Читать книгу: «Не учи меня умирать»

Дизайнер обложки Евгений Валерьевич Горленко

© Евгений Горленко, 2026

© Евгений Валерьевич Горленко, дизайн обложки, 2026

ISBN 978-5-0070-5761-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ЕВГЕНИЙ ГОРЛЕНКО

НЕ УЧИ МЕНЯ УМИРАТЬ

«Не учи меня умирать» — это не про смерть. Это про жизнь. И про то, как остаться человеком.

ПРОЛОГ

Ровно в десять утра я вошёл в зал судебных заседаний. Мантия сидела на плечах привычной тяжестью, молоток лежал на столе справа, хотя за более чем десять лет я им так ни разу не пользовался. Он для меня как декорация. Секретарь объявила: «Встать, суд идёт!» Я кивнул, предложил присаживаться и сам сел в кресло. В руках у меня был один том уголовного дела, который я положил на стол перед собой. Кража. Рецидивист, не первой свежести. Ничего особенного.

Подсудимый поднялся со скамьи. Невысокий, в серой куртке, щетина, взгляд исподлобья. В ходе заседания была установлена его личность, проведён начальный этап судебного производства. Перейдя к судебному следствию, я уже приготовился дать возможность прокурору огласить обвинение, как вдруг увидел глаза подсудимого. Когда наши взгляды встретились, у меня похолодели пальцы.

Он смотрел на меня без той привычной злобы, без страха, даже без надежды. Он смотрел так, будто мы уже встречались. И не вчера, не в этом году. Будто я сам когда-то стоял на его месте.

По залу прошёл гул — кондиционер, шаги конвоя, шёпот секретаря. А я не мог вымолвить ни слова. В горле встал ком. Перед глазами на секунду поплыло — и вместо этого мужика в серой куртке я увидел себя. Себя в тюремной робе, с вязаными тапочками на босу ногу. Себя, который шепчет: «Я не делал этого, вы ошиблись». Но голос заглушает удар молотка.

Я моргнул — видение исчезло.

Сердце колотилось где-то в рёбрах. Я заставил себя выдохнуть и медленно, очень медленно посмотрел на том уголовного дела на столе. Бумаги были белыми, буквы — чёрными. Обычное дело. Подсудимый сидел на месте и ждал.

— Прокурор, изложите обвинение — сказал я севшим голосом.

— Подсудимый, признаёте ли вы себя виновным?

Он молчал три секунды. Потом ответил:

— Нет, ваша честь. Я не крал.

И в этот момент я понял, что не смогу вынести решение. Не сегодня.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ЛОЖНОЕ ОБВИНЕНИЕ

Глава 1. Тихая жизнь до грозы

Залесье просыпалось затемно. Первыми кричали петухи — нестройно, с надрывом, будто их резали. За ними — собаки, лениво, без злобы. Потом отодвигались засовы, скрипели двери, и по деревенской улице, утопающей в жидкой грязи, шли люди к колодцу, к хлевам, к полям.

В мазанке на отшибе, где каждую весну надо было замазывать стены новой глиной, 15 мая 1864 года родился мальчик. Роды принимала бабка Агата — кривая, с бородавкой на носу, но руки у неё были лёгкие. Она перерезала пуповину ножницами, которые перед этим облила чистой водой, зашептала молитву, сплюнула через левое плечо и сказала матери:

— Будет жить. Крепкий. Упрямый.

Мать, Катажина, улыбнулась — впервые за сутки схваток. Она была худая, с провалившимися щеками, но глаза горели: сын, наконец-то сын. Бог услышал.

Назвали Войцехом. В честь деда, который погиб в восстании. Ксёндз Лонгин, крестивший младенца в костёле на холме, долго плескал воду, мазал маслами, читал молитвы гулким басом, а потом сказал отцу, Казимежу:

— Войцех — хорошее имя. Воин. Пусть растёт сильным.

Казимеж, невысокий, с красным обветренным лицом, кивнул и подал Ксёндзу трёх кур — плату за таинство. Ксёндз взял, не поморщившись. В Залесье платили кто чем мог: яйцами, салом, иногда — деньгами, если они водились.

Детство Войцеха было голодным. Не потому, что мать с отцом не старались, а потому, что земля не рожала. Глинистая, кислая, со ржавыми пятнами на низинах. Казимеж пахал на пана Сенявского, а свой клочок земли обрабатывал по ночам при луне. Еле хватало, чтобы не умереть.

Войцех помнил, как впервые попробовал сало — ему было шесть лет. Сало привезла из города бабка, приехавшая погостить. Он жевал его медленно, прикрыв глаза, и думал, что вкуснее ничего нет на свете. Хлеб, который пекла мать, был чёрным, тяжёлым, пахнущим кислым тестом. Картошку ели в мундирах, потому что чистить было некогда и жалко — шкурка даёт сытость.

Бедность не была унижением, она была воздухом. Все вокруг жили так же. Латаные штаны, дырявые крыши, общая корова на три двора. Зато травы в июле стояли выше головы, и в них пели жаворонки так, что сердце замирало. А зимой, когда выпадал снег, Войцех с другими мальчишками лепили бабу из снега и сбивали её шапками.

Учиться грамоте Войцех начал в десять лет — поздно, потому что сначала надо было помогать по хозяйству. Пан Завада, дьячок, брал учеников за шесть яиц в неделю. Войцех носил яйца в корзинке, прикрыв тряпицей, чтобы не разбились. Завада был старым, забывчивым, но азбуку помнил твёрдо. Он учил читать по слогам: «Воз-лю-би ближ-не-го сво-е-го». Войцех тыкал пальцем в буквы, напрягал глаза и часто путал «ш» и «щ». Завада бил его указкой по пальцам: «Не спи, будущий мужик!».

Будущий мужик не обижался. Он знал, что пан Завада прав.

В пятнадцать лет Войцех стал зарабатывать сам. Пан Сенявский — толстый, с багровым лицом и седыми баками — нанимал батраков на лето: косить, убирать снопы, молотить цепами. Войцех пришёл к пану, низко поклонился и сказал: «Возьмите, пане. Я сильный».

Высокий, сутулый дядька — оглядел парня с ног до головы. Широкие плечи, длинные руки, на ладонях — мозоли от детской работы. Он сплюнул на землю, вытер губы рукавом и кивнул:

— Будешь получать два гроша в день и харчи. Вставай затемно, не ленись, не воруй. Воров — бьём плетьми.

Войцех не воровал. Он выходил в поле затемно, когда роса ещё лежала на траве, и косил без передышки до полудня. Коса в его руках пела — ровно, звонко, переливаясь на солнце. К концу дня спина немела, пальцы на ногах сводило судорогой, но он терпел. Два гроша в день — это уже деньги. Можно откладывать на сапоги.

В шестнадцать лет он впервые пошёл на ярмарку в уездный город. Шёл пешком шесть часов, ноги стёр в кровь, но не жаловался. На ярмарке продавали всё: лошадей, свиней, глиняную посуду, лапти, медные крестики, леденцы на палочках. Войцех купил матери платок — белый, с красными цветами. Когда дарил — у неё на глазах навернулись слёзы.

Домой возвращался затемно, в лесу заблудился, но вышел к реке и пошёл вдоль берега. Ночью увидел волка — тот стоял на пригорке, смотрел жёлтыми глазами, но не тронул. Войцех перекрестился и подумал: «Это знак. Бог хранит».

В восемнадцать лет он выучился плотничать. Сосед, старый Томаш, брал его в помощники чинить телеги, двери, ставить латки на крышах. Войцех был неловким сначала: молотком бил мимо, стамеску держал криво. Томаш ругался, драл за уши, но учил. Через какое-то время Войцех уже сам мог сколотить простой стол или починить плуг.

Двадцать лет от роду. Он впервые посмотрел на девушку. Её звали Марыся, она была дочерью кузнеца — круглолицая, с русыми косами до пояса. Войцех провожал её от колодца до дома пять раз, но так и не решился заговорить. Марыся смеялась, дразнила его «тихоней», а потом вышла замуж за кузнеца из соседней деревни. Войцех немного расстроился, но понял, где-то в глубине души, что не его это судьба.

Глава 2. Смерть отца и первые заботы

Это случилось в июле, в самый разгар жатвы. Солнце стояло так высоко, что тени прятались под ноги. Воздух дрожал над рожью, пахло мёдом и полынью.

Отец и сын работали молча. Казимеж сёк косой, Войцех подгребал сено в валки. Уже к полудню у Казимежа лицо стало серым, губы посинели. Он часто останавливался, хватался за грудь, но ничего не говорил.

— Отдыхай, отец — сказал Войцех. — Я один доделаю.

— Ладно — прохрипел Казимеж. — Пойду воды попью.

Он сделал несколько шагов к краю поля, где стояла фляга. И вдруг осел, как мешок. Войцех не сразу понял. Сначала подумал: отец сел передохнуть. Но Казимеж упал лицом в траву и не шевелился.

Войцех подбежал, перевернул отца. Глаза Казимежа были открыты, но не моргали. Дыхания не было.

— Отец… Батя!

Тишина. Только кузнечики стрекотали, да жаворонок пел высоко в небе.

Войцех прижал ухо к груди отца — ни звука. Он попытался сделать искусственное дыхание, как учила знахарка, но ничего не вышло. Казимеж был мёртв.

Хоронили на третий день. Гроб сколотили из сосновых досок — быстро, потому что жара. Войцех сам обмыл отца, сам обрядил в чистую рубаху, сам положил в гроб, руки сложил крестом.

На кладбище собралась вся деревня. Бабы плакали, мужики стояли молча, сняв шапки. Ксёндз Лонгин служил панихиду, где на ветру, слова относило в сторону. Катажина, мать, голосила так, что у Войцеха закладывало уши:

— Казимеж! На кого ты нас оставил? Как мы без тебя?

Войцех стоял у могилы, сжимал кулаки и не плакал. Ему казалось, что если он заплачет — отец уйдёт насовсем. А пока он держится — отец ещё рядом.

Когда гроб опустили в яму, Войцех бросил горсть земли. Земля была сухой, горячей, пахла пылью. Она глухо стукнулась о крышку.

— Вечная память — сказал ксёндз.

Люди разошлись. Остались только Войцех и мать. Она стояла на коленях у свежей могилы, уткнувшись лицом в траву. Войцех поднял её, обнял.

— Пойдём, мама.

— Я без него не могу — прошептала она.

— Можешь — сказал Войцех. — Я с тобой.

В доме всё осталось как при отце. Висела его куртка на гвозде, стояли сапоги у порога. Но самого отца не было. И эта пустота давила сильнее, чем любая тяжесть.

Катажина слегла через неделю. Не заболела — просто перестала вставать с печи. Лежала, укрывшись тулупом, и смотрела в потолок. Не ела, не пила, не говорила.

Войцех пытался её кормить с ложки — она отворачивалась. Поил настоем — выплёвывала. Соседка советовала позвать знахарку, но Катажина только рукой махнула: «Оставьте меня».

Войцех не знал, что делать. Он ухаживал за матерью, менял тряпки, когда её лихорадило, выносил судно. А ночами сидел рядом, держал её холодную руку и слушал дыхание — прерывистое, слабое. Он боялся, что она умрёт во сне. Поэтому почти не спал.

Катажина долго находилась в таком состоянии. Войцех работал за двоих: батрачил у пана, косил, пахал, рубил дрова. А после работы — ухаживал за матерью.

Он отощал, обветрил лицо. Плечи сгорбились. Но он не жаловался. Иногда, когда совсем не было сил, он выходил во двор, садился на завалинку и смотрел на поле. Там, где умер отец, теперь росла пшеница. Жизнь продолжалась.

К весне Катажина начала вставать. Сначала на час, потом на два. К лету уже выходила на крыльцо посидеть. Она сильно сдала — сгорбленная, с белыми волосами, с трясущимися руками. Но глаза уже не были пустыми.

— Сынок — сказала она однажды. — Женись. Пока я ещё жива, погляжу на внуков.

Войцех опешил.

— О чём ты, мама? Ты ещё поживёшь.

— Чувствую я — тихо сказала она. — Не много осталось. А ты один не оставайся. Одному — плохо.

Войцех хотел возразить, но мать подняла руку, и он замолчал.

— Найди хорошую девушку — продолжала Катажина. — Добрую, работящую. Обещай мне.

Войцех кивнул. В горле стоял ком.

— Обещаю, мама.

Той же зимой Войцех нашёл в сундуке старое письмо. Сложенный листок, пожелтевший от времени. Почерк отцовский — корявый, с ошибками.

«Катажина. Если я умру, не плачь. Я прожил хорошую жизнь. Сын у нас хороший. Пусть ничего не боится. Я знаю, что у него будет хорошая, крепкая семья. Я буду за него молиться».

Войцех перечитал несколько раз. Потом спрятал обратно. Матери он о письме не сказал — незачем бередить рану. Но сам понял: отец знал, что умрёт. И ушёл спокойно, потому что верил — сын не пропадёт.

Войцех вышел на крыльцо, посмотрел на зимнее поле. Белое, пустое. Но под снегом спала земля. Весной она проснётся. Как и он. Как и мать.

Жизнь продолжается.

Глава 3. Ядвига

Прошло больше года с тех пор, как умер отец. Катажина, мать, хоть и встала с печи, но уже не была прежней — сдала. Она редко выходила во двор, чаще сидела у окна, смотрела на поле и молчала. Войцех работал, но вечерами, когда возвращался домой, мать встречала его всё теми же словами: «Сынок, женись. Пока я ещё жива, погляжу на внуков». Он отмахивался, говорил: «Успеется, мама». Но она качала головой и повторяла: «Не оставляй меня без внуков».

Войцех не хотел жениться. Не то чтобы боялся — просто не думал об этом. Всё его время уходило на работу, на заботы о матери, на редкие посиделки с соседями. Но слова матери запали в душу, как зерно в сухую землю. Ждали они своего часа.

Тот час наступил в воскресенье, после обедни. Войцех, как обычно, зашёл в костёл на холме — маленький, деревянный, с покосившимся крестом на шпиле. Внутри пахло ладаном и старой древесиной. Свечи горели тускло, лики святых на иконах смотрели сурово. Войцех перекрестился, встал в сторонке, у самого входа.

Службу вёл ксёндз Лонгин, высокий, седой, с добрыми, но усталыми глазами. Он читал проповедь о терпении и любви к ближнему. Войцех слушал вполуха, потому что мысли его были далеко — о поле, о сене, о том, что завтра надо начинать косить. Но когда он поднял глаза, то вдруг заметил её.

Она стояла у левого придела, в простом сером платье, с платком на плечах. Лица её не было видно — она склонила голову и перебирала чётки. Но что-то в её позе, в том, как она держалась, заставило Войцеха замереть. Он смотрел, как её губы беззвучно шевелятся, как пальцы — тонкие, белые — скользят по деревянным зёрнам чёток. И вдруг внутри него что-то ёкнуло. Не то чтобы любовь — скорее, узнавание. Будто он уже видел её когда-то, но никак не мог вспомнить где.

Служба кончилась. Люди потянулись к выходу. Войцех задержался, сделал вид, что молится. Он ждал, когда она выйдет, и вышел следом, стараясь держаться на расстоянии. На паперти солнце ударило в глаза, и он зажмурился. А когда открыл — она уже шла по дороге, не спеша, переставляя ноги в стоптанных башмаках.

«Панна Ядвига» — вспомнил он. Так её звали. Дочь гончара Ясенецкого. Она жила на хуторе за лесом, и Войцех слышал о ней, но никогда не обращал внимания. А теперь он стоял, смотрел ей вслед и не мог отвести взгляда.

Домой он вернулся задумчивый. Мать заметила, спросила: «Что с тобой, сынок?» Войцех отмахнулся, но вечером, лёжа на печи, долго ворочался и не спал. Он думал о ней. О её тихой улыбке, о том, как она перебирала чётки. «Что со мной?» — удивлялся он. — «Я же её почти не знаю».

Прошла неделя. Войцех несколько раз ходил мимо хутора Ясенецких — издалека, чтобы не заметили. Он видел, как она выходит к колодцу, как несёт вёдра на коромысле, как развешивает бельё на плетне. Один раз она повернулась, и их взгляды встретились. Войцех быстро отвернулся и ускорил шаг, а сердце его колотилось, как у загнанного зайца.

В субботу, перед самой вечерней службой, он решился. Подошёл к Ядвиге прямо у костёла, когда она выходила после исповеди. Кашлянул, переступил с ноги на ногу и сказал:

— Панна Ядвига, можно слово?

Она подняла на него глаза — серые, спокойные, без тени удивления, будто ждала этого.

— Слушаю — ответила она.

Войцех смутился, но пересилил себя.

— Я Войцех Ворач, из Залесья. Батрак. Бедный. Но честный. Не пью, не бью, работаю. Возьмёте меня замуж?

Она не засмеялась, не покраснела, не отвернулась. Только чуть прищурилась и с улыбкой спросила:

— За муж девушку берут. А с чего вы взяли, что я пойду за батрака?

— Не знаю — честно ответил Войцех.

— Но вы мне… вы мне приглянулись. И мать велела жениться. А я других не знаю.

Ядвига помолчала, потом усмехнулась — тихо, одними уголками губ.

— Ладно. Я подумаю. Приходите через неделю к отцу. Переговорим.

И пошла прочь, не оглядываясь. Войцех стоял, как вкопанный, и не мог поверить, что всё так просто. А потом улыбнулся и, не помня себя, побежал домой — сообщить матери.

Катажина заплакала от радости. Она принялась перебирать сундук, доставать старые рушники, прикидывать, что можно дать в качестве свадебного дара. Войцех смотрел на неё и впервые за долгое время почувствовал, что тяжесть на плечах стала чуть легче.

Через неделю, в воскресенье, он приехал на хутор Ясенецких. Ехал верхом на лошади, которую одолжил у соседа, и всю дорогу молился, чтобы не упасть. Лошадь была норовистая, но Войцех справился. У дома его встретил Пётр Ясенецкий — приземистый, с крепкими руками, перепачканными глиной. Он внимательно оглядел Войцеха, потом спросил:

— Это ты, что ли, свататься приехал?

— Я — ответил Войцех.

— Проходи.

Пётр провёл его в горницу, усадил за стол, налил по чарке самогона. Ядвига стояла у печи, не вмешивалась. Пётр долго крутил ус, пил самогон, кряхтел, а потом сказал:

— Дочку я тебе отдам. Приданое дам: две овцы, три курицы, чугунок и сто грошей. Но смотри: если её обидишь — я тебя сам зарою в навозной куче. Не посмотрю, что ты батрак.

Войцех выпил свою чарку, крякнул и ответил:

— Не обижу, пан Пётр. Не умею я обижать. Я умею работать.

Старик хмыкнул, переглянулся с дочерью. Ядвига кивнула чуть заметно. И тогда Пётр встал, хлопнул Войцеха по плечу и сказал:

— Ну, будь, по-твоему. Живите.

Войцех вернулся домой с таким лёгким сердцем, что ему казалось — он летит, а не идёт пешком по просёлку. Мать ждала его у ворот, крестилась и плакала. А он обнял её и сказал:

— Всё, мама. Будет у тебя невестка. И внуки будут.

Катажина только кивнула и уткнулась ему в плечо. Войцех гладил её по голове и смотрел на поле, где уже темнела пашня. Впереди была свадьба, новый дом, дети. Всё то, о чём он даже не смел мечтать.

Глава 4. Свадьба

Свадьбу назначили на конец сентября, когда убрали хлеб и установилась сухая, ясная погода. Дни стояли теплые, но не жаркие, листья на березах уже тронула желтизна, а по утрам пахло дымком и прелыми листьями. Войцех сам выбрал день — в субботу, чтобы гости могли гулять до воскресенья, а в понедельник — снова за работу.

За неделю до торжества закололи поросёнка — последнего, которого откармливали всё лето. Ядвига с матерью напекли хлеба, пирогов с капустой и грибами, поставили брагу. Тесть Пётр Ясенецкий прислал бочонок самогона и двух гусей. Соседи одолжили скатерти, полотенца, лишние ложки и миски. Катажина, мать, хлопотала больше всех — перебирала рушники, гладила рубаху жениху, плакала от радости и шептала молитвы.

В субботу утром Войцех надел чистую рубаху, которую мать вышила специально для свадьбы — белый лён, на вороте красные петушки. Подпоясался шерстяным кушаком, сапоги начистил дёгтем. Волосы пригладил водой, бороду подровнял ножницами. Взглянул на себя в осколок зеркала, что хранился в сундуке, и сам себе улыбнулся. Не красавец, но крепкий, ладный. «Сойдёт» — подумал.

За невестой поехал на телеге, запряжённой гнедой кобылой, которую одолжил у соседа Мацея. Ядвига ждала у ворот хутора. На ней было белое платье, сшитое из самой тонкой холстины, на голове — венок из цветов. Лицо её раскраснелось от смущения и ветра, глаза блестели.

— Ну, панна Ядвига — сказал Войцех, протягивая руку, — едем?

— Едем — ответила она тихо.

Они не целовались при всех — не принято было до венца. Войцех только помог ей забраться в телегу, укрыл платком от солнца. Сзади сели дружки — Милош, племянник из соседней деревни, и Марылька, подруга невесты. Дорога до Залесья показалось Войцеху вечностью. Он всё оглядывался на Ядвигу, а она смотрела на поле, на лес, на небо — будто прощалась с девичеством.

Венчали в костёле на холме. Ксёндз Лонгин служил торжественно, с хором мальчиков. Войцех держал Ядвигу за руку и чувствовал, как её пальцы дрожат. Она стояла рядом, тихая, бледная, но улыбалась краешками губ. Свечи горели, ладан стелился сизым дымом, и Войцеху казалось, что сама Богородица смотрит на них с алтарной иконы и улыбается.

Кольца были медные — других не достать. Войцех надел кольцо Ядвиге на палец, она ему — и в этот момент он понял: всё. Теперь они одно целое. Куда он — туда и она.

После венчания вышли на паперть. Толпа гостей осыпала их зерном и хмелем — на богатство и на счастье. Войцех улыбнулся, прикрыл Ядвигу от летящих зерен, и они пошли к телеге.

Гуляли на поляне за овином. Столы сколотили из досок, накрыли скатертями. В изголовье поставили букет из калины и колосьев. Гостей собралось много — почти вся деревня. Детям велели не хулиганить, старикам уступили лучшие места.

На столе было всё, что могли собрать: каша пшённая с салом, жареный поросёнок с хреном, гуси с яблоками, квашеная капуста, солёные огурцы, хлеб ржаной и пшеничный, брага, самогон, кисель овсяный, пироги с грибами и с капустой. Также Ядвига испекла каравай — пышный, румяный, который положили перед молодыми. Войцех отломил кусок, обмакнул в соль и протянул жене. Она откусила, улыбнулась.

— Сладко? — спросили гости.

— Сладко — ответила Ядвига.

— А соли не много?

— В самый раз.

Старая тётка Ванда, сестра матери, произнесла тост:

— Дай Бог вам детей здоровых, достатка в доме и мира в сердцах. Чтоб душа в душу во век.

Музыкант был один — старый Игнатий, в шляпе, с гармошкой, которая издавала звуки то плачущие, то плясовые. Он играл без устали, покачиваясь на лавке. Когда он заиграл песню про вишневый сад, молодые встали в первый танец. Войцех обнял Ядвигу за талию, она положила голову ему на плечо. Они кружились медленно, не глядя на гостей, чувствуя друг друга.

— Ты теперь моя жена — шепнул Войцех.

— А ты мой муж — ответила Ядвига.

Потом пили за здоровье родителей, за пана Сенявского (чтобы не обижал налогами), за тех, кто в море, за тех, кого нет с ними. Войцех выпил кружку самогона, потом вторую, потом третью. Голова закружилась, но он не пьянел — только становился веселее и громче. Он целовал Ядвигу, обнимал её, а потом танцевал с ней такой бешеный танец, что у обоих закружились головы. Ядвига смеялась, отбивалась, но глаза её блестели.

К полуночи начали петь. Запевала старый дьячок Завада — голосом пел скрипучим, но за душу хватало. Подхватили все, и даже Катажина, мать, которая давно не пела, вывела тоненько:

«Ой, летите гуси за леса дремучи,

Ой, принесите счастья с краю не родного…».

Войцех слушал и чувствовал, как на глаза наворачиваются слёзы. Он вспомнил отца. Представил, как тот сидел бы сейчас на почётном месте, выпил бы чарку и сказал: «Ну, сынок, достойная свадьба, достойная жена». Но отца не было. И Войцех выпил за него, за упокой, а после перекрестился. По обычаю, отдельную чарку Войцех налил отцу, который незримо с ним и поставил на пустое место.

Игнатий играл до тех пор, пока не упал лицом в капусту. Его отнесли в сени, укрыли тулупом. Без музыки гулянье поутихло. Гости начали расходиться — кто домой, кто прямо в стога досыпать. Остались самые близкие: Катажина, Пётр Ясенецкий с женой, дружки, старый Томаш.

Ночью, когда гости разошлись, Войцех с Ядвигой остались вдвоём в старой мазанке. Дом был маленьким, бедным, стены давно не белены, печь дымила. Но Ядвига не жаловалась — она знала, что это временно. Войцех обещал построить новый дом, и она верила ему.

Ядвига сидела на лавке, разутая, с распущенными косами. Платье сняла, осталась в длинной рубахе. Войцех стоял перед ней, сжимая в руках её платок, который забрал в танце.

— Боишься? — спросила она.

— Боюсь — признался Войцех.

— А вдруг я тебя не смогу прокормить? Вдруг придёт неурожай, или болезнь, или… сам не знаю.

— Вдвоём прокормимся — сказала Ядвига.

— У меня руки есть. И голова на плечах. А если Бог даст детей — и они нам помогут.

Войцех обнял её. Она пахла чем-то сладким, как мёд. Он поцеловал её в лоб, в щёки, в губы.

— Обещаю тебе — сказал он, — я никогда тебя не обижу. Я буду работать от зари до зари, но ты у меня ни в чём нуждаться не будешь.

— Я и не сомневалась — прошептала Ядвига.

Они лежали на застеленной лавке, слушали, как потрескивают дрова в печи, как за окном ветер шумит в соломе. Войцех смотрел в потолок и думал: «Вот она — моя жизнь. Начинается». И ему казалось, что с этого дня всё пойдёт по-другому. Лучше. Правильнее.

Он не знал тогда, какие испытания ждут впереди. Но сейчас, в эту минуту, он был счастлив. По-настоящему.

Глава 5. Строительство нового дома

Первым делом после свадьбы Войцех задумал построить новый дом. Старая мазанка, где он родился и вырос, была слишком мала для троих — его, Ядвиги и матери Катажины. Стены её давно прогнили, крыша протекала в четырёх местах, а печь дымила так, что зимой глаза слезились. Ядвига не жаловалась, но Войцех видел, как она кутается в платок по вечерам, как зябнет у остывшей печи. Мать же, Катажина, кашляла по ночам, и сын понимал: жить в такой тесноте и сырости дальше нельзя. И тогда он твёрдо решил: к следующей зиме они переедут в новый дом — все вместе.

Место для нового дома Войцех выбрал на пригорке, в полусотне шагов от старой мазанки. Отсюда открывался вид на поле — бесконечное, золотое, уходящее до самого леса. Здесь было сухо, ветер не задувал бы в окна, а по весне солнце прогревало землю раньше, чем в низине.

По воскресеньям, после обеда, Войцех ходил туда, втыкал колышки, мерил шагами. Ядвига иногда приходила с ним, молча смотрела, как муж ворошит землю, и улыбалась. Катажина тоже хотела посмотреть, но силы уже были не те — сидела на завалинке, крестилась и шептала: «Хорошее место, сынок. Благословляю».

Войцех объяснял жене, где будет горница, где сени, где кладовка. Ядвига слушала, кивала, а потом тихо спросила:

— А где будет спальня?

— За печью, отгородим досками, — ответил Войцех. — Чтобы детям было тепло.

Ядвига краснела при слове «дети» и отворачивалась. Но в глазах её светилась радость.

Строить начали весной, как только сошёл снег и подсохла земля. Лес для сруба Войцех выменял у пана Сенявского за месяц работы в поле. Пан был скуп, но справедлив: разрешил нарубить сто сосен в своём лесу за сорок дней косьбы. Войцех согласился, не торгуясь.

Брёвна возили на себе — он и его друг Мацей, здоровенный детина, который мог поднять телегу на одной руке. Мацей был весёлым, бесшабашным мужиком, который не боялся ни работы, ни выпивки. Они вдвоём ходили в лес, выбирали прямые, смолистые стволы, валили их двуручной пилой. Брёвна были сырыми, скользкими, тяжёлыми. Пот ручьём катился с лиц, но Войцех не жаловался. Каждое бревно казалось ему кирпичиком будущего счастья.

Ядвига приносила им обед в поле — картошку с салом, хлеб, квас. Катажина, несмотря на слабость, помогала по дому: пекла хлеб, ухаживала за курами, следила, чтобы в старой мазанке был порядок. Мацей шутил, что Войцеху повезло с женой и матерью, а Войцех молча улыбался. Он знал, что повезло.

Фундамент сложили из дикого камня, который собирали в овраге за лесом. Каждый камень весил пудов по десять, не меньше. Войцех надрывался, но таскал. Ядвига помогала носить раствор в вёдрах — извёстку, песок, воду. К вечеру она падала без сил, но наутро вставала и снова шла помогать. Катажина, пересиливая боль в спине, выходила на порог, смотрела на работу и тихо молилась.

Стены поднимали медленно. Войцех сам тесал каждое бревно, подгонял паз к пазу, прокладывал мхом. Мацей подавал, поддерживал, иногда подсказывал — он был опытным плотником. К середине лета сруб стоял, крепкий, смолистый, пахнущий лесом.

— Добрый дом будет — сказал Мацей, вытирая пот. — На века.

— Дай Бог — ответил Войцех. — И мать в нём согреется, и дети когда-нибудь побегают.

Печь сложили из кирпича, который Войцех сам обжёг в выкопанной яме. Глина была местная, жирная, но он управился. Кирпичи получились неровными, но крепкими. Ядвига помогала месить раствор, стояла рядом, подавала кирпич за кирпичом. Печь вышла ладная, с широким устьем и лежанкой. Войцех сразу подумал: на лежанке мать будет греть свои старые кости.

Крышу крыли дранкой. Это заняло две недели — каждую дранку надо было расколоть, подогнать, прибить. Войцех работал от зари до зари, но уставал меньше, чем в поле. Потому что знал — это для себя, для своих.

К ноябрю, когда пошли первые заморозки, дом был готов. Небольшой, в три окна, с сенями и маленькой кладовкой. Внутри ещё пахло деревом, известью, мхом. Пол был земляной — его прикатали глиной и застелили толстыми холстами из грубой льняной пряжи. Стены законопатили мхом, чтобы не дуло. Окна затянули бычьим пузырём — стекла были дороги.

Перед праздником — Михайловым днём, они переехали. Войцех перенёс в новый дом мать — укутал её в тулуп как маленькую. Катажина крестилась, плакала и шептала: «Дождалась, сынок. Дождалась». Ядвига принесла из старой мазанки икону Божьей Матери, поставила в угол, зажгла лампаду. Войцех внёс топор, косу и мешок муки — чтобы в новом доме водилось добро. Сестра матери, тётка Ванда, прошла по комнатам с хлебом и солью, бормоча молитвы.

— Дай Бог счастья, дети — сказала Катажина. — И пусть в этом доме всегда будет у нас лад.

Войцех обнял мать, потом жену. Ядвига прижалась к нему, и он почувствовал, как у неё колотится сердце.

— Ну вот — сказал Войцех, оглядывая чистые стены. — Теперь это наш новый дом.

В доме было по-прежнему пусто — только стол, лавки, печь да икона в углу. Но для Войцеха это было богатство. Он верил, что со временем всё появится. Главное — они вместе, все трое, под одной крышей. Главное — есть дом, который он построил своими руками.

В первую ночь на новом месте они долго не спали. Сидели у печи, слушали треск дров. Катажина скоро задремала на лавке, укрытая тулупом. Ядвига положила голову Войцеху на плечо, и он подумал: «Вот оно — счастье. Тихое, без крика, без звона монет. Просто быть рядом со своими родными».

Он поцеловал жену в макушку и прошептал:

— Теперь у нас всё будет.

Ядвига ничего не ответила, только крепче прижалась к нему. А Катажина во сне улыбнулась — будто уже видела внуков, которые когда-нибудь побегают по этому новому полу.

Глава 6. Первый ребёнок

Янек родился через год после свадьбы, в августе, в разгар жатвы. Солнце стояло так высоко, что даже тень не спасала. Рожь поспела рано. Войцех в один из этих дней, как обычно, встал затемно — ещё звезды виднелись. Он перекрестился у иконы, глотнул кислого молока и вышел во двор. Ядвига осталась дома с Катажиной.

Она почувствовала схватки рано утром, когда только-только рассвело. Сначала подумала — показалось. Боль пришла и ушла, как волна. Она не стала будить свекровь, решила, что пройдёт. Но к полудню схватки стали чаще, сильнее, и Ядвига поняла: пора.

Она упала на колени, потом на пол, и закричала — громко, надрывно, так, что даже куры во дворе заметались.

Катажина, услышала крик, приковыляла из сеней — сгорбленная, с трясущимися руками, но с удивительно спокойным лицом. Она много лет назад сама рожала и помнила, что такое боль.

— Лежи, дочка, лежи — сказала она наклоняясь. — Не вставай. Я сейчас соседку позову.

Она вышла во двор, прошла к плетню и закричала — звонко, по-деревенски:

— Агата! Агата, иди сюда! У нас роды!

Агата была старой бабой, потрёпанной жизнью, с кривыми пальцами. Она приняла не один десяток детей и не боялась ни крови, ни криков. Прибежала быстро.

— Воды грейте — распорядилась она, переступая порог. — Чистой воды, много. И тряпки. И ножницы, если есть.

Катажина заметалась по избе — поставила чугунок с водой на печь, достала из сундука тряпьё, нашла ножницы, протёрла их самогоном. Ядвига лежала на лавке и тяжело дышала. Лицо её стало белым, как мел, волосы прилипли ко лбу.

— Тужься, дочка — сказала Агата, опускаясь на колени перед ней. — Тужься, милая. Первый раз всегда трудно.

Ядвига закричала снова — долгий, низкий крик, похожий на стон раненого зверя. Катажина стояла в углу, крестилась и шептала молитвы.

Войцех был в поле, далеко от дома. Он косил рожь, размахивая косой широко и ровно. Уже к полудню спина заныла, но он не останавливался — нужно было убрать хлеб до дождей.

Он не знал, что дома началось самое важное.

Он узнал об этом, когда солнце клонилось к закату. Ярек, соседский мальчишка, прибежал к меже и закричал издалека:

— Дядька Войцех! Дядька Войцех! А у вас дома бабы кричат! Тётка Ядвига рожает!

Войцех выронил косу. Она упала в рожь, и лезвие глухо стукнулось о землю. Он не помнил, как бежал. Ноги сами несли его через поле, через межу. Сердце колотилось так, что, казалось, выпрыгнет из груди.

Когда он влетел во двор, из дома доносился крик Ядвиги — хриплый, надорванный, такой, что у Войцеха волосы встали дыбом. Он бросился к крыльцу, но на пороге столкнулся с матерью.

— Не входи! — закричала Катажина. — Жди! Твоё дело — ждать и молиться!

— Но я хочу помочь! — крикнул Войцех.

— Не можешь ты помочь, сынок — сказала мать спокойно, но твёрдо. — Это бабье дело. Иди лучше помолись.

Войцех отошёл, сел на завалинку, сжал голову руками. В ушах стоял крик жены. Он закрыл глаза и начал шептать:

— Отче наш, иже еси на небесех…

Слова путались, сбивались. Он не был особенно верующим, но сейчас молился так, как не молился никогда.

В избе тем временем Ядвига кричала, кусала подушку, царапала лавку ногтями. Агата командовала:

— Тужься, говорю! Ещё раз! Ещё!

— Не могу — отвечала Ядвига. — Сил нет.

— Есть силы у тебя — сказала Агата. — У каждой матери есть.

Катажина поднесла кружку воды, Ядвига отпила, закашлялась. Потом закричала снова — и в этом крике было уже не только страдание, но и злость, и упрямство, и любовь.

И вдруг, когда солнце уже ушло, раздался новый звук. Тонкий, пронзительный — будто котёнок запищал, только громче.

Это кричал ребёнок.

— Сын! — крикнула Агата. — Сын у тебя, Ядвига! Парень!

Ядвига откинулась на лавку, закрыла глаза и заплакала. Плакала от облегчения, от боли, от радости — всего вместе. Катажина подбежала, перекрестила младенца, потом невестку, потом упала на колени и зашептала:

— Спасибо, Господи. Спасибо, что услышал.

Агата быстро обмыла ребёнка, завернула в чистую тряпицу и положила на грудь матери.

— Держи — сказала она. — Грей своим теплом.

Войцех услышал детский крик и замер. Потом встал, шагнул к крыльцу. Катажина уже стояла в дверях, утирала слёзы.

— Можешь войти, сынок — сказала она. — У тебя сын.

Войцех перешагнул порог. В избе пахло кровью, травами, потом и чем-то новым — сладковатым, незнакомым. Ядвига лежала на лавке, бледная, с распущенными волосами, но улыбалась. Рядом с ней, на подушке, лежал маленький свёрток.

— Иди сюда — прошептала Ядвига.

Войцех подошёл, опустился на колени. Увидел красное сморщенное личико, крошечные ручки, сжатые в кулачки, мокрые волосики.

— На тебя похож — сказала Ядвига.

— Похож — кивнула Катажина. — Вылитый Войцех.

Войцех осторожно взял сына на руки. Малыш был лёгким, как пух, но на плечи отца словно опустилась тяжесть — ответственность за новую жизнь. Он смотрел на маленькое личико и не мог вымолвить ни слова. Губы дрожали, в горле стоял ком.

— Янек — сказал он наконец. — Назовём Янеком.

Катажина перекрестилась и заплакала. Ядвига улыбнулась и закрыла глаза. Она была измучена, но счастлива.

В первую ночь Войцех не спал. Он сидел у печи, смотрел на жену и сына. Ядвига спала, положив руку на свёрток. Янек иногда всхлипывал во сне — тоненько, жалобно. Войцех подходил, поправлял ткань, гладил по головке.

«Теперь я отец — думал он. — Я должен их беречь. Работать. Не жаловаться. Чтобы у них было всё».

Он вспомнил своего отца. Как тот вставал рано утром, как пахал, как заботился о них. Казимеж не говорил о любви, но Войцех знал, что отец его любил. И теперь он сам стал таким же — немногословным, суровым, но готовым на всё ради семьи.

Войцех вышел на крыльцо, посмотрел на звёзды. Августовское небо было высоким и чистым, месяц узкий, как серп. Где-то далеко за полем кричала сова.

— Спасибо, Господи — прошептал он. — Спасибо за всё.

Он вернулся в избу, лёг на лавку рядом с Ядвигой и сыном, и уснул.

Через неделю Янека крестили. Ксёндз Лонгин пришёл в дом сам — уважил, потому что любил семью Ворачей. Он был уже совсем старым, с белыми, как молоко, волосами, с добрыми усталыми глазами. Янек кричал всё время, пока его мазали маслами и окунали в воду. Войцех держал сына на руках, чувствовал, как тот дрожит от холода и обиды.

— Терпи, сынок — шепнул он. — Это всего раз.

Ксёндз улыбнулся, вытер малыша, завернул в чистую пелёнку и передал крёстным. Крёстной стала Ядвигина подруга Марылька, а крёстным — Мацей.

— Дай Бог ему здоровья — сказал Мацей. — И силы. Чтобы вырос настоящим мужиком.

Ядвига в этот день надела чистое платье, повязала новый платок, зажгла лампаду перед иконой. В избе пахло ладаном и свежим хлебом — Катажина испекла каравай к крестинам.

За столом посидели недолго. Катажина, Ядвига с младенцем, Войцех, Мацей, Марылька и ксёндз Лонгин. Пили чай с мёдом, ели каравай, вспоминали покойного Казимежа.

— Он бы порадовался — сказала Катажина. — Увидел бы внука.

Войцех промолчал, но в душе согласился.

Потом гости разошлись. Ядвига уложила Янека в плетёную корзину, подвешенную к потолку. Войцех взялся за ремень и стал раскачивать корзину. Янек всхлипнул, потом затих.

— Он будет хорошим человеком — сказала Ядвига.

— Будет — ответил Войцех. — Он Ворач.

И в этих словах было всё — и гордость, и надежда, и вера в то, что жизнь продолжается.

Глава 7. Будни с детьми

Янек рос крепким мальчиком. К году он уже ходил, держась за лавку, а к двум — бегал по двору, дразнил кур и притаскивал в избу всё, что находил на земле: камешки, перья, сухие палки. Волосы у него были светлые, как лён, глаза — отцовские, серьёзные, с прищуром. Ядвига часто смеялась, глядя на сына: «Весь в тебя, Войцех — такой же молчаливый и упрямый». Войцех отмалчивался, но в душе гордился.

Катажина, бабка, души не чаяла во внуке. Она, несмотря на свою немощь, подолгу сидела с ним, рассказывала сказки про леших и водяных, учила молитвам. Янек слушал, открыв рот, а потом бежал к отцу и пересказывал услышанное, путая слова и выдумывая свои подробности. Войцех слушал, кивал, а иногда и сам добавлял что-нибудь.

Через два года Ядвига родила второго ребенка. Все ждали мальчика, но родилась девочка — слабенькая, маленькая. Назвали Малгожатой. Она была такой миниатюрной, что Войцех боялся брать её на руки — казалось, что хрупкие косточки могут сломаться. Ядвига месяц почти не спала, держала дочь у груди, прикладывала каждые два часа, молилась, чтобы выжила. Катажина поила её отварами трав, шептала заговоры. Войцех каждое утро заходил в избу и первым делом смотрел на свёрток в корзине — дышит ли?

Малгожата выкарабкалась. К году она уже уверенно сидела, а к двум — хохотала, хлопала в ладоши и тянула ручонки к отцу, когда он возвращался с работы. Янек очень любил свою сестру. Он был старше и относился к ней с какой-то взрослой нежностью. Строил для неё шалаши из веток, таскал с леса ягоды, защищал от деревенских мальчишек, которые дразнили Малгожату «плаксой». Войцех иногда заставал их играющими во дворе: Янек вёл себя как маленький хозяин, объяснял сестре, что можно, а что нельзя, а она слушалась.

Жили не богато, но счастливо. Войцех каждый день, кроме воскресенья, батрачил у пана Сенявского. Тот платил зерном и иногда деньгами. Весной — пахота, сев; летом — сенокос, жатва; осенью — молотьба, вывоз навоза на поля. Работа была тяжёлой, привычной, из года в год одной и той же. Войцех не жаловался. Он знал, что надо кормить семью.

Ядвига тем временем пряла шерсть, вязала носки и варежки на продажу. По вечерам, когда дети засыпали, она садилась за прялку, и монотонный звук веретена сливался с треском дров в печи. Иногда Войцех садился рядом и молчал. Они не нуждались в словах. Ядвига изредка поднимала голову, улыбалась ему, и он чувствовал, что это тихое «вместе» дороже любых богатств.

Катажина, несмотря на свои годы, помогала по дому, а также приглядывала за детьми, когда Войцех и Ядвига были в поле. Она уже плохо видела, часто путала посуду, но ни за что не хотела сидеть без дела. «Пока ноги носят — поработаю» — говорила она.

Подруга Марылька (та самая, что была крёстной у Янека), иногда подкидывала молока. Взамен Ядвига помогала ей шить или вязала что-нибудь. Так и жили — кто чем мог, тем и помогал.

Зимой жизнь замирала. Поля укрывались снегом, дороги заметало, и Войцех реже выбирался в усадьбу пана. Дни становились короткими — темнело рано, а светало поздно. Зато вечерами вся семья собиралась у печи. Войцех делал мелкую работу по дому, плёл верёвки, а иногда доставал старый псалтырь, подаренный ещё его отцом, и учил Янека читать.

Мальчик быстро схватывал, хотя буквы путал и читал по слогам, с трудом. «Бо-га бо-я-ти-ся, ко-ро-ля по-чи-та-ти» — выводил он, уткнувшись пальцем в страницу. Ядвига слушала, пряла, а Малгожата вертелась рядом, дёргала брата за рукав и требовала, чтобы он ей показал «картинки». Картинок в псалтыре не было, но Янек выдумывал их сам — рассказывал сестре про ангелов с крыльями и про страшного змея, которого побеждает добрый рыцарь.

Иногда Войцех рассказывал сказки — те, что когда-то сам слышал от отца. Про лесного духа, который помогает бедным, про золотую пшеницу, про то, как добро всегда побеждает зло. Дети затихали, слушали, прижавшись друг к другу. Катажина дремала на лежанке, и казалось, что так будет всегда. Тихо. Тепло. Надёжно.

У Войцеха, когда он смотрел на детей, в душе разливалось тепло.

«Вырастут — думал он. — Янек будет отцу помощником. Малгожата — матери».

Он не знал тогда, что этим мечтам не суждено сбыться.

Глава 8. Роковой вечер

Октябрь в тот год выдался сухим, но холодным. По утрам трава белела от инея, лужи затягивало тонким слоем льда, а изо рта шёл пар. Дни становились короче, солнце уже не грело, и люди торопились закончить все дела до наступления холодов.

Войцех в тот день работал у соседа, старого Станислава. Тот был мастером на все руки, но последнее время его глаза совсем сдали — он плохо видел в сумерках, часто жмурился и тёр веки. Телега, которую они чинили, развалилась ещё неделю назад, и Станислав никак не мог насадить колесо на ось.

— Держи крепче — сказал Войцех, подпирая телегу.

— Держу — кряхтел старик. — Да не вижу я, куда стучать. Чёрт бы побрал эту старость.

Войцех терпеливо подал ему молоток, потом зубило, потом ещё что-то. Станислав кряхтел, матерился, ронял инструменты. Но к вечеру они всё-таки справились.

В небе уже зажглись звёзды — яркие, холодные, словно льдинки. Войцех выпрямился, потянул затекшую спину, посмотрел на небо.

— Красиво — сказал он.

— Ага — буркнул Станислав. — Только холодно. Иди домой, Войцех. Твоя Ядвига, небось, заждалась.

Станислав налил ему на прощание чарку самогона — мутного, пахнущего сивухой. Войцех выпил, закусил коркой хлеба, поблагодарил и пошёл домой.

Дорога была пустынной. Деревня уже спала — в окнах кое-где мерцал свет, слышался лай собак. Войцех шагал быстро, чувствуя, как от самогона разливается тепло по жилам. Думал о своём: о сыне Янеке, о дочке Малгожате.

Дома его ждала похлёбка с куском чёрствого хлеба. Ядвига уже уложила детей и сидела у окна, поджидая мужа. Она улыбнулась, поцеловала его в щёку.

— Ешь — сказала она. — Я добавила туда грибов, что насобирала в воскресенье.

Войцех поел, перекрестился и лёг. Ядвига притушила лучину, легла рядом. В избе стало тихо.

Войцех не успел ничего подумать — он провалился в сон мгновенно. Ему приснилось поле. Рожь по пояс, золотая, колышущаяся на ветру. А сверху такое солнце, что глазам больно. Ядвига стояла у межи, махала ему рукой, улыбалась. Он хотел подойти к ней, но не мог — ноги увязали в пашне.

А потом был грохот.

Такой, что стены дрогнули, и с полки упала глиняная миска, и разбилась вдребезги. Войцех ещё не открыл глаза, а уже знал: случилось что-то страшное.

— Открывай! Именем закона!

Сон разлетелся вдребезги, как та миска. Войцех сел на лавке, сжимая кулаки. Ядвига вскрикнула и прижала к груди Малгожату, которая заплакала. А в дверь уже ломились.

Это был не просто визит — это была беда. И она стояла на пороге.