Читать книгу: «Белый Демон #любовь»

Альбина

Год назад

В любой системе рано или поздно происходит сбой. Нужно просто дождаться этого момента и успеть им воспользоваться.

В моём капсульном мире, где каждый день – полная копия предыдущих трёхсот шестидесяти пяти, за этот месяц произошло целых три сбоя. Ровно трижды мой новый водитель не включил блокировку задних дверей в машине.

Когда это случилось впервые, всю дорогу от частной женской академии до дома я не могла оторвать взгляд от двери и ждала характерного щелчка. На каждом светофоре я до боли сжимала ручки лежащей на коленях сумки, а в голове крутилось: ”Сейчас вспомнит. Сейчас нажмёт кнопку”. Но мы доехали до клетки*, а я так ничего и не услышала.

Во второй раз я наблюдала за мужчиной, пытаясь понять: снова забыл или проверяет меня? Ждёт, когда потянусь к ручке, чтобы у него был повод повеселиться?

В третий раз, на прошлой неделе, я впервые всерьёз задумалась о побеге. И с тех пор эта мысль не оставляет меня в покое. Я засыпаю с ней, просыпаюсь, весь день делаю что-то на автомате, снова и снова возвращаясь к одному и тому же.

Бежать. Бежать. Бежать.

– Фоло, – обращаюсь к Варфоломею, приподнимаясь на локте. – Почему мы никогда не бываем в восточной части города?

Мой надзиратель – так мы с сёстрами называем своих телохранителей – стоит в дверях спальни, засунув руки в карманы брюк, и загораживает собой весь проход. У него жёсткое лицо, гладко зачёсанные назад тёмные волосы и привычка смотреть на людей как на мусор, подлежащий утилизации. Это ужасно раздражает.

– Ты задавала этот вопрос сотни раз, – выдаёт он без эмоций.

Не человек, а робот. Даже интонация всякий раз одна и та же. Подтягиваю сползшее одеяло к груди и упрямо смотрю на него.

– Ответь.

Он хмурится. Ещё бы. В нашем мире женщина – что-то вроде шоколадной фабрики. Нужна, чтобы подслащивать мужчине жизнь, развлекать и удовлетворять любые его потребности. Чаще всего довольно низменные. И, конечно, она должна бесперебойно штамповать на конвейере наследников. А вот собственные желания в производственную программу не входят. Тем более требования.

Так что прямо сейчас, по его мнению, я “попутала берега”. С Фоло всегда на грани фола. Надо будет запомнить эту метафору.

Увы, но любое отклонение от заданной программы грозит наказанием. Каким оно будет, зависит от настроения мужчины. Поэтому я слежу за лицом своего надзирателя, всё ещё сжимая край одеяла, и жду, пока разгладится складка между его бровями. При других он всегда смотрит на меня тяжело, настороженно, но наедине немного расслабляется. Иногда с ним даже можно поговорить. И… он пока единственный, кто ни разу не поднимал на меня руку и не пытался облапать.

– Ну скажи, – смягчаю тон и заглядываю в его тёмные глаза.

– Потому что это территория “Семьи”. И мы там бываем лишь по необходимости, – говорит с лёгким раздражением. – Когда говорю “мы”, я имею в виду мужчин. А вот вам туда вход запрещён.

– Почему? – не унимаюсь я.

– Альбина, ты задаёшь слишком много вопросов, на которые я не обязан отвечать. Так что уйми своё чёртово любопытство и собирайся на учёбу, пока я сам не выдернул тебя из постели. Ласковым быть не обещаю.

Всё-таки закипел. Прикусываю щёку изнутри и больше не рискую его злить. Мой нянька-надзиратель не обязан отвечать на мои вопросы – папа сам так распорядился. Положение дочери главы сегмента не даёт мне никаких преимуществ. Для него я – ошибка, стыд, разочарование и та, на кого “смотреть тошно”, если цитировать дословно.

О-о-о… да. Я живу в жестоком мире мужчин. По-настоящему жестоком.

Дочери – это слабость, а сыновья – продолжение власти. У каждого мужчины из верхушки их должно быть несколько. Желательно от трёх и более. Всё объясняется простой математикой: если одного убьют в конфликте с другим сегментом или закажут – останутся другие. Это не редкость, и к такому готовятся заранее. Иногда пытаюсь представить, как отец смотрит на своих детей и прикидывает, хватит ли ему наследников, если дело дойдёт до открытой войны.

Медленно выползаю из-под одеяла и опускаю ноги на пол. Фоло отворачивается и направляется к шкафу. Пусть не отвечает. Я и так давно догадываюсь, почему нас не пускают на чужую территорию. Они боятся, что мы можем что-нибудь выдать. Или из нас выпытают важные сведения. Глупость какая. Меня и сестёр настолько изолировали, что мы имеем лишь поверхностное представление о том, чем занимаются наша семья и её окружение. Зато мы отлично осведомлены, что у нас есть враги и конкуренты. Об этом мы слышим постоянно.

В остальном…

Все наши знания сводятся к тому, что мы нашли в сети, а эта информация и так ни для кого не секрет. Для внешнего мира Герман Даниилович Стахеев – владелец телекоммуникационной компании и крупного завода по производству оптоволоконного кабеля. Он заключает многомиллиардные контракты с крупным бизнесом и государством на строительство и обслуживание сетей связи. Публикаций о папе и его сыновьях, то есть о наших братьях Оскаре и Назаре, хватает. А вот о существовании трёх дочерей ни слова. Само собой. Мы ведь даже фамилию другую носим.

Всю жизнь нас прячут, объясняя это нашей же безопасностью. У отца много недоброжелателей, а дочери – удобный способ на него надавить. Вот поэтому-то он и выбирает не привязываться к нам. Во всяком случае, так нам с сёстрами объясняют его холодность. Эту версию я слышу столько лет, что давно могу пересказать наизусть. Только мне всегда хочется спросить: а сыновья у него какие-то неуязвимые? Судя по тому жуткому шраму, что украшает шею Оскара, нет. Та же плоть и кровь.

Слежу, как Фоло распахивает створки шкафа, перебирает вешалки, задерживается на одной из блузок. Он не предлагает мне самой выбрать, в чём сегодня выйти из дома. Выбирает сам. Наверное, другую девушку возмутило бы, что посторонний мужчина шарится в её вещах, но я только поджимаю пальцы на нагретом солнечными лучами полу и жду, когда он закончит. Смирилась. Привыкла. Сдалась. В нашей клетке вообще нет женщин, кроме меня, Софи и Ады. Повар, помощники по дому, охрана – все мужчины.

Каждый мой день расписан по минутам, и я не могу без чужого разрешения даже задержаться после занятий, чтобы выпить чашку кофе в ближайшем кафе.

– Альбина, ты собираешься вставать? – Фоло оборачивается с вешалкой в руке и оценивающе скользит взглядом по моему телу. Терпеть не могу, когда он так делает. Резко поднимаюсь, тут же одёргивая смявшуюся за ночь футболку.

– Уже иду, – бормочу и плетусь в ванную, стараясь выглядеть как обычно, чтобы не выдать себя. Потому что внутри полыхают пожары. Радует, что Фоло останется дома, а в академию меня сегодня повезёт тот самый неосторожный или, наоборот, слишком самоуверенный водитель.

И если мне повезёт. Если он снова забудет заблокировать двери. Я обязательно сбегу. Потому что когда ты одна из женщин семьи Стахеевых, твоя жизнь превращается в личный ад. Тёмный, тесный, без единой возможности увидеть свет.

И если есть хоть один крошечный шанс выбраться, то грех им не воспользоваться.

_______________

*Клетка – так героиня называет дом, где она и её сёстры живут отдельно от отца, матери и братьев, под постоянным надзором. Вся прислуга и охрана – мужчины. Девушкам запрещено покидать дом без сопровождения, а их повседневная жизнь подчинена установленным сегментом правилам.

**Сегмент – это криминальный клан или синдикат, контролирующий отдельную экономическую и территориальную зону города. В этой иерархии группировки воспринимаются не как банды, а как элементы единой системы.

Начинаю знакомить вас с крутыми парнями из нашего литмоба "Хэштегнутые". И сегодня это будет красавчик от автора Юлия Герман

Трэшмейкер #НаучуПлохому

Портрет Лебедя

Главная героиня романа

Альбина Валерьевна Дёмина

Отчество и фамилия кровного отца (Германа Стахеева) нигде нигде не фигурируют. Герман принципиально не дает дочерям свою фамилию и отчество, чтобы их ничего с ним не связывало. Это делается для того, чтобы другие сегменты не знали о дочерях.

Альбина носит отчество прадеда и девичью фамилию бабушки по линии матери. При этом её данные полностью отличаются от данных матери, Дарьи Сергеевны Стахеевой. Это сделано специально, чтобы фамилия Дёмина и отчество Валерьевна никак не пересекались со Стахеевыми.

(пока что сложно, но думаю, вы разберетесь)

Дата рождения: 18 августа

Возраст: 20 лет

Место учебы: Частная женская академия. Факультет: Мода и концептуальное проектирование. Третий курс.

Связанные лица

Отец: Герман Даниилович Стахеев. Глава сегмента Стах. Официально – владелец телекоммуникационной компании и крупного завода по производству оптоволоконного кабеля. Неофициально - всего такого, о чём лучше не спрашивать.

Мать: Дарья Сергеевна Стахеева. Домохозяйка. В прошлом фотомодель.

Старший брат: Оскар Германович Стахеев. Возраст: 24 года.

Старший брат: Назар Германович Стахеев. Возраст: 21 год.

Младшая сестра: Ада Валерьевна Дёмина. Возраст: 18 лет.

Младшая сестра: София Валерьевна Дёмина. Возраст: 14 лет.

Глава 2. Лишь бы не видеть их лиц

Альбина

Они засеяли землю солью и назвали это любовью. И стала она расти посреди пустыни. Но когда солнце принялось пожирать её тень, она вырвала свои корни из их земли и унесла их в ладонях.

О своём плане я рассказала сёстрам ещё несколько дней назад. Было страшно, но молчать я не могла, тем более что собиралась бежать вместе с ними. Ада сразу согласилась, а вот Софи… категорически отказалась. И сколько я её ни уговаривала, всё было бесполезно.

Возможно, я ужасная, эгоистичная сестра, но даже после её отказа не отступилась от задуманного. Страшно даже представить, что отец может сделать с Софи, когда узнает о нашем побеге. Но я упрямо цепляюсь за мысль, что на свободе мы хотя бы сможем найти помощь. Здесь за нас заступиться некому.

Я сбегу.

Сбегу вместе с Адой. А потом мы обязательно что-нибудь придумаем и заберём из этого кошмара нашу Софи. Иначе и быть не может. Мы пойдём в полицию, расскажем, что всю жизнь живём как заложницы, без права решать хоть что-то за себя.

– Аль, умоляю тебя, не надо этого делать, – шепчет сидящая рядом Софи, наклоняясь ко мне над столом. – Тебя поймают и накажут.

– Не поймают, – улыбаюсь, глядя в огромные голубые глаза младшей сестры, и ещё сильнее взъерошиваю её короткие непослушные волосы. – Если сделать это в правильном месте.

– При повороте с Индустриальной на Прибрежную? – уточняет Ада, прищурившись, чем становится еще больше похожей на пантеру.

– Близко, но не совсем. Утром поняла: если выскочить на повороте, почти сразу окажешься на открытом месте. Дорога, береговая линия, море… Прятаться негде. Не вариант.

– Тогда где? – Ада вопросительно приподнимает бровь.

– Выше. При въезде на Индустриальную мы девять раз из десяти стоим на красном. Если водитель снова забудет заблокировать двери, выскочим там. Сбоку растут высокие кусты и деревья, а между ними в промзону уходит узкая тропа. Я много раз видела, как по ней ходят люди. Значит, пройти там можно. Нам нужно только затеряться, а потом перебраться в восточную часть города.

– На сторону “Семьи”? Мы реально сделаем это?

Молча киваю. Не думаю, что там нам что-нибудь угрожает. Со стороны мы обычные девушки, не более. А кому есть дело до простых людей? Никому.

– Звучит стрёмно. Но очкануть и не попытаться – ещё стрёмнее, – усмехается Ада, подбрасывает виноградину и пытается поймать её ртом. Промахивается, и ягода падает на стол. – Чёрт, не вышло.

– Аля, Алечка, ну не надо! Прошу тебя, передумай! – Софи утыкается мне в плечо и судорожно втягивает носом воздух. – Папа не станет жалеть, ты же знаешь. Он с вас три шкуры сдерёт.

Осторожно отстраняюсь, встаю со стула и опускаюсь перед младшей на корточки.

– Когда я закончу академию, отец, скорее всего, выдаст меня замуж за одного из своих друзей. Он не раз на это намекал. И открыто говорил, что не собирается содержать нас всю жизнь. А я совершенно не хочу переезжать из одной клетки в другую. Ты же понимаешь, что от перестановки мест слагаемых ничего не меняется.

– А жить вы на что будете? – всхлипывает Софи. – У вас и денег нет.

– Ночью я спрятала в рюкзаке свои украшения. Как только выберемся, сдадим их в ближайший ломбард. По дороге в академию эти вывески на каждом шагу: “Купим ваше золото”. Не думаю, что с этим возникнут проблемы.

– А потом? Куда вы побежите? Где остановитесь?

Если бы я только знала. Все мои представления о свободной жизни – из роликов блогеров, путешествующих по миру. Наверное, кому-то это покажется смешным, но я никогда не держала в руках денег, не расплачивалась сама в магазине… Да много чего не делала из того, что для остальных привычно и буднично. За меня всё это делают другие люди. Фоло, к примеру. Когда задумываюсь об этом, становится страшно: я ведь даже не знаю, сколько стоит обычная булка хлеба или как оплачивать проезд в автобусе.

– Девочки, всё! Наши идут, – шикает Ада. – Быстро, ешьте!

Возвращаюсь на стул и хватаю вилку. Сёстры тоже притягивают к себе тарелки.

– Боже, Вал, больше никогда не готовь омлет. Такой гадости я сто лет не ела, – бросает Ада, как только в столовой появляется наш повар Валентин.

За ним идут Фоло, Адин “нянька” Герасим – для всех просто Гер – и Николай, приставленный к Софи.

– Жри и радуйся, что я туда не харкнул, – ухмыляется Вал, приглаживая ладонью волосы пшеничного цвета. – Хотя… Не могу этого гарантировать.

Ада, конечно, перегнула: омлет вполне достойный, но я всё равно готова сбежать уже только ради того, чтобы не слышать этой мерзости и не видеть отвратительной морды нашего повара и охранника в одном лице.

Аппетит пропадает окончательно. Мы с сёстрами не сговариваясь отодвигаем тарелки.

– Вот и славно, – скалится Гер. – Стройнее будете.

Фоло отрывает от связки банан и вкладывает мне в руку.

– Ешь. В этом месяце у тебя уже было два голодных обморока. Давай не будем доводить до третьего.

– Чё ты с ней нянчишься? – бросает Гер. – Сдохнет – тебе же проще будет. Может, наконец-то на нормальные задачи поставят. Хоть не будешь торчать тут с этими курицами и деградировать.

Мой личный надзиратель пропускает эти слова мимо ушей и повторяет:

– Ешь.

– Блядь, – раздражённо выдыхает Вал. – Учу тебя первый и последний раз.

Он подходит ко мне и с силой сжимает пальцами щёки. Я невольно открываю рот и вскрикиваю от боли, а он выхватывает у меня банан и заталкивает его туда прямо в кожуре.

– Жуй, Альбиночка, – довольно произносит он, отпускает моё лицо и издевательски похлопывает по щеке.

Меня тут же начинает выворачивать. Выдёргиваю банан изо рта, сгибаюсь, и меня рвёт прямо ему на брюки. Глаза слезятся, горло саднит. Вцепляюсь в край стола и пытаюсь отдышаться.

Сёстры вскакивают со своих мест, но Гер и Николай тут же хватают их за плечи и силой усаживают обратно.

Ничего нового. В нашей клетке всё как всегда.

Боль и унижения. Унижения и боль.

– Долбанушка, какого хрена ты творишь?! – рычит Вал, отскакивая от меня и с ужасом таращась на свою одежду.

– Ну ты и кретин, – ржёт Гер. – Ты чем думал, когда делал это?

– Сука, это же были мои новые брюки! Я за них двадцатку отдал!

Говорят, всё возвращается бумерангом. Надеюсь, ему прилетит так, что снесёт тупую голову с плеч.

Фоло уводит меня из столовой. По пути к моей спальне он дважды оборачивается.

– Нормально всё? Голова не кружится?

– Всё в порядке, – отвечаю сиплым голосом.

– У тебя две минуты на то, чтобы умыться. Я пока подберу для тебя новую одежду.

В ванной скидываю рубашку и юбку, открываю холодную воду и наклоняюсь к крану. Жадно пью, пока от холода не начинает ломить зубы. Затем умываюсь и выхожу.

На кровати лежат короткий белый топ, серый растянутый свитер и моя любимая белая юбка, которую я сшила сама. Фоло стоит у окна и на меня не смотрит.

– Одевайся. И выпей йогурт.

Натягиваю одежду, затем беру с тумбы бутылочку йогурта, выпиваю всё залпом и с громким стуком ставлю на место. Подхватываю рюкзак.

– Я готова.

Фоло оборачивается, пробегается по мне равнодушным взглядом и кивает в сторону выхода.

– Вперёд.

Знакомлю вас с крутым парнем из нашего литмоба "Хэштегнутые". Автор Майя Рид

Мрак #Одиночество

Глава 3. Билет на свободу - красный

Альбина

И вырвалась она из клетки, думая, что сможет улететь. Но тень всюду следовала за ней, ибо они были связаны. И тогда она оторвала её от себя вместе с частью души, готовая истечь кровью, но быть свободной.

Очередной день сурка, где каждая минута расписана до тошноты. Меня, Аду и Софи везут на учёбу. Сначала, как обычно, забросим младшую в школу. Закрытую, созданную исключительно для отвода глаз. Со стороны это элитное учебное заведение для девочек, но по факту посторонним туда ход закрыт. Это место для тех, кого мы с сёстрами называем "ненужными дочерьми".

То есть – мы.

Я и Ада прошли через то же самое. На параллели всего два класса, да и те крошечные. В моём было четыре девочки, у Ады – шесть. У Софи сейчас столько же, включая её саму.

Наша академия мало чем отличается от школы. По сути, это её точный клон, только с другой вывеской и расположением на карте города. Нас просто перевели туда тем же составом, не разбивая класс. Выбор специальностей здесь, мягко говоря, ограничен: "Мода и концептуальное проектирование" либо "Дизайн интерьера и предметной среды". На этом свобода выбора заканчивается. Помню, как-то спросила Фоло, зачем нас вообще учат. Он ответил, что мы не должны быть слишком умными, но и совсем уж безмозглыми курицами быть нельзя. А Гер заржал и добавил, что это ради того, чтобы мы не передали гены тупости потомству. Тонкий намёк на то, что позже нас просто скинут кому-нибудь в жены.

Формально нам действительно дают образование, и диплом у нас будет. Только что потом делать с этой корочкой, никто особенно не обсуждает. Девушки вроде нас не строят карьеру, не покупают машины, квартиры, не выбирают город или страну, в которой хотят жить. Мы вообще мало что выбираем сами.

Я порой даже трусы на день выбрать не могу. И так со всеми нами. Не от лени или немощности, просто до меня не сразу дошёл истинный замысел происходящего. А когда дошёл… я ужаснулась. Нас ломают намеренно. Лишают воли в самых ничтожных мелочах, чтобы мы росли без собственного мнения и боялись сделать лишний шаг без мужского одобрения.

И, увы, у них это получается.

Я смотрю на проплывающие за тонированным стеклом дома и магазины, на парк, в котором я никогда не гуляла, на торговый центр, по которому не ходила, приглаживаю край белой юбки и бросаю взгляд на Софи. Она едва заметно мотает головой. И так шестой день подряд. Увы, но неделю назад нам с Адой так и не удалось сбежать. Видимо, город решил над нами посмеяться. Как назло, этот новенький с дурацким именем Яго то двери заблокирует, то мы попадаем на зелёную волну и стрелой пролетаем все светофоры без остановки.

– Хватит вздыхать, – наклонившись через Софи, шепчет мне на ухо Ада.

– Я не вздыхаю, – шуршу в ответ.

– Это тебе так кажется. Ты меня так с ума сводишь.

– Вы обе, – рычит водитель, бросив короткий взгляд в зеркало заднего вида. – Захлопните свои сраные кормушки и сядьте ровно!

Ада закатывает глаза, но слушается и отворачивается к окну. Выглядит, как обычно. Единственное, что может выдать её нервы, – пальцы, которыми она без конца трёт ремешок сумки. Но не думаю, что Яго вообще замечает такие мелочи. Как по мне, он немного туповат, что для нас является большим плюсом.

Вот и сегодня он снова забыл заблокировать двери. Так что я молюсь, чтобы на Индустриальной нам, наконец, загорелся красный.

Цвет крови – наш билет на свободу.

Только бы сегодня всё сложилось как надо.

С одной стороны, нервы изнашиваются всё сильнее. С другой – ни один провал не прошёл зря. Мы с Адой наблюдали за Яго, запоминали его привычки: где он сбрасывает скорость, а где прибавляет и в какой именно момент отвлекается, чтобы достать очередную сигарету. Заодно раз за разом изучали ту самую тропинку между кустами, уходящую в промзону. Теперь я окончательно убедилась: место подходящее. Там можно затеряться, исчезнуть из поля зрения, а дальше… как повезёт. Но для начала должны совпасть две вещи: красный свет и незапертая дверь.

Звучит смешно и грустно. Вся наша свобода помещается всего в две случайности.

Несколько поворотов. Два красных светофора, но не там. Я осторожно тянусь к ручке, касаюсь её пальцами и слежу за водителем через зеркало заднего вида. Ещё поворот. Вот он, нужный перекрёсток, и…

Зелёный.

Да дьявол его дери!

Яго притапливает, и мы пролетаем мимо места нашего предполагаемого побега.

Переглядываемся с Адой и одновременно поджимаем губы. Снова провал. Рука расслабляется и соскальзывает с ручки. Софи так и сидит между нами, вжавшись в сиденье. Смотрит ровно перед собой, не шевелится, но едва слышно выдыхает с облегчением.

Через несколько минут мы подъезжаем к школе, и Яго первым выходит наружу. Пока он обходит машину, Софи берёт рюкзак и подаётся ко мне.

– После учёбы увидимся. Извини, Альбин, но я рада, что ничего не вышло… Каждый день радуюсь.

Я понимаю, что младшая сестра просто хочет, чтобы всё было как обычно. Понятно, предсказуемо… Но слышать это мне почти невыносимо. Ей всего четырнадцать, и я больше всего на свете боюсь, что её уже успели сломать.

– Увидимся, – отвечаю с натянутой улыбкой, а про себя надеюсь, что на обратном пути у нас будет вторая попытка.

– Диктант по русскому не завали, Канапушка, – Ада притягивает её к себе за руку и целует в лоб. – Решайся.

Младшая снова мотает головой. Замирает на секунду, глядя в одну точку, а затем вскидывает подбородок.

– Я никогда ничего не заваливаю.

– Потому что зубрилка, – Ада морщится и легонько толкает её кулаком в плечо.

В ответ летит высунутый язык. Дверца распахивается, Ада выходит из машины и освобождает дорогу. Сестра выбирается следом.

– Люблю вас, – бросает на ходу и припускает на всех парах к входу в школу.

Ада возвращается на место, закрывает дверь, в досаде качает головой и поворачивается ко мне.

– Глядя на Софи, мне становится грустно. Она бракованная с рождения или уже сдалась?

Я не успеваю ответить, потому как Яго открывает водительскую дверь, садится за руль и, пялясь на нас в зеркало заднего вида, медленно трогается с места. Ада устремляет взор в окно.

Зелёный. Зелёный. Зелёный…

Ненавистный зелёный свет.

Я откидываю голову и прикрываю глаза.

Сколько ещё я так выдержу?

***

Пары отсиживаю как в тумане. Совершенно не слушаю, о чём говорят преподаватели. На последней получаю замечание за невнимательность. Одно. Потом второе. Оправдываюсь, что немного недомогаю, и Амалия Рафиковна теряет ко мне интерес.

Последние минуты сижу, не сводя глаз с часов на стене. И как только раздаётся звонок, а в нашей академии это какая-то победоносная ария, соскакиваю с места, заталкиваю в рюкзак вещи и срываюсь к аудитории Ады.

– Аля, блин! – взвизгивает сестра, когда я налетаю на неё, выскочив из-за угла. – Ты хочешь, чтобы я обделалась, а потом Яго посадил меня в багажник? В салон он меня после такого точно не пустит.

– Адусь, если не на Индустриальной, давай рискнём на Банке? Вот там мы почти всегда останавливаемся, потому что ловим красный, – тарахчу как заведённая ей на ухо, ощущая внутреннюю тряску.

– Это же центр, ты прикалываешься? – отстраняется и хмуро смотрит на меня. – Нет, Аль, даже не думай.

Дёргаю её за локоть и, прижавшись, торопливо сыплю словами:

– Я знаю. Но там парк, за ним старый микрорайон, который как раз примыкает к промке, просто выше.

– Я сказала – нет. Успокойся, прошу тебя, – Ада перехватывает моё запястье и силой тянет за собой. – Идём, пока на нас не стали обращать внимания. Или пока Яго сам не пришёл сюда и не вломил за то, что мы задерживаемся.

Закусываю губу и тихо поскуливаю, не позволяя эмоциям вырваться наружу.

Яго стоит у ворот академии. Курит, задрав голову к небу, и лениво пускает никотиновые колечки.

– Курить – здоровью вредить, – бросает смешок Ада и мгновенно удостаивается такого взгляда, что мне приходится обойти её и загородить собой от нашего конвоира.

– Смелая, я смотрю? – кидает Яго. – Ещё раз подобное пизданешь, и даю слово, что заткну твой рот членом, тупая ты сука.

– Прости её, пожалуйста, она не хотела тебя задеть, – говорю тихим извинительным голосом.

Сестра за спиной фыркает.

Он смеряет меня взглядом и молча распахивает перед нами дверцу. Потом садится за руль сам. И… оставляет замки незаблокированными. А я вдруг понимаю, что Ада, скорее всего, специально его цепанула, чтобы он вспыхнул раздражением. Искоса поглядываю на сестру. Она сидит с едва заметной улыбкой, дышит на стекло и рисует кончиком пальца галочку. Птицу. Свободу.

Мне приходится опустить голову, чтобы скрыть ответную улыбку.

На обратном пути мы проезжаем мимо школы Софи. Её уроки заканчиваются раньше, поэтому забирает её Николай или кто-нибудь ещё из наших надзирателей.

Чем ближе мы к Индустриальной, тем быстрее начинает биться сердце, эхом отдаваясь в глотке.

"Красный. Пусть будет красный", – повторяю про себя, вытирая вспотевшие ладони о край юбки.

Дорога делает плавный изгиб и уходит вверх. Заранее тянусь к двери, следя за Яго в зеркале заднего вида. Второй рукой нахожу ладонь Ады, крепко сжимаю её пальцы. Жду. Ещё один поворот, и я сразу вскидываю взгляд вдаль.

Красный.

Действительно красный!

Резко разворачиваюсь к сестре, хватаю рюкзак, который всё это время лежал в ногах, и начинаю лихорадочно считать секунды. Только бы хватило времени.

Яго сбрасывает скорость. Машина заметно замедляется, подкатываясь к перекрёстку, но до полной остановки мы ещё не успеваем добраться. В этот самый момент на светофоре вспыхивает ядовито-оранжевый.

Не успеем. Мы ещё слишком далеко!

Зелёный.

Яго тут же убирает ногу с тормоза. Машина продолжает медленно катиться вперёд, пока стоящие перед нами машины только начинают приходить в движение.

Перед глазами всё плывёт, а краски бледнеют, и всё вокруг меня становится монохромным. Я медленно разжимаю пальцы, понимая, что на этом всё. Ещё несколько секунд – поток разгонится, Яго нажмёт на газ, и наш шанс сгорит.

И вдруг происходит то, чего я никак не ожидала и к чему совершенно не была готова.

Ада резко подаётся в мою сторону, хватает ручку и распахивает дверь прямо на ходу. В салон тут же врываются гул дороги и запах выхлопных газов.

Мозг не поспевает, не даёт мне команды, чтобы тело начало двигаться, и Ада это замечает. Она упирается ладонью мне в плечо и изо всех сил толкает наружу.

– БЕГИ!

Знакомлю вас с крутым парнем из нашего литмоба "Хэштегнутые". Автор Лина Мак

Дерзкий. #плохая_девочка

Глава 4. Кто ты?

Альбина

Ибо во тьме сидела она, мысля себя слепою. Но сорвала она пелену с очей своих, что возложили на неё, и явились ей земля и небо во всём величии своём. Ибо не ведала она света до дня сего.

Из секундного оглушающего вакуума меня выдёргивает протяжный звук клаксона и пролетевшая всего в нескольких сантиметрах от моего лица машина. Кровь вскипает, словно только что в неё впрыснули ударную дозу какой-то горючей самовоспламеняющейся смеси.

Я вскакиваю на ноги, бросаюсь между машинами. Каким-то чудом не попав под колёса, мне удаётся перебежать на другую сторону дороги. Я хочу обернуться, посмотреть на Аду, но запрещаю себе это делать, понимая, что каждая секунда промедления увеличивает шансы Яго догнать меня, поэтому бегу по тропинке, уходящей вглубь промзоны, отключая все мысли, кроме внутреннего голоса, который без остановки командует: "Быстрее! Ещё быстрее! Быстрее…".

– Сука! Остановись! – раздаётся где-то за спиной крик Яго.

Он не слишком близко, и это вселяет в меня надежду.

Страх – удивительное чувство. Он может как остановить тебя в оцепенении, так и, наоборот, заставить двигаться на каких-то нечеловеческих мощностях. В разные моменты жизни я испытывала то один вид страха, то второй. Сейчас он мне помогает.

Никогда в жизни я не бегала так быстро, и это я молчу о том, как зрение успевает считывать окружающую территорию, а мозг за долю секунды принимает решение, где именно свернуть, под какой куст полезть, в каком углу ненадолго забиться и замереть не дыша.

На машине путь вдоль промзоны, или, как её ещё называют, серой зоны, занимает всего несколько минут, но сейчас мне кажется, что прошла уже вечность, а я всё куда-то бегу, натирая ступни до кровавых мозолей.

В какой-то момент замечаю, что от основной тропы ответвляется ещё одна, тонкая, не такая проходимая, но это то, что мне и надо. Сворачиваю на неё, скидываю с себя туфли, заталкиваю их в рюкзак и продолжаю двигаться вперёд. Через какое-то время замечаю небольшую дырку в заборе, и мне удаётся пролезть через неё. Останавливаюсь, прижимаюсь спиной к нагретому за день бетону и, наверное, только сейчас понимаю, что за мной уже давно никто не гонится. Скорее всего, Яго вообще бежал совсем недолго, потому что не мог оставить Аду одну в машине.

Я даже не поняла, успел ли он заблокировать двери, когда погнался за мной. А что, если Аде тоже удалось вырваться?

Пожалуйста. Пусть будет так. Пусть у неё тоже был шанс на побег, и она им воспользовалась...

Даю себе ещё несколько минут на отдых и вздыхаю. В любом случае долго я не могу стоять. Ведь серая зона – это ещё не восточная часть города, куда наши не суются, а значит, мне нужно идти дальше.

Отталкиваюсь от стены, первый шаг отдаётся болезненным прострелом. Страшно подумать, что с моими ступнями будет завтра утром. Скорее всего, я вообще не смогу передвигаться, и это ещё один толчок, чтобы именно сегодня успеть уйти как можно дальше.

ТЭЦ и два крупных завода остались позади. Они находятся в верхней части города. Я же двигаюсь вниз, потому что именно там находятся старые склады, гаражи и заброшенная фабрика, мимо которых я столько лет проезжала. Только там, как мне кажется, у меня появится хоть какой-то шанс пробраться на территорию "Семьи" незамеченной. Тропинка начинает уходить вниз к железнодорожным путям, по которым раньше, наверное, ездили грузовые вагоны. Сейчас… вряд ли. Слишком уж они ржавые, а между шпал колосится высокая трава. Идти туда не решаюсь – слишком открытое пространство, где я буду как на ладони, поэтому возвращаюсь обратно и пробираюсь вдоль забора, кустистых деревьев и разного мусора.

Первый раз в жизни нахожусь здесь. Я вообще впервые в жизни одна. Нет ни Фоло, ни любого другого из наших надзирателей. Я не в академии, от одной мысли о которой у меня порой тошнота к горлу подступает, и не в ненавистном доме, полном омерзительных мужчин.

Я свободна.

Растягиваю губы в улыбке, а потом нервно посмеиваюсь, испытывая странные ощущения внутри.

Ближе к закату добираюсь до заброшенной фабрики, нахожу укромное место на одном из её складов и забиваюсь туда мышкой. Дальше двигаться нет сил. Мне всё же придётся хотя бы немного передохнуть. И я понимаю, что, скорее всего, совершаю ошибку, потому что меня уже ищут, но если я пройду ещё хотя бы пять минут, есть большой риск, что упаду в обморок. Голова кружится слишком сильно, и меня вовсю подташнивает.

***

Открываю глаза и первые секунды ничего, кроме кромешной тьмы, не могу различить. Лишь спустя какое-то время глаза привыкают к темноте, и я могу различить очертания вокруг себя.

Я даже не поняла, в какой момент уснула, а главное – сколько я проспала. Сейчас поздний вечер, ночь или близится утро?

Со стоном поднимаюсь и, превозмогая боль, выхожу из своего укрытия. А потом долго стою, смотрю на восток. Злюсь на себя за слабость. Внутри меня сейчас та самая волна страха, что заставляет замереть в ступоре. Во мне плещутся сомнения и, самое противное, где-то глубоко в подкорке я слышу маленькую частичку себя, которая умоляет вернуться назад в свой привычный и понятный мир.

Вот как работает воспитание по-Стахеевски. Ты просто становишься покорной марионеткой, послушной собачкой Павлова. А ведь я думала, что не такая. Наивная дурочка получается.

– Сделай это, – бурчу себе под нос.

Сжимаю пальцы в кулаки и, разозлившись на собственную слабость, упорно иду вперёд, пока не упираюсь в очередной забор. Шагаю вдоль ограды в надежде отыскать хоть какой-то лаз. После долгих, изматывающих блужданий мне, наконец, удаётся выбраться наружу. Вот и всё. Я на другой стороне мира.

Выйдя на обычную улицу, мне приходится обуться и всё равно держаться в тени, чтобы не привлекать к себе лишнего и совершенно ненужного внимания. Хотя я сейчас настолько грязная, что отсутствие обуви, наверное, не сильно бросилось бы в глаза.

Петляя по улицам, неожиданно выхожу практически к берегу. И снова накрывает чувство, что я всю жизнь живу на юге, дышу воздухом, пропитанным солью, и никогда не была на море. Звучит как полнейший абсурд, но это моя реальность.

И я не представляю, сколько ещё буду ловить все новые и новые ужасы того, в какой изоляции всё это время я живу.

Жила…

Щёки начинает печь. Я плачу. Нет. Не просто плачу, это моя душа скорбит по двадцати годам моей комы. Мой отец лишил меня двадцати лет жизни, подарив лишь существование.

Это словно собрать семя растения и убрать его в банку. Оно есть. Оно существует. Но у него нет возможности прорасти.

Море…

Хочу потрогать его.

Эта мысль и ведёт меня вперёд. Я иду, бегу, несусь, сбрасываю на песок рюкзак, туфли и врываюсь в прохладную воду. С губ срывается шипение, и на мгновение меня накрывает волной саднящей боли в ногах. Солёная вода проникает в каждую ранку, каждую трещинку на моей коже и по ощущениям пытается её разорвать.

И всё же… Я не убегаю от этой боли. Наоборот, медленно иду вперёд. Захожу по пояс, набираю воду в ладони и умываюсь ей. Улыбаюсь. Кружусь. Бью руками по поверхности водной глади и, как ребёнок, радуюсь брызгам. Зажимаю нос пальцами – опускаюсь под воду с головой и задерживаюсь, насколько хватает в лёгких воздуха.

Выныриваю на поверхность, смахиваю с лица влагу и только потом открываю глаза, едва ли не крича, увидев в нескольких метрах от себя мужчину. Или парня. Наверное.

– Сначала я подумал, что ты сумасшедшая, что впервые увидела море. Потом, что ты решила утопиться, – говорит он вроде бы с сарказмом, но голос при этом совершенно не выражает никаких эмоций, как и лицо.

Таращусь на него и знаю, что выгляжу как сумасшедшая. Просто я так рвалась сюда, что совершенно его не заметила… Высокий, широкоплечий. Волосы светлые, и не понять, они настолько выгорели под солнцем или он их подкрашивает. Но особенно зависаю на чертах его лица – острые, рубленые, жёсткие. Можно было бы сказать, что он красив, если бы не его глаза. В них столько дикости, сколько я не видела ни у одного человека.

Не выдерживаю давящей энергетики и опускаю взгляд к его рукам. На правой кровь.

Он замечает, куда я смотрю, и его губы слегка кривятся в ухмылке.

– У вас кровь, – говорю очевидное. – Надо перевязать рану.

Парень опускает взгляд на собственную ладонь, потом снова на меня.

– Не надо, – отвечает, пожав плечами. – Она не моя.

Парень слегка наклоняется и моет руки, а потом смотрит на меня исподлобья и говорит:

– Я всего лишь задавил одну противную крысу, что залезла на мою территорию. И вот что интересно: эта падаль кого-то здесь искала, а через полчаса появляешься ты. Довольно странное место и время для купания. Не находишь?

Теряюсь, не находя слов. С шумом рассекая воду, он сокращает расстояние между нами, резко перехватывает мою шею и сжимает её так, что хруст отдаётся в ушах. Его глаза перебегают от одного моего зрачка к другому, после чего он цокает языком, подаётся вперёд, и при звуках его ледяного голоса кровь стынет в жилах:

– Кто ты?

Знакомлю вас с крутым парнем из нашего литмоба "Хэштегнутые". Автор Юлианна Шиллер.

Хищник #Одержимость

Глава 5. Силки

Альбина

И радовалась птица, вырвавшись из клетки своей, и славила небо в вышине. Но не знала она, что крылья её уже подрезаны, а на земле её поджидает птицелов.

Хочу назвать своё имя, лишь бы он убрал руки с моей шеи. Но понимаю, что это всего лишь инстинкт самосохранения. "Расскажи, и он тебя не задушит", – проносится в голове, но я тут же гоню эту мысль прочь. Откуда мне знать, кто передо мной? Обычный психопат или один из врагов моего отца? А что, если он из "Семьи", того сегмента, который наша семья ненавидит и мечтает уничтожить? Если так, стоит ему узнать, кто я, и он, скорее всего, убьёт меня либо попытается извлечь из этого какую-то выгоду.

– Человек, – выдавливаю с трудом.

Вцепляюсь в его запястье обеими руками и пытаюсь оттянуть от себя, но его стальная хватка не оставляет мне никаких шансов. При желании он легко сломает мне шею, выбросит тело в море и спокойно пойдёт по своим делам. А я так и останусь никому не известной девушкой, которую никто не станет искать. Хотя нет, в этом я не права. Искать-то будут. Только не для того, чтобы найти меня живой, а чтобы убедиться, что даже после смерти никто не установит, чья я дочь.

– Имя. Фамилия. Что здесь делала в такое время. Откуда пришла, – перечисляет, рассматривая меня. – Давай, девочка, рассказывай.

Он всё-таки разжимает пальцы, перехватывает меня за локоть и тащит за собой в сторону берега. Я жадно глотаю воздух, откашливаюсь, едва поспеваю за его широкими шагами. Когда мы выходим из воды, каждый шаг по песку отдаётся такой острой болью, что перед глазами начинают мелькать белые искры.

– Подождите! – вскрикиваю, когда он ускоряется. – Мне больно! Я не могу так быстро!

Мужчина… Или парень? Непонятно, как всё-таки называть этого типа! Будет просто блондин. Он останавливается, резко разворачивается и опускает взгляд на мои ноги. Я по инерции тоже смотрю вниз. Ступни покрыты мелкими ссадинами и лопнувшими мозолями, к которым прилип песок.

– Где твоя обувь?

– Там, – указываю дрожащей рукой на оставленные у воды вещи.

Он поворачивает голову, замечает рюкзак и туфли, после чего снова смотрит на меня.

– Забирай и возвращайся.

Блондин отпускает меня и слегка подталкивает в плечо, чтобы я начала двигаться. Добираюсь до своих вещей, приседаю и поднимаю их. Он наблюдает за мной, затем кивком указывать, чтобы я возвращалась к нему. Но я не тороплюсь. Стою на месте, оценивая свои шансы на побег.

Их нет.

Может, я двинулась головой, но мне вдруг становится смешно. Я так грезила свободой, рвалась к ней, чтобы что? Чтобы снова её лишиться? И если своих надзирателей я уже знала вдоль и поперёк, то чего ожидать от этого человека, совершенно не представляю.

– Шевелись, – бросает он, разворачивается и спокойно идёт в сторону огромных валунов.

То, что он больше не хватает меня и не волочёт за собой, лишь укрепляет мою уверенность в том, что сбежать от него не получится. По крайней мере сейчас.

За валунами обнаруживается узкая подъездная дорога, на которой стоит машина. Блондин направляется к ней, на ходу стягивая с себя мокрую футболку. На меня по-прежнему не смотрит. Удивительное спокойствие и уверенность в том, что я даже не посмею его ослушаться.

– Куда вы меня собираетесь отвезти? – спрашиваю, останавливаясь в паре метров от него.

Он открывает багажник, забрасывает туда футболку и скашивает на меня задумчивый взгляд. А я как загипнотизированная таращусь на его подтянутое тело, на то, как при каждом, даже самом незначительном движении мышцы перекатываются под кожей. И дело вовсе не в том, что меня удивляет вид обнажённого мужского торса. Я сотни раз видела, как переодеваются наши охранники. Просто у этого мужчины оно такое, что взгляд сам к нему возвращается. Даже не знаю, как правильно описать его телосложение. Он не перекачанный, как Гер, охранник Ады, и не жилистый, как дылда, приставленный к Софи. На крепкого, сбитого Фоло тоже не похож. У блондина V-образная фигура: широкие плечи, узкая талия, выраженные мышцы, но без лишней надутости. Всё пропорционально. Пожалуй, именно так.

Не удостоив меня ответом, он отворачивается и принимается расстёгивать брюки. Я таращусь на него, не сразу сообразив, что он собирается делать. А когда соображаю… продолжаю таращиться, разве что теперь ошарашенно. Он невозмутимо стягивает брюки и швыряет их в багажник. У меня отвисает челюсть. Блондин тем временем роется в спортивной сумке, достаёт сухие штаны и вдруг берётся за резинку боксеров.

О нет! Он ведь не станет снимать их при мне?!

Станет.

Вскидываю ладонь козырьком перед глазами и отворачиваюсь к морю. Чувствую, как жар ползёт от шеи к щекам.

– Вы что делаете?! – вырывается у меня. – Можно же было предупредить.

Он, само собой, снова не отвечает. Этот блондин совсем ненормальный? Хоть какие-то рамки приличия ведь должны быть? Тут же вспоминаю Валентина, Гера, Николая и Фоло и выдыхаю. Видимо, все мужчины такие беспардонные.

За спиной слышится шорох одежды, затем глухой стук закрывающегося багажника.

– Садись в машину, – бросает он.

Осторожно поворачиваю голову и, убедившись, что он уже одет в сухую чистую одежду, выдыхаю.

– Я испорчу салон вашей машины, – говорю, намекая на то, что в отличие от него, я мокрая насквозь.

– Там и не такое каталось, – роняет в ответ.

Говорит обо мне как о вещи.

– Я никуда с вами не поеду.

– Да что ты? Правда? – криво улыбается он и направляется ко мне.

Рефлекторно отступаю, прижимая рюкзак и туфли к груди.

– Послушайте, я ничего плохого не сделала. Просто хотела искупаться. Правда. Я не знала, что здесь нельзя находиться. Если это частный пляж, я сейчас же уйду и больше никогда сюда не вернусь.

– И куда пойдёшь?

Открываю рот, но понятия не имею, что ответить. У меня нет ни места, где можно переночевать, ни знакомого человека, к которому я могла бы обратиться за помощью. Единственное, в чём уверена, так это в том, что обратно мне нельзя.

Он замечает мою растерянность. Его взгляд становится пристальнее, острее. Цепкими когтями проходится по моему лицу, опускается ниже, затем снова возвращается к глазам.

– Вот и я думаю, куда. Всё жду, когда начнёшь рассказывать.

– Пожалуйста, отпустите меня, – произношу практически шёпотом, вкладывая в каждое слово мольбу. – Я не могу поехать с вами.

На его лице впервые появляется искреннее удивление. Затем он бросает короткий смешок, подходит ко мне, хватает за руку и, как собачонку, дёргает за собой. Распахивает переднюю пассажирскую дверь, зашвыривает внутрь и захлопывает её.

Обойдя машину, он садится за руль, заводит двигатель и начинает медленно сдавать назад. Дорога настолько узкая, что развернуться здесь просто негде.

Пока едем, цепляюсь взглядом за всё яркое и приметное, стараясь запомнить маршрут, а ещё постоянно поражаюсь, как сильно эта часть города отличается от нашей. Возможно, с непривычки, но такое чувство, что я оказалась на другой планете. Здесь даже архитектура местами совсем не такая, какую я привыкла видеть.

А ещё меня трясёт от холода. Я то и дело поглядываю на панель климат-контроля, но боюсь попросить блондина включить обогрев.

Проезжая мимо цветочного бутика, я открываю рот. Это что-то невероятное! По обе стороны от входа стоят огромные, наверное, в человеческий рост, шляпные коробки, из которых поднимаются гигантские цветы. Ими украшен и сам вход в салон.

– Как красиво, – срывается шелест.

Тут же поджимаю губы и кошусь на блондина, но, кажется, он не услышал.

Спустя какое-то время машина сворачивает с основной дороги, и мы въезжаем в частный сектор. Становится ещё тревожнее. Дорога здесь узкая, фонари встречаются реже и светят тускло. Ни встречных машин, ни магазинов, ни прохожих.

– Куда мы едем? – спрашиваю, осторожно покосившись на него.

И снова тишина. Прямо как дома. Если не смотреть в его сторону, можно подумать, что я еду с Яго или кем-то другим из наших надзирателей. Отворачиваюсь, стискивая зубы. Какой же он… Какой же отвратительный и жуткий тип!

Мы проезжаем вдоль высокого серого забора и останавливаемся перед воротами. Блондин что-то нажимает на телефоне, после чего металлические створки начинают разъезжаться в стороны с неприятным скрежетом. Мне в глаза бросаются заросший двор и большой двухэтажный дом с облупившимся от времени фасадом. В его окнах непроглядная темнота.

– Здесь кто-нибудь живёт? – спрашиваю, пока подъезжаем к крыльцу.

– Сейчас нет.

– А раньше?

Он глушит двигатель, и я даже не успеваю задать ещё один вопрос, как он открывает дверь и выходит из машины. Затем огибает капот и распахивает пассажирскую дверь.

– Вылезай.

Знакомлю вас с крутым парнем из нашего литмоба "Хэштегнутые". Автор Катерина Кит

Кавказ #горячий парень

Глава 6. Молчание

Альбина

И пролетела стрела мимо, ибо молчала птица в густой листве. Но разгневался ловец на безмолвие её и обрушил на неё своё наказание.

Блондин долго возится с замком, тихо ругается матом, а я стою позади него, стуча зубами от холода. Наконец раздаётся щелчок, и он тянет дверь на себя.

– Вперёд, – бросает, отступая от прохода.

Я захожу в дом, машинально нащупываю на стене выключатель и щёлкаю им, но ничего не происходит. Всё по-прежнему тонет во тьме.

– Здесь нет электричества, – поясняет он, стоя за моей спиной.

Следом вспыхивает фонарик на его телефоне, после чего он закрывает дверь. Этого света хватает, чтобы немного осмотреться и понять: дом необитаем. Внутри прохладно, на полу толстый слой пыли, а в воздухе стоит спёртый запах давно не проветриваемого помещения. Прижимаю рюкзак крепче, как будто смогу хоть немного согреться от него. Глупость какая. Во-первых, не помогает. Во-вторых, я тут же его лишаюсь. Блондин резким движением вырывает его из моих рук. От неожиданности роняю туфли, и они с оглушительным стуком падают на пол.

– Обуйся уже. Меня нервируют твои ободранные ступни, – выдыхает он.

– Я не смогу, – поднимаю на него взгляд. – Мне будет больно, и…

– Я сказал, надень свою чёртову обувь, – перебивает, вколачивая в меня каждое слово.

Снова приказы, ледяной взгляд, как на какую-то букашку. Всё знакомо и не удивляет. Неважно, на какой я стороне города, – ничего не меняется. Мозг сопротивляется этой мысли, упрямо ищет различия. Внешне город отличается, не спорю, но люди… те же.

Наклоняюсь за туфлями. Опираюсь одной рукой о стену, второй придерживаю туфлю и втискиваю в неё ногу, сжав зубы, чтобы не заскулить от боли. Так. Отлично. Я справилась. Теперь вторая.

Выпрямляюсь. Сердце колотится как заведённое. Несколько секунд стою, собираясь с духом, затем отпускаю стену и мелкими шагами иду к блондину, который уже ждёт меня в конце коридора. Когда равняюсь с ним, он жестом указывает на открытую дверь и первым проходит в гостиную. Я безвольно следую за ним.

– На диван садись, – роняет, останавливаясь у окна.

Осторожно опускаюсь на край дивана и чуть вытягиваю ноги, стараясь устроить их так, чтобы туфли меньше давили на содранную кожу. Блондин отодвигает край плотной шторы, выглядывает наружу. Следом ведёт лучом фонарика по комнате, а я оглядываюсь. Одно кресло с высокой спинкой, низкий деревянный столик, красивый книжный шкаф со стеклянными дверцами. За ними ряды книг с тиснёными корешками – каждая как произведение искусства. Наверное, всё это коллекционные издания. Сразу видно, что хозяин дома эстет.

"Был эстетом", – проносится в мыслях. Сама не знаю почему. Хроническая привычка сразу предполагать худшее.

Скольжу глазами дальше и замечаю на стене портрет красивой женщины с маленькой девочкой. Глядя на них, начинаю дрожать ещё сильнее. На их лицах пятна, точнее, мелкие тёмные брызги. Такие же видны на стене под картиной. Я отвожу глаза, осторожно оттягиваю прилипшую к телу кофту и искоса смотрю на блондина.

– Мне холодно, – стараюсь говорить так, чтобы голос не звучал запуганно.

– Кто тебя прислал? – спрашивает, пропуская мои слова мимо ушей.

– Никто. Я же вам сказала, что просто пришла на пляж искупаться ночью. Неужели это что-то особенное?

– Сама пришла? Одна? – давит вопросами.

Киваю, не понимая, как ещё можно ему ответить.

– Откуда?

Сжимаю край кофты. Он замечает это, ухмыляется, затем снова смотрит мне в лицо. Ну конечно. Не верит.

– Из академии, – терпеливо отвечаю. И ведь я даже не вру. Всё практически так и есть.

Он подходит к столику, пристраивает на него телефон фонариком вверх и опускается в кресло, поставив мой рюкзак себе на колени. Свет ложится на потолок, немного рассеивая темноту. Тишину дома разрезает звук открывающейся молнии, а потом глухое бряканье падающих на столик вещей.

– Студентка, у которой в рюкзаке нет ни одной тетради, зато есть драгоценности. Интересно, – хмыкает он. – И что же это за академия такая?

Втягиваю ноздрями воздух, затем медленно выдыхаю. Я будто чувствовала, что такое может произойти, и на какой-то интуиции разорвала и выбросила тетрадки ещё по дороге сюда.

– Обычная, – пожимаю плечами.

– Это не ответ, – понижает он голос, продолжая смотреть на меня так, что кажется, с меня снимают кожу слой за слоем.

Быть под прицелом его глаз – очень неприятное чувство.

– Другого у меня нет, – отвечаю полушёпотом.

Он ставит рюкзак на пол и лениво идёт ко мне. Я плотно свожу колени, чувствуя, как каменеет каждая мышца.

– Пожалуйста, не трогайте меня, – прошу сдавленно, не поднимая на него глаз.

– Как зовут? – спрашивает нарочито спокойным голосом, хотя и так ясно, что он зол.

– Алина, – хриплю в ту же секунду.

Похожее на моё имя выскакивает само собой. Блондин останавливается прямо напротив и молчит. Я жду следующего вопроса, но он не торопится, испытывает мои нервы, и я не выдерживаю. Заставляю себя поднять голову и встретиться с ним взглядом.

– Фамилия?

– Зачем она вам?

Блондин наклоняет голову, продолжая меня разглядывать.

– Ты будешь на каждый мой вопрос задавать свой?

– Как и вы, – всё-таки не удерживаюсь от колкости. – Я ничего плохого вам не сделала, – произношу тише. – Если это частный пляж, правда, простите. Я не знала, что туда нельзя.

– На другом берегу купаться запрещают? – В его голосе слышится откровенный сарказм.

Я знаю эту манеру разговаривать: так с нами всегда общается наш надзиратель и повар Валентин. Он спрашивает, ты отвечаешь, но любой ответ неверный, и за него в восьмидесяти процентах случаев летит оплеуха.

– Я не понимаю, чего вы от меня хотите.

– Всё ты понимаешь, Алина, – улыбается он. – Ещё раз. Наверное, уже в третий или четвёртый. Откуда ты пришла?

Я не могу назвать ему ни одну улицу, потому что следом он спросит номер дома, квартиру, а в конечном итоге захочет отвезти меня туда. На этом придуманная мной история и закончится, ведь окажется, что никакой Алины там никогда не было.

– Эй, – резко бросает он, впивается пальцами в мой подбородок и задирает мне голову. – Я с тобой разговариваю.

– Мне нечего вам сказать. Нечего, понимаете?! – срываюсь и всхлипываю.

Выражение его лица мгновенно меняется. Он резко перехватывает меня за горло, другой рукой дёргает за плечо, поднимая с дивана. Я вцепляюсь в его запястье, пытаюсь удержаться на ногах, но он подаётся ко мне, вынуждая отклониться назад. Приходится ещё крепче держаться за его руку, чтобы не упасть. Он совсем близко. Я чувствую дыхание на своих губах, смотрю в дикие глаза и на короткое мгновение перестаю понимать, где я.

В своём ночном кошмаре, что длится всю жизнь.

Передо мной возникает Яго, напоминающий липкого ядовитого змея. Потом Вал – с его мерзопакостной улыбкой, когда делает кому-то из нас с сёстрами больно. Гер, наклонившийся через стол к Аде и в миллионный раз обещающий отрезать ей язык или изнасиловать. И Фоло, который почти всегда стоит рядом без эмоций, как бездушный робот.

Возвращаюсь в реальность и понимаю, что блондин всё это время что-то говорил, но улавливаю только конец вопроса:

– …какой был план?

Шумно втягиваю воздух. Просто сглотнуть – уже достижение, не то что говорить. Но я бы и не стала, поэтому лишь едва заметно качаю головой. Лицо у него чужое. Да. Всё остальное я знаю. И от этого на меня опускается безразличие ко всему, хотя за его запястье я продолжаю держаться. Пальцы так и не разжимаются.

Мне всё становится ясно.

Он ещё на берегу бросил фразу "на мою территорию" и совершенно спокойно признался в том, что убил кого-то. Наверняка одного из людей нашего сегмента. Того, кто был отправлен на мои поиски. А теперь его интересует, откуда я пришла, кто я такая и какой у меня был план. Он спрашивает об этом снова и снова и злится, когда не получает ответа.

Он один из людей "Семьи". Тут и к бабке не ходи.

– Не испытывай меня, – произносит тихо, сильнее сжимая мою шею.

Я приоткрываю рот. Мне хочется оттолкнуть его, ударить, сделать хоть что-нибудь, что поможет наполнить лёгкие воздухом. Хотя бы чуть-чуть. Но секунды утекают, как вода сквозь пальцы, а перед глазами всё плывёт. Вот, наверное, и всё. Может, рассказать ему, кто я? Можно. Но тогда он всё равно меня убьёт. Так какая разница?

Его пальцы немного разжимаются, позволяя судорожно вдохнуть. Он выжидающе смотрит на меня, а я вдруг вспоминаю одну фразу и сама не знаю зачем произношу её.

– Хранящие уста берегут свою душу, – сдавленно сиплю, непонятно откуда взяв на это силы.

Если до этого мне казалось, что я вижу в его глазах дикость, то теперь её нет. Там вообще ничего больше нет. Одна сплошная чернота, густая, как смола.

– Ты ошиблась финалом, птичка. Молчание бережёт душу, но если ты не откроешь рот прямо сейчас, я выпущу её из твоего тела. Иногда правила нужно нарушать, чтобы выжить.

Он резко отпускает меня и отступает на несколько шагов. Сгибаюсь, прижимаю ладони к груди и кашляю до слёз. Несколько раз пытаюсь сглотнуть и тут же жалею об этом – гортань обжигает царапающая боль.

– Пошли, – бросает он, дождавшись, когда я перестану кашлять и отдышусь.

Блондин забирает со столика телефон и направляется к двери. Я иду за ним, не теша себя надеждой, что он внезапно станет добреньким и отпустит меня. Но когда мы выходим в холл, всё равно смотрю на входную дверь и замедляю шаг. До неё всего несколько метров, только с моими ногами я и половины не пройду, прежде чем он меня схватит. Отворачиваюсь и спешу следом за ним.

Мы проходим мимо лестницы на второй этаж, за которой обнаруживается ещё одна дверь. Блондин распахивает её, направляя луч фонарика вниз, на уходящие в цоколь ступени. Я застываю на месте, переставая чувствовать и боль, и холод, и вообще всё. Теперь внутри меня остаётся лишь тихий, леденящий ужас.

– Не надо, – слышу шелест собственного голоса.

– Вниз.

Знакомлю вас с крутым парнем из нашего литмоба "Хэштегнутые". Автор Кира Хо и ее роман:

"Морок. #Желание"

Глава 7. Сойти с ума

Альбина

Сокрыл ловец птицу в недрах земли, где нет ни капли воды, ни проблеска света. И стережёт она шаги его в глухой ночи, ибо если не вернётся он – станет темница её же могилою.

Спускаюсь, держась за стену, и постоянно оборачиваюсь на блондина. Он идёт следом, придерживая меня за плечо. Непонятно для чего: переживает, что я навернусь и сверну себе шею, или боится, что каким-то чудом смогу прорваться через него и сбежать? Под ногами скользит луч фонарика с его телефона. Вспоминаю его слова: "Здесь нет света". Это значит, что, как только он уйдёт, я останусь здесь одна, в кромешной темноте.

Пока у меня есть возможность, рассматриваю помещение. У стены стоит высокий металлический стеллаж, на котором нет ничего, кроме двух автомобильных колёс. Рядом несколько пластиковых вёдер, а в углу валяются пустые сетчатые мешки, в которых обычно хранят картофель или лук. К другой стене прислонены грабли, лопата с засохшей землёй и метла для уборки двора. Там же стоят два старых сломанных стула с горкой мужских курток на сиденьях. И это всё.

Поворачиваюсь к блондину, надеясь, что он передумает и мы поднимемся обратно наверх.

– Вы собираетесь оставить меня здесь? Без света? Посмотрите: тут даже присесть некуда, – развожу руками.

Он обводит помещение взглядом, и на его лице не дрогает ни один мускул.

– Скинь колесо и садись на него, – кивает на стеллаж. – Любое ведро в твоём распоряжении, можешь использовать как туалет, – добавляет нейтральным тоном и разворачивается к лестнице.

Делаю за ним шаг, готовясь умолять, чтобы он не запирал меня здесь.

– У меня вся одежда мокрая… Я могу заболеть. Подхватить воспаление лёгких. Или вообще умереть.

Пытаюсь вызвать в нём хоть каплю жалости, но он продолжает подниматься, не оборачиваясь. Спешу следом, однако наверху блондин резко разворачивается, перекрывая мне путь. Останавливаюсь на ступень ниже и смотрю, как он отступает за порог и закрывает дверь прямо перед моим лицом.

– Пожалуйста… – дёргаю ручку вниз и слышу, как с другой стороны поворачивается ключ. – Прошу вас, включите свет! Ворота же как-то открылись!

Стою в ступоре, потом оборачиваюсь, судорожно ища глазами хоть полоску, хоть точку света. Но вокруг густая, плотная чернота. Создаётся ощущение, что меня посадили в банку, которую накрыли тканью. Меня захлёстывает волна паники. Срываюсь, снова хватаюсь за ручку, дёргаю её без остановки, пинаю дверь, колочу в неё кулаками.

– Выпустите меня! Слышите?! – кричу что есть сил. – Выпустите!

Прижимаюсь ухом к дверному полотну, прислушиваюсь, пытаясь разобрать, в доме он или нет. Никаких звуков, кроме собственного дыхания и биения сердца, не слышу, а тишина медленно сдавливает голову тисками.

– Пожалуйста, вернись… – выдыхаю.

Я стою на одном месте, пока ноги совсем не перестают держать. Тогда сажусь на ступень, обхватываю себя руками и трясусь в ознобе. Постепенно дрожь немного стихает, или мне только так кажется. Сижу полубоком, повернув голову к двери, и жду хотя бы скрипа пола над головой. Может, он ходит по дому. Может, сидит в кресле, перебирает мои вещи и решает, что со мной делать дальше. А может, давно уехал. Я не слышала ни шагов, ни двигателя, но отсюда, наверное, вообще ничего не услышишь.

От этой мысли снова хочется встать, заколотить в дверь и закричать, но вряд ли у меня получится: горло саднит, а пальцы ноют так, что о том, чтобы снова сжать их в кулак, не может быть и речи. И ради чего? Если он остался, то прекрасно слышал меня раньше. Если ушёл, я могу кричать хоть до утра. До следующего вечера. Или вообще неделю. Нет никакой гарантии, что он не оставил меня здесь помирать.

Ёрзаю, стараюсь устроиться иначе, поджимаю ноги, потом вытягиваю. Ни в одном положении не получается просидеть спокойно дольше нескольких минут.

Интересно, он понимает, что делает?

Наверняка ведь понимает. Видел, как меня колотит, но всё равно спустил сюда и оставил без воды и еды.

Я раньше не думала, что пытку надо мной можно устроить так легко. Оказывается, достаточно закрыть дверь и оставить наедине с собственными мыслями. Дальше я сама себя доведу: начну думать, что он больше не вернётся, гадать, сколько протяну без воды, представлять, как буду здесь медленно умирать день за днём. Сама сведу себя с ума, пока он будет спокойно заниматься своими делами, не вспоминая о какой-то там пленнице.

Поднимаю ладонь перед лицом. Не вижу. Подношу ближе, шевелю пальцами. Всё равно ничего. Нервничаю, зажмуриваюсь и давлю на веки пальцами, пока перед глазами не начинают мерцать белые искры. Убираю руки, открываю глаза. Ничего не меняется.

Ужасаюсь своим мыслям, но начинаю скучать по клетке, которая была моим домом. Там я хотя бы могла смотреть в окно. Видела, как ветер треплет ветви деревьев, наблюдала за птицами и самолётами в небе, знала, когда наступает вечер, а когда утро. Слышала, как Вал гремит посудой и громко матерится или орёт на других надзирателей или сестёр. Фоло за вечер мог раз пять зайти и проверить, что я делаю. Там была хоть и тюремная, но жизнь.

Ну вот. Уже жалеть обо всём начала.

Я так ненавидела нашу клетку, что не представляла себе ничего хуже. Не зря же говорят, что нужно бояться своих желаний. Вот оно как, значит. Мечтала сбежать? Получилось. А теперь сижу на бетонной лестнице и вспоминаю свою кровать. Одеяло. Мягкую подушку. Стакан воды или чашку горячего чая на тумбочке. Аду и Софи, которые могли тайком зайти ко мне ночью и проваляться со мной на кровати несколько часов, разговаривая о всякой ерунде.

Провожу языком по губам, сглатываю, но слюна липкая, и становится только хуже. И всё-таки сколько можно протянуть без воды? Вал как-то говорил об этом, когда грозился перестать нас кормить, если мы не будем доедать всё, что он готовит, до последней крошки. Значит, сытые. А раз так, то и пить незачем. Сколько же он тогда говорил… Три дня? Неделю? Я помню названия тканей, особенности кроя, но совершенно не знаю того, что действительно важно для выживания. Наверное, потому, что ничего подобного не должно было со мной произойти, если бы я жила дальше по давно расписанному плану.

Возвращаюсь в реальность, где всё тело уже давно требует тепла, и вспоминаю про куртки, сваленные на стульях. С трудом поднимаюсь на ноги. Осторожно спускаюсь, скользя ладонью по шершавой стене. Когда чувствую, что ступени закончились, вытягиваю руку и короткими шагами двигаюсь вперёд, пока не упираюсь пальцами в стену напротив. Дальше, шаркая ногами, передвигаюсь вдоль неё влево.

Не могу подобрать слов, чтобы описать свою радость, когда пальцы наконец касаются сухой ткани. Наверное, я ещё никогда в жизни не залетала в одежду так быстро. И плевать на затхлый подвальный запах и пыль. Торопливо запахиваюсь и прячу руки под мышками. Сначала кажется, что я действительно согреваюсь, но вскоре кожа начинает чесаться под мокрой одеждой, которая ещё плотнее прижата к телу. Куртка изнутри тоже довольно быстро становится влажной.

– Рано радовалась, – бормочу шёпотом, стягивая её с себя.

Понимаю, что самое верное решение – снять всё мокрое и закутаться в другую куртку. Но никак не могу решиться: боюсь, что блондин вернётся и увидит меня в таком виде. Долго терпеть холод я не могу и душу в себе гордость. Выругавшись, раздеваюсь догола, нащупываю на стуле другую куртку и надеваю её. Радует, что она большая, почти до колен. Запахиваюсь плотнее и спустя некоторое время чувствую, как понемногу согреваюсь. И улыбаюсь: как, оказывается, мало надо для счастья.

Забираю оставшиеся сухие куртки. Прижимаю их к груди одной рукой, второй нахожу стену и, шагая вдоль неё обратно, дохожу до лестницы. Потом, как бы смешно это ни звучало, пытаюсь соорудить из них на ступенях нечто наподобие гнезда, в которое и сажусь. Головой и плечом упираюсь в стену. Неудобно. Но сил устраиваться лучше больше нет. Пока я возилась с одеждой, удавалось хоть немного отвлечься. Но сейчас тишина снова давит на уши, а в голову лезут мысли, одна страшнее другой.

Если с ним что-нибудь случится, кто узнает, что я здесь?

И ответ тут один. Никто.

Считаю вдохи, чтобы успокоить сердцебиение, но сбиваюсь. И так несколько раз подряд. Стараюсь думать о другом, только перед глазами всё равно появляется блондин: он лежит на песке, раскинув руки, его открытые глаза безжизненно смотрят в небо.

– Хватит, – произношу вслух. – Хватит! Хватит! Хватит! – срываюсь на сиплый крик, но сразу же закашливаюсь.

Что же я натворила?! Софи ведь просила меня не бежать, умоляла передумать. Вся моя дурацкая затея изначально была обречена на провал. Это было очевидно, но я гнала от себя эту мысль. И самое ужасное, что за мою ошибку наверняка уже отвечают сёстры.

Наклоняюсь вперёд, утыкаюсь лбом в колени, плачу, тихо всхлипывая. Осознание пришло слишком поздно – я променяла возможность находиться рядом с Адой и Софи на несколько часов бега по промзоне и одно купание в море. Вот она, вся моя свобода.

Самое страшное и, возможно, трагичное в этом то, что теперь мне лучше вообще не возвращаться, потому что папа не простит мне этого поступка.

Ни за что не простит. И наказание будет таким, что отпечатается в памяти на всю жизнь.

Засыпаю. Просыпаюсь. Засыпаю. Просыпаюсь. Так повторяется несколько раз, но за дверью по-прежнему тихо. Я не понимаю, сколько здесь провела: ничего не меняется, и время перестало для меня существовать. Может, наверху давно наступило утро. Или успел пройти целый день, а то и два. Во рту пересохло. Голова раскалывается. Всё думаю о воде, а потом ловлю себя на том, что сижу и жду, когда Фоло заглянет в комнату. Хочу попросить его принести попить. Открываю глаза, вспоминаю, где я, и тру ладонями лицо. И снова плачу.

Когда слёз не остаётся, медленно проваливаюсь в сон, но откуда-то сверху раздаётся приглушённый хлопок. Вздрагиваю, поднимаю голову и, не дыша, прислушиваюсь. Он вернулся? Пытаюсь закричать, но из горла выходит только тихий хрип. Откашливаюсь, с трудом поднимаюсь, приваливаюсь к стене, с которой уже успела сродниться, и, уткнувшись носом в ворот куртки, начинаю молиться, чтобы мне не померещилось.

Нет, это не плод моей фантазии. Убеждаюсь в этом, когда прямо за дверью слышу шаги, а затем в замке поворачивается ключ. Дверь открывается, и я наконец вижу свет фонарика, направленный мне в глаза. Резко зажмуриваюсь, закрываю ладонями лицо и, стиснув зубы, чтобы не разрыдаться, просто беспомощно скулю.

– Живая?

Знакомлю вас с крутым парнем из нашего литмоба "Хэштегнутые". Авторы Джулиан Хитч и Айнави

"Айсберг #Месть"

Глава 8. С барского плеча

Альбина

И вывел её ловец из недр земли, и омыл светом, и дал ей хлеба и воды. Но не отступил страх её, ибо в той же руке, что давала, оставалась власть отнять.

Блондин смотрит на меня, затем опускает телефон, убирая свет с моего лица.

– Топай на выход.

Плотнее запахиваю куртку и отлепляюсь от стены. Он отступает, освобождая проход, а я смотрю на ступени, собираясь с силами. Казалось бы, всего четыре шага отделяют меня от свободы и нужно просто подняться. Но ноги свинцом залиты, совершенно не слушаются. Внутри разгорается паника: вдруг он не станет ждать, снова закроет дверь и уйдёт, а я останусь одна.

– Помогите мне, – поднимаю на него взгляд, протягивая руку.

– Может, тебя ещё на руках, как принцессу, отнести? – спрашивает с толикой надменности в голосе.

Не отвечаю ему, но и руку не опускаю.

– Да ты прикалываешься, – усмехается, а потом удивляет меня: спускается и действительно подхватывает на руки.

Оказавшись в коридоре, он опускает меня на пол, берёт за запястье и тянет за собой. Спотыкаюсь, пытаясь поспеть за ним, но удерживаюсь на ногах. Он оглядывается, опускает взгляд на мои ноги и сбавляет шаг. Тянет попросить, чтобы отпустил: там, где его пальцы обхватывают руку, больно. Но без него я, наверное, просто стеку на пол, так что молчу и боюсь вообще издать лишний звук.

В самом конце коридора он останавливается перед небольшой дверцей в стене. Выпускает моё запястье, открывает щиток и поднимает несколько рычажков. Под потолком загорается свет, отчего я снова зажмуриваюсь и опускаю голову.

Значит, всё работало. Он мог просто включить свет, чтобы я не сидела в подвале в полной темноте. Чувствую, как снова начинает дрожать подбородок. Слёзы подступают к глазам от жалости к себе.

Он снова берёт меня за руку и ведёт в ту же гостиную. На столике лежат мои вещи, рядом стоят две небольшие бутылки воды и булочка в прозрачном пакете. Смотрю на них, не решаясь подойти, пока блондин не отпускает руку.

– Это тебе, – роняет, обходит столик и садится в кресло, где сидел в прошлый раз.

У меня не возникает мысли показывать характер, проявлять гордость и отказываться от того, что он даровал мне с барского плеча. Так что я сразу хватаю бутылку, откручиваю крышку и подношу ко рту. Пью жадными глотками, чувствуя, как прохладная вода стекает в желудок. Глотать достаточно неприятно, но я не останавливаюсь, пока не выпиваю половину. Только тогда убираю бутылку от губ и пытаюсь отдышаться. Смотрю на то, сколько осталось. Хочется допить, открыть вторую и выпить её тоже, но я закручиваю крышку и прижимаю бутылку к груди, а потом забираю булочку и вместе с ней сажусь на диван.

Осторожно поджимаю ноги, натягиваю на них полы куртки и пристраиваю воду между бедром и подлокотником. Открываю пакет, улавливаю сладкий ванильный аромат выпечки и откусываю булочку. Жую и не могу вспомнить ничего вкуснее. Пытаюсь есть медленно, чтобы её хватило надолго, но торопливо откусываю снова, не успев толком проглотить предыдущий кусок. Со стороны, наверное, на голодную бродячую собаку смахиваю, но сейчас мне и на это плевать.

Когда ты сидишь перед совершенно незнакомым мужчиной грязная, вонючая, одетая только в рабочую куртку с чужого плеча, то на такие мелочи, как дикий голод и жор, можно забить. Всё и так хуже некуда.

– Спасибо, – бурчу, вспомнив, что надо бы поблагодарить за такую щедрость. Мог ведь вообще не появиться.

Он молчит. Сидит, положив руки на подлокотники, и смотрит, как я ем.

Заталкиваю в себя последний кусочек, а затем допиваю остатки воды. Он ждёт, пока я посмотрю на него, и тогда говорит:

– Я жду твоего рассказа.

– Мне нечего рассказывать, – стою на своём.

Выставив вперёд руку, он мотает головой и слегка улыбается.

– Давай помогу. Ты стахеевская шкура, которую, очевидно, решили подложить под меня. Чтобы что?

Сжимаю в руке пустую бутылку. В лицо бросается жар, но я понимаю, что нельзя поддаваться, и не отвожу взгляд. Значит, он знает? Или просто высказывает догадки?

– Какую информацию они надеялись получить? Насколько я верен отцу? За какую сумму готов предать "Семью"? Или хотят, чтобы я стал их новым информатором?

Слушаю его и понемногу начинаю понимать. Нет, он не знает, чья я дочь. Считает меня рабочей лошадкой, которую отправили к нему в постель. От этого противно до тошноты, но лучше пусть думает так, чем знает правду.

– Ну и главное: что пошло не так? В какой момент и почему всё пошло по одному месту? Девочка, скажи мне, почему тебя искали? – Он наклоняется вперёд, упирается локтями в колени. – Решила наебать систему и сбежать?

При этих словах я опускаю глаза. Боюсь, что по лицу он всё поймёт. Смотрю на собственные пальцы, сжимающие бутылку так сильно, что пластик потрескивает, и медленно разжимаю их.

– Слабо верится, – хмыкает блондин. – Тогда всё это часть плана?

Качаю головой.

– Нет.

– Что "нет"?

– Я не знаю, кто вы и откуда. И не понимаю, о каком плане вы говорите.

– Тебя искал человек, которого я знаю. Так что не пизди мне, милая.

Крепче сжимаю зубы. Не представляю, что сказать на это, чтобы не стало хуже. Блондин откидывается на спинку кресла, продолжая смотреть мне в лицо из-под полуопущенных ресниц.

– В общем, у меня куча вопросов и куча нестыковок. И я жду, что ты мне всё расскажешь.

Ставлю пустую бутылку на столик, беру вторую, долго откручиваю крышку и делаю пару глотков.

– Я ничего не должна была у вас узнавать, – сиплю в ответ. – Меня никто к вам не присылал. Всё это… Всё это какое-то глупое недоразумение.

– Послушай меня внимательно, – устало говорит блондин. – Расскажешь правду, и я отведу тебя на второй этаж в душ, чтобы ты могла привести себя в порядок. Продолжишь молчать – вернёшься вниз.

Слова о том, что я могу вновь вернуться в то жуткое место, действуют на меня как автоматная очередь, выпущенная мне в грудь. Ставлю бутылку на столик и резко встаю на ноги. И это оказывается ошибкой. В глазах темнеет, в голове запускается центрифуга, и я медленно оседаю обратно на диван.

– Нет. Пожалуйста, – шуршу дрожащим голосом.

– Тогда говори, – выдыхает без эмоций. – Поверь, я мог бы довольно просто заставить тебя заговорить, потому что мало кто способен вытерпеть настоящую боль, тем более девушки. Но заметь, я этого не делаю.

Меня снова начинает морозить, как в подвале. Я понимаю, что он совершенно не шутит. Да, пытается давить и манипулировать мной через страх, но я уверена: он в самом деле способен причинить боль. Как он и говорит, настоящую.

– Я… – начинаю и сдуваюсь. Не могу. Я просто не могу заговорить.

– Всё, – произносит он, поднимаясь с кресла. – Хватит.

Его взгляд перекидывается за мою спину, но я слежу за рукой, которую он запускает под куртку. В ужасе понимаю, что сейчас достанет пистолет, и, пытаясь его остановить, срываюсь на крик:

– Стойте! Не надо! Я сбежала от Стахеевых! Но меня никто к вам не посылал, я…

Внезапно меня перебивает голос, раздавшийся за моей спиной:

– Демон, руки подними, чтобы я их видел.

Знакомлю вас с крутым парнем из нашего литмоба "Хэштегнутые". Автор: Риша Вольная

Пепел #Возрождение