Читать книгу: «Сквозь огонь»

Name: Сквозь огонь
Author: Евгения Овчинникова
ISBN: 9785002239580

Евгения Овчинникова

Шрифт:

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436–ФЗ от 29.12.2010 г.)

Издано при содействии бюро «Литагенты существуют» и литературного агента Екатерины Тихоновой

Редактор: Анна Григорьева

Издатель: Павел Подкосов

Главный редактор: Татьяна Соловьёва

Руководитель проекта: Ирина Серёгина

Арт-директор: Юрий Буга

Дизайн обложки: Алина Шевкопляс

Корректоры: Ольга Петрова, Наталья Федоровская

Верстка: Андрей Ларионов

Все права защищены. Никакая часть этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в интернете и в корпоративных сетях, а также запись в память ЭВМ для частного или публичного использования, без письменного разрешения владельца авторских прав.

* * *

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Глава 1

– Вам пора.

– Александра Валерьевна, еще чуть-чуть!

– Уезжайте. Родители будут беспокоиться.

– Ха, наши – не будут!

– Гы-гы-гы, точно не будут!

– Давайте-давайте.

Дети нехотя поднялись, размялись, по очереди сходили в туалет, обулись, вышли на крыльцо.

Славик, Рита, Васёк, Мила, Витя. В зале они вели себя идеально. Другие тренеры удивились бы, увидев, как они ведут себя у меня дома. Я никогда не одергивала их и ничего не запрещала, не обижалась на грубость. Они рассказывали, когда родители уходили в запой, а я помогала найти, где перекантоваться пару ночей им и их братьям и сестрам.

Мы шли до калитки на противоположной стороне большого участка.

– Что вы сейчас пишете? – спросила Рита.

– Страшилки для веб-сериала. А вы мне мешаете.

– Давайте мы вам поможем!

Я вытерла капельки пота над верхней губой.

– Попробуйте.

– Отец рассказывал, что в деревне, где он жил, одних девочек выгнали из автобуса на мороз в поле, потому что у них денег заплатить не было. Они вышли, и никто их больше никогда не видел!

В раскаленном воздухе по ногам поползли вверх ледяные мурашки. Оглянулась на входную дверь – травинки у веранды не шелохнутся, на полу – косое солнечное пятно от проема. Восемь вечера.

– А у нас на кухне все время вода капает. Капает и капает. И закручивали, и чинили – все равно капает. Так вот, я думаю, у нас там…

– Живет Темный Капальщик?!

Они расхохотались.

– А у нас из окна видно детский сад. И я все время вижу, особенно зимой, когда уже темно, как дети забегают в один темный угол, играют они так. И кажется, что оттуда не все возвращаются.

– А-а-а, страшно!

– Давайте не про детей, – попросила я.

По ногам снова поползли ледяные мурашки. Пахнуло дымом. На краю зрения мелькнуло что-то красное. Я оглянулась – ничего.

– Вот вам не про детей. К нам весной сосед сверху приходил. Просил сигарет в долг. Я через дверь разговаривала – батя не велел открывать. Ходил так много дней подряд, каждый день. А потом умер.

– Ты вообще, что ли? Это же не страшно.

Скоро я вытолкала всех за калитку, вручив остатки печенья и чипсов, которые купила к их приезду. Девчонки полезли обниматься. Я обнимала их, отводя глаза. Когда меня сделали их тренером, они ловили мой взгляд, недоуменно переглядывались, когда при разговоре я смотрела в сторону, но скоро привыкли.

Я вышла на дорогу убедиться, что они двинулись в сторону станции. Разумеется, работать я не собиралась, но замерзшие девочки и покойник-сосед уже залезли мне в голову и, перебивая друг друга, рассказывали свои истории. Надо было прибраться после гостей: собрать и запихнуть разорванные упаковки в мусорный мешок, разложить на прежние места надувной матрас, пушистые коврики и овечьи шкуры, на которых любили валяться подопечные.

Солнце переместилось ниже, и крыша уже не защищала как днем. Оно прожигало дом насквозь, и снова едва заметно потянуло гарью, я готова была поклясться, что запах чувствую только я. На кухне громыхнуло, и я вздрогнула – Темный Капальщик? Пошла посмотреть, обходя раскаленные полосы света. На кухне все было в порядке, но в кладовке что-то (или кто-то?) заворочалось, захрипело.

Я рванула дверь, и из темноты выпали весла. Они стукнули меня по лбу ободранными пластиковыми лопастями и, пока я в ужасе размахивала руками, рухнули к ногам. Я обругала их матом, подняла и положила вдоль стены, чтобы опять не упали. Весла задели байдарку, и она с противным шуршанием, прочертив дугу на стене, свалилась на альпинистские веревки. Карабины звякнули и скатились на пол. После этого все стихло, и к запаху гари добавился запах непросушенных ковриков, хвои и речной воды. Я осмотрела кладовку, проверяя, не собирается ли упасть еще что-нибудь. Непромокаемые костюмы смирно висели на крючках. Доски для сноуборда и лыжи были придавлены ботинками и касками.

– Иди ты тоже подальше, – сказала я байдарке.

Еще немного постояла, глядя на свой экстремальный скарб, и, когда сердце перестало грохотать, захлопнула дверь.

В ту же секунду по крыше забарабанило. Удары раздавались часто, будто падал град или камни. Солнце продолжало сиять.

Адское пекло началось в первых числах июля. Центр города раскалился, а асфальт оставался мягким даже в короткие белые ночи. Бродящий по лабиринтам Песков сквозняк нагревался за день и горячо обдувал нас ночью, когда мы выходили на улицу в поисках прохлады. Солнце издевалось над нами. За месяц над дождливым городом не показалось ни тучки. В нашей квартире на мансарде не помогали ни открытые окна, ни кондиционеры, ни вентиляторы. Едва закатываясь за горизонт, солнце вставало снова, начиная очередной безнадежно жаркий день.

С наступлением жары мы отправили детей к дедушке в Репино. Там, в доме, укрытом тенью сосен, они бездельничали и ежечасно присылали фотографии: вот мы обедаем, вот дедушка читает детектив, вот мы купаемся в заливе. Мы с Сергеем смотрели, умилялись и чувствовали себя хорошими родителями.

В другое время, оставшись вдвоем, мы гуляли бы по городу, как в двадцать лет, и встречали рассвет. Но жара выпарила всю романтику. Обливаясь пóтом, вечерами мы сидели в гостиной и смотрели сериалы один за другим, один за другим. Череду лиц разбавляли холодный лимонад, холодное пиво, холодная окрошка. Они не помогали. Чудовищная жара проглатывала нас, она проглотила весь город, и он, задыхаясь, барахтался в ее раскаленном чреве.

Федеральный канал тянул с решением по сценарию, присылал нелепые правки. Я молча их вносила и отправляла файл, и еще раз, и снова. За возможность засветиться в ночном эфире со второсортным сериалом я готова была переписывать сценарий хоть до пенсии. Продюсер психовал и названивал знакомым в Москву, просил подергать за ниточки, напомнить, написать, позвонить. В ожидании я взяла работу над веб-страшилками.

Время тоже плавилось на жаре. Я ложилась подремать в тягучие обеденные часы. Тогда она снова стала приходить ко мне. В состоянии между сном и явью я видела одновременно рисунок на обоях и ее – как она идет по разбитому тротуару между нашими домами. То я бежала за ней и звала по имени, но она удалялась, удалялась и исчезала в дыму – в ту же секунду дым густел, чернел, забивался в горло и я просыпалась от собственного кашля. То вдруг она появлялась рядом – пугающе ясно и близко. Мы стояли на крыше общаги, и все было как тогда: и жара, и запах гари, и дым, заволакивающий небо. Я протягивала руку, чтобы прикоснуться к ней, но она пятилась от меня, запиналась о невысокий парапет и падала, и тогда я просыпалась в слезах.

Она приходила в мои сны всегда грустная, с болезненным видом, с синяками и ссадинами, с неровно остриженными под корень волосами, такая, какой я увидела ее тогда на асфальте. Бывало, вдруг мы вместе оказывались в горящей тайге, на просеке, – и опять она уходила, а я догоняла. Вокруг полыхали деревья, искры летели мне в лицо и на голые руки, передо мной падали горящие кедры, я перелетала через них, а она уже исчезала за холмом. И, поднявшись следом, я понимала, что это не холм, а край крыши, и становилось ясно, что увижу, если посмотрю вниз. Серый двор. Обшарпанную детскую площадку. Палисадник. И ее тело на асфальте: лежит на животе, руки раскинуты, одна нога подогнута, роскошные волосы острижены. Кошмарный сон переносил меня прямо к ней, я вставала на колени, касалась ее лица и в тот же миг просыпалась.

– Это из-за жары, – говорил Сергей.

Он покупал мне валерьянку, настойку пиона, пустырник, корвалол. В бокал с водой падали пахучие капли, расплываясь темными облачками.

Но Сергей ошибался, дело было не только в жаре. Чему-то предстояло случиться, поэтому она так настойчиво врывалась в мои сны. Все было как тем летом, и я ждала, чем закончится нынешнее пекло.

– Поехали на дачу, – как-то сказал Серёжа. – Там прохладнее.

Огромный дачный дом был уже достроен, но еще стоял без мебели. Мы провели электричество, холодную воду и даже стационарный телефон. Дома мы отключили его лет десять назад. Красный дисковый телефон усатый бригадир привез из своих закромов чтобы проверить линию, да так и оставил нам. Номер на обрывке газеты был приклеен скотчем под диском. В трубке слышалось низкое гудение, словно стонали все провода мира.

Утром Серёжа уезжал в офис, возвращался поздно вечером.

Я надеялась, что переезд излечит меня от кошмаров. Но она стала приходить в каждый мой сон и изредка – в реальность. Иногда краем глаза я замечала мелькнувшие огненно-красные волосы. Мне казалось, что она смотрит на меня ночами через незашторенные окна, прикладывает ладонь к стеклу и шепчет мое имя. Она не пугала меня, и я ждала, что она скажет, зачем приходит, до того, как психиатр назначит очередные антидепрессанты. Флувоксамин, амитриптилин, сертралин. Ламотриджин – чтобы не скакало настроение.

«Аномально высокая температура третью неделю держится в Ленинградской области», – сообщали заголовки газет, которые я покупала в сельском магазине.

В тот день Серёжа уехал в семь утра. Я не могла уснуть и ходила по дому, ежесекундно решая то вернуться в город прямо сейчас, то поехать на дачу к свекру, то надеть купальник, пойти на речку и смешаться с людьми на деревенском пляже, куда набились и местные, и дачники.

Тренькнул телефон, я подошла и взяла трубку, там раздались хрипы, а затем – короткие гудки. Я подтащила матрас к телефону и легла, ожидая второго звонка, и снова позвонили. И опять – хрипы и короткие гудки.

Кто-то прорывался ко мне издалека, хотел услышать мой голос. Я решила никуда не идти и ждать, когда мне дозвонятся. Почему-то это казалось важным. Я сходила в душ, выпила воды, но телефон молчал.

Серёжа написал, что сегодня обещают сорок градусов жары и мне стоит сходить на речку или пригласить банду подопечных.

Банда в составе пяти человек – трех мальчиков и двух девочек – явилась через два часа после моего сообщения. Им было по пятнадцать, но они воспринимались мной именно как мальчики и девочки, а не молодые люди. Между мной и руководством клуба установилась негласная договоренность: я тренирую бесплатно подростков из неблагополучных семей, которые не смогли вписаться ни в одну секцию, а они закрывают глаза на то, что я чуть больше, чем обычный тренер, забочусь о них. Подкармливаю, отдаю ненужные вещи и покупаю инвентарь, необходимый для занятий. Они приходили ко мне домой смотреть фильмы и были знакомы с мужем и детьми. Иногда после тренировки я вела всех в бургерную или кафе. Не смотрела в глаза и отводила взгляд от нестриженых ногтей, показавшегося из-под одежды заношенного белья и дырок на носках. Спортсмены из них были никакие, поэтому я показывала им все и по верхам: скалолазание в зале, обычную гимнастику, ориентирование в ближайшем от моей дачи лесу. Один раз даже оплатила занятие на байдарках, закончившееся общим купанием и ржанием. Администратор того места запретил нам появляться впредь. Я жалела их, а муж молча это принимал.

После ухода банды я собралась лечь на матрас, расплавиться вместе с ним и утечь в землю. Но по крыше застучали камни, и я бросилась к выходу. В распахнутую настежь дверь влетел темный комок, ударился об пол, оставляя кровавую дорожку, прокатился и остановился у моих ног. Воробей. Когда он замер в изломанной позе, удары по крыше прекратились.

Я присела и потрогала воробья – мертвый. Теплый, но мертвый. К горлу подкатила истерика. Поняв, что именно стучало по крыше, я вылила четверть пузырька пустырника в стакан, разбавила водой и выпила. Походила туда-сюда, пока желание разрыдаться не сменилось вялым отупением.

Пол на веранде был усыпан мертвыми птицами. Воробьи, трясогузки, жаворонки, мухоловки, вьюрки. Я закрыла глаза. Ласточки. Трава на участке вздрагивала – кто-то еще боролся за жизнь. Вокруг дома по периметру – кровь и холмики перьев. Убрать, скорее убрать. Нельзя оставлять на жаре.

– Опять, зачем они опять? – бормотала я себе под нос.

Я нашла черные пластиковые мешки для мусора, дырявые строительные перчатки и стала трясущимися руками собирать птиц. Первый пакет быстро наполнился, пришлось взять второй, потом еще. Собирала, пока не онемели руки. Ладони вспотели в перчатках, и я, плюнув на гигиену и безопасность, сняла и швырнула их в пакет к птицам. Солнце еще палило, хотя почти скатилось за горизонт.

Мимо возвращались с речки соседи. Семья – бабушка, дедушка, две дочери с мужьями, четверо внуков.

– Здравствуйте, Алекс… – начала бабушка и осеклась.

Я повернулась к ним и не сразу поняла, почему они ошарашенно замерли, а потом матери схватили за руки детей и потащили прочь. Я хотела сказать, что это всё птицы, подняла руку и сама в ужасе уставилась на нее – по локоть в крови. В крови были и ноги, и шорты, и футболка. Пока я рассматривала себя, соседи скрылись за своей калиткой.

Бросив птиц и пакеты, я вернулась в дом и залезла в душ. С трудом отмыла кровь и запах. Выглянула в кухонное окно – соседи на своем участке бурно обсуждали что-то, оглядываясь на наш дом. Ну вот. Стану теперь сумасшедшей-теткой-руки-в-крови.

Телефон пару раз звякнул, я швырнула в него полотенцем, трубка соскочила, и он замолчал. Отправила эсэмэс Сергею, чтобы срочно возвращался. Тряпок для уборки не было, поэтому я замерла на веранде, глядя, как высыхает кровь на полу.

Телефон краснел из-под полотенца. Я положила трубку на место, и он тут же зазвонил. Схватила трубку. Шипение, стон.

– Перезвоните, вас не слышно, – сказала я.

Может, тот, кто пытался дозвониться, услышит меня и поймет, что я здесь и жду звонка.

Гул в трубке сложился в слова:

– Саша, Сашенька, это ты?

Я схватилась за стену, качнулась вперед-назад. В голове вспыхивали и гасли картинки огня, дыма и развевающихся на ветру красных волос.

– Да… – прошептала я.

На том конце провода старая женщина всхлипнула, и этот звук мгновенно обрушил на меня запах вареной картошки, картинки бедной квартиры с полированной стенкой, вечно включенным телевизором, пестрым ковром на полу. Я увидела, как там, за восемь тысяч километров, она плачет, прислонившись спиной к стене.

– Саша, Сашенька… Сашуля… Они нашли ее. Они ее нашли.

Глава 2

Безумный девяносто девятый. Вере исполнилось шестнадцать в январе, мне должно было исполниться осенью. Мы окончили десятый класс. Последнее свободное лето. С мая установилась – по радио так и говорили: «установилась» – жара, непривычная даже для нашего города. Из-за нее не успели зацвести растения, которые обычно цвели в мае или июне. Деревья стояли потерянные, листья на них скрутились от горя. Пахло сухостью, пылью, раскаленным асфальтом. Тут и там на тротуарах блестели горячие битумные пятна. На асфальте оставались следы от обуви, он размяк до того, что можно было надавить пальцем – и оставить ямку. На дачах все ростки засыхали сразу, как только выбивались из-под земли под гибельный солнечный зной. Дачники жаловались, что не будет ни редиски, ни огурцов, ни даже зелени. Не будет ни домашних закруток, ни тыквенного сока, ни картошки. На картошке трагически замолкали: совсем непонятно, как прожить без картошки.

Во всех домах распахнулись двери и окна, иначе пережить пекло было невозможно. Разговоры, и без того слышные через тонкие стены хрущевок, выдувало сквозняками, и соседская жизнь становилась общим достоянием. Надрывно дребезжали вентиляторы.

Вдобавок ко всему закрылся завод. В мае назначили нового директора из Москвы, но в первый же рабочий день у дверей проходной на него свалилась ракета. Не настоящая, конечно. На фасаде «Полифема» взлетали три бетонные ракеты. Одна из них обрушилась. Обломки бетона и кирпичей упали на голову москвича, и он умер на месте. Новость разнеслась по Гордееву со скоростью света. Еще до того, как труп увезли, мы с ребятами со двора уже были в толпе, окружившей пятачок, пробивая себе путь, чтобы разглядеть получше. Место не оградили сигнальной лентой – наверное, у милиции ее попросту не было. Когда зрители слишком уж приближались, один из милиционеров делал круг, отгоняя нас:

– Так, отходим, отходим, не мешаем следствию.

И хотя все было понятно, за расследование взялись серьезно. Местные тихо злорадствовали, что, мол, хотели разобрать и продать завод китайцам, да, видно, есть Бог на свете. Директором назначили главного инженера, но через две недели завод все-таки закрыли.

По городу разлилась безнадега: «Полифем» был градообразующим предприятием. К тому же жара не давала передохнуть.

Солнце раскалило землю, высушило реки, озерца и канавы. В самый разгар лягушачьего сезона, когда их вечернее пение заглушает даже звуки трассы, было непривычно тихо: икра лягушек высохла вместе с лужами и выжившие одиночки тоскливо квакали в ночи, вызывая на разговор таких же несчастливиц, рассеянных по редким тинистым канавам.

– Соловьи поют, – говорил в другие годы отец заезжим туристам, когда мы привозили их на экскурсию в тайгу.

Тягучее лягушиное кваканье можно было по незнанию принять за птичьи трели. И лица столичных богатеев разъезжались в благостной улыбке: ясно, когда соловьи поют, положено благостно улыбаться. Отца это смешило до слез. Он каждый раз рассказывал матери эту историю, вытирая слезы кухонным полотенцем:

– Дураки, ну дураки! Соловьи поют! Этим лохам чё хочешь впаришь.

Туристы приезжали редко, раз-два за лето. Мы вывозили их в лес за сопкой с телевышкой. Отец петлял на старенькой «Ниве» по окрестностям, потом ставили палатки на сухом тенистом склоне. Гости думали, что они в настоящей тайге. Но большего и не требовалось. Я водила их на рыбалку, вечером жгли костер, а отец рассказывал страшилки. Изредка стреляли уток и тетеревов. Ночами из палаток не выходили, запуганные нашими байками о медведях-людоедах. Ночи через две-три счастливая и искусанная комарами компания убиралась восвояси.

В другое время отец охотился и рыбачил, часто пропадал в настоящей тайге. Мать запрещала приносить домой неразделанную дичь, и я прибегала в гараж помогать ему. Мы кипятили воду в котле на треноге над ямой с костром, который разжигали сразу за гаражом. В нем при свете тусклой лампочки отец ощипывал и потрошил птиц, освежевывал зайцев. Мне нравилось заниматься зайцами. Кровь отец выпускал сразу в тайге, поэтому мне оставалось снять шкуру и выпотрошить тушку. Нужно было сначала подвесить зайца за заднюю лапу, надрезать ее по кругу ниже колена, потом подрезать до хвоста. То же самое – со второй лапой. Потом я снимала шкурку с хвоста и задних лап. С передними было иначе. Передние колени требовалось перерубить, чтобы они остались в шкуре. Потом – сделать надрезы у ушей и вокруг глаз, чтобы снять шкуру с головы. После того как заяц оставался без шкуры, надрезалось брюхо, и оттуда вываливались внутренности. Отец приносил воду из колонки на углу, и я смывала кровь с зайца и со своих рук, полоскала сердце, печень.

Мы приносили дичь домой. Мать резала тушки, раскладывала куски по пакетам и замораживала. Шкуры отец продавал сразу, не сушил и не выделывал. Говорил, хлопотное это дело.

Ближе к лету жара стала невыносимой даже в тайге, а отец был уже немолод и остался в городе. Помогал одним знакомым строить баню, потом другим – строить гараж. За деньги. Он никогда никому не помогал просто так.

В колыхающемся, как огонь, воздухе ничто не выживало. Цвел только шиповник под окном Веры. Они с матерью жили в доме напротив, на первом этаже. Окно ее комнаты выходило во двор. Иногда я видела, как утром она высовывалась из окна и выливала на кусты ведерко воды. Спасенные кусты в благодарность развернули ядовито-розовые цветы. Их запах разносился по всему двору. Шиповник осыпал двор каплями лепестков. Она задерживалась, чтобы провести пальцами по цветам, и я чувствовала, как лепестки прогибаются под ее рукой, и смотрела, как она заправляет за ухо свои красные волосы.

В июне подул ветер. Мы радовались: жару переносить стало легче. Но от раскаленного ветра вспыхнула тайга. Пожары начались далеко, у Хабаровска. Сначала низовые. Горел торф, но он горел каждое лето, это было нормально, привычно. Все заволакивало дымкой, которая почти не пахла, да и горели равнины далеко от нас. Но ветер раздул искры, они взметнулись на смоляные лапы елей и кедров, и те бешено заполыхали.

Мы смотрели новости по ОРТ и надеялись, что пожарные службы остановят огонь. Но тушили один пожар, а через день вспыхивало в другом месте. Пламя подбиралось к нам, пожирая километры тайги. Сосны и лиственницы загорались, поджигали друг друга и падали, еще горящие, увлекая за собой своих гигантских сестер.

– Пожарами охвачены сотни гектаров тайги в Хабаровском крае и Амурской области, – тревожно говорила ведущая новостей.

Я ненавидела ее всей душой за приторную тревожность, безупречную одежду, за то, как она накрашена и как на самом деле далека от нас.

Она не знала, что от небывалой жары и ожидания, когда огонь доберется до города, местные начали сходить с ума. Наша восьмиполосная черно-белая газета, которая вмещала и новости, и программу передач, и объявления, каждый день смаковала сообщения о драках, сожженных цветочных киосках, бандитских разборках с десятками пострадавших, семейных стычках, закончившихся разбитыми головами.

Единственный городской морг был переполнен. Мэр выступил с заявлением, что вспышка жестокости находится под контролем. Но его лицо на зернистой фотографии на первой полосе выглядело неуверенным и очень несчастным.

С началом пожаров в город завезли китайский спирт. Его продавали с машин в канистрах, и работы в морге прибавилось: в некоторых канистрах вместо этилового спирта оказался метанол.

Ведущая с безупречным макияжем не знала, что огонь выгонял зверя с насиженных мест. Пожар спускался с хвойных сопок в долины. Они выгорали мгновенно, огонь выжигал траву и птичьи гнезда, в нем гибло мелкое зверье. Животные покрупнее успевали опередить огонь. Они бежали сутками, измученные голодом и жаждой, и в конце концов выбивались из сил. Обезумев, выходили к человеку в городки и поселки. Изюбры, колонки, секачи, туповатые глухари, медведи бродили по улицам, пока кто-нибудь милосердный не пристреливал их.

Горели даже просеки. По тем, что еще не были охвачены огнем, ходили экскаваторы. Они выворачивали пласты земли, чтобы пламя не могло перекинуться дальше. Но торфяная почва, подсушенная жарой, тоже вспыхивала. Наш сосед по площадке, дядя Женя, работал на экскаваторе на пожарах. В свободные вечера он приходил к нам, и отец поил его самодельным яблочным вином.

– Идут за экскаватором, представляешь. Я выйду, отгоню их, а они опять. Да и куда им податься-то, бедным.

Слезы текли по его щербатым щекам и терялись в щетине. Дядя Женя вытирал их ладонью. У него были потрескавшиеся почерневшие пальцы простого работяги.

– Все горит. И лес, и земля. – Он ставил нетронутое вино обратно на стол.

За экскаватором гурьбой шли птицы и животные. На только что перепаханной земле они были защищены от огня. Тетерева, колонки, лисы, полевые мыши, соболи, рябчики, зайцы скакали вместе, позабыв о вечной вражде.

Огонь подбирался к Гордееву. На улицы наползла пелена дыма. Солнце пробивало себе путь в дыму, обжигало нас и ободряло бушующее в лесу пламя. Ночью сквозь пелену зловеще светила красная луна.

Одним душным дымным утром весь город оказался усыпан мертвыми птицами. Дороги, тротуары, крыши. Застрявшие в ветвях деревьев. Лежащие на козырьках подъездов. Городские и лесные, мелочь и покрупнее. Изможденные жарой, жаждой и голодом, они сдались. Мы вышли на улицу и собирали их. Часть мертвых птиц вывезли на городскую свалку, часть закопали на пустырях.

К нам стянули все пожарные службы, но они не справлялись. Стали привлекать добровольцев и служащих из военных городков. Мужчины Гордеева слонялись без дела – завод только-только закрыли. Они собирались во дворах, пили купленный на последние деньги паленый спирт, отчаянно дрались и зверели без дела. Их привлекали к тушению пожаров, но от них было больше вреда, чем пользы.

Вместе с дымом из горящей тайги приносило пепел. Он падал с неба, как снег. От него на одежде оставались серые полосы, а волосы будто седели. В плотном дыму сновали люди-призраки, а дороги и дома старели на глазах, словно готовились вот-вот умереть и превратиться в руины. Городок задыхался и сходил с ума.

Глава 3

– Полиция, наверное, возобновит расследование, – говорю я.

Тащимся в пробке по направлению к заливу. Кондиционер не справляется, и мы обливаемся пóтом.

– И что? Будешь помогать?

Я уже собрала чемодан. В нем непромокаемые штаны и кофта: знаю, что обязательно окажусь в тайге. Одежда с длинными рукавами: сейчас сезон комаров. Будто собралась в поход, хотя Гордеев – маленький, но все же город.

– Она снова снится. С обрезанными волосами, как тогда.

– Есть таблетки.

– Она все равно вернется.

Я купила билет на ближайший прямой рейс до Хабаровска. Восемь часов в пути.

Мы ехали навестить детей перед моим отъездом. Поток медленно продвигался к заливу. Нева отражала солнце, от света слезились глаза.

Через три часа мы въехали на забетонированный пятачок, со всех сторон окруженный идеальным газоном. Как только хлопнули дверцы машины, из дома выскочили дети и повисли на нас.

В гостиной на первом этаже были уютно разбросаны игрушки, стоял построенный из стульев шалаш, край его крыши придавили тяжелыми бронзовыми статуэтками к поверхности обеденного стола. На пол внутри шалаша бросили (опять она) оленью шкуру.

Свекор спрашивал, почему не предупредили, ведь они готовили завтрак только на троих. Я рассказала, что лечу в Гордеев и, скорее всего, задержусь там надолго. Дочка попросила взять ее с собой. Я ответила, что не могу, лечу по делу. Она надулась, но сын спросил, какие подарки я им оттуда привезу, и она мгновенно забыла, что обиделась, и стала просить настоящего живого лосося: она посадит его в ванную и будет кормить. Сын попросил просто машинку. Дочка возразила, что такие глупости можно купить в любом магазине, надо просить что-нибудь такое, чего нет нигде, например шкуру медведя:

– Мама умеет охотиться. Убьет медведя, снимет шкуру и привезет тебе!

Сын испугался и расплакался.

– Фу, плакса, – сказала дочь, слезла с моих коленей и направилась в шалаш.

Сын тут же успокоился и пошел следом за ней. В шалаше включились фонарики и началась возня.

Мы были в доме свекра до вечера. Дети висели на нас до последнего, пока мы не сели в машину, потом махали, когда я выруливала с участка, потом стояли на дороге и опять махали, и я думала, что мы точно хорошие родители.

Не уезжай, не уезжай, не уезжай, останься, останься, останься, зачем тебе это, ты же знаешь, что будет хуже.

Сергей перестал повторять слова, как заезженная пластинка, но вся его фигура и выражение лица просили меня остаться. Я делала вид, что не понимаю.

– Давай тоже поеду, – предложил он в сотый раз.

– Не нужно, – в сотый раз ответила я. – Все улажу и вернусь. Останься с детьми, чтобы не заскучали.

Я поцеловала его и вошла в «зеленый коридор».

Кресла в самолете были отдельные, с телевизором, встроенным в спинку впереди. В бизнесе летели только я и бодрый дедушка. За первые пять минут он предложил мне жвачку, воду и экскурсию по Хабаровску. Я вежливо покивала, взяла жвачку и отвернулась к окну. Стюардесса поднесла соседу бокал шампанского.

– Ваше здоровье, – сказал дедушка.

Я снова вежливо кивнула.

Он выпил шампанское залпом. Самолет начал выруливать на взлетную полосу. Потом меня вдавило в кресло, и земля стала отдаляться – дороги, дома, телефонные столбы и линии электропередач, поля, озера, реки.

– Летите по работе? – Дедушка никак не унимался.

– Да… по работе, – запнувшись, ответила я.

– М-м-м, – покивал он. Уже опьянел от шампанского. – А работаете кем?

– Пишу сценарии для ужастиков.

Он сглотнул, поморгал – не знал, как реагировать.

– И что, страшно получается?

– В основном от того, как ужасно написано и плохо снято, – сказала я дежурную шутку и отвернулась к иллюминатору. К счастью, на этом дедушка перестал меня донимать.

Я всегда беру псевдоним. Коллеги спрашивают, почему я пользуюсь вымышленными именами. Обычно я отвечаю: это интересно – придумывать себе имя. Алиса Амартиросова, Павел Крепышев, Диана Деревянко. На самом деле я прячусь.

В сериалах, согласно требованиям каналов, сильные самостоятельные женщины строят карьеру и борются с судьбой в лице начальника-антагониста. В них добрая библиотекарша воюет с меркантильной подружкой своего сына, которую он намеревается повести под венец, и находит ему правильную невесту, в которую он, само собой, сразу влюбляется. В них честный мент распутывает незамысловатые загадки и ведет диалоги, богато пересыпанные профессиональным жаргоном, таким, каким его представляет обобщенный зритель телеканала. Они кочуют из одного сериала в другой, эти добрые следователи с небритыми лицами и маленькими зарплатами, и преступники всегда получают свое наказание. В них русалки, люди-рыбы и другая подводная нечисть утаскивает в глубину одинокого рыбака. Чудовища вылезают из шкафа или из-под кровати и замирают за спиной, наблюдая. Призраки мертвых подружек приходят во сне и шепчут имя главной героини.

Бо́льшая часть этих историй, к счастью для зрителя, остается на бумаге, но список моих работ пестрит второсортными ужасами и третьесортными мыльными операми, которые и до каналов-то добираются не всегда, а до кинотеатров и подавно.

Но я стараюсь не унывать. Чтобы зритель верил в мои истории, нужны детали. Я смотрю на стюардессу – как она везет тележку с напитками, как смеется в ответ на комплименты моего соседа. Как отшучивается и как наливает еще бокал шампанского. Я знаю, что они когда-нибудь появятся в рассказе или сценарии. Может, главный герой будет лететь навстречу судьбе или стюардесса и пассажир проживут последние минуты на экране перед тем, как самолет разобьется. Дед останется дедом или превратится в импозантного бизнесмена и хорошего человека, с которым главная героиня найдет свое счастье.

Когда за окном потемнело и показалась луна, салон затих. Пассажиры уснули, стюардессы приглушенно болтали и смеялись за шторкой. На моем экране показывали интерактивную карту с самолетиком и городами. Мы летели над ледяной пустыней, вдалеке маячили Нижневартовск, Томск, Новосибирск.

В Новосибирске я была шесть лет назад – на безумных натурных съемках, совершенно ненужных: такую натуру можно было найти и в Питере, и в Москве, и в любом другом городе. Полный метр, драма из жизни простых людей. Меня порекомендовали знакомые. Сценарий был слабый, я это видела, но все-таки первый полный метр, до этого по мне снимали только короткометражки, даже не сериалы. Продюсер-новичок, режиссер – сын владельца завода по производству пластиковой тары.

Деньги на фильм прожигались огромные, съемочная группа жила в шикарном отеле. Взяли даже меня, сценариста, для консультаций на съемочной площадке, хотя наше мнение никогда и никого не интересует. Час в день я проводила на съемках, в остальное время работала над другим сценарием, отказываясь от приглашений на вечеринки. Когда я была на площадке, продюсер красноречиво меня разглядывал. Я задавала себе вопрос, не против ли я, и выходило, что не против. Дети были маленькие, я впервые уехала из Петербурга надолго – от них и от Сергея. Одним вечером продюсер завалился ко мне в номер, вдрызг пьяный, с бутылкой «Круга». Я молча вытолкала его в коридор и захлопнула дверь. С полчаса он бубнил под нею, просил пустить его обратно, а потом его увела охрана отеля. Эта кинокомпания не делала мне больше предложений. А фильм в прокат так и не вышел.

Я достала ноутбук и подключила самолетный вайфай, проверила почту. Пришло письмо от продюсера Коли. Он спрашивал, когда закончу заявку для веб-сериала. В голове пронеслась череда картинок: птицы, пустой дом, Славик, Рита, Васёк, Мила, Витя. Я видела все со стороны: сидим кто на чем, а рядом стоят и наблюдают за нами бедные замерзшие девочки.

Я создала новый файл и стала делать наброски, но начало не шло, история не клеилась, не лилась свободно ни на бумаге, ни картинками. Тогда я сделала то, что чаще всего делаю в таком случае.

Нажала на кнопку вызова стюардессы и, когда она явилась, попросила воды, мельком заглянула в глаза, прочитала ее и выцепила самое яркое зимнее воспоминание.

Низкие холмы, словно белые волны, уходят за горизонт, сколько хватает взгляда. Ни огней, ни дорог, ни деревьев. Солнце скрыто за тучами, но светло. Снегом сечет лицо, ветер сбивает с ног.

Я знала, что летом в таких местах растет жесткая короткая трава, во влажных впадинах – ковыль. Похоже на Казахстан или Забайкалье. Надо уточнить, есть ли требования по месту действия от канала. Если нет, то поселить их куда-нибудь в степь, посмотрим на бюджет. Или хотя бы отснять виды.

Что там говорил Славик? Высадили из автобуса? Отцу Славика лет пятьдесят; допустим, он пересказывал историю, услышанную в детстве. Что мы имеем? Девочки выходят в темнеющей степи. Скорее всего, возвращаются из школы. Для достоверности поместим их в пятидесятые годы.

Три пионерки возвращаются домой из школы в соседней деревне. Обычно они добираются пешком, но сегодня буран. Они останавливают рейсовый автобус, входят, автобус трогается. Но, когда вытряхивают карманы, оказывается, что могут заплатить только за двоих. Они просят довезти их за два билета, но кондуктор – мясистая грубая тетка – не соглашается. Несколько других пассажиров безразлично смотрят в окно, пока девочки выходят.

Девочки, держась за руки, идут домой, сопротивляясь ветру. Худенькие, лет по двенадцать, одеты плохо и бедно. Темнеет. Электричество в их деревню еще не провели, и не видно огней, на которые можно было бы ориентироваться. Поэтому они сбиваются с пути, бредут по степи. Одна начинает плакать: она замерзла и устала. Наступает темнота. Они понимают, что заблудились, поэтому, наткнувшись на стог сена, решают зарыться в него и переночевать.

– Уважаемые пассажиры. Мы приступили к снижению и примерно через сорок минут приземлимся в аэропорту Хабаровска. Сейчас в Хабаровске двенадцать ночи. Температура двадцать градусов выше нуля, – раздался голос капитана. Он повторил то же самое на английском и включил табло «Пристегните ремни». Я пристегнулась и продолжила.

Утром вся деревня собирается на поиски.

Их находит парень. Он живет по соседству с одной из девочек и знает ее родителей и братьев. Он идет между стогами к заброшенному дому (или коровнику, любая заброшка сойдет). Снегу навалило выше колена, и он с трудом поднимает ноги. Вдруг у одного из стогов он видит что-то ярко-красное. Он дрожащими руками смахивает снег – это вязаная шапка. Раскапывает страшную находку. Девочки с открытыми глазами, взявшись за руки, сидят у стога.

– Покойника высматривают, – шепчутся деревенские бабы.

Ночью в окно парня раздается стук. Он выглядывает – там девочки. Машут ему: иди к нам.

Нас хорошенько тряхнуло в облаках, потом как на ладони показался горящий огнями город: по освещенным желтыми фонарями дорогам двигались игрушечные машинки, в воздухе мигал маячком на хвосте патрульный вертолет.

Я вышла из зала прилета, выискивая глазами отца в нетерпеливой толпе встречающих. Справа позвали:

– Доча!

Я повернулась и увидела его. Отец вскинул руки и заулыбался. Мы обнялись. Он был рад моему приезду, не скрывал этого и без остановки говорил радостно и бессвязно. Я шла за ним к машине, с одобрением замечая, что он изменился. Конечно, постарел, но белые волосы подстрижены, вместо золотых зубов – металлокерамика или вставная челюсть, не видно в темноте. Наколки на шее и руках скрыты под ветровкой с высоким воротом. Старенькую «Ниву» сменила безликая белая «японка».

– Не новая, новую не потянул бы, – ответил он на мой вопрос.

Мы тронулись по пустынным улицам – Хабаровск всегда рано ложился спать. Ехать на север четыре часа. Будем на месте почти к утру. Отец зевал, ничего не спрашивал, но говорил, говорил, говорил.

– Правил назаводили. Раньше хорошо – сам взял, сам пошел, мля. Теперь разрешение на утку бери, на зайца бери! Чушку только на подкормках или с вышки. А на сохатого – так вообще с егерем, мля. В путину, – распаляясь, он поворачивался ко мне, и машину опасно тянуло то вправо к отбойнику, то влево на встречную полосу, – в путину вообще ничего нельзя! Удочками, говорит, ловите! Удочками, мля!

– Ну хоть не руками, – пошутила я, но отец не услышал.

– Донки нельзя, подвески нельзя, в заездках глаголь не ставь. Сетку можно одну на человека. А егерей развели!

Я поправила руль: мы почти выехали на встречку. Хорошо, что машин на трассе почти не было.

– Понавыпускали из училища, из универа. Больше, чем охотников, я говорю. И ходят, и ходят по лесу – куда ни плюнь, в охотоведа сраного попадешь. Два штрафа в этом году уже влепили! – Он потряс в воздухе указательным пальцем.

– А туристов еще водишь?

– Да какое там. Разрешение на разрешении. То нельзя, это нельзя, подготовку туриста сделай, ответственность за него неси, зад ему вытери. Я лучше по уткам да по зайцам. Сама-то как? – спросил он.

– Хорошо, – ответила я.

Он спрашивал о Сергее, о работе, о детях. Я отвечала «да», «нет» и «хорошо», рассказала о съемках в Новосибирске, умолчав об эпизоде с продюсером, рассказала, что старшей хорошо даются языки (отец охнул и присвистнул, он уважал тех, кто знает языки), а с младшим пока непонятно: постоянных кружков нет, еще не нашел свой. Немного рассказала о загородном доме.

– Знаю, знаю, – ответил отец. – Серёга мне показывал, когда без тебя созванивались, ну, с детьми, по видео.

Разговор притух. Отец зевал, мне спать не хотелось. Мы остановились в зоне для отдыха водителей, без заправки. На хорошо освещенном пятачке с тремя столами под круглыми крышами выбрали один. Отец присел на скамейку, поставил на стол жестяную коробку с печеньем, налил кофе в крышку от термоса. Я села напротив него.

– Ее нашли.

Отец кивнул, не поднимая на меня глаз.

– Ольга сразу позвонила. – Закрыл термос, смахнул крошки со столика. – Зачем приехала? Без тебя бы разобрались.

Я пожала плечами. Посмотрела в темноту окружавшего нас леса.

– Она мне снится.

До города отец молчал. На безымянном пальце правой руки я заметила обручальное кольцо, и от удивления долго смотрела на него не отрываясь.

Мама умерла девять лет назад, а он все еще носил кольцо. Друг друга родители, пожалуй, любили. Мать была тихой женщиной, постоянно озабоченной, хватает ли у нас денег, тепло ли я одеваюсь, успеет ли она приготовить ужин. До сокращения работала медсестрой, потом арендовала место на городском рынке. Я никогда не слышала, чтобы они ругались. И сама с ней никогда не ругалась, даже в подростковом возрасте. Она тихо жила и тихо умерла, а ее дочь не прилетела на похороны, потому что рожала свою дочку.

Небо с востока порозовело, и трасса, мелькающая разделительная полоса и лес по обе стороны перестали быть пугающими. Верхушки деревьев зубристой линией врезались в темно-синее небо. Потом по обе стороны дороги потянулись болота – обманчиво устойчивые зеленые кочки с торчащими там и тут тонкими стволами мертвых осин. На болоте лежали разорванные куски тумана, больше похожие на упавшие с неба на землю небольшие облака. Затем – снова лес. Тайга. Лианы дикого винограда, высокая трава. Бурная речка, берега завалены непроходимым валежником.

После крутого поворота открылся город, окруженный сопками. Он лежал в котловине с плоским дном, защищенный от ветра, кое-где в окнах горели огни. Сначала шли частные домики, за ними поднимались пятиэтажные хрущевки, в центре стояли три свечки-многоэтажки и два девятиэтажных корабля заводских малосемеек.

На въезде возвышалась бетонная стела: большие белые буквы «Гордеев» на фоне трех кроваво-красных флагов.

Глава 4

Вера сошла с ума еще весной. За зиму она похудела и превратилась из забавной толстушки в красотку. Свои роскошные пшеничные кудри выкрасила в красный, теперь ее пылающая голова была видна отовсюду. Она заливисто хохотала на переменах в толпе старшеклассников. Я пробивалась к ней, но сразу звенел звонок, она подхватывала меня под руку, и мы шли в класс. В классе Вера попросила пересадить нас с первой парты на последнюю. На камчатке вела себя тихо, но ничего не писала в тетради, рассеянно смотрела в окно или разглядывала портреты классиков на стенах. Когда я переспрашивала у нее, что сказал учитель, – ласково улыбалась и гладила мою руку, ничего не отвечая. От ее прикосновений сердце у меня сначала останавливалось, а потом часто ухало. Я утыкалась в тетрадь, закрывала лицо волосами и еще несколько минут не слышала ничего, кроме своего сердца. Пережидала, занеся ручку над листом.

Весной Вере стала велика старая одежда. У ее матери не было денег, чтобы купить что-нибудь новое по размеру. Но Вера не унывала. Она ловко подвязывала свитера так, чтобы был виден живот. Застегивала потуже ремни на юбках и джинсах. Смеялась, подтягивая повыше колготки. Раньше мы были парой «толстушка и простушка», теперь – «красотка и ее невзрачная тень». Вера по-прежнему много и часто смеялась, но иногда ее лицо и глаза становились испуганными, растерянными, подбородок дрожал. Но скоро она снова улыбалась. Никто этого не замечал, кроме меня, – так мне казалось.

Я украдкой рассматривала ее. Тонкий нос с маленькой горбинкой – упала с лестницы в саду. Серые глаза. Малиновые, чуть припухшие губы в черточках синей пасты – у нее была привычка грызть ручки и иногда она совала ручку в рот не тем концом, оставляя следы на губах. Я смотрела, как она наматывает красные пряди на ручку, как вынимает ее и прядь лениво разворачивается, касается парты и соскальзывает вниз, Вера подхватывает ее и снова наматывает. Нежные пальцы со всегда ободранным лаком, на запястьях – голубые пульсирующие вены… Затаясь, я смотрела на ее профиль на фоне окна, и сердце снова то ухало, то замирало, то горел низ живота, то на глаза набегали слезы.

Раньше Вера была только моей, а сейчас я делила ее с чужими людьми. Мужчины, мальчики, парни – все цеплялись к ней. По дороге домой, в узких школьных коридорах, когда мы вечером выходили прогуляться по Гордееву – до центральной площади и обратно. Я ревниво смотрела, как мужчины пожирают ее взглядом. Девчонки тоже липли к Вере, притворно восклицали, встречая ее, лезли обниматься и целоваться, чего не могли позволить себе мальчишки. Вера никогда меня не прогоняла, но теперь не звала с собой. Толпа оттирала меня от нее, выталкивала из ее жизни. Я наблюдала за ней со стороны: вот она откидывает волосы назад, смеется, тычет пальцем в живот Паши Стебельцова, самого красивого одиннадцатиклассника, пловца и гордости школы, он притворно сгибается, будто от боли, выпрямляется, перехватывает ее ладонь, она притворно ее вырывает. Меня скручивало то от ревности, то от ненависти, кидало туда-обратно тысячу раз в день.

Еще был Рафаиль. Мы учились вместе с первого класса. Лет в десять он притащился на день рождения Веры с огромным букетом роз, напыщенный и смешной. С тех пор он считался кем-то вроде постоянного Вериного поклонника. Носил ее сменку, занимал нам очередь в столовке, подавал ей руку, когда она поднималась по скользким ступеням школьного крыльца. Рафаиль был ручным джентльменом, маячившим за спиной.

Появление конкурентов его обескуражило. Как и я, он не сразу сообразил, что произошло, и какое-то время исполнял привычные рыцарские обязанности. Над ним начали посмеиваться. Девчонки хихикали и шептались, глядя в его сторону.

Как-то на перемене наш класс высыпал в школьный холл. Там уже толпились одиннадцатиклассники. Стебельцов развязно подошел к Вере и шлепнул ее по заду. Вера недовольно откинула его ладонь, а Рафаиль, сжав кулаки, угрожающе двинулся на Пашу:

– А ну, руки убери!

Паша посмотрел на него и рассмеялся. Не знаю, что он ответил, но отчетливо запомнила эпизод: Паша держит Рафу за шиворот, Рафа, красный от злости, машет кулаками и не может дотянуться до Пашиного лица, а все вокруг хохочут. Я искала Веру. Оказалось, она ушла, не дожидаясь развязки.

Я нашла ее в классе. Она сидела за нашей партой, рассеянно накручивая локон на ручку, в то время как из холла доносились хохот и сдавленные крики Рафаиля.

– Там Рафу… – начала я.

– Ай, глупости, – раздраженно ответила Вера и отвернулась к окну.

С того дня Рафа перестал ей служить. Он смотрел, как к Вере липнет то один, то другой однокашник, отворачивался и чуть ли не скрипел зубами. Когда я видела, как он злится и страдает, мне становилось легче.

Родители не понимали, что со мной творится, и даже говорили, что Вера (моя Вера!) испортилась и лучше бы нам не общаться. И вообще сесть за разные парты. Я угрюмо молчала в ответ. Хорошо, что отец бо́льшую часть времени был в тайге, а мать не решалась предпринимать что-то конкретное.

Я приходила домой к Вере и сидела в ее комнате часами, ждала, когда она вернется. Тетя Оля обзванивала знакомых, если Веры не было совсем уж долго. Та приходила в расстегнутой куртке, растрепанная, улыбающаяся.

– Где опять шлялась? – кричала на нее мать. – У тебя же язык заплетается!

– Ну, мам, ну что ты в самом деле, – коротко отвечала дочь и уходила в свою комнату, где сидела я, всем своим видом выражая молчаливый упрек.

– В ПТУ пойдешь? – кричала тетя Оля в другой раз. – Медаль просрала! Сашка вон над учебниками целыми днями сидит!

Я на самом деле сидела над учебниками все время, которое не ждала Веру в ее комнате и не помогала матери торговать на рынке. На следующий год мы хотели поступать в Хабаровске в политех или в мед. Договорились учиться вместе там, куда получится пройти по баллам.

Вере без конца звонили. Бывало, даже на мой домашний телефон. Совали записки в коридоре:

– Передай Верке.

Я разрывала записки на куски, чувствуя, как сама разрываюсь вместе с бумагой.

Я таскалась за ней молчаливой тенью, но она успевала ускользнуть от меня. Что делать без нее, я не знала, ведь мы всегда были вместе. Мы ходили в один садик, потом в школу. Я знала Веру столько же, сколько себя. Теперь она жила отдельной от меня жизнью. Таинственные улыбки, умолчания – я задыхалась от них так же, как от гари, которую ветер приносил из тайги.

Когда началась жара, Вера совсем потеряла разум. Почти не появлялась в школе, домой приходила только ночевать. Изредка заглядывала ко мне, всегда без предупреждения. Садилась с ногами на кровать в моей комнате и молчала. Я пересказывала школьные сплетни и сюжеты книг, которые прочитала. Но Вера слушала из вежливости, рассеянно блуждая взглядом по комнате. Она жила уже взрослой жизнью, и мои детские глупости ее не интересовали. Когда я заканчивала монолог, она усаживала меня перед зеркалом и расчесывала, потом, если было настроение, включала плойку и завивала мне волосы по мочку уха. Получалось всегда смешно, и Вера перебирала мои торчащие в разные стороны кудри и улыбалась, а потом быстро прощалась и уходила.

Я видела ее тут и там в городе, в разных компаниях, всегда мужских: в крошечном городке встретить знакомого совсем несложно, стоит только выйти на улицу. Она никогда не рассказывала о своих мужчинах, щадила мою невинность. Я перестала подходить и здороваться с ней на улице, но издалека замечала неприкрытые в жару голые ноги, плечи, просвечивающиеся соски. И ненависть вспыхивала, горела во мне и не находила выхода.

Ночью я бросала матрас на балконе и ложилась спать там. Тем летом комары не беспокоили меня – ненависть отравляла кровь. С темнотой начиналась другая, горячая, запретная, невозможная днем жизнь. Скрипели кровати в квартирах. Из гаражей доносились приглушенные жестяными стенами стоны. От этих звуков низ живота напрягался и горел огнем. Мужские фигуры останавливались под окном Веры, тихо свистели или стучали по стеклу. Не включая свет, она открывала окно и спрыгивала, ее подхватывали, ставили на ноги – и вдвоем они уходили. Я скорее чувствовала, чем видела, что мужчины были разные.

Однажды вечером я запаслась камнями и, как только раздались шорох кустов и тихий стук в окно, швырнула наугад несколько. Один из камней попал в цель, потому что мужчина, а это был голос взрослого мужчины, ойкнул, выматерился и поспешно ушел. Вера распахнула окно и несколько секунд смотрела в темноту. Я ликовала: хоть раз она осталась со мной.

Глава 5

Безумие, творившееся в Гордееве в девяносто девятом, было заразным. Оно проникало в головы горожан и выплескивалось вспышками ненависти. Меня оно тоже отравило. Я поняла это, когда убила кабаргу.

В тот день мать отпустила меня с рынка пораньше, чтобы я приготовила ужин. Я возвращалась домой по безлюдным улицам. Пелена дыма стала такой плотной, что очертания домов и дорог терялись в ней, как в тумане. Чудовищный жар от едва различимого солнца пробивался сквозь пелену, по лбу и телу стекали ручейки пота. Пепел забивался в горло.

Во дворе за составленными вместе двумя столами, на притащенных из дома разномастных стульях сидели мужики, бухая дворовая компания. Пришлось обойти их, чтобы не привязались с разговорами.

Я чистила картошку на кухне и смотрела телевизор, когда со двора послышались крики.

– Давай-давай!

– Загоняй на меня!

– Заходи слева, гони ее от гаражей!

Я выглянула на улицу и увидела, как во дворе между пятиэтажек мечется обезумевшая кабарга. С одной стороны ей не давали убежать гаражи, с другой – пьяные мужики. Они наступали на олениху, расставив руки.

– А-ар-ргх! Уходит, уходит!

Кабарга пыталась запрыгнуть на гараж, отталкиваясь от горы старых шин, но не получалось. Снова и снова кабарга ударялась головой о крышу, падала, вскакивала и карабкалась на покрышки. Силы у нее закончились, и она замерла, прислонилась к жестяной двери гаража, выкрашенного серебрянкой. Мужики подходили ближе.

Внезапно кабарга повернула голову и посмотрела в мою сторону – я наблюдала с балкона на втором этаже. Она дрожала. Она была в ужасе. В ту же секунду я закричала:

– Стойте, вы ее пугаете! Отойдите, уроды!!!

Но оглушенные спиртом и охотой мужики не услышали.

Кабарга подпрыгнула, снова ударилась об острый жестяной край и беспомощно припала к земле. Я сорвалась в зал, нырнула под диван и достала оттуда коробку с ружьем. С трудом вытащила его, сгребла несколько патронов.

Выскочила в пахнущий дымом и вареной картошкой подъезд, на ходу переворачивая ружье блестящим брюхом кверху. На площадке остановилась – заело кнопку патронника. Я боролась с ней, потом с трудом втолкнула патрон, ломая ногти. Навстречу поднимались соседи с пятого этажа, мать с младенцем на руках. Увидев меня с ружьем, женщина замерла, прислонившись к обшарпанной стене. Она прижала головку младенца к себе, смотрела без страха, но растерянно.

– Не бойтесь, – сказала я.

Мои дрожащие руки наконец справились с патроном, он щелкнул, скрываясь в металлическом животе ружья. Остальные патроны попадали на пол, пока я вставляла первый. Я отшвырнула их ногой, загоняя в угол, и бросилась вниз, во двор.

Мужики подобрались ближе к кабарге. Они всё еще не схватили ее, хотя олениха была крошечной, ростом чуть выше колена. Клыков, какие бывают у самцов, у нее не было.

– Пошли вон отсюда! – крикнула я.

Они опять не услышали. Зато зрители, высунувшиеся из обоих домов, завизжали и стали захлопывать окна.

– Разойдись, пристрелю! – хрипло заорала я.

Мужики, а их было пятеро, обернулись. Майки, трико с протертыми коленями. Небритые морды вытянулись при виде девочки с ружьем. Перекошенные лица казались одинаковыми, как у близнецов, хотя возраста все были разного.

– Ты чё, мля, рехнулась?

Они жутко матерились, но ружье напугало их. Я переводила дуло с одного на другого. Передернула затвор. Они попятились от меня и оленька.

Кабарга была свободна, но не уходила. Слезы оставляли дорожки в шерсти. Правый бок сильно подпален. Я взглянула ей в глаза и услышала треск горящих веток, гул огня, стон падающих деревьев. Раскаленный воздух несся со смертельной силой, вслед за ним хлестали огненные реки. В потоке пламени гибли медведи, харзы, высокое пламя доставало птиц, летевших к воде. Кабарга бросила оленят и бежала из огня несколько дней, пока не вышла в город.

Я вскинула ружье на плечо, мушка никак не находилась, руки дрожали. Ветром принесло пепел, от него глаза залило слезами, и я нажала на курок наугад. Отдачей меня откинуло назад. Не знаю, сколько времени я пролежала на спине, откашливаясь и корчась от боли в плече. Босые ноги елозили по сухой пыльной дворовой траве. Постепенно мир стал четче. Я приподнялась на руке, огляделась. Зрители снова торчали из всех окон. Ружье валялось в метре от меня, а у гаража лежала неподвижная серая шерстяная куча.

Мужики опасливо подходили ближе. Их отрезвил выстрел, они обрели лица и голоса. Соседи по дому.

– Ты как?

– Вставай. – Один подал мне руку, но я, повиснув на ней, бессильно опустилась обратно в пыль.

– Ты чего сорвалась-то? – Он присел на корточки возле меня.

– Это же Сашка, Валерки Никифорова дочка!

– И ружье его.

Я перевалилась на живот, искупав в пыли нос и щеку, поднялась на четвереньки. Все отступили на шаг. Помогая себе руками, встала. Голова кружилась, но сознание было ясное. Переступила через ружье, подошла к кабарге и опустилась на колени. Она еще дышала, под ней разливалось бурое пятно. В боку зияла страшная развороченная рана, из нее каплями сочились остатки крови. Кровь подобралась к моим голым ногам, испачкав колени. Только сейчас я поняла, что выбежала из дома в трусах и футболке, хорошо хоть длинной.

Кабарга вздохнула в последний раз, потом вздрогнула всем телом и замерла. Я опустила ей веки, немного подержала, чувствуя тепло уже мертвого животного, убрала пальцы.

– Прости меня.

Я оглянулась. Зрители были на месте, хоть и молчали. Справа полыхнуло – это Вера выпрыгнула из своего окна на первом этаже. Она подлетела огненным ураганом, подхватила меня под руки, стала оттаскивать от оленька, но я отбивалась. Так мы, перемазанные кровью, толкались, пока рассудок не вернулся ко мне. Я свалилась на колени перед кабаргой и заплакала.

– Идем, идем, хватит, – повторяла за спиной Вера.

Она схватила меня за руку и потянула. Я встала, хрипло попросила:

– Возьми ружье.

Вера со второй попытки подняла его – оно было очень тяжелым, – неловко обхватила обеими руками и понесла дулом вперед. Я шла за ней, но развернулась обратно к кабарге.

– Идем отсюда, – позвала Вера.

– Надо ее забрать, – ответила я.

Я взяла олениху поперек туловища, прижала раной к футболке. Ее ноги и голова безжизненно свесились. Так, под молчаливые взгляды соседей, под звуки работающих телевизоров, мы поднялись в мою квартиру.

Вера положила ружье в распотрошенную коробку, потом пошла к выходу. Я хотела попросить ее остаться, но поняла, что она идет за патронами. Вера спустилась, подобрала их, а дома бросила в коробку с ружьем и задвинула ее обратно под диван.

– Ты совсем с катушек съехала? – спросила она.

Я не нашлась что ответить.

Мы положили кабаргу в ванну. Она лежала, свесив голову в лужицу в ржавой выемке.

Я ждала наказания за стрельбу во дворе, но пришедший вечером участковый нарвался на отца.

– Говорю тебе, эти бакланы сами виноваты, – говорил отец, сверкая наколками на руках и груди. – Я б им по чану надавал. Начальник, выпиши штраф да иди своей дорогой.

Милиционер, тоже одуревший от жары и дыма, в расстегнутой рубашке, взглянул на меня, на лежавшую в ванне кабаргу, спросил:

– Правила хранения оружия почему нарушаем? Сейф где?

– Да вот он, – ответил отец, указывая в угол, где стоял сейф, накрытый вязаной салфеткой.

Участковый раздраженно фыркнул:

– Ружье в сейф. Несовершеннолетней, – он метнул в меня взгляд, – кода не давать. Через две недели приду – проверю. Будете нарушать – оштрафую! – И просто так, без штрафа, вышел из квартиры.

– Вот-вот, – сказал отец, захлопывая за ним дверь.

Дома, с нами, он говорил нормально. Наколки, ощеренные зубы и блатной жаргон были для устрашения чужаков.

Отец всегда просил прощения у мертвой дичи, как какой-нибудь амурский абориген. Он и вправду жалел каждое убитое животное.

Отец учил меня стрелять и иногда брал с собой в тайгу.

– Что, Сашка, не пришлось тебе зверя на охоте добыть? – спросил он, глядя на оленька в ванне. Глаза его слезились, и я снова не понимала, от дыма или от жалости к погибшей кабарге.

Глава 6

Отец припарковался прямо у подъезда. Я посмотрела в Верино окно – привычка никуда не делась за девятнадцать лет. Почерневшие рамы просят покраски. Занавески другие, раньше висел узорчатый тюль. Во дворе – новая детская площадка, подарок депутата, сказал отец, но асфальт все такой же разбитый.

Мы поднялись в квартиру. Свежий ремонт, ничто не напоминает прошлой обстановки. Из моей бывшей комнаты исчезли тахта и письменный стол, постеры с Ди Каприо и «Бэкстрит бойз». Она стала стерильной и безликой: кровать, тумбочка со светильником, шкаф. Теперь здесь была спальня отца.

– Я в зале буду, – сказал он. – Живи в своей комнате.

Отец лег на диван в зале и тут же уснул. Я приняла душ и тоже легла, в Петербурге как раз наступила ночь. Посмотрела на светлеющее небо, закрыла глаза.

Бух! – хлопнула входная дверь, и я подскочила на кровати.

В квартире тихо. Три часа дня.

Я выглянула в окно. От нашей пятиэтажки тянулись частные дома с огородами, за ними начинались сопки. Слева поднимался дым. Я открыла окно, высунулась по пояс. Горел один из стоявших позади дома мусорных баков, в небо несся уверенный серый столб. Немного в стороне группка подростков снимала видео. Воняло паленой пластмассой.

Завыла, приближаясь, пожарная сирена, и через минуту из-за угла выехала пожарная машина. Из нее выскочили два человека в форме и касках. Издалека роста они казались невысокого, а форма была велика обоим, поэтому выглядели они комично, а не героически. Пожарные раскрыли задние створки машины, вытянули оттуда шланг. Один побежал к баку, переключил рычаг – и из шланга долбанула струя. Ее сила заставила пожарного-лилипута отступить на несколько шагов, но он совладал со шлангом и стал заливать мусорный бак. Когда тот перестал дымить, он облил водой два других.

Подростки закричали «Браво!» и зааплодировали. Пожарный неожиданно повернулся к ним, перевел рычаг в режим распылителя и побрызгал над их головами. Они завизжали и с хохотом убежали.

Я закрыла окно, усмехнувшись: нам за такое надавали бы по шее, а родители еще добавили.

Отца дома не было. Я рассмотрела обновленную квартиру. Блестели белые натяжные потолки, в них слабо отражалась обстановка комнат. В спальне на стене напротив кровати – фотообои, площадь Святого Марка в Венеции. В зале на одной стене – тоже фотообои, изображающие тропический лес, а прямо на них – старое чучело, голова изюбра с рогами. Шерсть изюбра была порядком попорчена, в некоторых местах совсем осыпалась. Стеклянные глаза тускло смотрели прямо в душу. Отец рассказывал, что сам завалил этого изюбра, а друг потом изготовил чучело. Это случилось еще до моего рождения. А мне скоро тридцать пять. Стеклянный верх межкомнатных дверей украшен выпуклыми завитушками, цветочками и листиками.

В зале – богатая люстра со множеством подвесок; проходя под ней, я задевала нижнюю подвеску, и она звякала. В тщательности ремонта виделась женская рука: отец не стал бы подбирать бра в прихожей в тон обоям. Но в ванной в стаканчике с рыбками и морскими звездами стояла только его зубная щетка. Значит, живет он один. И кольцо до сих пор не снимает. Никогда не замечала в отце излишней романтичности.

В крошечной кухоньке на плите я нашла остывшую яичницу в закрытой крышкой сковородке. Три яйца, посыпанные сверху грубо нарезанным зеленым луком. В заварнике – спитой чай. Заварка нашлась на прежнем месте, в жестянке в верхнем шкафчике, на первой полке.

Пока закипал и заваривался чай, позвонила домой. Сначала Сергею (по-прежнему стоит жара, и он приедет, если я хочу), потом детям (сделали из шишек и пластилина белочку и волка). Фотки поделок они прислали в мессенджер. Рассматривая жутковатых зверей, я вышла прогуляться.

Гаражи во дворе снесли. Надо же, вчера не заметила. Вместо них – порядком истоптанный газон. К тому же неумело сделанный, определил мой опытный глаз. На нашей улице понастроили магазинчиков с аляповатыми вывесками, они торчали бельмами. Тополя подстрижены и покрашены известкой, машин стало больше. Вот, пожалуй, и все изменения.

От центральной площади шел проспект, по обе стороны усаженный пирамидальными тополями, на пешеходном переходе с него открывался лучший вид на сопку с телевышкой. Вершины тополей плавно переходили в зелень сопки, а дорога будто продолжалась почти до ее вершины – такой эффект создавался из-за пробритой на горе полосы горнолыжной трассы.

Я неторопливо дошла до центрального рынка. Там из одежных палаток выпирали грубо сколоченные этажерки с обувью, тоже грубой, коричневого и черного цвета. Покупатели мерили одежду в самодельных кабинках, из которых все было видно. Лифчики примеряли по-старому: продавщица загораживала покупательницу простыней или тонким покрывалом.

Дальше шли продуктовые ряды. Продавали китайский глутамат натрия – белые кристаллы в пакете с иероглифами. Добавлять во все, где могут раствориться, чтобы усилить вкус. Соевое мясо кусками. Варить несколько минут, потом можно есть просто так, можно пожарить с луком и томатной пастой. Раньше его ели вместо обычного мяса, сейчас – по привычке, наверное. Корейский майонез, «милкис», соус чили, соевый соус, сухое корейское молоко, которое вкусно есть ложкой. Острое печенье «смерть печени» – жареные в масле арахис и куски острого перца. Копченые куриные лапы, конфеты «Великий Мао» с портретом самого Мао на обертке. Я взяла конфетку, сфотографировала. Никто не верил мне, что они существуют, а у меня не было возможности доказать.

У выхода ютилась маленькая грязная чифанька¹. Я взяла «милкис» и села в углу. На витрине были выставлены лотки с едой. Продавец-китаец ловко выхватывал из каждого щипцами и бросал в белую коробочку. Маринованные грибы, морковка, неопознанное нечто, похожее на гигантских прозрачных червей. Окно забегаловки выходило на перекресток одежных рядов. Торговлю уже сворачивали, рынок закрывался в шесть. Продавцы палками с крючками снимали подвешенные друг над другом вещи, складывали товар в полосатые сумки, ставили на тачки, связывали. Покупатели тянулись к выходу.

Чифанька тоже закрывалась. Китаец-продавец легко дотронулся до моего плеча, сказал несколько слов по-китайски. Я кивнула и вышла к остановке. Решила доехать на микрике, но вместо него подошел небольшой корейский автобус.

Чтобы не просили передать за проезд, села на последнее сиденье. Маленький автобус приседал и ухал на ямах, от болтанки тошнило, но пересаживаться было лень. Маршрут номер один петлял по городку. Самый популярный, он может забрать тебя откуда угодно и довезти куда хочешь. От дома до школы. От рынка к парку. Из роддома на кладбище. Этот извилистый путь убаюкивал.

Автобус остановился на остановке у завода, лязгнула дверь. Двое пассажиров вышли. На площади перед заводом пестрели цветочные клумбы, а прямо в центре стоял памятник Ленину. На фасаде по-прежнему летели вверх три бетонные ракеты.

Завод выглядел работающим. Обвалившуюся ракету отреставрировали. Заплатка внизу выделялась более ярким цветом.

Рядом сел мужчина, я спросила у него, работает ли завод.

– А как же! – оживился он. – На Москву, на Пекин работаем. Вот недавно швейцарцы приезжали, говорят, заказ будет.

Он начал рассказывать, что именно и кому делают, хотя по рабочему контракту, я знала, разглашать эту информацию запрещалось. Собеседник работал токарем, его пальцы были сплошь в черных трещинах. С сидений впереди к нам обернулись еще двое и сообщили, что заказы есть, но, конечно, не то что раньше. Что в прежние времена на завод утром текла река людей, а сейчас – так, ручеек. Что цветмет раньше таскали, и сейчас таскают, и всегда будут. И что литейка выдает сплошь брак, мудаки, а сборка собирает из того, что наклепали эти безрукие и безголовые.

Сосед вышел через остановку. Я снова стала смотреть в окно – и поняла, что было не так. Город потерял цвета. Сделался скучным и блеклым, как выцветшая фотография. Деревья подстрижены и побелены. Буйная трава скошена. Матери степенно гуляют с колясками. Жары нет. Ветер дует будто вполсилы. Все вокруг какое-то непроснувшееся, незавершенное. Из города ушла ярость. В нем больше не полыхало пламя.

Уже у подъезда меня окликнули по имени. Я обернулась, увидела человека в полицейской форме, шагнула навстречу и крепко обняла его.

Глава 7

Лёня снял фуражку в подъезде и на ходу смахнул с нее пылинки. Мы поднялись в квартиру.

– Не был у меня ни разу?

– Нет, – ответил он, присаживаясь на пуф в прихожей, чтобы снять ботинки.

– Полиция теперь ходит в форме по гостям?

– Что? – Он удивленно посмотрел на меня снизу, замерев с ботинком в руках. Посмотрел на свой пиджак. – А, это. Нет, ходим как хотим. На награждении был, там по форме.

– Кого награждали?

– Меня. – Он зашел в зал и осмотрелся.

– Серьезно?

Лёня разглядывал голову изюбра, висящую на стене. Их глаза были на одном уровне – наверное, ощущение не из приятных, но Лёня оказался нечувствительным к жутковатому мертвому взгляду.

– Да. Чемпион по раскрытым делам.

– Все раскрываешь?

– Почти, – ответил он и подергал ссохшийся изюбриный рог. – Отец добыл?

– Не знаю. Всегда тут был. Отец говорит, его. Но, наверное, выдумывает. Он никогда не брал крупняка. Только зайцев и птицу.

Лёня помялся, будто хотел что-то сказать, но не решался.

– Чаю?

– Давай.

На кухне он уселся на стул, зажатый между батареей и столом. Я поставила чайник на огонь, налила заварку в разномастные кружки. На его были слова «С днем рождения!!!» и выпуклые воздушные шарики, на моей – волчья голова с подписью «Тамбовский волк».

– Лимонник есть? – спросил Лёня.

Баночка с красным соком лимонника стояла на полочке в дверце холодильника. На дне болтался осадок – шкурки ягод и мелкий травяной сор. Я плеснула сока в кружку Лёни, потом подумала и налила себе.

– Так что? Находишь воров чугунных ванн? Или устроители мордобоев сознаются сами?

Он рассмеялся:

– А, это нет. По чугункам в дознании до сих пор заявы висят. Я теперь в уголовке.

Засвистел чайник.

С Лёней мы познакомились, когда нам с Верой было по четырнадцать. Он только окончил школу милиции в Хабаровске и работал дознавателем в городском управлении. Мы приходили к нему во время дежурств. Камер тогда не было, коллеги Лёни с пониманием относились к тому, что мы болтались в участке. Отправляясь на выезд, Лёня оставлял нас, потом возвращался. Пока он ездил, мы читали дела, смеялись над грамматическими ошибками и иногда помогали набирать отчет на тормозном компьютере с выпуклым экраном. В верхнем ящике стола он хранил изъятые у городских нариков анашу и химку. Они были собраны в пакетики и аккуратно подписаны: дата изъятия, номер дела, фамилия. Когда пакетиков скапливалось больше, чем могло поместиться в ящике, Лёня вытаскивал его и ставил перед нами, мы находили и выбрасывали самое старое.

Однажды мы с Верой увязались с ним на выезд по краже. В сумерках, под проливным сентябрьским дождем приехали на один из безымянных дачных участков. Старик-хозяин проклинал «все разваливших дерьмократов» и показывал дырку в земле от украденной старой чугунной ванны, которую он вывез на дачу. Лёня психовал, составляя акт. Старые ванны таскали на металлолом, и заявлений по ним у дознания накопилось больше сотни.

– Стоимость ванны как оцениваете? – строго спросил он у старика.

Старик мялся, не зная, как оценить.

– Триста рублей примерно, да? – подсказал Лёня.

– Да какие триста. Тут тысячи на две! – сказала Вера, подмигнув мне.

– Да-да, не меньше, – подтвердила я. – Тяжеленная, чугуна много.

Мы знали: если украденная вещь оценивается в триста рублей, дело не заведут – слишком маленькая сумма.

– Ну давайте тысячу, – сказал старик. – Стажерки ваши правильно говорят.

Лёня злобно смотрел на нас и едва не скрипел зубами, а мы давились от смеха. Минут через десять он уговорил старика, что ванна стоила триста рублей, и мы уехали. С тех пор Лёня больше никогда не брал нас на выезды.

Он рассказывал, что родители обещали подарить ему квартиру, когда он женится. И что он, когда окончит школу, будет получать больше – в этом месте он искоса смотрел на Веру. Мы ржали от его прямолинейных подкатов.

Когда у Веры появилась другая жизнь, я очень скучала по ней, по Лёне и по нашим посиделкам. Несколько раз собиралась в управление на окраине города, но, передумав, возвращалась.

Во время пожаров я встретила Лёню во дворе дома: он был на выезде. Он окликнул меня, с волнением спросил, видела ли я Веру. Я ответила ему, что у нее теперь другие друзья.

Сейчас, в настоящем, на кухне у отца, я выбрала момент, когда он снова поднял на меня глаза, и всего за секунду без труда прочитала его. Хороших, добрых людей читать легче всего.

Работа, работа, работа. Молодая женщина, похожая на мужа доверчивым взглядом, что-то говорит двум девочкам, играющим на полу. По комнате разбросаны игрушки.

Я собиралась с духом задать главный вопрос, за ответом на который приехала сюда, но поняла, что не могу. Мне чертовски страшно узнать, что произошло на самом деле.

– Кто сказал, что я в Гордееве?

– Коллега видел вас с отцом в аэропорту. Мы же занимаемся ее делом.

Значит, еще до того, как я приехала в город.

– Чем занимаешься? – спросил Лёня.

– Пишу сценарии ужастиков.

– Ух ты! Хорошо получается?

– Ужасно.

Лёня рассмеялся.

– Как она выглядит?

Лёня мгновенно понял, о ком речь, и, перестав смеяться, уткнулся в кружку.

– Девятнадцать лет в земле, как думаешь?

– Уверены, что это она?

– Мать опознала по колечкам. Да и так было понятно. Женский скелет, подросток. Все помнят ту историю. Тела из морга не каждый день крадут… Знаешь, у нас тут даже сочинили страшилку о девочке с остриженными волосами, которая ходит по Гордееву с восьмого на девятое июля и ищет, кто ее убил. Подростки собираются и гуляют всю ночь, пугают прохожих. Пытались гонять – не помогло. Ты чего?

Я соскочила со стула, уронив кружку. Чай разлился по столу, Лёня отшатнулся. Я бросилась к раковине, схватилась за нее. Сердце ухало. Я отдышалась, глядя на свое отражение в серебряном кране. Вера, моя Вера, лишенная чудесных волос, ходит по городу, дрожит от ночного тумана и росы, ищет своего убийцу.

Лёня молча дождался, когда я вернусь на место. Взял полотенце, промокнул разлитый чай.

– Это точно она? Мать могла плохо помнить колечки.

– Потом провели ДНК-анализ. Друзья и коллеги скинулись на всякий случай, сделали за свой счет. Твой отец, кажется, тоже.

Я сглотнула комок в горле.

– Почему ты не спрашиваешь, где ее нашли?

– Какая разница где? Она давно умерла.

Лёне мой ответ не понравился. Наверное, я тоже по какой-то причине в списке подозреваемых.

Хлопнула входная дверь. Отец заглянул в кухню. Протянул Лёне руку:

– Здоро́во!

– Здравствуйте.

– По делу или так?

– По делу. Вот. – Лёня вынул из кармана и протянул мне смятый листок. – Решил вручить лично. Завтра сможешь?

Я развернула листок. Это была повестка на допрос в связи с повторным открытием и дорасследованием уголовного дела.

– Решил начать с тебя. Ты ее видела последней.

– Дело ты ведешь?

Лёня кивнул. Я проводила его до двери. Он улыбнулся мне на прощание.

Утром отца опять не оказалось дома. Было такое впечатление, будто он меня избегал. Может, ему самому тяжело вспоминать.

Встреча с Лёней была после обеда, поэтому я посидела за ноутбуком, перекидывая в него заметки из блокнота, написанные вручную.

У ужасного сборника прибавилось героев.

Главный герой, сорок пять лет. Живет в коммуналке после развода. В квартире шесть комнат, он занимает одну. Соседи странные – не здороваются, не разговаривают. Вечером никто не выходит.

У героя бессонница. Ночью он слышит, как капает кран (питерская коммуналка с ванной на кухне, за шторкой). Он пытается поговорить с соседями, чтобы скинуться на сантехника, но соседи отказываются это обсуждать, скрываются в своих комнатах. Кухней вообще никто не пользуется, кроме героя. Герой вызывает сантехника. Но кран продолжает капать и нервировать его.

Герой на грани срыва – он не может спать. На кухне под ванной расплывается темное пятно. Однажды ночью неспящий герой слышит шум. Он идет на кухню, отдергивает занавеску, а там…

Я стояла у здания Управления внутренних дел города Гордеева. Дверь была та же самая, бордовая, с потеками краски внизу. Она распахнулась, и из управления вышла стайка подростков. Мне показалось, что вчерашних, которые подожгли мусорку. Вблизи они не выглядели ни заброшенными, как дети из неблагополучных семей, ни развязными, как хулиганы. Две девочки и три мальчика. Весело переговариваясь, они свернули за угол. Когда до меня перестал доноситься их щебет и смех, я потянула ручку на себя. Помедлила, прежде чем войти.

– Давай же, трусиха! – крикнула Вера из-за спины и проскользнула внутрь под моей рукой.

От неожиданности я отпустила ручку, и дверь захлопнулась. Я быстро открыла ее и вошла. На меня обрушился гомон голосов – в управлении, которое я помнила пустым, темным и гулким, днем было полно людей. На первом этаже почти до двери тянулся хвост очереди в паспортный стол. Продравшись сквозь него и не отвечая на вопросы, в какой я кабинет и почему лезу без очереди, я поднялась на второй этаж. Здесь хлопали двери кабинетов, полицейские в форме и без проходили мимо с бумагами, задевая меня. На скамейке ожидали вызова трое ханыг. Я заглянула в кабинет, который раньше занимал Лёня. Он сидел на своем прежнем месте. Обернулся, увидел меня.

– Заходи.

Я вошла и присела на свободный уголок кушетки, стоявшей у двери. Вся она была завалена стопками дел.

– Ничё не видел. Ничё писать не буду, – бубнил ханурик у Лёниного стола.

Лёня цокнул, пощелкал по клавиатуре одним пальцем. Зажужжал принтер, выбрасывая напечатанный лист. Лёня поставил подпись и всучил лист собеседнику. Тот читал бумагу, поднеся к самым глазам.

– Эй, начальник, мы так не догова…

– Иди, иди, – сказал ему Лёня не глядя.

Ханурик быстро, как ящерица, соскользнул со стула. Я знала эти движения бывалого заключенного. На охоте отец был таким же. Мужчина вышел в коридор, обдав меня запахами перегара и немытого тела.

– Идемте, Александра Валерьевна.

Лёня взял со стола листок бумаги, постелил его на стул и жестом указал на него.

Я села.

– Сейчас буду задавать вопросы. Отвечай коротко и по делу. Поняла?

Я кивнула.

– Давно знали потерпевшую?

– Дружили с детства.

– Когда последний раз видели ее живой?

Я назвала дату.

– Опишите тот вечер подробнее.

– Она зашла за мной в одиннадцать. Мы пошли на крышу малосемейки посмотреть на пожар.

– Видели кого-нибудь по пути?