесь самое важное: будем требовать от себя отчета. Как раз после ужина, как мы уже с вами говорили, – отчета во всём, что нами сделано. И если увидим грех, обличим, то есть накажем, совесть и так уязвим сердце, чтобы утром, когда начнется новый день, уже не возвращаться к прежнему. Вот это вечернее размышление святые Отцы потом назвали испытанием совести. И такое испытание советуют делать, как видите, Василий Великий и Иоанн Златоуст.

А если мы возьмем молитвенники, которые печатались в типографии Киево-Печерской лавры (в России XVIII–XIX веков эти молитвословы считались лучшими), то там мы найдем в конце вечерних молитв такое замечание: «Прежде даже не возляжеши на одре твоем, сия вся помыслом и памятию твоею прейди (то есть вот о чем подумай. – Г.Ч.)⁵. Первое: воздай благодарение Вседержителю Богу за то, что Он даровал тебе день мимошедший благодатью Своей. Второе: положи слово в самом себе и испытание сотвори совести твоей, подробно иссчитывая все часы дневные, начав от времени, когда ты встал от одра, и приводя себе на память: куда ходил, что делал, кому и что говорил, и все твои дела, слова и помышления, от утра даже до вечера тобой произнесенные, со всяким опасением испытай, их вспоминая. Третье: если что сделал хорошего, то пойми, что это ты сделал не от себя, но от Самого Бога. Четвертое: а если что сделал дурного, то от себя самого и от своей немощи. Кайся и моли Человеколюбца, да тебе в том прощение даровати изволит, с обещанием твердым, что сего больше уже творить не будешь». Значит, не просто мы с вами должны каяться, но просить у Бога сил и обещать Ему, что не будем возвращаться к тому дурному, что мы сделали. «Пятое: со слезами Творца твоего проси, да настоящую ночь подаст тебе тиху и безмятежну, без соблазна, безгрешну. День же утренний на славословие Имени Его Святого цело предварити дарует⁶».

Вот такие пять размышлений предлагает нам молитвослов перед тем, как мы заснем. И последнее, что сказано в вечерних молитвах. «Аще обрящеши возглавницу мягку, остави ю, а камень подложи Христа ради. Аще ти зима будет спящу, потерпи, глаголя: яко инии отнюдь не спят. (Зри о сем Патерик, слово 4.) Таже перекрестися и с молитвою засни…» Вот и всё. На этом кончается цикл вечерних молитв в молитвослове. Если у тебя будет мягкая подушка, отложи ее, камень положи Христа ради. А если тебе будет холодно спать, потерпи: вспомни о тех, кому плохо, в этот последний вечерний час перед сном и сделай испытание совести: спроси себя обо всём, что ты делал в течение дня и как ты себя вел.

К сожалению, мы почему-то боимся этого выражения – «испытание совести». Хотя именно об этом говорит святитель Василий и именно об этом говорит Иоанн Златоуст. И точно такое же выражение встречается здесь, в славянском молитвослове. Боимся мы выражения «испытание совести» по очень простой причине: потому что в каждом католическом молитвеннике всегда применительно к вечерним молитвам говорится о том, что необходимо делать испытание совести каждый вечер. А нам хочется во всём быть не такими, как католики. Поэтому, раз католики предлагают чадам своим делать испытание совести, значит, мы не будем его делать. Но так рассуждать ни в коем случае нельзя: если мы будем рассуждать, идя по этой логической схеме, тогда мы договоримся до того, что если католики почитают Божью Матерь, тогда мы Ее не будем почитать; если католики совершают таинство Евхаристии, тогда мы его не будем совершать; если католики веруют во Христа, мы не будем веровать во Христа… То есть, такая логика очень опасна, она может нас привести в тупик и некоторых в такой тупик приводит. Поэтому ни в коем случае нам не надо бояться этого замечательного выражения – «испытание совести».

И я всем советую: постараться найти в каком-нибудь из старых молитвословов те пять советов в конце вечернего правила, о которых я сейчас рассказал, переписать эту небольшую страничку и вложить в свой молитвослов или на свой письменный стол положить. И всякий раз начинать вечернюю молитву именно с этого размышления. Если мы подумаем о том, о чем написано здесь, в молитвослове Киево-Печерской печати, то мы выполним как раз тот совет, который дает Василий Великий, тот совет, который дает Иоанн Златоуст, и наша вечерняя молитва будет совсем другой. Если мы поймем, что это, во-первых, благодарение за тот день, который нам Бог даровал, а во-вторых, это испытание совести, на основании которого мы будем благодарить Бога за то, что Он нам помог сделать что-то хорошее, и, вспоминая плохое, просить «яко сего прочая ктому уже творити не имаши» – чтобы больше этого плохого не делать. Потому что в этом суть покаяния – просить помочь не делать этого плохого в будущем.

Если мы с этого размышления будем начинать вечернюю молитву, то тогда нам и не понадобится читать то повседневное исповедание грехов, которое обычно печатается в наших молитвословах в самом конце вечерних молитв: «Исповедую Тебе, Господу Богу моему и Творцу» – тот текст, в котором перечисляются разные грехи, которыми я сегодня согрешил: объядением, пьянством, тайноядением, празднословием, унынием, леностью, прекословием, непослушанием и т. д. Наверное, нельзя сразу согрешить всеми теми грехами, которые здесь перечислены, и, наверное, можно согрешить какими-то другими грехами. Поэтому так часто получается, что когда человек берет молитвослов и читает это повседневное исповедание грехов, то его чтение превращается в что-то механическое, а не в труд души. Я очень ценю это выражение Николая Заболоцкого: «душа обязана трудиться». Каждая молитва, каждое слово, которое мы читаем во время правила, должно быть трудом души. А если мы читаем вот это исповедание, где говорим о том, как мы согрешили многостяжанием, хищением, неправдоглаголанием, скверноприбытничеством и т. д., то совершенно ясно, что кто-то этим согрешил, а кто-то согрешил чем-то другим. И зачем нам каяться в пьянстве, если мы этим пороком не страдаем? И зачем нам каяться в хищении и многостяжании, если мы тоже этим не страдаем? У нас есть своя беда, свой порок, и давайте вспомним о нем. Давайте попытаемся с вами восстановить этот древний замечательный обычай испытания совести перед тем, как уснуть.

Но что нужно для того, чтобы начать испытание совести? Нужно «уйти в пустыню». Это такая работа, которую можно проделать только наедине с Богом. И поэтому вечернее правило мыслится святыми Отцами с первых веков христианства именно как уход в пустыню, именно как затвор, как работа отшельника, который сознательно оставляет себя наедине с Богом. Поэтому не случайно, что те молитвы, которые печатаются во всех без исключения молитвословах в вечернем правиле, связаны с именами египетских пустынников: Макария Великого, Антиоха Палестинского, и четвертая молитва – «Что Тебе принесу, Великодаровитый Бессмертный Царю» – тоже подписана именем Макария Великого. Значит, вечернее правило – это наш уход в пустыню, наш разговор с Богом с глазу на глаз, когда мы погружаемся в полное одиночество именно для того, чтобы открыть Богу себя до такой степени полно, как мы никогда с вами этого не сделаем при свете дня.

Уход в пустыню… Пустыня – и это мы знаем из Ветхого Завета, прежде всего из книги Исход, но и из псалмов тоже – это всегда место встречи с Богом. Не простой, а пронзительной, удивительной и обжигающей встречи. Поэтому, если мы будем вычитывать вечерние молитвы не механически, как часто это делаем, а так, чтобы каждое прочитанное слово было нашим собственным, чтобы каждое прочитанное слово было словом, от сердца идущим, – вот тогда и наше вечернее правило станет такой же обжигающей встречей, какой была встреча с Богом у народа Израилева в пустыне во времена Моисея. Такой же обжигающей встречей будет наше вечернее правило, как та, о которой говорит 62-й псалом («Боже, Боже мой, к Тебе утренюю…»): «Жаждет Тебя душа моя. Как стремится к Тебе плоть моя в земле пустой, непроходимой и безводной!» Это что-то очень важное, необходимое для вечерней молитвы, для всякой молитвы. И главное, это что-то такое, о чем мы постоянно забываем. Потому что мы постоянно превращаем правило в вычитывание молитв. Читая их по книге, мы часто произносим слова, не вдумываясь в смысл. Мы произносим слова – очень аккуратно и почтительно, но при этом думаем о другом. Этого делать нельзя. Это очень страшно, потому что надо помнить, что вообще слово в молитве – это только взлетная полоса, как говорил Франсуа Мориак. Слово помогает нам раскрыть сердце – но не больше. Главное в молитве начинается после того, как слово произнесено. Распахнутость сердца навстречу Христу – вот что здесь самое важное, вот что здесь самое нужное.

И распахнуть навстречу Спасителю сердце помогают, как мне кажется, из вечерних молитв более всего маленькие молитвы Иоанна Златоуста. Двадцать четыре молитвы, по числу часов в сутках: двенадцать – дня и двенадцать – ночи. «Господи, не лиши меня небесных Твоих благ! Господи, избавь меня от вечных мук. Господи, я как человек согрешил, но Ты как Бог щедр помилуй меня, видя немощь моей души. Господи, хотя я и ничего хорошего пред Тобою не сделал, но дай мне по благодати Твоей начать делать хорошее».

Святитель Феофан Затворник советовал, внимательно вчитавшись в эти молитвы, выбрать те из них, которые тебе ближе всего. И вот эти именно молитвы повторять: пять, шесть, восемь раз, пока они не войдут в сердце. И так надо делать не только с этими молитвами, но и с другими текстами в молитвенном правиле. Если, читая правило, мы вдруг остановились на какой-то фразе, которую чувствуем особенно остро, эту фразу надо повторить: один, другой, третий, четвертый раз. Пусть эта фраза станет нашей, особой, сегодняшней молитвой. Пусть она начнет звучать в нашем сердце, как колокол. И вот тогда, быть может, именно эта фраза распахнет наше сердце, и нам уже больше не понадобятся для молитвы слова, мы уже будем просто молиться сердцем, просто молиться умом, молиться без слов. И вот эта молитва без слов будет как раз той подлинной молитвой, тем подлинным диалогом с Богом, в котором мы начнем слышать Бога.

В одном месте митрополит Антоний Сурожский рассказывает, как у него спросила пожилая прихожанка, почему ей не удается молитва. И будущий митрополит, тогда еще молодой священник, ответил: «Потому что вы во время молитвы всё время говорите сами. Вы не оставляете времени во время молитвы для Бога, чтобы Он вам сказал что-то». И что ж вы думаете, – рассказывает митрополит, – эта дама пришла к нему через несколько дней и сказала: «У меня начало получаться». И у нас с вами начнет что-то получаться, если мы во время нашей молитвы будем оставлять время для того, чтобы Бог нам что-то сказал. Делать паузы, но именно молитвенные паузы, во время которых мы будем молиться без слов; паузы, во время которых мы будем слышать, чту нам Бог говорит.

Но только слушать будем не умом, а сердцем, потому что очень опасно слушать Бога умом. Если мы начнем слушать Бога умом, то услышим не Бога, а самого себя. Поэтому Бога можно слушать только сердцем. А сердце, как известно, где-то в глубине грудной клетки. Для того чтобы сердцем Бога услышать, грудную клетку надо распахнуть. Но предупреждаю: ни в коем случае не вслушивайтесь в то, чту нам говорит Бог, умом своим. Потому что тогда нам начнет казаться, что мы действительно слышим Его, Христа, что мы действительно разговариваем с Ним, а на самом деле это будет наш диалог со своим собственным умом, наш диалог со своей собственной самостью, диалог, который ничего, кроме вреда, нам не принесет. Это я могу сказать вам очень определенно и от этого я вас всячески предостерегаю.

«Да исправится молитва моя…» Псалом 140-й – это как раз хорошая иллюстрация к тому, что такое настоящая пустыня. Но там, в пустыне, оставшись один на один с Богом, особенно остро начинаешь чувствовать, что один в поле не воин. Там, в пустыне, особенно остро начинаешь чувствовать, как необходимы нам те люди, среди которых мы живем, те наши братья и сестры, с которыми иногда очень трудно, иногда почти невозможно, но, тем не менее, и без них невозможно тоже. Вся церковная молитва – это молитва, которую мы возносим все вместе, взявшись за руки. А вечерняя молитва – молитва, на сон грядущим положенная, – вся от начала до конца (внимательно прочтите правило) написана от первого лица. Я каюсь, я прошу Бога о милости, я прошу Бога о силах и мудрости, я, оставшийся с Богом наедине, один на один, лицом к лицу.

И потому в этой молитве, которая возносится мною именно, а не всеми, мною одним, огромное место занимает молитва о других. Не о себе прошу я, оставшись с Богом один на один. Себе я прошу только одного: дать мне силы преодолеть мой грех, дать мне силы не делать завтра того дурного, что я делал сегодня. А вот прошу помощи я для всех, молюсь я обо всех. И поэтому именно в конце вечернего правила положено читать помянник и замечательную, необходимую для нас молитву: «Ненавидящих и обидящих нас прости, Господи Человеколюбче. Благотворящим благо сотвори. Братьям и сродникам нашим даруй яже ко спасению прошения и жизнь вечную. В немощах сущих посети и исцеление им даруй. Тех, кто на море, управь, путешествующим спутешествуй…» И далее каждый из нас может открыть молитвослов, найти эту молитву и внимательно в нее вчитаться.

Мне кажется, что очень важно не просто прочитывать молитвенное правило, но во благовремение изучить каждое слово этого правила, разобраться при помощи церковно-славянского словаря, или при помощи священника, или кого-то из друзей, кто понимает славянский язык, в каждом непонятном слове, в каждом непонятном выражении. Над правилом надо работать, а не просто его прочитывать. Может быть, есть какие-то молитвы, которые нам не подходят. Тогда их надо отложить. Но зато взять другие, которые нам подходят больше. Может быть, из богослужебных чинов – из чина вечерни или утрени; может быть, из какой-нибудь книги душеполезного чтения; может быть, какой-то псалом, который, читая Псалтирь, мы обнаружили и поняли, что он нам подходит. Во всяком случае, что-то мы можем в вечернее правило добавить.

Мне кажется, что одним из тех замечательных текстов, которые можно добавить в вечернее правило, будет канон Иисусу Сладчайшему, канон, который иногда печатается вместе с акафистом Иисусу Сладчайшему. Он гораздо древнее акафиста, этот удивительный канон с припевом: «Иисусе Сладчайший, спаси меня». Чем он хорош? В этом каноне повторяется многократно имя Христово. В каждом тропарике этого канона четыре, пять, а то и шесть раз повторяется имя «Иисус»: «Иисусе Сладчайший Христе, Иисусе, отверзи покаяния ми дверь, Человеколюбче Иисусе, и приими мя, Тебе припадающа и тепле просяща, Иисусе Спасе мой, согрешений прощения… Услыши, Человеколюбче Иисусе мой, раба Твоего, вопиюща во умилении, и избави мя, Иисусе, осуждения и муки, едине долготерпеливе, Иисусе Сладчайший многомилостиве… Ты просвещение, Иисусе мой, ума моего, Ты спасение отчаянныя души моея, Спасе, Ты, Иисусе мой, муки избави и геенны мя, зовуша: спаси, Иисусе мой Христе, мя окаяннаго. Всеконечно, Иисусе мой, ко страсти безчестия низвержен ныне зову: Ты, Иисусе мой, помощи ми руку низпослав, исторгни зовуща: спаси, Иисусе мой Христе, мя окаяннаго».

Повторяя многократно имя Иисусово, обращаясь к Спасителю многократно по имени, читая этот канон, мы как бы готовим себя к той молитве, в которой почти нет слов и которую мы называем Иисусова молитва; к той молитве, о благодатной силе которой так хорошо рассказывают «Откровенные рассказы странника духовному своему отцу». Это замечательная книга, которую так любили читать в прошлом, которую любят читать и сейчас. Поэтому, если у нас не очень получается Иисусова молитва, нам надо учиться ее читать, учиться ее творить, не просто многократно повторяя ее, а начав с чтения канона Иисусу Сладчайшему. Этот Умилительный канон – действительно удивительный ключ для того, чтобы распахнуть наше сердце навстречу Богу.

Есть и другие каноны и акафисты, которые печатаются в молитвословах, которые можно не полностью, а частично включить в свое вечернее правило. Почему-то существует такая точка зрения, согласно которой что-то можно включать в молитву только полностью. Если читать акафист – то от начала до конца, если читать канон – то от начала до конца. Нет, это совсем не обязательно. Мы можем взять из акафиста всего лишь несколько строк, взять из канона всего лишь один, два или три тропаря и включить в свое правило, если это нам нужно. Потому что именно в пустыне, наедине с Богом мы можем себе позволить то, что невозможно позволить в храме. В храме богослужение построено таким образом, чтобы там не было ничего лишнего, потому что для одного необходима молитва в течение четырех часов, а для другого достаточно полутора часов. И вот поэтому вечерня, о которой мы уже говорили в прошлый раз, составлена таким образом, чтобы ее можно было прослужить за сорок минут. Если тебе этого мало, молись дома, продолжай это богослужение. Но все вместе мы должны друг друга щадить и оберегать. Поэтому что-то лишнее в общественное богослужение вставлять, наверное, не следует, это может только нарушить наш молитвенный хор.

Но когда мы ушли в пустыню, когда мы затворились на это вечернее время, остались с Богом один на один, тогда как раз настает время литургического творчества. Мы вполне можем из разных молитвословий выбирать места, самые важные для нас. Тем более что, действительно, есть какие-то молитвы, которые по той или иной причине сегодня в нашем сердце не звучат, сегодня нам они не нужны. Может быть, когда-нибудь настанет день, когда мы вспомним о том, что они есть, и начнем их искать в одном, в другом, в третьем, пятом молитвослове – найдем и будем читать. А сегодня – нет, сегодня нужно что-то другое. Поэтому не стесняйтесь использовать отдельные молитвы из канонов, из акафистов, из богослужебных чинов: из повечерия малого и великого, из вечерни, утрени, из литургии даже. Это очень нужно для нас. И это возможно, потому что наедине мы никому не помешаем своим включением в правило чего-то нового.

Есть молитвы, которые встречаются в жизнеописаниях святых, в других книгах. Их тоже можно включить в правило, памятуя, что правило для того нами и составляется, чтобы распахнуть сердце, ни для чего другого. Святитель Феофан Затворник по этому поводу очень хорошо говорил, что молитвенное правило напоминает ему тетрадь с прописями для маленьких детей. Пока ребенок не научился писать как следует, он внимательнейшим образом с прописей срисовывает букву за буквой, слово за словом и, вот таким образом трудясь, наконец осваивает законы чистописания. И так же, прочитывая молитву по книге слово за словом, фразу за фразой, мы мало-помалу осваиваем язык молитвы. А когда язык молитвы освоен, тогда уже можно молиться и без молитвослова, тогда уже она сама идет из сердца нашего. Такая молитва, конечно, и нам нужна, и до Бога доходна.

Но только давайте помнить: вечернее правило мы читаем как бы в пустыне. Поэтому здесь, в пустыне, наша задача – не думать о себе, не забыть о тех, кто живет рядом. Помнить, что пустыня – это только временное место нашего пребывания, что в пустыню мы уходим, только чтобы испытать свою совесть и чтобы, за ночь отдохнув, вернуться в тот мир, где нас ждут люди, вернуться в тот мир, где нам положено жить. Очень хорошо об этом говорит акафист преподобному Серафиму Саровскому, который ушел в пустыню, чтобы приобрести добродетели, и затем возвратился из пустыни, чтобы семена добродетели сеять. «Радуйся, от мира в пустыню вселивыйся, да добродетели приобрящеши; радуйся, из пустыни во обитель возвративыйся, во еже добродетели семена сеяти». Только затем и ушел преподобный Серафим в пустыню, чтобы там приобрести, накопить добродетели, и затем вернулся к людям для того, чтобы сеять в их сердца семена добродетелей. И мы с вами тоже должны уходить в пустыню во время вечернего правила только для того, чтобы там испытать свою совесть, а затем вернуться из этой пустыни для того, чтобы жить среди людей. Повторяю: наше вечернее правило – это остановка на жизненном пути для того, чтобы испытать себя и вернуться в мир наутро лучшим, чем ушел из него вечером.

Прокомментируйте, пожалуйста, те случаи, когда люди не возвращались из пустыни в мир, как, например, афонские монахи.

Прежде всего, мы об отшельниках, если они оставались в пустыне на долгие годы, знаем очень мало. Поэтому очень часто бывает невозможно понять, почему и для чего он там остался. Но все-таки у нас есть замечательные тексты об отшельниках, из которых мы кое-что можем понять. Прежде всего, это книга о преподобном нашем отце Силуане Афонском, русском монахе, нашем почти современнике, человеке, который жил в XX веке, греческом святом. Теперь, к счастью, он почитается и нами: по благословению Святейшего Патриарха его имя включено в наш молитвослов, хотя прославила его Греческая Церковь. Так вот, преподобный Силуан действительно с Афона не вернулся в мир, он так там и остался навсегда. Но, не вернувшись в мир физически, он всю свою жизнь в пустыне посвятил миру, он всего себя распахнул навстречу людям. И я думаю, что каждый, кто прочтет книгу о преподобном Силуане, поймет, что, наверное, таков путь почти каждого пустынника: не возвращаясь к людям физически, он там живет для людей и ради людей и «вытаскивает» людей силой своего подвига.

Итак, повторяю, что те молитвы вечерние, о которых мы с вами говорили сегодня, – это остановка среди бегущего времени. Действительно, мы с вами переживаем каждый день то, что Гораций называл fuga temporum, бег времен. Страшный, фантастический бег, за которым мы не всегда поспеваем. Но мы, в общем, тоже бежим вместе со временем. И вот наступает вечер, и настает этот момент, когда надо остановиться, быть может, на полчаса, быть может, на двадцать или даже на пятнадцать минут – остановиться, задуматься и испытать свою совесть, спросить у Бога помощи. Только для одного: чтобы завтра вернуться из этой пустыни в мир, вернуться из этой пустыни к людям лучшим, чем ушел оттуда вчера вечером.

Утреня. Шестопсалмие

Мне сегодня хочется поговорить с вами об утрене, о той части на самом деле вечернего богослужения, которая уставом отнесена к раннему утру. Поэтому и называется эта служба: утреня. Но только так получается на практике, что в соединении с вечерней, образуя всенощное бдение, утреня совершается вечером. Хотя если служится не всенощная, если служится только утреня, то иногда во многих храмах, особенно сельских, утреня как раз совершается на заре, перед обедней (литургией), и тогда она оправдывает свое название.

Но, в конце концов, не так важно, когда на практике совершается та или иная служба, важно, какое назначение она имеет. И именно об этом, о том, для чего мы совершаем утреню, давайте поговорим сегодня.

Еще темно, в храме горят светильники. Без свечей ничего не видно, заря еще не наступила. Светильники гасятся. В руках у чтеца, который стоит посередине храма, горит только одна свеча, и он, чтец, начинает читать Шестопсалмие. Шесть псалмов, которые положено читать в начале утреннего богослужения. Во-первых, Шестопсалмие, во-вторых, 50-й псалом («Помилуй мя, Боже, по велицей милости Твоей»), в-третьих, канон, особая песнь в честь праздника или святого и наконец – Великое славословие («Слава в вышних Богу, и на земли мир в человецех благоволения») составляют основную часть утрени. К этим четырем частям присоединяются ектении, которые произносит на амвоне диакон или священник и на которые хор или весь молящийся народ отвечает словами «Господи, помилуй»; присоединяются тропари, песнопения, посвященные сегодняшнему дню, когда служба совершается, присоединяются стихиры. Но, повторяю, основу утреннего богослужения составляют Шестопсалмие, 50-й псалом, канон и славословие. Об этих четырех частях утрени надо говорить прежде всего.

Афанасий Великий в IV веке говорит своим читателям: «Имей Псалтирь и изучай псалмы, а восходящее солнце пусть видит книгу в руках твоих». Значит, видите, уже в IV веке христиане знали, что восход солнца им надо встречать с книгой псалмов в руках. Именно этому и посвящено Шестопсалмие. И древние церковные писатели: во-первых, Иоанн Златоуст, во-вторых, уже названный мной святитель Афанасий и Иоанн Кассиан (один из знаменитых отцов «Добротолюбия», монах с Запада, укоренившийся на Востоке, человек, соединивший в своем молитвенном и иноческом подвиге духовность западную и восточную), – упоминают о 62-м псалме как о псалме, который обязательно входит в утреню. И действительно, в нашем Шестопсалмии, которое сейчас читается в каждом храме во время утрени, 62-й псалом занимает третье, можно сказать, центральное место. Сначала 3-й, потом 37-й, 62-й, 87-й, 102-й и 142-й.

62-й псалом начинается словами: «Боже! Ты Бог мой, Тебя от ранней зари ищу я; Тебя жаждет душа моя… в земле пустой, иссохшей и безводной». Здесь, в этом псалме, говорится о той жажде Бога, которая охватывает человека, о той жажде Бога, которую можно уподобить только жажде, испытываемой нами в пустыне, когда пить хочется безумно, а воды нет. Вот такой же жаждой Бога должен жить христианин. И если кому-то из нас открывается, что это такое, тогда действительно у нас появляется надежда стать христианами. Это 62-й псалом, центральный псалом Шестопсалмия, с удивительной, потрясающей жаждой Бога. Итак, повторяю, мы начинаем Шестопсалмие с 3-го псалма, псалмы идут в порядке возрастания номеров. Иными словами, эти шесть псалмов включают в себя как бы всю Псалтирь в сокращении.

Есть в Церкви и другие способы читать Псалтирь в сокращении. У христиан Запада сохранился обычай читать семь покаянных псалмов (septem psalmis paenitentialis): 6-й, 31-й, 37-й, 50-й, 101-й, 129-й и 142-й. Видите, таким же образом, как и в Шестопсалмии, псалмы идут в порядке возрастания номеров: от 6-го до того самого 142-го, которым кончается наше Шестопсалмие. Причем интересно, что в семи псалмах центральное место занимает 50-й («Помилуй мя, Боже»), тот самый псалом, который занимает центральное место в нашей утрене. Значит, эти семь псалмов представляют собой аналог византийскому утреннему богослужению.

Сохранился еще один чин чтения Псалтири в сокращении – чин двенадцати псалмов, «поемых в скорби душевной»: 26-й, 31-й, 56-й, 33-й, 38-й, 40-й, 69-й, 70-й, 76-й (видите, опять-таки в порядке возрастания номеров расположены псалмы в этом чине, за одним только исключением), дальше 101-й, молитва Манассии и славословие, к ней прибавленное, и молитва святого Евстратия. Этот чин печатается, как правило, в канонниках, в тех богослужебных книгах, по которым надо готовиться к литургии. Вероятно, он тоже когда-то был связан с одним из способов совершать утреню, у него примерно то же назначение.

Эти двенадцать псалмов, как говорится в заголовке чина, поются в скорби душевной. Семь псалмов так и называются – покаянными. А Шестопсалмие святые Отцы называют плачем души. И действительно, когда вслушиваешься или вчитываешься в псалмы Шестопсалмия, понимаешь, что это и есть плач души, что не случайно стоят эти шесть псалмов в начале утреннего богослужения, не случайно мы их читаем при потушенном свете, для того чтобы тем, кто слушает в храме Шестопсалмие стоя, не стыдно было плакать, не стыдно было почувствовать, что это действительно плач. Плач, через который сердце распахивается Богу, плач, через который душа наша готовится стать храмом Духа Святого.

Утро почти уже наступило, но солнце еще не взошло. Первый из псалмов Шестопсалмия кончается словами: «Аз уснух и спах, востах яко Господь заступит мя». Человек пробуждается и обращается к Богу с просьбой о помощи, обращается к Богу с этой песнью в уверенности, что Бог поможет. «Я уснул и спал, но восстал, ибо Господь защитит меня».

И дальше – 37-й: «Господи! не в ярости Твоей обличай меня и не во гневе Твоем наказывай меня… Не оставь меня, Господи, Боже мой! Не удаляйся от меня. Поспеши на помощь мне, Господи, Спаситель мой!» Довольно часто звучат в этом псалме ноты отчаяния, боли, почти уныния – уныния, которое вот-вот раздавит тебя. Но Господь здесь, Господь близко. Последние два стиха псалма, повторяющиеся дважды, звучат как первый луч надежды в этом предутреннем мраке, когда кажется, что Он нас оставил, что Он далёко, когда приближается день с его заботами, и чувствуешь, что сил прожить этот день у тебя не будет. Вот, наверное, об этом говорится в первой половине псалма. Но все-таки это не так. Силы появятся, потому что Он, Господь, здесь.

Третий [по счету] – 62-й, центральный псалом говорит о той удивительной жажде Бога, которую Господь открывает нам, христианам. «Жаждет душа моя Тебя в земле пустой, и непроходной, и безводной». Кончается псалом повторением двух стихов: «На утренних поучахся в Тя, яко был еси помощник мой, и в крове крилу Твоею возрадуюся. Прильпе душа моя по Тебе, мене же прият десница Твоя». Утром я размышлял о Тебе, ибо Ты мой помощник, и возрадуюсь я под кровом Твоих крыл. Душа моя прилипла к Тебе, и прияла, взяла под защиту меня десница Твоя. «Прильпе душа моя…» Как ласточка прилепляет гнездо свое под крышей дома, так и душа человеческая прилепляется к Богу. В псалмах очень много таких вот абсолютно непосредственных сравнений. Как уподобляется жажда Бога жажде оленя в пустыне, как уподобляется стремление к Богу стремлению птицы построить свое гнездо под крышей храма, так здесь душа человеческая уподобляется ласточке, которая прилепляет свое гнездо под крышу дома. Так и нам необходимо прилепиться к Богу.

Четвертый, 87-й псалом – апофеоз отчаяния, апогей отчаяния. «Господи, Боже спасения моего! Во дни воззвах и в нощи пред Тобою. Да внидет пред Тя молитва моя: приклони ухо Твое к молению моему. Ибо зла исполнилась душа моя и жизнь моя приблизилась к аду. Я оказался вместе с теми, кто нисходит в ров смерти. Я как человек без помощи, я как брошенный среди мертвых, как язвенный, спящий во гробе, – как те, о ком Ты не помнишь, те, кто отринуты от Твоей руки. Я положен во рву преисподнем, в темноте и сени смерти. На мне утвердилась ярость Твоя, и все волны Твои Ты навел на меня». Волны, воды, вода – это символ смерти. Я еще жив, но как будто умер. Вот о чем говорит этот псалом. Кто не знает этих предутренних часов, когда нам бывает иной раз так плохо, так жутко, так страшно; когда понимаешь свое бессилие, когда понимаешь, что тебе с жизнью не справиться, когда понимаешь всю отчаянность твоего положения и чувствуешь, что сил нет и не будет, что Бог далёко? И вот в какой-то момент понимаешь – не умом, а сердцем, что все-таки Господь рядом. «Разве во тьме можно узнать о Твоих чудесах?» – говорит Псалмопевец и тут же восклицает: «Но я к Тебе, Господи, взываю, и утром молитва моя предварит Тебя». Вопль отчаяния, который только что звучал в Шестопсалмии, вопль ничем не прикрытого, абсолютно обнаженного отчаяния – отчаяния, в котором действительно нет места Богу, – вдруг превращается в порыв к Богу. «И утром молитва моя предварит Тебя» – утром я проснусь, для того чтобы обратиться к Тебе с молитвой. Повторяю, вопль ничем не прикрытого отчаяния вдруг неожиданно становится молитвой. И кончается псалом уже на почти мажорной ноте.

Следующий псалом – псалом рассвета, 102-й. «Благослови, душа моя, Господа, и вся внутренность моя – святое имя Его! Благослови, душа моя, Господа, и не забывай всех воздаяний Его. Его, Господа, Который очищает все твои беззакония и исцеляет все твои недуги. Его, Кто избавляет твою жизнь от истления и венчает тебя милостью и щедротами». Солнце восходит, и силы появляются. И Бог являет Себя нам в этот утренний час, и оказывается, что из бездны отчаяния, в которой мы только что себя ощущали, можно прорваться навстречу восходящему солнцу, можно прорваться навстречу Богу – Богу, Который «щедр и милостив, долготерпелив и многомилостив; Богу, Который гневается не до конца и не враждует до века; Богу, Который воздает нам не по нашим беззакониям и не по нашим грехам; Богу, Который на высоте небесной утвердил Свою милость; Богу, Который удалил от нас наши беззакония так далёко, как запад удален от востока. Человек – дни его, как трава, как цветок на поле, так и он отцветает…» Но этот человек, который так недолго живет на земле, – собеседник Бога. С ним разговаривает Бог, и его молитву слышит Бог, и оказывается, что уже совсем не так страшно, что дни нашей жизни проходят, как тень. Потому что Бог – наш собеседник, и через этот диалог, через этот разговор с Ним Он делает нас победителями смерти. Не бойся, ничего не бойся! – вот что говорит нам Господь, пока мы читаем или слушаем 102-й псалом. «На всяком месте владычествия Его благослови, душа моя, Господа».

И последний, 142-й. «Господи, услыши мою молитву, внуши мое моление во истине Твоей, услыши меня в правде Твоей и не входи в суд с Твоим рабом, потому что перед Тобой никто из живых не оправдается… Господи, я воздеваю к Тебе руки, душа моя стремится к Тебе, как безводная земля – воздех к Тебе руце мои, душа моя яко земля безводная Тебе». Вы помните молитву в начале 62-го псалма, центральную молитву Шестопсалмия: «Жаждет Тебя душа моя в земле пустой, и непроходной, и безводной»? Здесь эта молитва повторяется, но несколько по-другому. Уже этой безводной земле уподобляется наша душа. И как жаждет безводная земля дождя, воды, так и мы жаждем Бога. «Услыши меня, Господи, в правде Твоей и не вниди в суд с рабом Твоим… Дух Твой благой наставит меня на землю праву». Дух Твой благой выведет меня к той земле, которая есть земля правды, выведет меня с путей греха на пути истины. Вот этим стихом Шестопсалмие кончается.

И прерывается тьма, загорается свет, и начинается теперь не моя только утренняя, такая трудная, молитва прорыва к Богу через тьму, через страх, через отчаяние, но уже наша общая молитва, когда дьякон приглашает всех в мире молиться Богу: «Миром Господу помолимся. О свышнем мире и спасении душ наших Господу помолимся».

Шестопсалмие – один из наиболее ярких примеров того, как прорываемся мы сквозь тьму жизни к свету Христову. Молитва – всегда прорыв. Здесь мы видим, что это не просто прорыв. Это прорыв из отчаяния.

Есть разные книги в наших домашних библиотеках, и разные книги продаются в книжных магазинах. Один человек покупает географический атлас или атлас Подмосковья, а другой покупает атлас автомобильных дорог. В географическом атласе можно найти и города, и моря, и реки, и горы. А в атласе автомобильных дорог далеко не всё помечено, но зато там показано, как добраться от одного города до другого, от одного места до другого. Вот Шестопсалмие – это как раз такой именно атлас автомобильных дорог, текст, который показывает нам, как добраться до Бога. Не поэтическое произведение, хотя каждый из этих псалмов – это действительно удивительное поэтическое произведение. Нет, это именно руководство к действию. Читая Шестопсалмие, поступаешь примерно так же, как поступает человек, который с атласом автомобильных дорог находит свою дорогу к нужному городу. Вот так и текст Шестопсалмия, если мы вчитываемся в каждое его слово, если каждое его слово мы делаем нашим словом, выводит нас из той тьмы, в которой мы иной раз живем, к свету Христову.

Спасибо вам за вашу статью «Нисхождение во ад». Но от вашей статьи у меня только слёзы, я могу только плакать. Могут ли мои слезы быть равносильны молитве или хотя бы первым подступом к молитве?

Я думаю, что вообще слёзы – это всегда молитва. Даже слёзы отчаяния. Те люди, что плачут – в горе, от страха, – говорят: «От плача становится легче». И часто говорят матери, что не надо останавливать детей, когда они плачут, потому что через слёзы Господь нам что-то говорит, Господь нам дает что-то, что другим путем иногда Он дать нам не может.

Мы только что говорили о Шестопсалмии, и я упомянул о семи покаянных псалмах, которые читали на Западе (сейчас, по-моему, этот чин почти забыт). Семь покаянных псалмов начинаются с 6-го псалма: «Господи, не в ярости Твоей меня наказывай!» И там есть такой стих: «Утрудихся воздыханием моим, измыю на всяку нощь ложе мое, слезами моими постйлю мою омочу». Я сейчас уже не помню по-русски (помню по-гречески, по-латински), не могу прочитать вам по-русски, но постараюсь пересказать. «Я изнемог от моих воздыханий и омываю моими слезами мое ложе каждую ночь, и делаю его мокрым от моих рыданий». Вот эти ночные слёзы, которых никто не видит, которые в темноте ночи даже и сам плачущий не видит, – эти слёзы видит Бог, и через них Бог проводит нас по дороге отчаяния и выводит к тому свету, о котором мы только что с вами говорили.

Я приютила бездомную собачку, а мне сказали, что это грех – держать в квартире собаку. А она на улице жить не может. Как мне быть?

Мы сегодня с вами, так получилось, говорим о псалмах и пытаемся сделать псалмы, написанные несколько тысяч лет тому назад, нашей с вами личной молитвой. А чем кончается книга псалмов? Словами «Всякое дыхание да хвалит Господа» (Пс 150: 6), всё, что дышит, да хвалит Господа. Я думаю, эта маленькая собачка, которую вы приютили, которая, безусловно, погибла бы сейчас, осенью, если б вы ее не взяли домой, – она тоже относится к тому, о ком Псалмопевец говорит: «всякое дыхание». Поэтому я думаю, что вы хорошо поступили. Знаете, опыт показывает, что в монастыри прошлого сбредались все животные, прося о помощи, не только люди. И сейчас, по-моему, мы все, верующие люди, стараемся подкармливать бездомных животных, стараемся им как-то помочь, потому что им худо, особенно осенью, особенно зимой. Но только, конечно, мы не должны, заботясь о животных, забывать о людях. Вот когда грех начинается: когда мы, заботясь о животных, о людях забываем. Но если мы не забываем о людях, то слава Богу, мы должны всем помогать. «Блажен иже и скоты милует».

Я пастор баптистской церкви. Я хотел бы задать вам вопрос. Многие относятся к слову «баптист» настороженно. Быть может, это пережиток советских времен. Разъясните, пожалуйста, чту это слово значит для вас. Хотелось бы, чтобы мы объединили наши усилия и наши молитвы за нашу страну.

Вот вы, дорогой брат, очень хорошо сказали: чтобы мы объединили наши усилия и наши молитвы. Некоторые из нас, консерваторы – причем, такие консерваторы есть и среди православных, и среди протестантов, и среди католиков, – очень боятся объединения конфессий. Но мы с вами не собираемся объединять конфессии, потому что у нас у каждых свой богослужебный чин, у каждых свои обычаи, свои установки, у каждых свой малый дом, если хотите, своя малая родина. Но при этом у всех нас есть одна общая родина – Христос. И объединять нам надо не наши дома, а наши усилия. Трудиться вместе, трудиться ради одного дела: чтобы помогать людям вылезать из той ямы, в которой люди наши часто находятся.

Мы с вами только что прошли по страницам Часослова, читая вместе Шестопсалмие. Если человек – в Церкви, если рядом с человеком есть христиане, то Господь через людей может подсказать, как выбраться из того рва отчаяния, из того состояния, когда ты еще жив, но тебе кажется, что ты уже умер, – и выводит нас Господь из этого состояния. Но ведь для этого надо, чтобы кто-то помог, чтобы кто-то подсказал этот путь. Есть этот «атлас автомобильных дорог», который называется Псалтирью или Часословом, но кто-то должен дать нам его в руки. И это наше с вами общее дело. Мы вместе должны трудиться ради тех людей, которые с нами живут в одном городе, в одном селе, и слава Богу. Что же касается слова «баптист», баптист – это тот, кто крестит. Потому что βαπτίζω по-гречески значит «крестить». Иоанн Креститель по-гречески – Иоанн Баптист (Жан-Батист, по-французски говоря). И ничего дурного слово это не значит. А то, что мы, христиане, такие разные, не похожие друг на друга, это иногда нам помогает лучше понять, к чему нас зовет Христос. Потому что мы любим видеть друг в друге недостатки, а надо видеть друг в друге достоинства. Тогда нам будет много легче жить, тогда мы будем учиться друг у друга.

Слушая передачу в воскресенье, я подумал, что если бы Пилат поступил тогда по справедливости, то тогда, может быть, и настало бы Царство Божие на земле.

Во-первых, в истории не бывает сослагательного наклонения. И в жизни тоже не бывает сослагательного наклонения. Мы либо делаем что-то, либо не делаем. А «если бы» – это формула, которая сбивает нас с толку. Когда что-то случается, тогда надо решать, а «если бы» – опасная формула. Но я вам скажу так, что дело же не в Пилате, не в Иуде и не в ком-то другом. А дело в том, что Христос шел ко Кресту добровольно, и на Крест Христос вознес наши с вами грехи. И поэтому виноват в смерти Его на Кресте не Пилат и не кто-то другой, а каждый из нас, потому что наши грехи вознес на этот Крест Христос. Откройте акафист Святым Страстям Христовым, тот акафист, который во время Пассии читается воскресеньями Великого поста, и там вы найдете один из кондаков, по-моему, четвертый, где говорится примерно так: «Знаю, Господи, знаю, кто виновен в страсти Твоей на Голгофе. Я, Господи, я невоздержанием распял Тебя». Об этой теме и в акафисте говорится, и в каноне Страстной Пятницы. Вчитайтесь в эти церковные тексты, и из них вы поймете, что не Пилат виноват в том, что Христос взошел на Крест. Каждый из нас в этом виновен своими грехами. Поэтому не надо на Пилата перекладывать нашу с вами ответственность.

Христианство – это прежде всего ответственность, и когда мы пытаемся ее на кого угодно переложить, сказать: «Это не я», – то вот этим мы и повторяем Адамов грех. Когда я задумываюсь над тем, а что это такое – первородный грех, Адамов грех, о котором в Библии говорится на одной из первых страниц, то мне всегда вспоминается, чту говорит Богу Адам: «Жена, которую Ты мне дал, она мне дала это яблоко». Значит, одной фразой он обвиняет в своем грехе и Бога и эту женщину. Вот в этот момент Адам и совершает свое грехопадение: когда он с себя ответственность за содеянное перекладывает одновременно на Бога и на Еву. Вот что такое грехопадение, вот что действительно страшно. И мы с вами, люди XX века, если хотим быть христианами, давайте не будем перекладывать ответственность с себя ни на кого-то другого.

Я устроился на работу, которая мне не будет позволять посещать церковь. Можно дома устроить что-то взамен?

Домашней молитвой, конечно, как сердце вам подсказывает, так молитесь дома. Мне кажется, что я специально об этом сегодня говорил, специально читал с вами Шестопсалмие, чтобы вы научились этот чин утренний совершать и дома, без священника, без певчих, по книжке. Потому что все сейчас вынуждены много работать, и слава Богу. Потому что человек в мир призван для того, чтобы работать. Это хорошо, что сейчас у людей появилась возможность много работать. Но это не значит, что не нужно молиться. Значит, просто возьмите в книжной лавке Часослов и попытайтесь научиться совершать утреню и вечерню мирянским чином, с молитвой «Господи, помилуй», не говоря ектений, но просматривая их, чтобы знать, о чем молится Церковь, чтобы включаться в эту общую молитву, читая про себя, включая в свое правило. Это очень хорошо, замечательно. Только научитесь включаться в церковную молитву из дома – отсутствуя в храме телесно, присутствовать здесь сердцем во время богослужения. Это по-настоящему важно, по-настоящему нужно каждому и каждой из нас.

Утреня. Полиелей

Неделю назад, в прошлый вторник, мы говорили с вами о Шестопсалмии, о начале утрени; размышляли над текстами тех шести псалмов, которые читаются в начале каждой утрени в каждом православном храме.

Кончается Шестопсалмие. Зажигается свет, вспыхивают паникадила, и поется тропарь. Если это утреня воскресная – то тропарь одного из восьми гласов, в котором кратко воспевается Воскресение Христово; если это утреня праздничная – тропарь праздника. Затем открываются Царские врата и начинается полиелей. Полиелей – от слова «много милости», или «многая милость». Так называются избранные стихи из псалмов 135-го и 134-го, в которых воспевается Господь за то, что велика милость Его. «Хвалите имя Господне, хвалите, рабы Господни… хвалите Господа. <…> Благословен Господь от Сиона, живущий в Иерусалиме!»

При пении этих стихов духовенство выходит из алтаря на середину храма, совершается каждение всего храма под пение воскресных тропарей с припевом «Благословен еси, Господи, научи мя оправданием Твоим» из 118-го псалма. И рассказывают эти тропари нам о том, как идут ко гробу Спасителя жены-мироносицы и узнают от ангела, что Он воскрес из мертвых. Потом звучат эти воскресные тропари:

«Ангельский собор удивися, зря Тебе в мертвых вменившася, смертную же, Спасе, крепость разоривша, и с Собою Адама воздвигша, и от ада вся свобождша». И припев: «Благословен еси, Господи, научи мя оправданием Твоим».

«Зачем миро со слезами вашими, о ученицы, вы растворяете? Ибо ангел, блистая у гробницы, возвещает мироносицам: Посмотрите на гробницу и поймите, что Спаситель воскрес от гроба». И снова: «Благословен еси, Господи, научи мя оправданием Твоим».

«Зело рано мироносицы бежали ко гробу Твоему со слезами. Но ангел явился к ним со словами: Кончилось время рыданий, не плачьте, но возвестите апостолам о Воскресении.

Благословен еси, Господи, научи мя оправданием Твоим.

Жены-мироносицы, с миром пришедшие ко гробу Твоему, о Спасе, рыдали. Ангел же, явившийся к ним, сказал: Что с мертвыми Живаго помышляете, яко Бог бо воскресе от гроба» (это из Евангелия от Луки).

«Слава Отцу и Сыну и Святому Духу.

Поклонимся Отцу, и Его Сынови, и Святому Духу, Святей Троице во едином существе, с серафимы зовуще: Свят, свят, свят еси, Господи».

Итак, отзвучали воскресные тропари, и в Царских вратах появляется дьякон с Евангелием и возглашает: «Вонмем. Премудрость! Вонмем». Прокимен – стих из псалма. Его сначала читает дьякон, потом повторяет хор. Второй стих из псалма читает дьякон, и хор отвечает пением первого стиха. Затем дьякон начинает этот стих, хор его подхватывает и заканчивает. Возглас священника, еще один прокимен – «Всякое дыхание да хвалит Господа», и дьякон выносит Евангелие на середину храма. Оно раскрывается, священник читает евангельский текст – одно из одиннадцати евангельских чтений, положенных на воскресной утрени. Каждую неделю в течение этого периода – одиннадцати недель чтение меняется. И затем снова, начиная от Матфея, потом от Марка – по два чтения, потом от Луки, от Иоанна, и снова. Вот так каждые одиннадцать недель этот цикл евангельских воскресных чтений повторяется.

Итак, прочитано Евангелие (одно из одиннадцати⁷) о Воскресении, и весь храм – не только клирошане, но весь храм, все молящиеся едиными устами и единым сердцем поют песнь: «Воскресение Христово видевше, поклонимся Святому Господу Иисусу, Единому безгрешному. Кресту Твоему поклоняемся, Христе, и Святое Воскресение Твое поем и славим. Ты бо еси Бог наш, разве Тебе иного не знаем, имя Твое именуем. Приидите, все вернии, поклонимся святому Христову Воскресению, се бо прииде Крестом радость всему миру. Всегда благословяще Господа, поем Воскресение Его: распятие бо претерпев, Смертию смерть разруши». И дальше: «Воскрес Иисус от гроба, как и прорек. Дал нам жизнь вечную и великую милость». Все молящиеся подходят к Евангелию, которое теперь уже лежит на аналое посреди храма, лобызают его как икону Спасителя. Потому что, действительно, Святое Евангелие – это лучшая икона, на которой лучше всего, пронзительнее всего изображен Господь наш Иисус Христос, только изображен не красками живописца, а словами евангелистов. И вот все мы подходим к Евангелию, целуем, лобызаем его, и священник преподает нам благословение Божие, и мажет наш лоб елеем крестообразно.

Итак, смотрите. Тропарь в самом начале утрени, после Шестопсалмия, еще перед тем как распахнуться Царским вратам, возвещает нам о Воскресении Спасителя из мертвых. Затем о Воскресении повествуют нам те тропари, о которых я сейчас рассказывал: «Ангельский собор удивися». Вслушиваясь в слова этих тропарей, мы вспоминаем о том, как по прошествии субботы через тьму предрассветную жены-мироносицы, неся сосуды с благовониями, идут к гробнице Спасителя для того, чтобы помазать этим миром, этими благовониями Тело своего Учителя. Вместе с мироносицами мы как бы продираемся через эту предрассветную тьму, чтобы приблизиться к Его гробнице. А Он уже воскрес из мертвых, и об этом сообщает нам блистающий у гроба ангел. Как крестный ход в пасхальную ночь повествует нам об этом, так эти пасхальные тропари, которые поются в каждом православном храме каждый субботний вечер.

В прокимне тоже возвещается нам о воскресении, и Евангелие (одно из одиннадцати) опять-таки повествует о том, как Иисус воскрес от гроба. И песнь, которая звучит после Евангелия – «Воскресение Христово видевше», – тоже пасхальная, она поется прежде всего пасхальной ночью, на пасхальной утрене, когда все мы, собравшись в храме, празднуем Его из мертвых воскресение. Значит, получается, что центральная часть каждой субботней утрени – это пасхальная служба. Это очень не похоже ни на какое другое богослужение. Подчеркиваю, что мы каждую субботу празднуем Пасху, каждую субботу совершаем именно пасхальное богослужение. Возьмите молитвослов, в котором есть какие-то молитвы из богослужения, и посмотрите воскресную утреню. Вчитайтесь в каждое слово этих песнопений, в них очень важно вчитаться.

Беда заключается в том, что эта воскресная утреня, как правило, совершается очень торжественно. Распахиваются Царские врата, загораются все светильники, духовенство выходит из алтаря на середину храма, особенно если это епископское богослужение: епископ, священники, дьяконы, иподьяконы… Даже если это богослужение в обычном приходском храме, всё равно оно совершается с велией торжественностью. И в силу этого его зрелищность как бы заслоняет от нас смысл – удивительный, пронзительно радостный смысл этого богослужения. Полиелей воспринимается скорее как церемония, чем как молитва. Это очень грустно, потому что молитвы здесь поются нами удивительные. Поэтому возьмите молитвослов, в котором есть молитвы из богослужения, и постарайтесь вчитаться в каждое слово из пасхальных воскресных тропарей («Ангельский собор удивися»); постарайтесь вчитаться в песнь «Воскресение Христово видевше», если ее пока не знаете наизусть; постарайтесь вчитаться и в те воскресные Евангелия, которые читаются на утрени. И, может быть, как-то в субботу посмотрите, прежде чем идти в храм, какое сегодня читается Евангелие по календарю. А тем более – если нет возможности пойти на всенощную: просто откройте Новый Завет и прочитайте сегодняшнее утреннее Евангелие дома. Если вы сначала посмотрите тропари по молитвослову, а затем прочитаете Евангелие и песнь «Воскресение Христово видевше», это будет ваша воскресная утреня. Пусть дома, пусть без хора, без певчих, без торжественности совершённая, но она так же дойдет до вашего сердца, так же откроет, распахнет его навстречу Богу и так же будет до Бога доходна. Так вот, слишком зрелищен полиелей, слишком отвлекает наше внимание торжественность богослужения от текста песнопений. Поэтому, повторяю, очень важно дома вчитаться в каждое слово этих песнопений.

Пасхальная утреня… Христиане Запада – католики, протестанты, христиане других Церквей, других исповеданий – совершают пасхальное богослужение один раз в год. А вот мы – каждую субботу, каждый субботний вечер. И это очень интересно. Каждый из народов, каждая из Церквей, каждое из исповеданий христианских сохраняет что-то особенное.

Именно протестанты научили всех христиан мира: и католиков, и православных, и армян, и коптов, – читать Евангелие, читать Библию. Ведь христиане Средних веков и на Востоке и на Западе, в общем, не очень читали Евангелие и совсем не читали Библию. И даже у нас на Руси Евангелие сравнительно недавно начали читать по-настоящему серьезно. Когда увидел один мемуарист во время гражданской войны в поезде солдата, который рассказывал о том, как он много убил людей, и хвастался своей жестокостью, то человек этот воскликнул в ужасе: «Но как?! Разве ты Евангелие не читал? Что ж ты такое делаешь с жизнью своей?» И этот солдат ответил: «Конечно, не читал. Я только крышку его целовал». Иными словами, он имел в виду тот обычай лобызать Евангелие на утрени, о котором я вам только что рассказывал. И так он в течение всей жизни крышку Евангелия целовал, но никогда его не читал. Так вот, читать Священное Писание все-таки нас всех научили протестанты. Это их великая заслуга.

Католики сумели научить нас тому, что такое Евхаристия. Тайна Евхаристии, тайна вечери Христовой, Его последней вечери с учениками – она более всего сохранена христианами Запада и более всего раскрыта в лаконичной мессе. Для нас с вами, христиан Востока, причащение Святых Тайн – это прежде всего какой-то очень личный шаг. Шаг, к которому мы долго и тщательно готовимся. Это наша встреча со Христом один на один. А вот христиане Запада сохранили то чувство, что через причащение Святых Тайн мы не только с Христом встречаемся, но мы друг с другом встречаемся, мы становимся Телом Христовым, мы возобновляем через причащение Святых Тайн наше единство во Христе.

Конечно, это было известно не только христианам Запада. Если мы с вами откроем Служебник, то в литургии святителя Василия Великого есть удивительная молитва: «Нас же всех, от единаго хлеба и чаши причащающихся, соедини друг ко другу во единаго Духа Святаго общение⁸. И не единаго нас в суд или осуждение сотвори причаститися Святаго Тела и Крове Христа Твоего». Итак, из этой замечательной молитвы совершенно ясно, что христиане Востока тоже знают, что через причащение «от единого хлеба» мы все соединяемся друг со другом «во единаго Духа Святаго общение», что причастие нас соединяет в Церковь, что оно – не только встреча со Христом, но и встреча друг со другом. Но веру в это и чувство это особо сохранили христиане Запада.

А вот мы, христиане Востока, особо сохранили для всего мира чувство пасхальной радости, пронесли его через два тысячелетия истории Церкви и сегодня дарим это чувство всему миру. Можно так сказать, что мы, христиане православного Востока, – пасхальные христиане. Мы христиане пасхальной радости. Наша воскресная служба всегда пасхальная, наша пасхальная служба – особенная какая-то. Не случайно христиане, приезжающие из других стран к нам, стараются прийти именно на воскресную утреню, в субботу вечером, когда совершается – независимо от того, Пасха сейчас или осень на дворе – эта пасхальная служба, о которой мы с вами сегодня говорим.

[Отрывки из] Евангелия повторяются каждые одиннадцать недель: их одиннадцать. А воскресных тропарей – восемь гласов, восемь разных тропарей. Восемь разных воскресных канонов читается после Евангелия, когда мы все подходим к Евангелию и лобызаем его. Поэтому никогда воскресная служба не повторяется от слова до слова. Она всегда новая, поскольку, повторяю, восемь разных тропарей, прокимнов и канонов, одиннадцать разных Евангелий. И поэтому у нас обязательно будет или, как в ближайшую субботу, третий глас, но девятое Евангелие или, как было в минувшую субботу – восьмое Евангелие и второй глас. Но когда в следующий раз мы будем читать девятое Евангелие, то уже будет не третий, а какой-то другой глас. Таким образом, служба всегда обновляется, она каждый раз не такая, какой была в предыдущую субботу, и не такая, какой была восемь или одиннадцать недель назад. Она всегда знакомая и одновременно всегда новая. Это особенная черта нашей службы, особенная черта Церкви.

Служба – это не спектакль. Спектакль всегда повторяется – из песни слова не выкинешь: текст пьесы на подмостках всегда повторяется от слова до слова. И тут уже ничего не поделаешь, такова суть театра. А Церковь не имеет к театральному зрелищу никакого отношения. Служба – это что-то совсем другое, она никогда не повторяется от слова до слова. Да, всё в ней знакомо. Да, каждое слово мы с вами знаем, если мы бываем часто в храме и не первый год. Но служба всегда новая, потому что одно Евангелие – другой глас, потом другое Евангелие – новый глас, включаются новые календарные песнопения: одни песнопения воскресные, другие календарные. Никогда так не бывает, чтобы воскресный день совпадал с одним и тем же праздником, он только раз в шесть лет совпадает с одним и тем же праздником. Но это уже будет не тот воскресный, а следующий воскресный день. Это удивительная черта нашего богослужения – то, что оно никогда не повторяется. Никогда не повторяется одна и та же служба, она всегда новая, всегда неповторимая, а раз неповторимая, значит, и всегда незабываемая.

Итак, в ближайшую субботу будет звучать третий глас церковных песнопений. Тропарь третьего гласа: «Да веселятся Небесная, да радуются земная; яко сотвори державу мышцею Своею Господь, попра смертию смерть, первенец мертвых бысть; из чрева адова избави нас и подаде мирови велию милость». Своим Воскресением Христос спас нас из чрева ада, от страха смерти.

И действительно, если мы посмотрим античную литературу того времени, когда Господь пришел в этот мир, то увидим, что человеческая цивилизация той эпохи буквально сотрясалась от страха перед смертью. Такой великолепный, удивительный римский поэт, как Квинт Гораций Флакк, буквально страдает, глубоко страдает от страха перед смертью, которая разрушает всё, которая неминуемо входит в жизнь, от которой ничто не спасает: ни богатство, ни мудрость, ни философия, ни вера в богов, в которых он верил, – ничто не спасает. Практически каждое стихотворение этого удивительного поэта всегда содержит в себе вопль по поводу страха перед смертью. Августин потом скажет: в эту эпоху «нами владело два чувства: metus mortis (страх перед смертью) и taedium vitae (отвращение к жизни)». И, наверное, они всегда идут рука об руку, эти два чувства. И вот приходит Христос и открывает людям, что такое жизнь, ее красота и ее мудрость, и показывает людям Своей пасхальной победой, Своей победой над смертью, что смерти не надо бояться.

Итак, в ближайшую субботу вечером мы услышим этот тропарь третьего гласа, тропарь, в котором мы воспеваем Христа, поправшего смертью смерть. Это тропарь о победе Христа над смертью, о победе, которая не только Его, но и наша победа над смертью. Спет тропарь, отзвучали песнопение «Ангельский собор удивися» и «Благословен еси, Господи», повторяющееся многократно как рефрен. Совершено каждение, читается Евангелие. В ближайшую субботу мы будем читать девятое Евангелие. Это 20-я глава Евангелия от Иоанна, стихи 19–31.

Это рассказ о том, как воскресший Христос явился апостолам и показал им руки, ноги и ребра Свои. Но когда Христос явился апостолам, среди них не было Фомы по прозвищу Близнец. Другие ученики рассказали ему: «Мы видели Господа». И он ответил: «Если не увижу на руках Его ран от гвоздей, и не вложу перста моего в раны от гвоздей, и не вложу руки моей в ребра Его, не поверю». Мы говорим: Фома неверный. А надо бы сказать: Фома не маловерный. Потому что Фома здесь показывает нам не отсутствие веры, а нежелание свое верить чужому слову, нежелание свое поверить по рассказу, поверить не по собственному опыту. Здесь как раз Фома открывает нам, что такое вера. Вера – это прежде всего наш личный опыт, верить чужому слову нельзя. Потому что вера – это доверие, а доверять мы можем Христу только в том случае, если мы знаем Его лично, если наша с Ним личная встреча состоялась. Фома отказывается верить, потому что его личная встреча с Воскресшим еще не состоялась. Проходит неделя, и вновь является Иисус ученикам и Фоме, который теперь уже был среди них. Является и говорит: «Подай сюда твой палец и посмотри Мои руки. Давай сюда руку твою и вложи в ребра Мои». И Фома, видя эти язвы на Теле Христа, восклицает: «Господь мой и Бог мой!» Итак, Фома открыл для себя Христа воскресшего, увидев Его язвы, увидев раны на Его Теле, открыл Его в личной встрече. И тем самым Фома показал нам дорогу, идя по которой, и мы с вами тоже непременно встретим Христа воскресшего, если только прикоснемся к Его ранам, встретим Его через прикосновение к Его язвам.

Наша вера иногда бывает слишком благополучной, слишком респектабельной. Мы боимся прикоснуться к страданиям другого. И вот именно поэтому нам так трудно поверить в то, что Христос воскрес. Нам легко принять православие с его красотой, с его богослужениями, с его песнопениями, с его историей, но нам очень трудно принять веру во Христа воскресшего, нам очень трудно воскликнуть вместе с апостолами: «Воистину воскресе!» – воскликнуть не устами, а сердцем. Потому что устами мы очень часто восклицаем: «Христос воскресе! Воистину воскресе!» – но это еще не значит, что сердце наше восклицает эти слова вместе с устами. Почему? Именно потому, что нам трудно прикоснуться к Его язвам.

А это возможно. В 25-й главе Евангелия от Матфея Господь говорит: «Всё, что вы сделали одному из малых сих, вы Мне сделали» (ср. 25: 40). Мы можем встретить Христа на улице, мы можем встретить Христа в больнице, в доме престарелых, иногда даже у себя дома – если только мы прикоснемся к страданию другого. А нам это очень страшно сделать, мы этого боимся. Мы пытаемся при мысли о страданиях другого зажмуриться и уши заткнуть. Смотрите, ведь у нас даже морги спрятаны. В больнице всегда самая большая проблема – найти, где находятся усопшие. Потому что важно, чтобы так это место было спрятано, чтобы никто и никогда не догадался, что здесь умирают. У нас о похоронах никогда не объявляется. Во всех странах мира в городских газетах две-три страницы бывают заняты сообщениями о том, что такой-то или такая-то скончался (скончалась) и что похороны состоятся тогда-то. У нас таких объявлений в газетах не бывает. Советские люди вроде как не умирают. Смерть табуирована была в нашем обществе. Во многом она остается табуированной и теперь. И страдание тоже табуировано. Как-то не принято говорить о страданиях, не принято видеть на улицах инвалидов. Вот только теперь появились инвалиды на улицах.

Лувр – это дворец средневековых французских королей. Французы очень бережно относятся к его архитектуре, к его внутреннему состоянию, но в Лувре по всему музею сделаны лифты для того, чтобы больные люди на колясках могли подняться на любой этаж музея и посмотреть любую из его коллекций. Когда я первый раз оказался во Франции⁹, меня больше всего поразило то, как много на улицах Парижа инвалидов. А одну даму из Финляндии, которую я видел по телевидению, так же поразило, когда она впервые попала в Советский Союз (это было лет десять тому назад), что на наших улицах инвалидов вообще не видно. Потому что мы с вами пытаемся спрятать человеческое страдание как можно глубже, чтобы невзначай к нему не прикоснуться, чтобы не расстроить наших близких, чтобы не расстроить наших детей, не расстроить самих себя.

И вот, наверное, именно из-за того, что мы боимся прикоснуться к страданиям другого, нам так трудно поверить в Христа воскресшего: мы боимся прикоснуться к Его язвам. А через это прикосновение, действительно болезненное, Господь входит в нашу жизнь. Жизнь перестает быть театром, становится подлинной, открывается во всей своей трагичности и одновременно красоте. Да, конечно, прикасаясь к страданию, мы прикасаемся к вечности, и это прикосновение страшно болезненно, здесь всё без наркоза. Но в этом безнаркозном прикосновении к реальности открывается не только боль этой реальности, но и Бог, в ней присутствующий, но и Христос, из мертвых воскресший и нас совоскресающий вместе с Собой. Очень важно это понять, очень важно это почувствовать сердцем.

Канон, сложное песнопение из восьми песней, тоже повествует нам о Воскресении. Восемь гласов – восемь разных канонов. Читается на клиросе канон, поются его ирмосы, и читаются остальные строфы – тропари. А священник в это время помазывает елеем подходящих к Евангелию прихожан и лобызающих Святое Евангелие. Утреня продолжается, продолжается пасхальная служба. Так вот, давайте помнить всегда, когда мы приходим на службу в субботу вечером, что это Пасха, это наша встреча с Христом воскресшим. Повторяю, это непросто – почувствовать себя вместе с апостолами и вместе с Фомой в той горнице, где собирались они по вечерам «две-рем затворенным», заперев двери. Но если мы не сумеем прорваться сквозь внешнюю роскошь, сквозь внешнюю торжественность этого богослужения к его сути, то мы никогда не станем христианами. Мы так и останемся язычниками, которые в форме христианства, в форме православия исповедуют какую-то свою языческую веру. А если мы с вами сумеем преодолеть это искушение красотой и торжественностью и сумеем, вслушиваясь в каждое слово богослужения, понять его, тогда оно нам даст невероятно много, тогда мы действительно будем слышать сквозь эти песнопения голос Самого Христа-Спасителя. Мы действительно станем тогда не просто участниками богослужения, но свидетелями Его Воскресения.

Поэтому давайте постараемся преодолеть искушение торжественностью. А для этого прошу вас, возьмите молитвослов, вчитайтесь в каждое слово тех песнопений, о которых мы говорили сегодня, постарайтесь выучить их на память. И мне бы хотелось, чтобы вы взяли не просто молитвослов, а репринт дореволюционного издания, где все песнопения даются в двух вариантах: по-славянски и в русском переводе. Поэтому постарайтесь найти этот старый молитвослов. Он несколько лет назад был переиздан, еще не так давно его можно было найти в книжных лавках. Постарайтесь его найти и по нему внимательнейшим образом, с молитвой прочитайте все эти воскресные песнопения, о которых мы с вами сегодня размышляли. И тогда вы увидите, что утреня воскресная наполнится новым содержанием и из торжественного зрелища превратится в удивительно радостную встречу со Христом Воскресшим.

Утреня. Канон

В прошлый раз мы с вами продолжали говорить об утрене, о том утреннем богослужении, которое в древности совершалось перед восходом солнца, а теперь, в соединенном с вечерней виде, совершается вечером.

Читается на утрене 50-й псалом, а если это утреня праздничная, то Евангелие. И после Евангелия начинается попеременное пение и чтение. Из этого чтения воспринимаются только отдельные слова. Вернее даже, не собственно из чтения, а из припевов к чтению мы воспринимаем такие молитвенные обращения как: «Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе», «Пресвятая Богородица, спаси нас», или «Святителю отче Николае, моли Бога о нас», или «Преподобне отче Серафиме, моли Бога о нас» – обращения к тому святому, память которого сегодня празднуется. Все богомольцы в это время подходят к Евангелию, лобызают его, получают благословение от священника. Поэтому в храме царит движение: кто-то уже уходит из храма, поцеловав Евангелие, получив благословение; кто-то в это время подходит к свечному ящику, чтобы написать записку и оставить на завтрашнюю обедню; кто-то разговаривает со своими знакомыми, спрашивает о чем-то… Во всяком случае, в это время мы очень мало вслушиваемся в те слова, которые звучат на клиросе. А эта часть богослужения, это попеременное то пение, то чтение, называется каноном. На самом деле канон, эта особая песнь в честь праздника или в честь святого, – это всегда удивительная поэзия, потрясающая молитва. Канон – это такая молитва, которая, наверное, как мало что другое открывает наше сердце. И при этом, как это ни парадоксально, – пропадающая часть богослужения, та часть богослужения, которая не воспринимается нами полностью. Давайте попытаемся понять, почему это происходит.

Прежде всего, каноны очень трудно написаны. В греческом оригинале это были стихи. На славянский язык эти стихи переведены прозой, и не просто прозой, а слово за слово, и поэтому текст их с очень большим трудом воспринимается на слух. Ну, а для того, чтобы этот прозаический текст звучал лучше, был каким-то образом ритмизован, принято каноны читать нараспев и очень быстро. Потому что в каждой песни (а в каноне восемь песней) четыре или пять строф (тропарей), а по уставу надо читать в течение утрени не один канон, а три или четыре, быть может, даже пять. Поэтому внутри каждой песни надо соединить по нескольку канонов. Таким образом, тропарей становится не четыре-пять, а гораздо больше. И поэтому для того, чтобы богослужение не растянулось на пять, шесть, восемь и т. д. часов, канон принято читать очень быстро. Более того, в настоящее время на всех без исключения приходах канон читается не полностью. Читаются из каждого из положенных, допустим, четырех или пяти канонов только один или два тропаря, только одна или две строфы в каждой из восьми песней. И поэтому, естественно, из тех осколков, которые остаются от канона, очень трудно понять его смысл в целом и очень трудно вслушиваться в эти тексты, потому что они сложные, и читаются быстро, и читаются нараспев, и переведены они очень трудно. Трудно воспринимать стихи, переведенные слово за слово. Вместе с тем в канон необходимо вчитаться. Если у нас есть хоть какое-то желание понять смысл богослужения, то надо обязательно попытаться понять, что же это такое – канон, который читается в церкви.

Каноны начали писать на рубеже VII и VIII веков. До этого времени их место в богослужении занимали другие песнопения в честь праздника или в честь святого. Небольшие осколки этих песнопений в богослужении сохранились. Какие осколки – я вам попытаюсь рассказать. Во всяком случае, канон – это довольно новое включение в службу по сравнению с древнейшими богослужебными текстами. Повторяю, VIII, IX, X, даже XI века – вот когда появились каноны. Хотя в большинстве своем написание канонов и включение их в богослужение связано с именем святого Иоанна Дамаскина, который жил и трудился в первой половине VIII века.

Канон (в переводе с греческого «правило») потому так и называется, что составляется всегда по очень строго определенным правилам. Канон всегда состоит из восьми песней, кроме канона Андрея Критского, в котором девять песней. Во всех остальных канонах нет второй: есть первая, третья и т. д. Вторая есть только в каноне святого Андрея Критского. Темы этих девяти песней берутся из девяти песней Ветхого Завета. Я думаю, многие знают, что кроме псалмов Давидовых в Библии есть еще множество поэтических текстов и, в частности, вот эти девять песней, к которым восходит каждая из песней канона.

Первая песнь всегда пишется на тему той песни, которую воспел Моисей и вместе с ним люди, после того как они посуху перешли Красное море и спаслись от своих преследователей. На тему этой песни, которая содержится в 15-й главе книги Исход: «Пою Господу, ибо Он славно прославился¹⁰, коня и всадника его ввергнул в море. Господь крепость моя и слава моя, Он был мне спасением. Он Бог мой, и прославлю Его; Бог отца моего, и превознесу Его», – всегда составляется первая песнь любого канона.

Вторая песнь составляется на тему песни пророка Моисея из 32-й главы книги Второзаконие. Но эта песнь, которая носит покаянный характер, предлагается нам только в одном каноне – в каноне Андрея Критского, который читается в первые четыре дня Великого поста и который должен распахнуть наше сердце навстречу Богу в покаянной молитве в течение предстоящих семи недель поста перед Пасхой.

Третья песнь всякого канона всегда составлена на тему той молитвы, с которой обращается к Богу пророчица Анна, мать Самуила, в начале Первой книги Самуила (см. 1 Цар 2: 1–10). Третья песнь канона – это песнь пророческая.

Четвертая песнь всегда восходит к псалму пророка Аввакума из книги этого пророка (см. Авв 3: 2–19).

Пятая – к 26-й главе Книги пророка Исайи (см. Ис 26: 9–21).

Шестая – к тому воплю, который сохранился в Книге пророка Ионы, к той песни, с которой пророк обращается из «чрева китова» к Богу (см. Ион 2: 3–11).

Седьмая песнь берет свою тему из песни: «Благословен еси, Господи, Боже отец наших» из греческой версии Книги пророка Даниила¹¹.

Восьмая песнь продолжает тему седьмой. Это песнь на тему славословия трех отроков: «Благословите, все дела Господни, Господа» (из греческого Даниила). Причем у нас есть свидетельство святителя Афанасия Великого, что эта песнь звучала во время утрени уже в IV веке.

И наконец последняя, девятая песнь канона восходит к песни Матери Божьей из 1-й главы Евангелия от Луки: μεγαλύνει ἡ ψυχή μου τὸν κύριον («Величит душа Моя Господа»). Поэтому перед пением и чтением девятой песни канона всегда поется по стихам Песнь Богородицы¹², к каждому стиху которой прибавляется рефрен «Честнейшую херувим и Славнейшую без сравнения серафим».

Вот по такому, очень жесткому, правилу составляется каждый канон.

Каждый канон разбит, таким образом, на восемь песней. Внутри каждой песни – пять или шесть строф. Первая строфа, ирмос, пересказывает нам одну из восьми только что мною перечисленных библейских песней. Например, давайте посмотрим, что представляют собой ирмосы первой песни в разных канонах. Поскольку канонов очень много, то и ирмосы в них разные.

Давайте посмотрим канон, который поется об усопших. Ирмос его первой песни: «Яко по суху пешешествовал Израиль… гонителя фараона видя потопляема, Богу победную песнь поим, вопияше».

Вторая песнь канона пропадает (Второзаконие), и далее: третья, четвертая, пятая…

Еще один ирмос первой песни: «Воду прошед словно сушу, и египетского зла избежав, израильтянин вопияше: избавителю и Богу нашему поим». Как видите, в первом стихе этой строфы – пересказ того, о чем говорится в Библии: «Воду прошед словно сушу, и египетского зла избежав, израильтянин вопияше». И дальше – малая цитата из Библии: «Избавителю и Богу нашему поим». В первом ирмосе («Яко по суху пешешествовал Израиль по бездне стопами, гонителя фараона видя потопляема, Богу победную песнь поим, вопияше»), в сущности, кроме выражения «победная песнь», цитаты из Библии нет, но зато в очень яркой стихотворной форме пересказана ситуация, о которой говорится в книге Исход: как посуху шел пешком Израиль по бездне стопами.

Часто спрашивают: а как получилось, что они перешли через Красное море посуху? Какова была техника этого перехода? И разные авторы, разные исследователи, толкователи отвечают на этот вопрос по-разному. Но я думаю, что никто на этот вопрос не ответил так, как автор этого ирмоса: «по бездне стопами» – вот как они перешли. Не по какой-то жидкой жиже, которая образовалась оттого, что вода схлынула, а «по бездне стопами». Это очень страшно – идти по бездне стопами. Это дорога, которая, без сомнения, приведет к гибели и привела бы их к гибели, если бы не Бог, Который вел их и Который следил за каждым их шагом. «По бездне стопами» идет Израиль. Только поэт может так глубоко понять библейский текст, который и нас учит в какие-то периоды нашей жизни тоже проходить через дни, месяцы, а может быть, и годы «по бездне стопами», на грани срыва. Но не сорвемся, потому что с нами Бог.

Еще один ирмос первой песни, из Рождественского канона. «Христос рождается, славите; Христос с небес, срящите (встречайте); Христос на земли, возноситеся. Пойте Господеви, вся земля, и веселием воспойте, людие, яко прославися». Здесь от библейской песни осталось два слова: «яко прославися». Смотрите: «Пою Господу, ибо Он славно прославился; коня и всадника его ввергнул в море». Вот это «ибо прославился» переносится составителем ирмоса святым Иоанном Дамаскином в Рождественский канон. А остальные слова – «Христос рождается, славите; Христос с небес, срящите; Христос на земли, возноситеся» – берутся им из проповеди, которую некогда сказал в день Рождества Христова Григорий Богослов. В IV веке сказал свою проповедь Григорий Богослов; в VIII веке составил, используя слова из этой проповеди, свой Рождественский канон Иоанн Дамаскин; в незапамятные времена воспел свою песнь Моисей и вместе с ним те, кто бежали из Египта, – от этой песни здесь остались слова «яко прославися»; и вот уже двенадцать веков со времен Иоанна Дамаскина мы, бесчисленные поколения христиан, воспеваем эту песнь в течение более чем месяца в рождественское время каждый год. И таким образом сливаются в один хор все голоса: голоса тех, кто пел эту песнь давным-давно, три с лишним тысячи лет назад в безводной Палестине; голос святого Григория Назианзина, IV век; голос Дамаскина, VIII век; и дальше – голоса тех, кто пел и читал этот канон в VIII, IX, X… в XX веке, – все наши голоса сливаются в один хор.

Еще один ирмос – ирмос Пасхального канона. «Воскресения день, просветимся, людие. Пасха, Господня Пасха! От смерти бо к жизни и от земли к небеси Христос Бог нас преведе, победную поющия». Одно слово: «победную песнь» (επινίκιον) осталось в этом ирмосе от песни пророка Моисея. Одно, но очень важное: как Моисей перевел Божий народ через Чермное море «по суху», «по бездне стопами», – так и Христос перевел нас от смерти к жизни. Человек вне Бога идет путем от жизни к смерти. Но в Боге, встретив Христа в своей жизни, мы находим новую – очень страшную, но удивительную и очень радостную дорогу: от смерти к жизни, от жизни временной к жизни вечной, к жизни, у которой нет конца.

Еще один ирмос, который будет потом присоединен к канону Андрея Критского – к Великому покаянному канону. «Помощник и Покровитель бысть мне во спасение. Сей мой Бог, и прославлю Его; Бог отца моего, и вознесу Его, славно бо прославился». Здесь, в этом ирмосе большая довольно цитата из книги Исход, но только не из самого начала песни Моисея, а из второго ее стиха: «Господь крепость моя и слава моя, Он был мне спасением. Он Бог мой, и прославлю Его; Бог отца моего, и превознесу Его».

Вот так, по таким законам составляется первая строфа каждой песни канона. Затем к этой строфе прибавляются еще три-четыре или даже пять строф, которые полностью сохраняют и повторяют стихотворный размер первой строфы, стихотворный размер ирмоса. Разумеется, в славянском переводе эта метрика не сохраняется, потому что прозаический перевод стихов дословный. Но вот в греческом оригинале это всегда очень важный момент. Все остальные тропари данной песни (в данном случае, первой песни) в точности повторяют стихотворный размер ирмоса, который как бы задает тон на целую песнь.

Первая песнь спета, третья, четвертая, пятая. Шестая песнь – на тему псалма пророка Ионы. Вот один из ирмосов шестой песни: «Житейское море, воздвизаемое зря (видя) напастей бурею, к тихому пристанищу Твоему притек, вопию Ти: возведи от тли живот мой (от тления жизнь мою), Многомилостиве»… Вот такая молитва на тему той, которую из чрева китова, по преданию, возносит Иона. Или: «В бездне греховной валяяся, неизследную милосердия Твоего призываю бездну: от тли, Боже, мя возведи». В бездне греховной – подобно тому, как Иона в бездне моря, так каждый из нас, в бездне греховной валяясь, призывает неисследимую бездну милосердия Божьего. Бездна греха встречается с бездной милосердия. От тли, Боже, меня возведи, – восклицает церковный поэт и вместе с ним каждый и каждая из нас. «Возопих всем сердцем моим к щедрому Богу, и услыша мя от ада преисподняго, и возведе от тли живот мой». Всем сердцем взываю к щедрому Богу, и Он слышит меня, хотя взываю я из ада – из ада моей души, из ада, в который бросили меня мои грехи, моя злоба, моя ненависть. «Молитву пролию ко Господу и Тому возвещу печали моя, яко зол душа моя исполнися, и живот мой (жизнь моя) аду приближися, и молюся, яко Иона: от тли, Боже, возведи меня». Вот вам еще один ирмос шестой песни, еще одна вариация на тему плача пророка Ионы.

Византийский поэт изобретает всё новые и новые варианты одного и того же текста; отталкиваясь от библейского текста, составляет всё новые и новые вариации на одну и ту же тему. И оказывается, что в этом древнем тексте заложены безграничные возможности для новых молитв новых поколений, для новых воплей, которые идут из глубины сердца. Не просто срываются с уст, не просто представляют собой нечто насыщенное чисто эмоционально, а идут именно из глубин нашего «я».

Может, конечно, возникнуть вопрос: а почему вот так сложился этот жанр, почему этот жанр связан с бесконечным пересказыванием, переделыванием библейских текстов? Почему нельзя просто использовать библейский текст, а надо его заново и заново пересказывать в стихах? Я думаю, по довольно простой причине. На греческом языке библейский текст звучит как-то стёрто. Авторы перевода Семидесяти, который был сделан в Александрии в III веке до н. э., перевода Ветхого Завета с иврита на греческий язык, не очень хорошо знали иврит и не очень хорошо знали греческий. Они перевели Библию очень старательно, слово за слово. Они сохранили всё: и порядок слов еврейского оригинала, и малейшие особенности его стиля, идиоматические выражения, – но перевод этот получился стёртым, серым. Все стихи, которых в Библии бездна, они перевели прозой, и тот огромный эмоциональный и духовный накал, который есть в Библии, они не всегда сумели передать средствами греческого языка.

Но стихи – это всегда стихи, и сквозь самый несовершенный перевод сила этих стихов всегда пробивается к сердцу внимательного читателя. А византийские гимнографы, византийские церковные поэты и были именно такими внимательными читателями. И им безумно хотелось пересказать средствами греческого языка эту библейскую песнь, чтобы все их читатели и слушатели в храме во время богослужения поняли, что это поэзия. И вот отсюда, от этого желания показать греку, который никогда не читал и никогда не будет читать Библию на иврите, что такое молитвенная поэзия, показать, как эта молитвенная поэзия раскрывает сердце, – вот, наверное, от этого и происходит неистребимое желание всё снова и снова, всё в новых и новых стихах пересказывать библейский текст.

В одном из ирмосов есть такие слова: «Господь землю на ничесом же повесил неудержимо тяготеющую». Лучшей космогонии нельзя и придумать. Почему же это знание утерялось и мнение Галилея выставлялось ошибочным?

Что касается Галилео Галилея, то те, кто заставляли его признать, что мир устроен по-другому, не были знакомы с византийской гимнографией. А что касается нас с вами и наших предков, знакомых с византийской гимнографией, то тут, конечно, полная беда. Не только мы с вами в XX веке, но и наши далекие предки в прежние времена тоже не всегда вслушивались в слово богослужебное. Приятное пение, красивый голос, упоительный напев – всё это как-то уводило на второй план содержание богослужебного текста. Поэтому я сейчас в этих вечерних передачах так много говорю именно о содержании богослужебного текста, [о том,] что богослужение – это наше удивительное сокровище. И то, что в богословии на Западе излагалось в виде трактатов, у нас нашло выражение в богослужебных песнопениях. Поэтому здесь всё богословие, причем богословие удивительно смелое, удивительно яркое – богословие, неотделимое от молитвы. И в силу своей неотделимости от молитвы это богословие может [дать] гораздо больше, чем просто размышление о Боге, чем просто лекционный курс. Потому что в молитве человек прикасается к Богу и получает от Бога те импульсы, которые мы никогда другим способом не получим. Поэтому, конечно, надо изучать богослужебные тексты внимательнейшим образом. Это настоящая энциклопедия православного богословия, особенно каноны.

Почему я сегодня так много говорил о структуре богослужебного текста, о структуре канона, о тех правилах, по которым каноны составляли? По той причине, что нам действительно очень важно понять, как складывается каждое богослужебное песнопение, каждый богослужебный текст, для того чтобы почувствовать не только красоту молитвы, но ее глубину. Ту глубину, в которой раскрываются сердца. Чтобы почувствовать ее глубину, необходимо понять каждое слово, каждый оттенок мысли, каждый новый поворот сердца, который предлагает ему делать молитвенный текст.

Не так давно одна из наших слушательниц спрашивала про глубину православия и восклицала: «Где она, эта глубина? Покажите мне ее!» Вот она, эта глубина. Она в тех канонах, о которых мы с вами сегодня говорили. Она в тех ирмосах, которые я цитировал, в том ирмосе, который привел мне сегодня в качестве реплики один из наших слушателей. Она в тех песнопениях, которые я сегодня не успел процитировать, потому что их много, их море. Богослужебные книги – это три больших тома на каждый месяц, и на каждой странице там содержатся удивительные, потрясающие тексты. Но только, на нашу беду, мы их совсем не знаем. И, конечно, их надо изучать, это откроет нам ту глубину православия, которой нам действительно иногда не хватает.

Разные мелодии молитвы «Отче наш» на меня действуют по-разному. Объясните, почему так происходит.

Для каждого церковного песнопения есть целый ряд напевов. При том что слова одни и те же, у этих слов есть разные напевы. Одни напевы предназначены для Великого поста, другие – для пасхального времени, третьи напевы обиходные, на каждый день, четвертые – воскресные: одного, другого, третьего гласа и т. д.¹³

Стихи Псалтири – удивительные стихи на еврейском языке – уже по-гречески были превращены в прозу, причем в прозу трудную, временами сухую и лишенную какой бы то ни было красоты. Кирилл и Мефодий, наверное, так же, как те гимнографы, те поэты церковные, о которых я сегодня говорил, очень остро чувствовали, что за этой плохой прозой скрываются удивительные стихи, и сумели во многих случаях переступить через уродливость, через серость греческой прозы и сделать прорыв к потрясающим стихам. Почитайте, скажем, на славянском языке 103-й псалом «Благослови, душе моя, Господа! Господи, Боже мой, возвеличился еси зело, во исповедание и в велелепоту облеклся еси» и далее. Или почитайте псалом [92-й]: «Господь воцарися, в лепоту облечеся. Облечеся Господь в силу и препоясася, ибо утверди вселенную, яже не подвижися». Это тоже потрясающая поэзия в славянском языке, то есть это удивительный возврат, который сумели совершить наши первоучители, к стихам подлинника, хотя подлинника они не знали. А в некоторых случаях у них это не совсем получилось. Поэтому, конечно, какие-то псалмы проще читать по-русски, какие-то псалмы надо разыскивать не только в Синодальном, но и в новых переводах. Ну и кроме того, не надо забывать о целой сокровищнице переводов Псалтири на русский язык в стихах, о тех переводах, которые накопились, особенно за XVIII век, в истории русской литературы. Кто только в XVIII веке не переводил псалмы! И Ломоносов, и Тредиаковский, и Державин, и Востоков, и многие из переводчиков прекрасно, удивительно переводили псалмы.

Поэтому посмотреть и в русском стихотворном варианте Псалтирь, переведенную на язык XVIII века, тоже нужно. Это тоже, быть может, нам, не всегда знающим иврит, поможет прорваться к красоте и глубине библейского подлинника.

Утреня. Хвалитны

В прошлый вторник мы говорили с вами о всенощном бдении, о пении и чтении канона. А сейчас давайте перевернем еще одну или две страницы Часослова и двинемся дальше. После канона звучат хвалитные псалмы, или иначе – три последних псалма из Псалтири: 148-й, 149-й и 150-й.

«Хвалите Господа с небес, хвалите Его в вышних. Тебе подобает песнь, Богу. Хвалите Его, вси ангели Его, хвалите Его, вся силы Его. Тебе подобает песнь, Богу». И дальше: «Хвалите Его, солнце и луна, хвалите Его, вся звезды и свет. Хвалите Его, небеса небес, и вода, яже превыше небес. Да восхвалят имя Господне… Хвалите Господа от земли, змиеве и вся бездны; огнь, град, снег, голоть (туман по-славянски. – Г.Ч.), дух бурен, творящая слово Его; горы и вси холми, древа плодоносна и вси кедри, зверие и вси скоти, гади и птицы пернаты… Да восхвалят имя Господне».

Оказывается, что здесь, в этом псалме, Псалмопевец призывает хвалить имя Божие не только людей, но и всю природу. И солнце, и луна, и звёзды вовлекаются в это песнопение. Интересно, как передал эти слова псалма, переводя Библию с древнееврейского языка на латинский, блаженный Иероним. Слова «Хвалите Его, все звёзды и свет» он передал словами: Laudate Dominum omnes stellae et lumen, laudate eum sol et luna. Смотрите, вся эта песнь у него построена на бесконечном повторении одного звонкого звука l. Как звон воспринимается эта хвалебная песнь, как колокольный звон, который заливает всю вселенную, когда и солнце, и луна, и звёзды, и бездны, и град, и снег, и туман, и ветер – все включаются в это песнопение в честь Бога. И горы, и холмы, и плодоносные деревья, и ливанские кедры, и все звери, и все скоты, и птицы пернатые.

И сразу вспоминается, когда читаешь этот псалом, как проповедовал птицам Евангелие Франциск Ассизский. И сразу вспоминается о том, как к преподобному Сергию, а потом к преподобному Серафиму приходили медведи, и как жил рядом с кельей преподобного Герасима у реки Иордан лев. Оказывается, что в Боге происходит примирение природы и человека, примирение человека с миром животных, с миром птиц и примирение человека с самой природой. Вне Бога человек ведет себя в природе, как хищник. Он уничтожает леса, поджигает траву на полях осенью, когда она высыхает, и устраивает такие костры, своеобразные и страшные; убивает и гонит животных. Без Бога и вне Бога человек напоминает разорителя птичьих гнезд, мальчишку, который стреляет птиц из рогатки. А в Боге он прежде всего просит прощения у природы. Всё изменяется в тот момент, когда человек встречает Бога. И солнце включается в песнь в честь Бога, и луна, и звёзды, и свет, и горы, и холмы, и звери, и пернатые птицы. И оказывается, что мир с природой для нас, для каждого из нас, необходим. Вне этого мира не будет мира внутри нас и не будет мира с людьми.

Рассказывают, что святой Антоний, первый из христианских монахов, живший в IV веке в Египте, когда у него спросил кто-то, почему у него нет книг (а имейте в виду, что Египет – это страна книжников и писцов, страна, в которой искусство книги достигло, наверное, максимального для античного и древневосточного мира уровня развития), ответил: «Когда мне хочется взять в руки книгу, я беру в руки книгу, которую Сам Бог написал. Смотрю на небо, вижу солнце и звёзды. Смотрю вдаль, вижу песок. Раскрываю эту книгу, Самим Богом сочиненную, и читаю ее, сколько хочу». Для святого Антония природа была книгой, которая написана Богом.

И когда для нас природа становится такой книгой, тогда очень многое изменяется внутри нас. Человек-хищник, человек – истребитель природы, как я только что сказал, разоритель птичьих гнезд вдруг вспоминает о том, что эта природа вверена ему когда-то давным-давно, когда Бог сказал Адаму и Еве: «Вот, Я даю вам», – и показал на мир, на деревья и травы, на зверей и птиц, на реки, на воды, на моря… «Вот, Я даю вам». Вот что Бог сказал нам в лице Адама. А мы начали разорять этот мир, превратили сад в пустыню. И поэтому сегодня, когда человек задумался об экологии, об охране окружающей среды, можно сказать смело: человек задумался о Боге. Это очень важно – то, что сегодня делается в смысле защиты окружающей среды, потому что это один из путей человечества к Богу. Мы с вами больше не можем быть разорителями птичьих гнезд. Мы должны помнить, что и звери, и все скоты, и гады, и птицы пернатые – все хвалят имя Господне.

А дальше: «юноши и девы, старцы с юнотами да восхвалят имя Господне». В Церкви не только старушки, как нам иногда кажется. Первое место в Церкви, как в этом псалме, занимают юноши и девы, молодежь, дети. Первый епископ Ростова Великого, святитель Леонтий, святой, которого во время каждой литургии священник поминает вместе с Учителями Церкви на проскомидии, когда пришел в этот языческий город для того, чтобы там проповедовать Евангелие много веков тому назад, построил себе избушку в лесу и начал туда приглашать детей, и именно детей начал обращать ко Христу, учить основам веры. А уже потом дети, возвращаясь к себе домой, стали учить основам веры своих родителей. Дети стали проповедовать Христа в доме своих отцов и матерей. Вот так поступил святой Леонтий.

И Церковь с первых лет своего существования была прежде всего Церковью юношей и дев, Церковью молодежи. Я вспоминал на днях в одной из последних передач о книге, которую недавно получил от отца Даниэля Анжа. Даниэль Анж во Франции только и живет, что среди молодежи. Вся его паства – это мальчики и девочки от 14 до 25 лет. Потом они вырастают, разбредаются по другим приходам, но раннюю юность они проводят вокруг отца Даниэля. И это удивительно важно для Церкви, когда у Церкви есть своя молодежь, потому что в этом залог ее жизнеспособности – в тех юношах и девах, которые хвалят имя Господне.

Дальше звучит 149-й псалом: «Воспойте Господу новую песнь, хваление Его в Церкви преподобных»¹⁴. И последний, 150-й: «Всякое дыхание да хвалит Господа» – да хвалит Господа всё, что дышит. И затем поются стихиры, которые присоединяются к этим трем псалмам.

Спеты стихиры, последняя из них посвящена Матери Божией: «Преблагословенна еси, Богородице Дево, Воплощшим бо ся из Тебе ад пленися, Адам воззвася, клятва потребися». И после того как спета эта стихира, священник возглашает: «Слава Тебе, показавшему нам свет!» Это значит, что наступает заря. Потому что вы помните все, что в древности утреня совершалась перед рассветом, перед восходом солнца. Слова священника «Слава Тебе, показавшему нам свет!» говорят о том, что уже пора расходиться, заря. Молитва кончается, и в заключение богослужения звучит Великое славословие: «Слава в вышних Богу, и на земли мир в человецех благоволения».

Здесь очень важно, что слово «благоволение» в древнейших рукописях Евангелия (а я надеюсь, что все вы помните, что это песнь, с которой ангелы обращаются к пастухам в окрестностях Вифлеема в самую ночь Рождества Христова) стоит в родительном падеже. Поэтому песнь эта звучит: «в человецех благоволения», а благоволение (εὐδοκία) – это любовь Божья, то есть «в людях, которых любит Господь». Итак, слова этой песни таковы: Слава Богу в вышних и на земле, и мир в людях, которых любит Господь. Вот что значат на самом деле эти славянские слова. Мир в наших сердцах – это отражение той славы, которой сияет Бог: и на небе, и на земле. Слава принадлежит Богу, славой сияет Господь, и отражением этой славы Его является тот мир, который царит в сердцах наших, в сердцах тех людей, которых Он, Господь, так любит.

И дальше песнь хвалебная, Великое славословие продолжается: «Хвалим Тебя и благословим, кланяемся Тебе и славословим Тебя…» Кланяемся, потому что кланяться, поклоняться можно только Богу и никому другому. «…Благодарим Тебя ради великой славы Твоей. Господи, Царю Небесный, Боже, Отче Вседержителю, Господи Сыне Единородный, Иисусе Христе и Святый Душе», – исповедуем мы Святую Троицу в этом гимне. И дальше обращаемся к Сыну Божию, Спасителю нашему: «Господи Боже, Агнче Божий, Сыне Отечь, вземляй (берущий на Себя) грех мира, помилуй нас. Берущий на Себя мира грехи, прими молитву нашу. Ты, Сидящий одесную Отца, помилуй нас. Ибо Ты Один Свят; Ты Один Господь, Иисус Христос, во славу Бога Отца, аминь». И дальше: «Сподоби, Господи, ныне сохраниться нам без греха. Благословен еси, Господи (звучит стих 118-го псалма. – Г.Ч.), научи мя оправданием Твоим». Трижды он повторяется, и затем мы обращаемся к Богу, пожалуй, с единственным содержащимся в славословии прошением: «Научи меня творить волю Твою, ибо Ты Бог мой».

Кончается утреня. В храме тушится освещение и читается первый час, в древности – первый после восхода солнца. Ну а теперь он звучит по вечерам, в конце всенощного бдения. Первый час начинается с пятого псалма. «Глаголы моя внуши, Господи (подскажи, Господи, мне те слова, которые я должен сказать Тебе. – Г.Ч.)… Ты Бог, Который не хочет беззакония». В следующем псалме первого часа Бог предстает перед нами на фоне истории. Мы восклицаем: «Яко тысяща лет пред очима Твоима, яко день вчерашний, иже мимоиде, и стража нощная». Бог на фоне истории… Проходят тысячелетия, как день вчерашний, перед Богом.

Почитаемый русским православным народом святитель Николай на Первом вселенском соборе ударил еретика Ария. Может, за то его и любит русский народ, что он боролся за чистоту веры православной. Как вы думаете, справедливо он поступил или нужно было быть терпимым к этому еретику?

Да, я с удовольствием отвечу на ваш вопрос. Дело в том, что из истории мы знаем: святитель Николай, епископ города Миры в Ликии, в Первом вселенском соборе не участвовал, и поэтому он просто не мог ударить Ария по щеке на Первом вселенском соборе. Святитель Николай не был среди его участников, и то, что написано в позднем его житии, – всего лишь легенда, этой истории нет в ранних житиях святителя Николая.

Действительно, святителя Николая очень любит наш народ. Но из жизни святителя мы с вами знаем, увы, только один факт. Однажды, зная, что один из жителей его города собрался трёх своих дочек, для того чтобы решить свои денежные проблемы, отправить «на панель», – взял и «таяся узельцы три злата подал еси» этому человеку – опустил в окошко его дома три узелка с золотом. Святитель, видно, был человеком состоятельным и как епископ был человеком скромным, золото это ему было не нужно. И вот он взял, положил золото в три мешочка, опустил в окошко этому человеку в качестве приданого для его дочек и таким образом и обличил дурные намерения своего согражданина, и дал его дочерям приданое, и подтолкнул этого человека к правильному решению семейных вопросов. Спас от греха и его, и дочерей его, проявив ту тайную любовь к людям, которая так украшает христианина.

Вот единственный факт из жизни и пастырских трудов святителя Николая, который мы знаем. Все остальные факты из его жизни сводятся к одному: святитель Николай до боли любил паству, вверенную ему Богом, тщательнейшим образом трудился среди своей паствы и был им добрым отцом. И как бесконечно доброго отца и мы, православные люди на Руси, с глубокой древности почитаем святителя и чудотворца Николая. Например, есть город Зарайск под Москвой, и там святителя Николая так и называют: Никола Зарайский. И попробуйте доказать кому-нибудь из жителей Зарайска, что Никола – не Зарайский, а Мирликийский. Они говорят: «Нет, он наш, он Зарайский», – и многие люди убеждены в том, что первым епископом города Зарайска был именно святитель Николай. Это убеждение основывается на одном: на той любви, которую к нему испытывают люди. А что касается участия нашего горячо любимого святого в Первом вселенском соборе, то это только легенда, как вообще много легенд складывается вокруг каждого святого. Поэтому когда мы изучаем житие угодника, то очень важно разыскивать наиболее древний, наиболее надежный вариант его жития. Вот, мне кажется, что важно иметь нам с вами в виду. А что касается рукоприкладства, то оно, конечно, никогда не к месту, оно всегда есть нехристианский способ решения вопросов.

Скажите, как вы относитесь к акафистам?

Я очень люблю акафисты.

А в воскресенье отец Владимир Лапшин выступал, и он как-то пренебрежительно о них сказал.

Как вам сказать? Акафисты все, за исключением акафиста Матери Божией¹⁵ с первым кондаком «Взбранной Воеводе победительная», написаны очень поздно. Они все написаны в конце XVIII, в XIX и даже в XX веке. И среди акафистов, конечно, есть очень много неудачных, даже трудно иной раз определить, кто написал какой акафист. И поэтому духовенство, в отличие от мирян, всегда относится к акафистному творчеству осторожно. Все-таки нас, будущих священников, с молодых ногтей приучают к тому, что мы прежде всего должны совершать богослужение согласно церковному уставу, согласно Типикону. Но в Типиконе вообще об акафистах ничего не говорится, а акафист Богородице, согласно Типикону, положено читать и петь только один раз в год: в день Похвалы Пресвятой Богородицы – это пятница пятой недели Великого поста. А в остальные дни года вообще ни один акафист нигде в церковном уставе не предусмотрен. И поэтому многие архиереи былых времен своим священникам в епархии, где они были, запрещали читать акафисты на богослужениях и говорили, что акафист – это келейная молитва: если люди хотят, пусть дома читают. Такова была точка зрения архиереев былых времен.

Но народ полюбил акафисты. Вы знаете, богослужение ведь не стоит на месте, оно вместе с жизнью развивается, Господь что-то новое нам подсказывает. Я считаю, что включение акафиста в наше богослужение – это, безусловно, явление новое, необычное. Отец Владимир Лапшин принадлежит к числу тех священников, которые любят совершать службу по Типикону, и он является действительно очень большим знатоком церковного устава, поэтому он к акафистам относится с некоторой осторожностью. А вот я человек, от Типикона иной раз отступающий в совершении богослужения. Я очень люблю по воскресеньям читать акафисты во время вечерни, я люблю молебны с акафистом, даже иногда специально езжу в деревенские храмы, для того чтобы там почитать акафист на молебне. Для меня большим подарком было то, что Святейший Патриарх благословил меня на прошлой неделе читать акафист Матери Божией в Иверской часовне. Вот это у меня такая слабость, я в ней охотно признаюсь. И эта слабость, вероятно, связана с тем, что акафист как-то мне помогает в моей личной молитве. Но повторяю:

акафист – это нетрадиционный вид богослужебного текста, это нечто новое, пришедшее в богослужение за последний век.

О покаянии¹⁶

…Что ты сделал дурного и чего ты не сделал хорошего? И вот с этим идем на исповедь и ждем от священника наставления, нравоучения, ждем каких-то слов, которые помогут нам в этой нашей покаянной работе.

Но все-таки то, о чем я только что сказал, – это скорее техника покаяния, чем его суть. Вообще, аскеза – это техника духовной жизни. А нам с вами надо понять, в чем именно заключается суть духовной жизни. Слово «покаяние» на иврите звучит как «тшувб». «Тшува» – это смена пути, от глагола «шув» – «поворачивать».

Смена пути, как в притче о блудном сыне. Юноша этот ушел из отеческого дома, уходил всё дальше и дальше от дома отца по дороге своей беспутной жизни. И вот наступил в его жизни момент, когда он понял, что надо сделать поворот, надо вернуться к отцу. Когда мы читаем эту притчу, мы понимаем, что под отцом имеется в виду Бог, а в лице блудного сына Христос изображает каждого и каждую из нас. Так вот, действительно наступает в нашей жизни поворот, когда чувствуешь, что необходимо вернуться к Богу, и делаешь этот поворот. Не случайно святой Амвросий Медиоланский назвал это зачало Евангелия от Луки, притчу о блудном сыне, evangelium evangeliorum – «Евангелие Евангелий» («евангелейшее из Евангелий» – так можно перевести это выражение). Вот как назвал притчу о блудном сыне святой Амвросий.

Смена пути. Да, это чрезвычайно важный момент в жизни каждого христианина. Тшува, покаяние, μετάνοια по-гречески – смена пути. Но смена пути да и путь вообще – это ведь не цель, это только средство духовной жизни каждого и каждой из нас, это только способ. Дорога – это что-то очень важное. Но ведь дорога – это никогда не цель, дорога – это всегда только средство. Мы едем по Ярославскому шоссе не просто так, не потому, что нам хочется покататься, а для того, чтобы попасть в Ярославль. И Дмитровское шоссе мы выбираем не для праздных прогулок, а для того, чтобы попасть в Дмитров или в какой-то город, какое-то село, лежащее на этой дороге. Во всяком случае, дорога нам всегда нужна ради цели, а не просто так, ради прогулки, потому что гулять все-таки приятнее не по шоссе, а где-нибудь в лесу, в парке, на берегу реки. Шоссе необходимо для того, чтобы добраться до пункта назначения. Так вот, покаяние – это момент поворота на дороге. Тогда спрашивается: если покаяние – это средство, то ради чего это средство? Где цель?

И чтобы понять, где цель, давайте обратимся к Священному Писанию, давайте посмотрим, чту Сам Господь наш Иисус Христос говорит о покаянии: где, как и в каких словах. Евангелие от Луки, 5-я глава, 31–32-й стихи: «Иисус… сказал им в ответ: не здоровые имеют нужду во враче, но больные; Я пришел призвать не праведников, а грешников к покаянию».

Открываем параллельные к этому два места. Одно – в Евангелии от Матфея и второе – в Евангелии от Марка. Евангелие от Матфея, 9-я глава, 12–13-й стихи. Те же самые слова произносит здесь Иисус, но только с одним исключением: «Пойдите, научитесь, чту значит: милости хочу, а не жертвы? Ибо Я пришел призвать не праведников, но грешников». Слов «к покаянию» в этом месте греческого текста Евангелия нет. Нет их в древних рукописях Евангелия – в таких как Синайская, Александрийская, в других древних кодексах, на основании которых восстанавливается первоначальный текст Евангелия и на основании которых издается в настоящее время Евангелие на греческом языке.

Нет этих слов – «к покаянию» и в современном переводе Нового Завета на русский язык, сделанном под редакцией владыки Кассиана (Безобразова), епископа Катанского, православного русского епископа города Парижа. Так вот, владыка Кассиан, когда делал свой перевод, опирался на древнейшие рукописи. Синодальный перевод сделан с опорой на поздние, византийские рукописи. Поэтому подчеркиваю, что в 9-й главе Евангелия от Матфея слова «к покаянию» появились в рукописях поздно, только в IX или в X веке, раньше их не было. И звучат по-настоящему слова Иисуса тут именно так: «Я пришел призвать не праведных, а грешников». То же самое – во 2-й главе Евангелия от Марка, 17-й стих, Иисус там тоже нам говорит: «Я пришел призвать не праведников, но грешников». Так у Матфея и у Марка. А в Евангелии от Луки поясняется: «к покаянию».

Теперь давайте подумаем, что значит само слово «призвать». На какой вопрос отвечает этот глагол? Спрашивается: если призвать, то куда призвать? Призвать к Себе. «Призвать» – по-гречески это значит «звать к себе»: «я зову» – значит «зову к себе». Итак, Иисус говорит: «Я пришел призвать к Себе не праведников, но грешников». Здесь звучат те же самые слова, которые затем Он еще раз произнесет в конце 11-й главы Евангелия от Матфея: «Приидите ко Мне, все труждающиися и обремененнии, и Аз упокою вы. Возмите иго Мое на себе и научитеся от Мене, яко кроток есмь и смирен сердцем, и обрящете покой душам вашим» (11: 28–29). Эти замечательные слова Иисус обращает к нам и прямо здесь уже говорит: «Приидите ко Мне, все труждающиеся и обремененные». Иисус зовет не куда-то, не к кому-то и не к чему-то, а к Себе: «Придите ко Мне». И когда Он восклицает: «Я пришел призвать не праведников, но грешников», – Он хочет нам сказать одно: «Я пришел призвать к Себе не праведников, но грешников». Так в Евангелии от Матфея и в Евангелии от Марка. А в Евангелии от Луки делается пояснение. Как призвать? – к покаянию, то есть путем покаяния. Прийти ко Христу можно только путем покаяния. Значит, это слово в Евангелии от Луки – «к покаянию» отвечает не на вопрос «призвать куда? к чему?», а на вопрос «призвать как?» – путем покаяния.

Итак, цель духовной жизни – Сам Христос, встреча с Ним. А покаяние – путь, ведущий к этой цели. Повторяю, что встреча со Христом – это как раз и есть цель и смысл духовной жизни. Мы встречаем Христа и затем, уже в новом измерении, в измерении этой встречи, став через эту встречу новыми людьми, объединяемся и с Ним Самим, и друг с другом в Царстве Божьем. Вот куда ведет эта дорога, дорога покаяния. Но повторяю, покаяние – только дорога, только метод, только способ в духовной жизни, но никоим образом не цель. И, конечно, очень страшно, когда нам начинает казаться, что покаяние есть цель.

Поскольку покаяние – это смена пути, то оно заключается не в том, чтобы заявить о нашей греховности, не в том, чтобы сказать: «я завидую», «я много ем», «я злюсь, раздражаюсь», «я не люблю моих близких», «я мало работаю, но много сплю» и т. д., а в том, чтобы уйти от того, в чем мы каемся. Смысл покаяния – в уходе от того греха, который мы на исповедь приносим. Поэтому с покаянием связано не просто раскаянье, не просто наше удрученное состояние по поводу того, что нас одолевает тот или иной грех, а уход от него. Если я ленюсь, то через покаяние я должен перестать лениться; если я злюсь, то через покаяние я должен перестать злиться. Поэтому иной раз техника, которую мы при покаянии применяем, оказывается неработающей. Оказывается, что не всегда пост помогает при покаянии. Иногда он спасителен, и нужен, и необходим. А бывают такие случаи, когда пост вреден. И вот об этом всегда надо думать и спрашивать духовника. Подчеркиваю, ни покаяние, ни тем более пост не есть самоцель в духовной жизни. Это только способ, это только метод. А мы постоянно способы превращаем в самоцель.

Если же говорить о посте, то здесь никак нельзя обойти молчанием слова, с которыми к нам обращается святой апостол Павел. В 14-й главе Послания к Римлянам, 17-й стих, он говорит: «Царство Божие не пища и питие, но праведность и мир и радость во Святом Духе». Иными словами, пищевой пост – это еще не прямая дорога в Царство Божие. Царство Божие – это «праведность и мир и радость во Святом Духе». А бывает так, как говорили Святые Отцы, что тело твое постится, а гордыня насыщается. Бывает так, что человек, постясь, настолько любуется тем, как он это делает – как строго, как жестко, непримиримо он к себе относится, – что к концу Великого поста тело его истощается, а гордыня его раздувается уже до такой степени, что в двери не проходит. Другой из Святых Отцов говорил о том, что не есть – это еще не пост, потому что бесы вообще ничего не едят, и, тем не менее, постниками их назвать уж никак нельзя.

Поэтому для того, чтобы здоровой была наша духовная жизнь, мы должны запомнить вот эту достаточно простую истину: покаяние и пост не есть цель, это средства. И, относясь к покаянию как к средству, надо всегда думать о цели. Идя по дороге, надо всегда думать о том, куда мы идем по этой дороге, и помнить, что нас впереди ждет Христос. А то бывает так, что покаяние наше какое-то злое, раздраженное, связанное с унынием, связанное с внутренним напряжением, а еще – с тем, что мы сердиты на всех, сердиты на самого (на саму) себя и поэтому Христа впереди не видим и не чувствуем. Тем более пост должен быть полон этого чувства встречи. Тут очень важно понять, что пост – одно из удивительных средств христианской аскетики. Это никоим образом не обязанность, пост – это потребность христианина.

Первое покаяние в нашем обществе принес Тенгиз Абуладзе, который снял свой фильм «Покаяние». Тогда в прессе развернулась дискуссия на тему, а нужно ли нам покаяние? В одной из газет Феликс Светов писал о том, что сначала Церковь наша должна покаяться за времена Патриарха Сергия, за 37-й год и дать этим пример обществу. А один священник ответил: а готово ли общество принять это покаяние? И второе: когда речь идет о покаянии, значит, и об искуплении? Можно ли считать искуплением жизнь апостола Павла, бывшего до своего обращения гонителем христиан?

Все три вопроса очень серьезные, все три вопроса требуют времени. Давайте начнем с первого, самого важного, о том, что сказал Феликс Светов: о покаянии Церкви и о том, готово ли общество наше, как в ответ на замечание Светова прореагировал один батюшка, это покаяние принять. Во-первых, очень часто священник бывает не готов принять покаяние человека, который к нему приходит на исповедь. Знаете, приходят иной раз на исповедь церковные люди, которые в Церкви прожили 40, 50, 60 лет, удивительные люди… И вот я понимаю, что я не готов выслушать покаяние этой монахини. Но Господь меня к этому призвал, и я не могу это не сделать. Хотя не мне ее учить – мне у нее учиться, потому что она уже 40 лет как носит ангельский образ, а я немногим больше на свете живу. Перед ее трудами, перед ее духовным опытом – что такое мой духовный опыт? А тем не менее Господь меня призвал к тому, чтобы я был свидетелем ее исповеди. И так бывает нередко. Поэтому говорить о том, готов кто-то или не готов принимать покаяние, не стоит.

Важно другое: Церковь не может покаяться, и общество не может принять это покаяние. Потому что может покаяться только конкретный человек. Откройте покаянные молитвы. Они все от первого лица написаны: «Помилуй меня, Боже, по великой милости Твоей, и по множеству щедрот Твоих очисти беззаконие мое. Наипаче омый меня от греха моего и от беззакония моего очисти меня». Я могу за себя только покаяться, но не за кого-то другого. Коллектив, организация, и даже такая мистическая организация как Церковь, покаяться не может. И общество, потому что оно тоже состоит из людей, не может ни покаяться, ни принять это покаяние. Потому что покаяние может принять только конкретный свидетель. Существует правило, согласно которому таинство покаяния может принять только один священник, в отличие, скажем, от елеосвящения, соборования, которое только собором и должно совершаться. Но для принятия таинства покаяния собор немыслим, его может принять только один свидетель. Поэтому вопрос поставлен был неправильно. Церковь не может покаяться, но могут покаяться те люди, которые ее составляют, что мы все и делаем. Но очень важно ведь не только, чтобы покаяние было принесено, важно, чтобы оно было услышано, принято. Каждый может только за себя каяться. Давайте стараться это делать.

Прокомментируйте, пожалуйста, то место в Евангелии, где Господь учит нас никого не называть отцом. И еще расскажите, пожалуйста, о «Добротолюбии».

Я собирался, честно говоря, сегодня говорить о «Добротолюбии», но боюсь, что у нас не хватит времени, потому что у нас в эфире еще 12–13 минут осталось. Давайте к первому вопросу обратимся, к 23-й главе Евангелия от Матфея. Действительно, Христос говорит в 23-й главе: «И отцом себе не называйте никого на земле, ибо один у вас Отец, Который на небесах» (стих 9). Это очень важно, потому что этих слов евангельских никто не отменял. И мы все, конечно, с вами – христиане, братья и сестры, семья, а в семье всегда есть старшие и младшие, дети, родители, внуки и правнуки. И поэтому, когда мы старых монахинь называем матушками, мы просто подчеркиваем, что они старше нас, что они принадлежат к старшему для нас поколению.

Вспомните, что еще двадцать лет назад в электричках всех пожилых женщин называли «мать». Теперь «бабуля» говорят на сегодняшнем русском языке, изрядно испорченном советизмами. А еще двадцать лет назад на более чистом русском языке говорили «мать» в таких случаях или «мамаша». Человек говорил: «Мамаша, давай я сейчас тебя подсажу в трамвай, а то тебе с сумками трудно». «Мамаша», «мать», «дяденьками» и «тетеньками» на улицах дети очень часто называют взрослых. Обращение «отец» в деревнях, в общем, очень распространено. И обращение к священнику «отец» выросло из греческого πάππας, «папочка». К старшему человеку – по возрасту, по духовному опыту – младшие обращаются, любовно называя его «папочкой». Вот отсюда это греческое слово πάππας или наше «батюшка». Мне кажется, это очень хорошее, очень мирное слово, подчеркивающее, что мы, христиане, православные люди – семья. Но семья мы только по одной причине: у нас один Отец – Господь. И только по одной причине мы все христиане, что у нас один Учитель – Христос (см. Мф 23: 8–9). Вот это очень важно помнить.

В православном молитвослове я встретила слова о земных поклонах в дни покаяния. Что это за дни? Это определенные дни для всех или для каждого человека индивидуально?

Церковь зовет нас вместе пережить дни покаяния каждым постом и прежде всего, конечно, Великим постом, особенно в первую неделю Великого поста, когда читается Великий покаянный канон Андрея Критского. И тогда мы, каждый в отдельности, принося покаяние к Богу, но делая это одновременно, своими молитвами друг другу помогаем. Мы как-то вместе, едиными устами и единым сердцем совершаем это, для каждого из нас очень трудное и важное, дело. Бывают такие дни покаяния, когда мы стараемся одновременно пройти этот путь, но бывают у каждого человека дни жизни, когда он чувствует необходимость в покаянии, и тогда, несмотря ни на что, пусть даже и не будет еще Великого поста или поста Рождественского, в эти дни человек просит Бога о помощи, просит Бога о мудрости, просит Бога помочь ему сделать тот самый поворот, о котором мы сегодня говорили. И тогда поклоны могут очень и очень помочь. Потому что через поклон тело принимает участие в духовной жизни. А очень опасно отрывать душу от тела. Понимаете? Человек внутренне един, человек неразделим на душу и тело. Не может душа каяться и искать выхода из того тупика, в котором человек оказался, а тело при этом благодушествовать. Нога в ногу должны идти душа с телом, во внутреннем единстве должны работать все части человеческого «Я»¹⁷.

Поэтому мне кажется, что и поклоны нужно класть прежде всего дома, запершись в комнате, когда нет никого, когда мы никому не мешаем, не смущаем никого. И поститься нужно так, чтобы этого не подчеркивать. Когда мы с вами подчеркиваем, какие мы потрясающие постники, этот пост может обернуться против нас, этот пост может оказаться чем-то разрушительным, не полезным духовно, а духовно вредным.

Что же касается факта в истории Церкви, то мы должны помнить, что мы с вами обладаем несравненно более важными фактами, чем те, которые описаны в книгах. Это живое чувство Его присутствия среди нас, чувство, которое нам открывается прежде всего в таинстве Евхаристии, и чувство присутствия святых в Церкви, того, что они здесь трудятся. Меня, например, совсем не смущает тот факт, что, увы, до нас не дошло жизнеописание моего святого, великомученика Георгия. Есть только чудеса святого великомученика, описанные чудеса, которые совершались у его гробницы уже после его кончины. Мы ничего не знаем о житии большинства мучеников первых веков, кроме их имен, которые благоговейно сохраняла Церковь в памяти, обращаясь к ним за молитвенной помощью, совершая литургию на их гробах. И так часто было, что ничего о мученике не знают, кроме того, что он за Христа умер, а совершают молитвенно на его гробе литургии и чувствуют его присутствие в этой общине, и чувствуют его участие в жизни этой общины.

Ну кто из нас, родные мои, не чувствует присутствия святителя Николая в жизни нашей Церкви, в жизни нашего прихода, в жизни нашей семьи? Я никогда не забуду, как мне одна женщин рассказывала о том, как она пошла на очень тяжелую операцию и собиралась умирать. И вдруг, когда она уже лежала на операционном столе и врачи наклонились над ней, она увидела, что дверь открылась, и вошел в операционную какой-то седенький старичок с бородой, стал около операционного стола и взял ее за руку. Она не знала, кто этот старичок, но потом, когда пошла в Русский музей, увидела этого старичка на картине Репина и поняла, что это святитель Николай Мирликийский. Так вот, этот рассказ, который я слышал давным-давно, для меня гораздо ценнее, чем тот факт, что то или иное свидетельство из жизни этого святого достоверно, а другое не достоверно. Это всё мелочи по сравнению с тем, что мы – через молитву, через участие в богослужениях, через литургическое его поминовение, через молебны ему, через чтение акафиста – реально чувствуем присутствие святого в нашей жизни. Это в тысячу рас ценнее, чем все жития, вместе взятые. Мы знаем о христианстве не из книг, а из нашего личного религиозного опыта, прежде всего – из опыта совершения таинства Евхаристии, из опыта Божественной литургии.

Мне очень хочется, чтобы мы все почувствовали это, потому что без этого мы никогда не станем православными людьми.

Литургия. Проскомидия

Мы в прошлый раз говорили с вами о том, как кончается вечернее богослужение, и сегодня начнем с вами размышлять о том, как начинается богослужение утром, как начинается Божественная литургия.

Священник приходит в храм, когда он еще пуст, когда там нет еще ни одного человека. Есть такой старый московский обычай – приходить в храм за два, даже за два с половиной часа до начала службы. Темно, тихо, пусто. Входишь в алтарь, зажигаешь свет. Один святой говорил: «Как рано я ни пришел бы в храм, Он всегда меня там ждет». И я вам скажу честно, я всегда вспоминаю эти слова, когда прихожу в храм рано утром. Как рано ни будет это, всегда Христос уже ждет нас там: в пустом, тихом, темном храме.

Начинается проскомидия, первая часть литургии – приготовление Святых Даров, на которых затем будет совершена Божественная литургия. После кратких входных молитв, которые священник читает перед Царскими вратами, священник облачается в священные одежды (подризник, епитрахиль, поручи, пояс, фелонь), умывает руки со словами псалма: «Умыю в неповинных руце мои» и подходит к жертвеннику. А на жертвеннике в углу алтаря в это время уже находятся священные сосуды – дискос и чаша, потир. И перед жертвенником, целуя сначала дискос, потом чашу, потом звездицу, которой будет закрыт затем дискос, копие и лжицу, священник произносит тропарь: «Искупил ны еси от клятвы законныя честною Твоею Кровию, на Кресте пригвоздися, копием прободся, безсмертие источил еси человеком, Спасе наш, слава Тебе!» Собственно, с этого тропаря начинается Божественная литургия, с этого тропаря, чтением которого почти про себя мы исповедуем главное в нашей вере. «Ты, Господи, искупил нас от клятвы законной, выкупил нас из рабства греха честною Твоею Кровию. Ты, пригвоздившийся на Кресте и прободенный копием, источил нам бессмертие. Слава Тебе».

За этим следует возглас: «Благословен Бог наш». Священник берет в руки просфору, на которой затем будет совершена литургия – просфору, которая будет лежать в течение всей литургии на дискосе, которая, преложенная Духом Святым, станет Телом Христовым. Обрезая ее с одной, с другой, с третьей, с четвертой стороны и снизу, священник читает слова из пророчества Исайи: «Яко овча (как овца) на заколение ведеся, и яко агнец непорочен прямо стригущаго его безгласен, тако не отверзает уст своих. Во смирении его суд его взятся, род же его кто исповесть; яко вземлется от земли живот его». И затем мы произносим слова: «Жрется (приносится в жертву) Агнец Божий, вземляй (взявший на Себя) грех мира, за мирский живот и спасение».

Христос принес Себя в жертву как Агнец Божий за грех мира, за его жизнь и спасение. Всегда подчеркивал это отец Александр Шмеман, голос которого мы с вами только что слышали в передаче нашего эфира. С этими словами агнец кладется на дискос, и затем мы читаем стих из Евангелия от Иоанна: «Один от воинов копием пронзил Ему рёбра, и тотчас вышла кровь и вода. И тот, кто видел, свидетельствовал, и истина есть свидетельство его» (19: 34–35)¹⁸.

Тотчас вышла кровь и вода из бока мертвого Спасителя. Всем известно, что тела умерших не кровоточат. А здесь истекла кровь и вода. Как объяснить это явление, что мертвое тело Христово кровоточило? На этот вопрос, как это ни удивительно, дает ответ современная патологоанатомия. Оказывается, что если человек умирает от обширного инфаркта, то кровь разорвавшихся кровеносных сосудов сердца наполняет околосердечную сумку, смешивается с жидкостью, там находящейся. И если затем сильным ударом вскрыть околосердечную сумку, как это сделал воин, который «копием ребра Его прободе», то тогда кровь, смешавшаяся с жидкостью околосердечной сумки, действительно хлынет из образовавшегося отверстия. Кровь эта не свертывается, если она смешалась с жидкостью околосердечной сумки. Таким образом, современная медицинская наука подтверждает нам это свидетельство Евангелия, и не случайно евангелист подчеркивает: «И видел, и свидетельствовал, и истинно есть свидетельство его».

Итак, современная наука дает нам ответ на вопрос: отчего так быстро умер на Кресте Иисус? Он умер от инфаркта. Когда вдумываешься в это, действительно подходишь к тайне нашего искупления до предела близко. Действительно, ощущаешь смерть Иисусову на Кресте не как рассказ из древней истории, не как рассказ из истории, написанной в Евангелии, а как событие, непосредственным участником которого являешься ты сам, ощущаешь, что и ты здесь присутствуешь рядом. Когда я задумываюсь над этим анализом, сделанным современными медиками, я ощущаю себя участником всего того, что происходило тогда в Иерусалиме. И мне кажется, что в тот момент, когда мы над этим задумываемся, мы подходим к тайне нашего спасения так близко, как только это возможно, мы приближаемся к тайне человеческой смерти Того, Кто взял на Себя все наши грехи. Понимаешь, что правы те средневековые мистики, которые восклицали: «За меня умер Христос!», которые понимали, что смерть Христа – это не просто образ, а это жертва, принесенная за живых, за конкретных людей, за нас с вами, за тех, кто сегодня слушает радио, – за всех нас, за каждого из нас.

Итак, агнец лежит на дискосе, а рядом стоит потир – чаша, в которую наливается вино, – вино, которое затем будет преложено в Кровь Христову. Есть еще четыре просфоры кроме той, из которой извлекается агнец. Первая называется Богородичной, на крышечке ее обычно печатью изображается икона Пресвятой Богородицы. Из этой просфоры изымается частица в честь и память Преблагословенной нашей Владычицы Богородицы. Затем из второй просфоры изымается девять частиц за девять чинов святых. Во-первых, за Иоанна Крестителя, за того, кто воскликнул: «Вот Агнец Божий, Который берет на Себя грех мира». Вторая частица изымается за пророков: Моисея и Аарона, Илию и Елисея, Давида и Иессея, за трех святых отроков и пророка Даниила и за всех святых пророков. Пророки предвозвестили нам наше будущее, наше спасение. За них мы молимся после Предтечи на проскомидии. Затем мы поминаем апостолов, наконец, всех святителей, то есть всех святых епископов, и среди них святителя Николая. Я сегодня не успею сказать о святителе Николае то, что мне хотелось после прошлой передачи, скажу об этом в четверг. Затем следующая частица вынимается за всех святых мучеников и мучениц, от первомученика и апостола святого Стефана до мучеников XX века. Следующая частица вынимается за «преподобных и богоносных отец» и матерей наших: за первого из монахов – святого Антония, за Сергия Радонежского и Серафима Саровского, за всех преподобных отцов и за преподобных матерей: за Пелагею, Феодосию, Февронию, Евпраксию, Марию Египетскую и других. Седьмая частица – за святых чудотворцев и бессребреников, за «безмездных» врачей – за тех, которые служили Христу своим врачебным искусством: за Косму и Дамиана, Кира и Иоанна, Пантелеимона и Ермолая и всех других бессребреников, известных нам по именам и неизвестных. Восьмая частица – за «святых и праведных богоотец», за Иоакима и Анну, родителей Пресвятой Богородицы, за всех святых, день которых празднуется сегодня, и наконец за святых равноапостольных Мефодия и Кирилла, создателей нашей азбуки, нашей грамоты, за князей Владимира и других и за блаженную княгиню Ольгу. Последняя частица вынимается в честь Иоанна Златоуста, архиепископа Константиноградского, того, чью литургию мы сегодня служим. Если в этот день совершается литургия святителя Василия Великого, то, естественно, в честь и память о нем вынимается последняя частица.

Итак, во время проскомидии мы уже вспомнили Матерь Божью и всех святых. Берется следующая, третья просфора. Из нее изымаются частицы о здравии всех епископов и патриархов, всех священнослужителей, всех членов Церкви: за всех живых – праведников и грешников, младенцев, за всех, за кого мы молимся. Обычно к этому времени в алтаре уже накапливается много записок о здравии, эти записки вычитываются священником, и за каждого из тех, кто в записке упомянут, вынимается частица. Таким образом, Церковь молится не только за святых, призывая их в молитве. Церковь в момент совершения таинства Евхаристии молится и за всех живущих. А четвертая просфора, которая используется для совершения таинства Евхаристии, берется для того, чтобы из нее вынуть частицы за всех усопших: праведников и грешников.

Итак, во время проскомидии мы молимся за всех: за Матерь Божью и святых, за живых и усопших, за святых и грешных. Вокруг Христа символически на дискосе соединяется воедино вся Церковь, все, кто жили в древности и живут теперь, все, кто живы и кто почил. Все, повторяю: праведные и грешные, святые и самые чудовищные преступники, – мы все вместе; хотим мы того или нет, но мы все рядом, мы все связаны друг с другом теми узами, порвать которые невозможно.

Поэтому не случайно затем, в конце проскомидии (я сейчас опускаю несколько священнодействий) читается молитва, обращенная к Господу: «Боже, Боже наш, Небесный Хлеб, пищу всему миру – Господа нашего и Бога Иисуса Христа пославый, Спаса и Избавителя и Благодетеля, благословяща и освящающа нас. Сам благослови предложение сие и приими его в пренебесный Твой жертвенник. Помяни, ибо Ты благ и Человеколюбец, принесших и тех, ради кого они принесли эти дары, и нас неосужденными сохрани во священнодействии Божественных Твоих Тайн». Эта молитва очень древнего происхождения. Она взята из литургии, составленной, по преданию, апостолом Иаковом, братом Господа по плоти, – литургии, которая служится в восточных Церквях и которая иногда совершается и в нашей Церкви.

В настоящее время проскомидия, о которой мы сейчас говорим, – приготовление Святых Даров совершается в самом начале литургии, еще когда церковь пуста, еще когда в храм не пришли люди. Отсюда возникают некоторые неудобства, потому что можно вынуть частицы за живых и за усопших, если только записочки уже накопились в алтаре, если их принесли верующие накануне вечером или если пришли очень рано на литургию. Потому что по записочкам, которые будут принесены позже, мы можем не успеть вынуть частицы, хотя всегда стараемся уже в начале службы отлучиться от престола к жертвеннику, чтобы вынуть частицы за всех, за кого поданы записки.

Итак, прочитана молитва, в которой мы просим Господа нашего помянуть всех, кто принес эти дары (греческое слово προσφορά переводится как «приношение»), и ради кого мы их принесли. Это удивительный момент во время литургии, когда мы, действительно, поминаем всех и стараемся не забыть никого. Потому что за всех умер Христос и за всех необходимо молиться в час, когда мы вспоминаем о крестной Его смерти, о Его Воскресении.

Если Христос распялся за нас, не следует ли из этого, что мы живем во время искупленной вечности?

Если Христос распялся за нас всех, то это говорит об одном: что мы живем действительно в новое время, что мы живем во время полной человеческой свободы, когда мы имеем абсолютную свободу выбора – быть с Ним или быть против Него. Вот у пророков, о которых я упоминал сегодня, у пророков, которых мы поминаем на проскомидии, такого выбора не было. Они жили до Христа и жили будущим. Они чувствовали, что в далеком будущем воссияет этот свет. И пророк Исайя в VIII веке до н. э. так и восклицал: «Сидящим во тьме и сени смертной, свет воссияет на вас» (Ис 9: 2)¹⁹. У них выбора не было, они жили будущим. Мы с вами живем в ту эпоху, когда Христос уже освободил нас от рабства у греха, даровал нам свободу. Поэтому мы с вами имеем свободу выбирать: идти вслед за Ним или быть среди Его противников, быть среди Его соработников или среди Его врагов.

Правомерно ли подавать записки о упокоении за людей крещеных, но неверующих, более того – гонителей Церкви?

Конечно, очень трудно молиться за гонителей Церкви. Очень трудно молиться за людей неверующих. Но как же за них не молиться, если за них Христос умер? Знаете, если бы все были хорошие, то и Господу не надо было бы идти на Крест. Поэтому мы с вами, если мы христиане, не можем не молиться за тех людей, за кого молиться очень трудно, не можем не молиться за гонителей, потому что, прежде всего, гонителей Сам Христос на Кресте простил. Это трудно, но тем более необходимо, что Сам Господь говорит нам: «Любите врагов ваших».

Что касается святого великомученика Георгия, других святых мучеников, память которых мы почитаем благоговейно, то, вынимая за них частицы (причем частица за великомученика Георгия вынимается не только в день, когда празднуется его память, но и каждый день, во время каждой литургии), мы почитаем их подвиг и чувствуем их присутствие в Церкви. Действительно, прежде всего о том, что святой сыграл в жизни Церкви свою особую роль, занимает в Церкви свое особое место, мы знаем из опыта богообщения, из опыта молитвы к этому святому. Но, увы, подробностей о жизни святых мучеников первых веков у нас почти нет – в основной своей массе тексты их жизнеописаний более позднего происхождения.

Я не знаю, жив ли мой отец. Как правильно подавать о нем записки?

Я советую в таких случаях писать записку о здравии и писать в скобках: «не знаю, жив ли». А уже священник сообразит, каким образом его поминать. Конечно, мы очень часто о людях не знаем, живы они или почили. Раньше почти в каждой семье мы сталкивались с такими ситуациями, но теперь мы, в основном, знаем, кто за границей был, кто в лагерях. Хотя и теперь не всегда известно, как сложилась судьба родственников наших и знакомых.

Что это за тайные молитвы, которые читает сам священник, а прихожане не имеют права это знать?

Я буду об этом говорить, безусловно. Вот та же проскомидия, которая совершается в алтаре тихим голосом, – она не слышна прихожанам, даже если они рано приходят. Хотя многие священники совершают проскомидию вслух для того, чтобы и прихожане приняли участие в этой молитве. Вероятно, этот обычай – чтение священнических молитв тихим голосом, про себя даже или шепотом – сложился постепенно. В древней Церкви все эти молитвы читались вслух. Постепенно сложился обычай читать их тихим голосом, шепотом или про себя. Я сегодня не имею времени говорить об истории этого обычая и пытаться его оценивать. Скажу только одно: причина здесь, наверное, в том заключалась, что чин литургии очень долгий, и это был один из способов сокращения времени богослужения. С другой стороны, конечно, в этом присутствует момент средневековости, когда мирянин оказывался неполноправным членом Церкви. А сегодня всё более и более становится ясно, что разница между священниками и мирянами не в посвящении, а в служении, что все члены Церкви обладают полнотой церковного пребывания в ней.

Мы все полноценные члены Церкви: миряне, диаконы, священники, епископы. Мы все чада Божии, прежде всего. А в Средние века было не совсем так. В Средние века люди разделялись и в Церкви так, как в Табели о рангах. Об этом давайте поговорим потом. Тема очень важная, потому что это тема, касающаяся церковного народа, который внутренне един. Не случайно на проскомидии мы поминаем всех людей, знаем мы их или не знаем. Если нас просят о них молиться, мы их вспоминаем. Церковь – это мы все. Иногда бывает очень трудно молиться о людях, которые принесли много зла или нам самим, или нашим близким, или, тем более, Церкви и всему народу нашему. Но какие же мы христиане, если мы за них молиться не будем? Это уже не христианство, это уже чистой воды политическое направление в обществе, не больше… Церковь не в обществе, Церковь на земле спасает людей от того, во что их очень часто вовлекает человеческое общество.

Итак, подчеркиваю, завершая сегодняшнюю передачу: в Церкви мы молимся за всех, на литургии мы приносим Богу бескровную жертву «за всех и за вся». И эти слова священник провозглашает в кульминационный, самый важный и самый таинственный момент литургии – «за всех и за вся». За всех без исключения молимся мы в Церкви. Хотя, конечно, не всегда это просто, не всегда это получается. Я часто говорю, родные мои: преподобному Серафиму было хорошо, он был святой, он был до того чистый человек, что ему с каждым было просто. Нам с вами просто далеко не со всеми. И тем не менее это необходимо, если мы хотим быть христианами.

Литургия. Евхаристия

В прошлый вторник мы уже начали говорить о литургии, о главном таинстве нашей Церкви – таинстве Евхаристии – и о том, как совершается это таинство в храме, о службе, самой значимой и самой спасительной из всех богослужебных чинов – о Божественной службе, об обедне, или литургии.

Из трех синоптических Евангелий: от Марка, от Матфея и от Луки, – мы знаем о том, что Иисус в последний вечер, до того как Его схватили и взяли под стражу, совершил вместе со Своими учениками вйчерю – трапезу, во время которой Он взял хлеб, благословил, преломил и дал его ученикам со словами: «Приимите, ядите. Сие есть Тело Мое еже за вы ломимое…» А затем, в конце вечери, взял чашу, благословил и подал ученикам со словами: «Пийте от нея вси, сия есть кровь Моя новаго завета, яже за вы и за многи изливаемая во оставление грехов» (Мф 26: 26–28).

Вот как рассказывает об этом событии, об этой вечере Христовой, о последней трапезе Его с учениками апостол Павел в Первом послании к Коринфянам (это 11-я глава): «Ибо я от Самого Господа принял то, что и вам передал, что Господь Иисус в ту ночь, в которую предан был, взял хлеб и, возблагодарив, преломил и сказал: “Приимите, ядите, сие есть Тело Мое, за вас ломимое; сие творите в Мое воспоминание”. Также и чашу после вечери, и сказал: “Сия чаша есть новый завет в Моей Крови; сие творите, когда только будете пить в Мое воспоминание”» (11: 23–25). И вот по этой заповеди Спасителя – «сие творите в Мое воспоминание» – по заповеди, которую передают нам Евангелие от Луки и апостол Павел, мы вот уже почти две тысячи лет совершаем Божественную литургию, совершаем таинство Евхаристии – в воспоминание о том, как совершил эту трапезу с учениками Спаситель. Иисус говорит: «сие творите». И мы творим, мы повторяем эту трапезу. Апостол рассказывает о том, как Господь, взяв хлеб, возблагодарив, преломил его. Слово «благодарение» по-гречески звучит как εὐχαριστία. Поэтому мы так называем таинство Евхаристии, таинство благодарения – в силу того, что Господь благодарил Создателя в тот момент, когда совершал Свое таинство.

Только возникает вопрос, когда размышляешь о Божественной литургии: почему та вечеря, которую совершил Иисус с учениками в последний вечер, когда был с ними, называется «Тайная Вйчеря»? Вспоминается, прежде всего, наверное, икона Симона Ушакова, которая многократно репродуцировалась. В каждом православном храме икона над Царскими вратами изображает Тайную вечерю. И, конечно, вспоминается «Тайная Вечеря» Леонардо да Винчи и других художников итальянского Возрождения. Почему «Тайная Вечеря»? Если мы посмотрим в Библию на французском языке, то увидим, что там нет такого выражения. Там написано «la Cиne», просто «вечеря». И по-английски – «the Last Supper», «последняя вечеря». А мы говорим «тайная».

Наверное, первый ответ, который может появиться в нашем сознании на этот вопрос – почему Он ее совершил тайно? – потому, что Он уже скрывался в этот момент от возможных преследователей. Но тайный в смысле «скрытый» – это по-гречески κρυπτός, а Тайная Вечеря Спасителя – это δείπνος μυστικός. Мυστικός – это «тайный» не в смысле «скрытый», а в смысле «таинственный». Таинственный, непостижный уму, необъяснимый логически. Таким образом, Тайная Вечеря потому называется тайной, что это таинственное, необъяснимое логически не просто даже повторение вечери, совершенной Иисусом, а наше с вами включение в ту самую вечерю. Во время каждой Божественной литургии, где бы она ни совершалась, мы с вами включаемся в ту самую вечерю, которую совершил Иисус. Поэтому надо, наверное, правильно сказать: не в ту самую Тайную Вечерю мы включаемся, а – таинственно, непостижимым образом мы включаемся в ту последнюю вечерю, которую совершил Иисус.

Это очень важно, потому что в тот момент, когда мы с вами совершаем таинство Евхаристии, когда мы участвуем в Божественной литургии, – мы становимся участниками вечери Христовой, как об этом прямо говорится в тропаре Великого четверга, который превращен нами в молитву, читаемую священником с Чашей в руках перед открытыми Царскими вратами. «Вечери Твоея тайныя днесь, Сыне Божий, причастника мя прими» – «Вечери Твоей тайной ныне, Сын Божий, участника (или как участника) меня прими». Смотрите: каждый и каждая из нас, мы просим Господа, чтобы Он нас принял в качестве участника Его вечери. Вообще, если вслушаться в чинопоследование литургии, то мы с вами очень быстро поймем, что слово «таинственный», слово μυστικός – ключевое слово в чине литургии. Потому что через этот чин мы таинственно, непонятно как, необъяснимым образом становимся участниками вечери Христовой. Не участниками ее повторения, не участниками воспоминания о ней, а именно участниками этой самой вечери. И не случайно в конце обедни, прежде чем открыть Царские врата для того, чтобы все мы начали причащаться Святых Тайн, священник читает молитву: «Услыши, Господи Иисусе Христе, Боже наш, от святаго жилища Твоего и от престола славы Царствия Твоего и прииди, чтоб освятить нас, Ты, горй со Отцем сидящий и здесь с нами невидимо пребывающий. И сподоби державною Твоею рукою преподати нам Пречистое Тело Твое и честную Кровь, и нами – всем людям». Иными словами, мы просим, чтобы нас причастил, дал нам Тело Свое под видом хлеба и Кровь Свою под видом вина не кто-то, а Сам Христос.

Если мы внимательно будем читать Евангелие от Луки, то мы обнаружим там, что та горница, в которой совершил Свою вечерю Иисус, была большой и устланной коврами. Поэтому считается почти обязательным, чтобы в алтаре вокруг престола пол был устлан коврами. Хотя, конечно, та горница, в которой совершил Иисус Тайную Вечерю, – это не только алтарь, это весь храм. Потому что все мы ее участники, и нет никакой разницы, где мы находимся: в алтаре ли или вне алтаря, – все мы в равной степени участвуем в этом великом таинстве.

Первые христиане эту горницу для совершения таинства Евхаристии устраивали у гробницы мучеников. В первые века было принято совершать таинство преломления хлеба (так называется литургия в Деяниях апостолов) на мученическом гробе. Мученик – это свидетель. По-русски мы говорим: святой мученик Трифон, святой великомученик Дмитрий Солунский. А по-гречески μάρτυρας (мученик) – это «свидетель»; μαρτύριον – свидетельство. Потому что суть того, что совершает мученик, заключается не в том, что он терпит мучения, не в том, что он терпит издевательства над собой, но в том, ради чего он это всё терпит. А терпит он как свидетель. Значит, дело не в его физических мучениях, а в чистоте его свидетельства о Христе. Итак, подчеркиваю, мученик – свидетель, и поэтому гробница мученика – это знак подлинности нашей веры, знак подлинности нашего религиозного и мистического опыта, знак того, что подлинность эта засвидетельствована свидетелем Христовым.

Первые христиане на гробнице мученика совершали Божественную литургию, мы теперь совершаем Божественную литургию на престоле – на специально для этого сооруженном столе в форме гробницы. Причем в современной Православной Церкви, как в Византии это было, гробница эта имеет форму кубическую, а у христиан Запада – именно вытянутую форму, как у гроба. Так что и на это имеет смысл обратить внимание. Каждый престол изображает гробницу мученика.

И только изображает, потому что на престоле нельзя служить литургию, если на нем не лежит антиминс. Антиминс – «вместопрестолие». Это шелковый или полотняный плат, на котором изображено Положение во гроб Спасителя, снятие Его с Креста, и в ткань которого посередине обычно зашита малая частица святых мощей. Поскольку далеко не в каждом храме на Руси есть мощи святого мученика, то в каждый храм правящий архиерей выдает антиминс – вот такой плат, в который зашивается малая частица мощей святых. Только на таком плате можно совершать таинство Евхаристии. Антиминс: ἀντι – приставка из греческого языка, mensa – стол для трапезы – латинское слово.

Это очень интересно, что самый священный из всех предметов в православном храме имеет греко-латинское название: «ἀντιmensa» – «вместопрестолие». Это очень важный для нас знак того, что Церковь – вселенская, она в себя включает и православный Восток, и православный Запад. И трудно представить себе Церковь без великих вселенских учителей Василия Великого, Григория Богослова и Иоанна Златоустого, византийских Отцов Церкви. Но так же трудно представить себе Церковь без святителя Григория Двоеслова, Папы Римского, литургию которого мы совершаем в дни Великого поста по средам и пятницам. Так же трудно представить себе Православную Церковь без святителя Киприана Карфагенского, без блаженного Августина, без Иеронима. Если мы с вами откроем церковный календарь и внимательно его изучим, то увидим, что святые первых веков есть и у Греции, и у Рима. Есть среди Учителей Церкви те, кто писали по-гречески, и те, кто писали по-латыни. Церковь – она вселенская. И как было две половинки у древнего мира – греческая и римская, латинская, – так и у Церкви тоже есть эти две необходимые составные части, два необходимых элемента: греческий и римский, о чем даже само слово «антиминс» нам говорит. Итак, только на освященном епископом антиминсе можно совершать таинство Евхаристии. Великое таинство.

Само слово «таинство» говорит нам о том, что постичь умом, что это такое, невозможно. Давайте будем именно от этого отталкиваться в момент, когда готовимся к литургии, когда идем на литургию и когда участвуем в литургии. Дело в том, что мы с вами – люди конца XX века – привыкли ко всему подходить с точки зрения разума, и от этого очень многое в нашей жизни мы теряем. Потому что это наше умственное направление в жизни, умственный характер нашей жизни приводит к страшному: сердце перестает работать.

Свидетельство подлинно в том случае, если оно нам трудно дается. Мы только что говорили о том, что таинство Евхаристии может совершаться только на мученической гробнице по одной простой причине: потому, что через это место погребения мученика мы свидетельствуем о подлинности нашей веры, о подлинности нашего религиозного опыта. И нам, всем христианам: и духовенству, и мирянам, – тоже очень важно, чтобы наше с вами свидетельство было таким же подлинным. А всё подлинное дается трудно.

Почему Евхаристия всегда совершается во время обедни и никогда во время вечерни?

Что касается таинства Евхаристии, то, действительно, оно совершается только во время обедни, потому что обедня – это и есть другое название таинства Евхаристии, той божественной службы, которую, по заповеди Греческой Церкви, мы совершаем только до полудня, утром, и в чине которой предусмотрено это таинство. Обедня – это перевод греческого слова δεῖπνον – вечеря, трапеза. Но только в Евангелии мы употребляем слово «вечеря», когда говорим о последней вечере Христовой, а в богослужении мы употребляем другое слово – «обедня». Но и то и другое славянское слово восходят к одному греческому слову, имея в виду одно и то же: последнюю трапезу Христову с Его учениками, участниками которой мы все становимся во время совершения литургии, обедни, таинства Евхаристии.

Я нигде не нашел в Новом Завете, что в чаше, которую держал Христос, было именно вино.

Спаситель говорит: «Я не буду пить от сего плода лозного, доколе не буду этого совершать в Царстве» (ср. Лк 22: 18). Откройте Евангелие от Луки, и вы там найдете, что речь идет о плоде виноградном. И потом, молитва, которая с глубокой древности читается над евхаристической Чашей, восходит к той молитве, которую иудеи читали именно над чашей с вином: «Благословен Ты, Боже, сотворивший плод виноградный»²⁰. Так вот, ясно и из этого молитвенного текста, и из того, что сказано в Евангелии от Луки, что это чаша с вином виноградным, чаша от плода лозного. И потом, мы знаем с вами из ритуала иудеев, который Иисус повторяет в Тайной вечере, что они на таких трапезах пили вино виноградное. И поэтому с древних времен ничто другое, кроме как виноградное вино, для совершения таинства Евхаристии не употребляется. Об этом многократно говорится в разных богослужебных книгах и богослужебных указаниях: что ни в коем случае нельзя употреблять яблочное или ягодное вино или сок – только виноградное. Потому что это «плод лозный», плод виноградный.

Когда сложился чин литургии, и насколько та литургия, что сейчас служится, отличается от литургии первых христиан?

Похоже, что та литургия, которая совершается ныне, не так уж сильно отличается от литургии первых христиан. Потому что у нас есть довольно много литургических памятников первых веков, восходящих и к эпохе священномученика Ипполита Римского (II век), и к эпохе святителей Василия Великого и Иоанна Златоуста. В проповедях святителя Иоанна Златоуста очень много цитат из Божественной литургии; по этим цитатам можно восстановить последование. У нас есть другие древние литургические памятники, и похоже, что в основном чин литургии почти апостольских времен был уже близок к нашему.

Замечательный православный ученый, священник и проповедник отец Киприан (Керн), который, увы, трудился не на родине, а во Франции (потому что он оказался в эмиграции, был директором Свято-Сергиевского института в Париже), – написал прекрасную книгу, которая так и называется: «Евхаристия». В первой части этой книги он дает довольно подробный обзор всех древних литургических памятников. К счастью, эта книга нам доступна, потому что, изданная парижским издательством «YMCA Press», которым руководит Никита Алексеевич Струве, она затем была переиздана здесь, в России и довольно широко продавалась в православной книготорговле. Так что всех, кто интересуется древними чинами разных литургий, я адресую к книге отца Киприана, действительно замечательной книге удивительного нашего православного пастыря, богослова и свидетеля о подлинности Христовой веры.

Через таинство Евхаристии мы становимся участниками не какой-то новой вечери, а всё той же вечери, которую совершил Сам Господь наш Иисус Христос. По сути, Евхаристия – это не повторение Тайной Вечери, а это наше, абсолютно логически не объяснимое включение в ту Тайную Вечерю, которую совершил Христос. Именно потому так важно поминовение во время литургии всех живых и особенно всех усопших, что, по большому счету, это единственное место, где мы встречаемся со всеми, кто жил даже в незапамятные времена. Потому что все, кто за эти две тысячи лет принял участие в таинстве Евхаристии, – все мы вместе причащаемся от одной Чаши, все мы вместе оказываемся участниками одной евхаристической трапезы. По этой причине очень важно вспомнить этих людей в евхаристических молитвах – святых и грешников, тех, кого помнит вся Церковь, и тех, о ком почти все забыли, о ком помнят единицы. Вот почему [можно сказать] что в таинстве Евхаристии всё человечество собирается вокруг Господа, вокруг Иисуса.

Таинство Евхаристии – это величайшая победа над временем и над пространством. Ведь где бы мы ни совершали таинство Евхаристии, где бы мы ни служили литургию: в Москве, во Владивостоке, в Париже, в Нью-Йорке, – все мы участники одной евхаристической трапезы, все мы участники одной вечери, все мы причащаемся от одной Чаши. Один священник совершает литургию в Москве, другой во Владивостоке, третий под Нью-Йорком, – все мы оказываемся участниками одной трапезы, на которой нас всех соединяет и объединяет вокруг Себя Господь наш Иисус Христос. И поэтому таинство Евхаристии есть победа над пространством. Но это и победа над временем. Потому что и сто, и двести, и триста, и тысячу пятьсот, и тысячу девятьсот лет назад совершалось таинство Евхаристии. И все мы, принявшие участие в этом таинстве за всё это время, соединяемся вокруг евхаристической Чаши, все мы причащаемся от одной Чаши, все мы встречаемся в таинстве Евхаристии – христиане всех поколений. Таинство Евхаристии Господь даровал нам для того, чтобы мы через него сделали шаг в то Царство, о котором так замечательно перед началом нашей сегодняшней передачи говорил отец Александр Шмеман – удивительный наш богослов, пастырь и великий труженик на ниве православного просвещения, который, хотя и почил, но участвует вместе с нами в таинстве Евхаристии, как и все христиане всех веков, всех времен и народов.

* * *

Сегодня мне хочется продолжить разговор о Божественной литургии. Согласно нашей традиции мы совершаем литургию только на святом антиминсе. Я уже говорил о том, что антиминс – «вместопрестолие» – это шелковый или полотняный плат, который всегда лежит на престоле, сверху на нем положено Евангелие. Во время литургии этот плат разворачивается, и именно на нем помещаются священные сосуды с хлебом и вином во время пения Херувимской песни после Великого входа. И именно находясь на нем, хлеб и вино прелагаются Духом Святым.

Однако, вероятно, далеко не всегда антиминс был обязателен для служения литургии в храме на престоле, освященном архиереем. И в самом деле, это только вместопрестолие. В 1675 году на Московском Соборе было установлено обязательно иметь антиминс на каждом престоле, даже освященном архиереем. Из этого можно сделать вывод, что прежде, до 1675 года, на престоле, который был освящен архиереем, иметь антиминс было не обязательно. Значит, литургия на престоле, если он освящен архиереем, могла совершаться и без антиминса. И вместе с тем мы с вами знаем, что антиминс появился уже в первые века истории Церкви нашей, но, подчеркиваю, именно как вместопрестолие, то есть он был необходим в тех случаях, когда литургия совершалась где-то в тайном месте, не в храме, не на специально освященном для этого престоле. Антиминс как плат, заменяющий престол, – это свидетельство исповеднического и мученического пути Церкви нашей, дошедшее до нас от ее первых веков, когда у христиан еще не было постоянных храмов, когда они были вынуждены искать тайные места для того, чтобы собраться там и вместе совершить таинство Евхаристии.

И когда с этой точки зрения посмотришь на святой антиминс, понимаешь, что Евхаристия – это таинство собрания, как любил говорить отец Александр Шмеман. Что нужно для того, чтобы была совершена Божественная литургия? Когда открываешь учебники (и в этом смысле не исключением будет даже замечательная книга отца Киприана [Керна] «Евхаристия»), там говорится о том, что для этого нужен правильно посвященный священник, для этого нужен храм, для этого нужны хлеб и вино (говорится даже о качестве вина, необходимом для совершения таинства Евхаристии). Но нигде не говорится об одном: для этого нужна община. Вне общины, вне духовной семьи, вне собрания Евхаристия совершена быть не может. Это чрезвычайно важно, об этом необходимо помнить. Поэтому и появляется антиминс, который можно перенести. Престол не перенесешь, он раз и навсегда поставлен в этом месте. А этот плат можно спрятать в тайнике и затем в то место, где тайно соберется община, можно его принести и на нем служить Божественную литургию. Подчеркиваю, в отличие от нас с вами христиане первых веков прекрасно понимали, что Евхаристия – это таинство, которое совершает вся община вместе, все без исключения: едиными устами и единым сердцем. Причем, если мы с вами откроем Служебник и внимательно прочитаем все тексты, касающиеся литургии в самом ее чине (в литургии Василия Великого и в литургии Иоанна Златоуста тоже), то мы увидим, что во время каждой литургии без исключения священник, когда читает молитвы, составленные для этого чина, именно это и исповедует: литургия есть таинство собрания, таинство, которое может совершить только вся община, когда она собрана вместе.

На каждом антиминсе обязательно изображается Снятие Спасителя с Креста и Положение Его в гробные пелены. И не случайно, наверное, поэтому апостол Павел говорит в Первом послании к Коринфянам, 11-я глава, 26-й стих: «Всякий раз, когда вы едите хлеб сей и пьете чашу сию, смерть Господню возвещаете, доколе Он придет». Таким образом, Евхаристия есть не только наше включение в Тайную Вечерю, но наше возвещение смерти Спасителя и Его Воскресения. Поэтому после Великого входа, когда Святые Дары – хлеб, на дискосе лежащий, и вино в Чаше – переносятся на престол и ставятся на антиминс, священник читает тропарь: «Благообразный Иосиф, с древа снем (сняв) Пречистое Тело Твое, плащаницею чистою обвив и благоуханьми во гробе нове покрыв, положи». И затем другой тропарь: «Во гробе плотски, во аде же с душею яко Бог…» Во гробе плотски… Значит, именно положение во гроб мы вспоминаем в этот момент. И еще один тропарь: «Яко живоносец, яко рая краснейший, воистину и чертога всякао царскаго показася светлейший, Христе, гроб Твой, источник нашего воскресения». Твой светлейший гроб – источник нашего воскрешения. Так вспоминается в таинстве Евхаристии положение Спасителя во гроб.

Таким образом, антиминс напоминает нам о той самой плащанице, в которую было завернуто Тело Иисуса. И поэтому у христиан западного, латинского обряда антиминс называется словом corporale, то есть то, во что заворачивают тело. В нашем же Требнике нет чина освящения антиминса, но зато есть чин освящения илитона – того, обычно красного, шелкового плата, в который заворачивается антиминс. Илитон в молитвах этого чина уподобляется плащанице, в которую было завернуто Тело Иисуса. Здесь Требник снова возвращает нас к положению во гроб. Таинство Евхаристии – это и снятие с Креста, и положение во гроб, и погребение Спасителя. Таким образом, здесь, в этом Таинстве, мы каким-то непостижимым для нас образом соединяемся с Иисусом не только на Его Тайной Вечере, но и в Его смерти, и в Его Воскресении. «Сие есть Тело Мое, – говорит Спаситель, и прибавляет: – за вас ломимое. Сия есть Кровь Моя нового завета, которая за вас и за многих изливается». Мы причащаемся не просто Тела и Крови Христа Спасителя, но Тела, которое за нас предается на смерть. Вот что такое – Тело, которое мы вкушаем в святом Причащении. И Кровь Спасителя – это не просто Его кровь, но Кровь, которая проливается за нас и за многих во оставление грехов. В таинстве Евхаристии мы соединяемся со Христом в Его смерти и в Его Воскресении.

И здесь очень важно понять и почувствовать, что литургия не изображает и не повторяет Тайную Вечерю, литургия не изображает смерть и Воскресение Христово. Литургия даже не напоминает нам о них, а именно включает нас в Тайную Вечерю и являет нам Его смерть и Его Воскресение. Александр Шмеман постоянно подчеркивает, что литургия ничего не изображает: она являет нам Его смерть, она являет нам Его Воскресение. Литургия, таким образом, – это не Божий театр, в котором при помощи символических действий воспроизводится история смерти и Воскресения Христова, история Его Тайной Вечери и т. д. Литургия – это что-то абсолютно непостижимое умом. Она ничего не изображает и не повторяет; она являет. Она включает нас в Тайную Вечерю и являет нам Царствие Божие.

И не случайно поэтому ее торжественная часть начинается словами: «Благословенно Царство Отца и Сына и Святаго Духа ныне и присно и во веки веков. Аминь». Что значит «благословить Царство»? Это значит признать и исповедать его как высшую и последнюю ценность, как главное в нашей жизни. И поэтому мы исповедуем Царство «ныне и присно и во веки веков». И вся община без исключения восклицает на это свое «аминь»: «да, так есть и так будет». И беда наша, наверное, заключается еще и в том, что в сегодняшней церковной жизни не вся община, а только певчие на клиросе (и далеко не всегда эти певчие – участники литургии, иногда это просто специально приглашенные в хор артисты) восклицают это «аминь». Ведь это наше с вами «аминь», «аминь» всей нашей общины, всей без исключения: да, так есть и так будет! Есть очень хороший обычай в Украине, когда поет весь храм. У греков так тоже бывает, что поют не певчие, а весь храм, все до единого.

Как-то я был в греческом храме в Париже, и старый, почтенный и очень мудрый настоятель перед началом службы передо мной извинился и сказал: «Наверное, вам будет трудно участвовать в нашей литургии». Я не понял, почему. Служба началась. Надтреснутым своим старческим голосом он произнес: «Благословенно Царство…» – и все, кто находился в храме, человек триста как минимум парижских греков воскликнули «аминь», и на каждое из прошений, которые он тихим своим голосом возглашал: «Миром Господу помолимся», – они отвечали «Господи помилуй» все вместе. В храме не было ни одного человека, который бы не пел. Ну, разумеется, далеко не у всех молящихся был музыкальный слух, далеко не все умели петь. Разумеется, в этом хоре не было регента, и поэтому действительно первые десять минут вынести эти песнопения, вынести эти восклицания «Господи, помилуй» и «аминь» в конце, после возгласа, мне было трудно. Но как только эти первые десять минут прошли, я понял, в какой удивительной литургии я сегодня принимаю участие. Я понял, что эта литургия – подлинное торжество веры, подлинное наше включение в мистическую жизнь Церкви, в Тайную Вечерю Христову и в тайну смерти Господа, в тайну Его Воскресения.

Да, мы привыкли участвовать в чинных богослужениях, где поются достаточно сложные и прекрасные песнопения. И много есть в песнопениях церковных такого, что очень важно для слуха верующего человека, что пробуждает в нас молитвенный дух, что умиляет нас и восхищает не в переносном даже, а в прямом смысле этого глагола – поднимает нас на небо. Потому что литургия – это таинство, в котором мы с вами становимся гражданами не простого царства, а Царства Небесного. Поэтому богослужебные песнопения для нас не просто очень дороги как память о вере наших предков – нет, они нужны нам для пробуждения нашей собственной веры. Но, с другой стороны, когда поет весь храм, все вместе, все до единого, это делает литургию совершенно особенной, абсолютно ни с чем не сравнимой, это делает литургию уже не простой [службой] в церковном смысле, а подлинным таинством, где всё непонятно и всё удивительно прекрасно. И действительно, через участие в такой литургии становишься другим, делаешь шаг в то Царство Небесное, которое нам уже даровано, которое среди нас уже присутствует, уже живет своей жизнью, но которого мы с вами упорно не замечаем. Вот почему нам всем вместе надо думать о том, как мы можем участвовать в литургии, как мы можем не вслушиваться в то «аминь», которое поют певчие на клиросе, а сами все вместе возглашать это древнее слово, которое, повторяю, означает: «да, так есть и так будет».

Поскольку сейчас идет рождественский пост, скажите, чего нельзя есть в это время?

Старые московские священники на так прямо поставленный вопрос прямо отвечали: «Людей нельзя есть». Мы с вами должны понять, что пост – это не диета, не воздержание, что пост – это наше добровольное приношение Богу. Это первое. Пост может быть только добровольным. Поэтому насильно заставлять людей, особенно больных людей, есть постную пищу нельзя. Это грех. Во-вторых, пост должен быть по силам. Поэтому каждый и каждая из православных христиан и христианок должны обсуждать со своим духовником: до какой степени мы в силах поститься. Одному по силам пост по уставу; другому – особенно это касается начинающих христиан, которые только первый, второй или третий раз вступают в пост – не по силам еще уставной пост. Духовник вам может посоветовать, каким образом вы сможете пройти сорокадневное очищение постом. Для третьих пост пищевой в силу болезни, в силу диеты должен быть ослаблен или даже отменен. Но по уставу в дни Рождественского поста рекомендуется есть пищу растительную и рыбу, за исключением среды и пятницы. Что же касается молочной и мясной пищи, то уставом эта пища не рекомендовалась в дни поста по одной простой причине: она была тогда гораздо дороже, чем растительная пища. Пища постом должна быть не только не мясная, но она еще должна быть и простая. Потому что очень страшно, когда мы постом начинаем всякие разносолы вкушать: без мяса, без молока, без масла, но разносолы и всякие вкусности. Нет, пост – это прежде всего время простой пищи, простой трудовой жизни.

В Типиконе написано, что в Рождественский пост в понедельник, среду и пятницу – сухоядение и нельзя есть до трех часов дня. Как вы это прокомментируете?

Это вопрос трудный, его надо обсуждать каждому и каждой со своим духовником. То, что написано в Типиконе, адресовано людям, уже достаточно высоко поднявшимся по лестнице духовной жизни. А с нами получается вот что. Ведь не есть и не пить гораздо легче, чем что-то делать: чем молиться, чем трудиться, чем делать добрые дела. И поэтому очень часто мы, начинающие христиане, идем как раз по этому пути, по пути наименее трудному: по пути следования запретам. И тогда без роста в молитвенном смысле, без нашего ежедневного участия (как Типиконом положено) в богослужении мы только одно вырываем из духовной жизни – пост. В посте мы стоим уже на двадцатой ступеньке духовной лестницы, а в молитве и во всём остальном – на первой или второй. Разрушительно для человека, когда вся духовная жизнь сводится только к буквальному выполнению пищевых требований Типикона. Поэтому мы должны с вами равномерно расти и в смысле милостыни, и в смысле молитвы, и в смысле поста. И полностью выполнить указания Типикона можно только в том случае, если мы находимся уже на очень высокой ступени нашего духовного развития. Более того, если мы с вами делаем добрые дела так, что у нас на это уходит всё наше свободное время, – вот тогда мы можем по Типикону поститься. В прочих случаях это может оказаться не постом, а диетой. А такая диета никому не нужна. Старец Зосима, наш знаменитый московский святой, пока еще не прославленный, говорил:

«Не есть – это еще не пост, еще не подвиг. Бесы вообще ничего не едят. А разве можно назвать постом то времяпрепровождение, которому они предаются?»

Относительно непостижимости литургии для ума. Есть ли какие-то пути для людей, которые привыкли всё больше через ум воспринимать?

Раскрыть сердце. Нам с вами необходимо, если мы хотим быть христианами, раскрыть сердце. Я думаю, что как раз чтение книг тут нам не поможет. Нам может помочь только одно: наш собственный жизненный опыт. Задача заключается не в том, чтобы замыкать себя в какие-то схоластические рамки, а в том, чтобы жить полноценной жизнью. И вот через жизненный опыт вы сумеете постичь это не выразимое в словах измерение литургии.

Я, когда начинала входить в духовную жизнь, читала вместе с Евангелием книгу отца Александра Меня «Сын Человеческий».

Это очень ценное и разумное замечание. Потому что, конечно, мы с вами можем механически читать евангельский текст, а можем читать его с молитвой и размышлением. И главное – читать его с комментариями. Тогда мы с вами за каждым словом Евангелия начнем видеть ту глубину, какая у этого слова есть. А так очень часто, действительно, бывает, что мы скользим по поверхности евангельских слов, не обращая внимания на те глубины, которые в них содержатся. Бывает даже так, что мы с вами очень хорошо знаем, что в Евангелии за чем следует, какая притча после какой рассказана и о каком чуде где повествуется, но при этом не чувствуем всего того, чту за этим стоит. Знаем Евангелие событийно, но не знаем его глубин. Поэтому давайте не просто читать Евангелие, но находить комментарии к каждому евангельскому тексту.

Каким образом можно инвалиду принять участие в литургии?

Есть такой способ участия. Если мы знаем, что литургия начинается в десять часов, допустим, в вашем приходском храме, старайтесь следить по книжке – в некоторых молитвословах печатается чин литургии. Если вы можете поймать радиопередачу, где передается Божественная литургия, вслушивайтесь в текст, в песнопения. А что касается вашего участия реального, уже не молитвенного, а участия в таинстве, то я думаю, что священник вашего ближайшего приходского храма не откажет в том, чтобы прийти вас причастить Святых Христовых Таин.

Можно ли самим, без присутствия священника освящать жилое помещение?

Во время молебна можно заказать, и будет прочитана специальная молитва на освящение дома. А после этого молебна вы возьмите святую воду и покропите стены своего дома, вещи. А священник в храме прочитает вам молитву на освящение вашего дома. Конечно, хотелось бы, чтобы священник мог прийти к вам домой и освятить ваше жилище, помолиться с вами вместе в вашем жилище. Это всегда большой праздник. Но, увы, в Москве только пятьсот священников, а город – огромный, с огромным населением. При такой острой нехватке духовенства в Москве это, к сожалению, невозможно. Но будем надеяться, что невозможное сегодня станет возможным в будущем. Хотелось бы, конечно, чтобы священник мог приходить домой к своим прихожанам и совершать освящение домов, беседовать с детьми, участвовать в семейных праздниках. Но, родные мои, слишком мало в Москве священников. Слишком уж большой город Москва, и у каждого священника здесь такая огромная паства, какой нет ни в одной другой стране мира, ни в одном другом городе мира. Тут ничего не поделаешь, и я не знаю, хорошо это или плохо. Это, безусловно, хорошо, что у нас столько людей обращается к Богу. Только очень важно, чтобы это обращение не было внешним. Потому что одно дело, когда люди хотят освятить квартиру, чтобы пришел священник, – в этом есть пока еще что-то внешнее. Другое дело, когда у людей есть потребность быть с Богом, быть со Христом. И тогда оказывается, что невозможное становится возможным и Господь может прийти в дом и без внешне совершённого ритуала. Ведь Бог может всё. Это мы с вами далеко не всё можем, а Бог всё может. И поэтому Бог может освятить нашу жизнь и без ритуала, может прийти к нам в любой момент нашей жизни и укрепить нас так ясно и так безусловно, что мы навсегда запомним этот момент удивительной, радостной и действительно преображающей нашу жизнь встречи. Потому что христианство, Православие – это встреча.

1.Здесь и далее по всему первому разделу ссылки на источники даются в сокращенном виде прямо в тексте, в круглых скобках. – В обоих разделах книги примечания и комментарии составлены А.Калмыковой, кроме специально оговоренных случаев.

2.Храм Воскресения Христова (он же – храм Гроба Господня) в Иерусалиме был возведен на предполагаемом месте Распятия, Погребения и Воскресения Иисуса Христа и освящен в 335 г. Поскольку этот храм невоспроизводим в своей подлинности, все церкви на Руси в честь него именовались «словущими» (т. е. «так называемыми», «слывущими», известными как церкви в память иерусалимского храма Воскресения). Следует подчеркнуть: они посвящались не самому событию Воскресения Христова (Пасхе), а именно освящению храма на месте этого события. Воскресение словущее празднуется 26 сентября по новому стилю.

3.Свободный и сокращенный пересказ содержания 103-го псалма.

4.Точная цитата: «Философы лишь различным образом объясняли мир; но дело заключается в том, чтобы изменить его». Из работы К.Маркса «Тезисы о Фейербахе» (1845).

5.Здесь и далее в беседах отец Георгий сочетает цитирование церковнославянских текстов с их свободным пересказом, чтобы сделать их более понятными для слушателей.

6.Последнее предложение можно перевести так: «День же завтрашний дарует целым и невредимым встретить славословием Имени Его Святого».

7.Здесь и далее, когда отец Георгий, как это принято в церковном разговорном обиходе, говорит «одиннадцать Евангелий», «восьмое Евангелие» и т. д., имеются в виду одиннадцать сменяющих друг друга отрывков, или чтений, из Четвероевангелия.

8.В тексте Божественной литургии святого отца нашего Василия Великого вместо «общение» стоит слово «причастие». Отец Георгий выбирает современный аналог слова «причастие» для более полного раскрытия его духовного смысла.

9.Впервые Г.П.Чистяков посетил Париж в 1988 году.

10.В Синодальном переводе, который цитирует отец Георгий, вместо «славно прославился» читаем: «высоко превознесся».

11.В Синодальном переводе Книги пророка Даниила указано, что стихи 3: 24–90 переведены с греческого, т. к. они отсутствуют в еврейском тексте. В основу 7-й песни канона легла Молитва Азарии (ст. 26–45), в основу 8-й – Песнь трех отроков (ст. 52–90).

12.В Синодальном переводе – Гимн Марии (1: 46–55).

13.Обрыв записи.

14.В Синодальном переводе: «Пойте Господу песнь новую; хвала Ему в собрании святых» (Пс 149: 1); «Всё дышащее да хвалит Господа!» (Пс 150: 6).

15.В богослужебных книгах и молитвословах этот акафист называется акафистом Пресвятой Богородице.

16.Начало записи утрачено.

17.Обрыв записи.

18.В Синодальном переводе: «…один из воинов копьем пронзил Ему ребра, и тотчас истекла кровь и вода. И видевший засвидетельствовал, и истинно свидетельство его; он знает, что говорит истину, дабы вы поверили».

19.В Синодальном переводе: «Народ, ходящий во тьме, увидит свет великий; на живущих в стране тени смертной свет воссияет».

20.«Благословен Ты, Господь Бог наш, Царь вселенной, сотворивший плод виноградной лозы». Еврейская мессианская пасхальная агада.

Бесплатный фрагмент закончился.