Читать книгу: «Белая волчица»

Глава 1

От лица Лизы.

Наша стая обитала в тихом захолустье на самой границе миров — в том самом месте, где смыкались разные империи, оставляя на земле лишь холодные отголоски обеих. Стая была невелика, да и силой не блистала, что казалось почти нелепым: суровые, беспощадные условия пограничья будто бы должны были выковать здесь кого-то куда более грозного. Но вместо этого жизнь словно проверяла нас не на крепость мышц, а на стойкость духа.

Я была обычной девушкой - Лизой. Моя мама сбежала с моим отцом, когда мне было три. Все что я о них знаю, так это то, что моего отца боялись и выгнали из стаи, а мать не желая с ним расставаться ушла за ним, обещая, что заберет меня, как только устроятся в новой стае.

Но вот мне почти восемнадцать лет. А я всё ещё в доме бабушки. Здесь всё осталось таким, каким было при ней, — и это единственное, что не меняется в моей жизни. Детство закончилось в шестнадцать, в тот миг, когда бабули не стало. С того дня мне пришлось думать о том, как выжить.

Я работаю в библиотеке. Это тихое место, где не нужно никому ничего доказывать. Работа дает мне еду и немного спокойствия. Но за пределами этих стен мир не был ко мне добр. Бедность оставляла свой след на каждом моём шаге: на потрепанной одежде, на неловкости, с которой я входила в класс, зная, что стану поводом для насмешек.

У бабушки не было возможности дать мне то, что другие дети получают от родителей. А из-за истории с отцом я стала для многих «не такой». На меня смотрели с подозрением, детям запрещали дружить со мной. И постепенно я привыкла держаться в стороне, пряча обиду за ровной спиной и спокойным взглядом.

Я даже не знаю, каким чудом я устроилась в библиотеку, но это было самое лучшее место на свете. Теперь моими друзьями были книги, которые я читала целыми днями. Так я освоила основы выживания для волков в лесу, затем мне стали интересна история, потом я изучала этикет, я даже пыталась танцевать, когда нашла книгу обучающую танцам. Я влюблялась в разных героев романа, а потом ночами на пролет грезила о своей любви, о своей паре, которую мне приготовили Боги.

И чем больше я читала, тем дальше я становилась от стаи. В нашей стае не любили читать, не любили красиво говорить, не любили этикет. А я…. Я словно заблудилась, находясь в другой планете.

Сегодня был мой день рождения. Ровно восемнадцать. и мой волк должен был пробудиться.

Каждый юноша и девушка в свои восемнадцать должны проходить инициацию. Пробуждается волк и каждый проходит полосу препятствий, которая показывает сильные стороны волка. От этого зависит твое распределения. Например, сильных волков отправляют в оборону границ, быстрых волков на разведку и на обчес территории, более слабые волки готовят есть и помогают внутри стаи, те у кого более выраженные чувства идут на вершины и смотрят там за обороной.

Я не знала, какой у меня будет волчица, но точно я не рассчитывала на какую-то силу. Я была невысокая, светловолосая, даже хрупкая где-то. Мне это не нравилось, в мире где решает сила быть огромной лучше, но мне не повезло. Моя бабушка говорила, что внутри меня живет сильная воля и огромная сила, но честно сказать, я не очень ей верила.

Я погрузилась в очередной том — редкую книгу о современной истории. Моё внимание привлекла глава о короле Ликане Ярославе, повелителе трёх королевств. Его имя внушало трепет: он был грозой всех королевств, правителем, чьё правосудие было сурово, но безупречно. Измена и коррупция не находили у него пощады. Когда разразилась война, он не отсиживался в тылу, как иные монархи, — ринулся в бой, став живым олицетворением мужества. Его доблесть была столь велика, что война вошла в историю под его именем.

Я не могла оторвать глаз от его портрета, занимавшего всю страницу. Он был воплощением силы и благородства: широкие плечи, горделивая осанка, глаза — два разных мира, зелёный и серый, — словно отражали противоречивую суть его натуры. Темные волосы спадали на лицо, а во взгляде читалась такая властность, что по спине пробегал холодок.

Я хотела прочитать про послевоенное время, но не успела. Ко мне пришла сменщица.

– Тебе нужно спешить, а то на инициацию не успеешь.

Я вздохнула, ощущая тяжесть в груди. Внимание стаи было для меня пыткой — я никогда не чувствовала себя среди них своей. Они придут сегодня, чтобы увидеть моё поражение, и я знала это. В их глазах читалось презрение, а в шёпоте — желание посмеяться надо мной. Но мои мечты были далеки от сражений и подвигов: я просто хотела остаться в библиотеке — там, где тишина, книги и никто не требует от меня быть кем-то другим.

Я отложила книгу, грустно взглянув на нее еще раз, собралась и направилась на пустырь, где была инициация.

Первый шаг — самый тяжёлый. В отличие от других, я не чувствовала за спиной надёжного плеча родных. Мимо шли люди, рассаживались, и воображение рисовало мне усмешки на их лицах. «Не обращай внимания, — говорила я себе. — Это твой день». И хоть страх сжимал сердце, я твёрдо решила: я буду достойна этого момента.

Мимо проходил мой одноклассник сын Альфы Кирилл. Я ненавидела его всю свою школу. Первый задира.

– Лизка-огрызка готова позориться!? – крикнул он мне.

– Смотри, чтобы после обращения я тебе голову не оторвала. – рыкнула я.

Я тяжело вздохнула, чувствуя, как колотится сердце. Музыка наполнила пространство, возвещая начало испытания. Настал мой час.

Шаг за шагом я вышла на пустырь, как выходили до меня тысячи других оборотней. Но в отличие от них, я была одна, без поддержки родных. Первая часть испытания началась.

Стоя в центре площадки, я замерла в страхе. Что, если волчица не появится? А если она окажется слабой? Эти мысли терзали меня, пока...

Внезапно всё изменилось. Жар разлился по телу, проникая в каждую клеточку. Он был необычным — не обжигающим, а согревающим, словно ласковое солнце. И тут случилось то, чего я не ожидала — мои ногти начали трансформироваться в огромные, мощные когти. Это было неправильно.

Волчица внутри меня пробудилась, словно древний зверь, пробуждающийся от долгого сна. Она исследовала моё тело, переплетаясь с моей сущностью. Дикая, смелая, безрассудная — она оказалась именно такой, какой я мечтала её видеть.

Превращение произошло мгновенно, пронзив тело острой болью. Всего секунда — и я уже стояла на четырёх лапах. Такого быстрого обращения не случалось ни с кем.

Передо мной предстали мои лапы — большие, грациозные, белоснежные. Я жаждала увидеть своё отражение, но этого права мне не дано — родные не придут принести зеркало. Я одна.

Но даже в этот момент я ощутила нечто невероятное. Мои чувства обострились до предела: я слышала каждый шорох, чувствовала малейшие запахи, видела всё с невероятной четкостью. Волчица проснулась, и она оказалась сильнее, чем я могла себе представить.

Пока я осваивалась со своим новым обликом, одно осталось вне моего внимания — потрясение людей, застывших в немом оцепенении. Поначалу я подумала, что они просто не хотят разделить со мной радость. Но вскоре мой обострённый слух уловил обрывки фраз: «Такая большая!», «Она белая!», «Оборот за пару секунд!», «Что это?».

Что-то явно было не так. Я перевела взгляд на Альфу — и увидела, что не одна я ищу в его лице ответы. Все взоры теперь были устремлены на него.

— Что делать? — в растерянности произнёс Бетта.

Альфа явно был сбит с толку, но когда наши глаза встретились, в его взгляде промелькнула решимость.

— Пусть проходит испытания как все, — произнёс он. — Посмотрим, на что она способна.

Бетта кивнул и пронзительно свистнул в рог. Испытания начались.

Первое испытание было разведкой. Моя задача — отыскать полосу препятствий, ориентируясь исключительно на обоняние. Запахи намеренно запутывали, и лишь едва уловимый аромат травы мог вывести к цели. Многие не справлялись с этим заданием, и им требовалась помощь.

Я напрягла все чувства: слышала шёпот людей, улавливала тысячи ароматов, которые буквально обрушивались на меня. Собравшись с мыслями, я попыталась сосредоточиться... И вдруг уловила — слабый, почти неуловимый запах травы. Он был особенным, лёгким, но достаточно заметным, чтобы взять след.

Не теряя ни секунды, я устремилась вперёд. Аромат то усиливался, то почти исчезал, но я упорно следовала за ним. Минуты тянулись, пока наконец впереди не возникла полоса препятствий.

Реакция окружающих была бурной. В толпе раздались шёпоты: «Она смогла!», «Она разведчик!», «Неожиданно, эта дура и разведчик!». Люди были поражены, что мне удалось справиться с заданием.

Второе испытание проверяло скорость и ловкость — самые опасные этапы, где не раз ломались кости и выбивались первые зубы. Когда наблюдаешь со стороны — всё кажется не таким страшным, но сейчас я сама оказалась в центре событий.

Полоса препятствий началась с четырех огромных раскачивающихся брёвен. Они двигались из стороны в сторону, словно гигантские качели, готовые сбросить неосторожного бегуна. Я не знала пределов своей скорости в волчьем облике, но инстинкты подсказывали верный ритм.

Собрав всю концентрацию, я ринулась вперёд. Первое бревно промелькнуло под лапами, второе — едва не зацепило бок, третье — заставило пригнуться, четвёртое — осталось позади. Только тогда я позволила себе выдохнуть, осознав, что всё это время бежала на одном дыхании.

Толпа взорвалась аплодисментами и возгласами:

«Так быстро!»

«Это новый рекорд!»

«Невероятно!»

Я чувствовала на себе пристальный взгляд Альфы. Он наблюдал за мной так внимательно, будто пытался разгадать какую-то тайну. От этого изучающего взгляда по спине пробежал холодок.

Успех был очевиден — я прошла второй этап. Но странное поведение вожака не давало покоя. Его глаза, словно рентгеновские лучи, пронизывали меня насквозь, будто я была не просто участницей испытания, а разгадкой какой-то важной загадки.

Осталось последнее, самое суровое испытание — на силу. Мне предстояло сойтись в схватке с одним из членов стаи. Когда я увидела, кто станет моим противником, сердце на миг замерло от ужаса. Но волчица внутри лишь презрительно усмехнулась — в ней кипела не паника, а чистая, обжигающая злость.

Кирилл.

Он считался одним из самых мощных волков среди сверстников, настоящим громилой. Но теперь, в моём новом облике, он вдруг показался почти хрупким, совсем не грозным.

Он зарычал, лязгнул зубами, и воздух между нами загудел от напряжения. Я стояла неподвижно, хотя энергия бурлила в каждой мышце, пульсировала в венах. Я совершенно не знала, как драться: других учили с детства, оттачивали приемы, а меня никто не готовил к этому. Я даже не думала, что дойду до финального этапа.

Кирилл бросился первым. Я уловила его движение по одному лишь звуку — по тому, как шевельнулся воздух, как хрустнула сухая трава под лапой. Он метил в шею. Запрещённый приём, но ему, сыну Альфы, всё сходило с рук.

Инстинкты сработали раньше разума. Я резко перевернулась, отскочила и в тот же миг ударила его в рёбра. Удар вышел такой силы, что я услышала, как треснули его кости. Игривый оскал мгновенно стер с его морды. Теперь в его взгляде, в рычании, в каждой линии напряженного тела читалась только слепая ярость.

Он рванулся снова. Я успела отскочить, но не полностью — его зубы впились в мой бок. Боль вспыхнула острой, ослепляющей вспышкой, и в этот момент инстинкты самосохранения взревели во мне оглушительным ревом.

Я выгнулась всем телом и вцепилась зубами в область его ключицы. Как только он ослабил хватку, я упала на землю, а затем изо всех сил оттолкнулась всеми четырьмя лапами. Толчок вышел таким мощным, что он отлетел назад, кувыркаясь в воздухе.

И прямо в полёте он начал меняться — его тело искривилось, теряя звериные очертания, и он перевоплотился.

Это была победа, но радости она не принесла. Я осознавала: унизив сына Альфы, навлекла на себя серьёзные последствия. Окружающие замерли в оцепенении — на их лицах читались ужас и шок. Спустя мгновение они зашептались, и мой обострённый слух улавливал каждое слово.

Одни шептали, что я унаследовала проклятие отца, другие восхищённо утверждали, что одна смогу заменить троих в бою, третьи в страхе называли меня «чумой».

Я стояла в центре поля, окружённая множеством взглядов, и не знала, как поступить. В этот момент ко мне подошёл Альфа и протянул халат.

– Перевоплощайся.

Я не хотела возвращаться в человеческую форму — волчица внутри сопротивлялась, чуяла угрозу, рвалась остаться в шкуре, где когти и зубы были моей единственной защитой. Но ослушаться Альфу я не могла. Собрав всю волю в кулак, я заставила себя мысленно принять человеческий облик. Это далось тяжело — словно отрывала от себя часть себя же.

Через минуту я уже куталась в грубый халат, чувствуя, как ткань царапает кожу, ставшую вдруг слишком чувствительной. Альфа смотрел на меня не мигая, и в его взгляде не было ни одобрения, ни гордости — только холодная, тяжёлая настороженность.

Как только я стала человеком, на меня обрушились все чувства разом: страх, паника, горькое осознание своей уязвимости. Мысли метались, как загнанные звери: «Меня исключат из стаи? Или сейчас набросятся всей толпой? Может, бросят на самую опасную миссию, откуда не возвращаются?»

— Иди домой, — процедил он сквозь зубы.

Не «ты прошла все три испытания», не «теперь ты одна из нас», даже не «поздравляю». Просто «иди домой».

Я пошла. Не потому что хотела, а потому что не могла больше выносить этот гул шепотов, который резал слух острее любого клинка. Не могла выносить эти взгляды, которые, казалось, прожигали кожу насквозь. И особенно — не могла смотреть на Кирилла. Он стоял, тяжело дыша, и выплевывал кровь вместе со слюной, а в его глазах полыхала такая ненависть, что даже волчица внутри меня тихо заскулила.

– Ты не жилец. – процедил он сквозь стиснутые зубы.

– Я же говорила, что могу и голову оторвать. – оскалилась я, и тут на секунду его лицо переменилось. Страх. Он прошел черной полосой прежде чем удалось его подавить. Я усмехнулась.

Я уже отошла, когда я услышала, как Альфа дает один за другим жесткие подзатыльники Кириллу. Как называет его “слабым отродьем” и “позором”. Мне не стало его жаль, но я вдруг поняла, что жестокость порождает жестокость.

А после.

– Лиза!

Я обернулась. Вот и пришла расплата.

– Да, Альфа?

– Мой наказ - не перевоплощайся пока я тебе не разрешу.

Я смотрела на Альфу, не в силах поверить в услышанное. «Что? Что он только что сказал?» — пронеслось в голове. Неужели он всерьез хочет, чтобы я осталась беззащитной перед лицом всей стаи? Чтобы меня растерзали их взгляды, слова, а может, и поступки?

Но ослушаться вожака я не могла — это означало бы немедленный разрыв со стаей, смерть от изгнания. Собрав остатки воли, я склонила голову в знак покорности. Внешне я подчинялась, но внутри…

Где-то глубоко внутри меня выла волчица — громко, отчаянно. Или это была я сама? Мы с ней были чем-то единым, неразрывным — и человек, и зверь одновременно.

Глава 2

Я отключилась практически сразу. Я даже не раздевалась, просто пришла и завалилась на кровать. Я даже не знаю сколько я проспала, прежде чем мой будильник снова зазвенел на работу.

Я еле встала и заставила себя помыться. Есть не хотелось совершенно. Я боялась выйти на улицу. Раньше я была незаметной белой вороной — той, кого все старательно не замечали. Теперь я стала заметной. И от этого было в сто раз страшнее.

На улице на меня таращились все подряд. Мой обострившийся слух безжалостно доносил каждый шёпот, каждое слово — будь то любопытство или злоба. «Это она… та самая… белая волчица… за пару секунд обернулась…» Фразы летели вслед, как мелкие острые камешки. Я почти бежала к библиотеке, цепляясь за мысль о тишине, о привычном спокойствии между книжных полок.

Но сегодня…

Но сегодня тишина не ждала меня. В библиотеке было столько людей, сколько я не видела за всё время работы. Они сидели, листали книги, делали вид, что читают, но все до единого украдкой поглядывали на меня. Это был не интерес к знаниям — это был интерес ко мне.

Я уткнулась в свою книгу, пытаясь снова раствориться в строках, сбежать в историю. Мельком мелькнула фотография короля — Ликана Ярослава, — и я уже хотела найти глазами строку, на которой остановилась, как вдруг услышала шаги. Тяжёлые, уверенные.

Кирилл.

Он не прятал взгляд, не отводил глаза, как остальные. Он смотрел прямо, не боясь встретиться со мной взглядом. Под его глазом темнел свежий фингал, и я готова была поклясться: этот синяк поставил ему отец — в наказание, в ярость, в попытку сломать. Но лицо Кирилла оставалось гордым, упрямым, пронзительным. Эта стойкость почему-то отозвалась во мне. Мне даже нравилось это в нём — то, что его не сломали.

А вот меня, кажется, это сломало куда сильнее.

– Мой отец… – он прокашлялся и поправился – Альфа и совет ждет тебя. Я провожу. Пошли.

Я смотрела на него и не шевелилась. Казалось я даже не понимала весь смысл того, что он говорит. Меня? Альфа с советом? Зачем?

Кирилл стоял с надменным видом, смотрел на меня свысока. В его взгляде читалось превосходство, но теперь он не задирался, не провоцировал, как раньше. Просто ждал, словно статуя, невозмутимый и уверенный в себе.

Я поднялась на ватных ногах, чувствуя, как пол будто уходит из-под ступней. Все взгляды в библиотеке прожигали спину, словно горячие угли. Машинально скользнув глазами по портрету короля на странице 34, я резко захлопнула книгу и, не глядя ни на кого, пошла к выходу — рядом с Кириллом.

Он шагал вперёд, высокомерно вскинув голову, будто весь мир был обязан расступаться перед ним. Я семенила следом, едва поспевая: мои короткие шаги почти сливались в бег, а в груди всё сжималось от тревоги. Я задавала вопросы — он не отвечал, даже не поворачивал головы. Его молчание было холоднее любого презрительного слова.

Наконец мы пришли. Перед нами стояло укрытие — небольшой дом, обнесённый высоким забором, поверх которого вилась колючая проволока. Я невольно втянула воздух, принюхиваясь, и тут же всё внутри заледенело: запах был мне слишком хорошо знаком. Серебро.

Оно жгло даже на расстоянии, въедалось в ноздри едким, горьким запахом, напоминавшим о боли и слабости.

– Это – выдохнула я в ужасе, – тюрьма?

Кирилл, который открывал дверь, встретился со мной глазами.

– Допросная.

У меня все внутри похолодело.

Кирилл распахнул дверь, ведущую внутрь дома, но сам остался снаружи. Я стояла на пороге, вглядываясь в пустой двор. Он был абсолютно безжизненным — ни травинки, ни камня, только голая земля, словно выжженная солнцем. Тишина давила, и даже ветер будто затих, не решаясь нарушить это зловещее спокойствие.

– Проходи.

Я шагнула внутрь, не отрывая взгляда от Кирилла. Мои глаза, наверное, действительно казались безумными — в них плескался страх, перемешанный с растерянностью. Как только он закрыл дверь, мне почудилось — или я правда увидела? — лёгкий кивок, почти неуловимый жест, будто он действительно желал мне удачи. Но это настолько не вязалось с тем Кириллом, которого я знала, — с тем, кто годами издевался надо мной в школе, кто бросал ядовитые слова и смотрел с презрением… Что ему теперь известно? Что изменилось?

Внутри здания меня встретила комната, а за ней еще одна полная мужчин. Их было десять — все известные в стае: Альфа, Бетта, воины, советники, разведчики, командиры отрядов. Каждый из них смотрел на меня так, что по спине пробегал холодок. В их взглядах читалось нечто большее, чем просто любопытство или интерес — там была смесь расчёта, жадности и чего-то ещё, чего я не могла понять.

В центре комнаты стоял большой стол, вокруг которого расположились эти люди. Они сидели, словно хищники, окружившие добычу, и от этого ощущения становилось ещё страшнее.

– Садись.– указал Альфа на свободный стул. Я села, и нервно сглотнула.

– Здравствуйте. – мой голос предательски дрогнул. Было во взглядах этих мужчин что-то такое, что пугало меня.

– Лиза, на инаугурации ты выиграла все три испытания, такого наша стая не видела.

Я нервно пожала плечами, пытаясь скрыть дрожь в теле. В голове мелькнула робкая, почти безумная надежда: «Может, они хотят дать мне выбор, где служить?» — пронеслось в мыслях.

– Твой волк, – продолжал Альфа, – Он выше и здоровее, чем любой наш волк.

Я молчала, голова готова была взорваться от напряжения. Волчица внутри меня билась о стены кожи, чувствуя опасность, которую я ощущала, но не могла осознать в чем.

– И мы с советом приняли решения… – он запнулся, а я уже кожей чувствовала, что мне это не понравиться. – Что нам нужно побольше таких волков.

Я уставилась на него. Если я что и поняла, так это то, что я ничего не поняла. Он ждал моей реакции, наверное, даже дольше, чем должен был. Наконец-то я нашлась с ответом.

– Я не знаю, где вам взять еще таких волков, может еще кто-нибудь скоро в такого волка переродиться…

По столу пошли смешки. Но они были не приятные, такие неприятные, что ощущались грязью на коже. Альфа тоже заулыбался, он старался быть милым, но чем больше он старался, тем страшнее становилось.

– Ты не знаешь еще таких волков, но – он сделал паузу. – ты можешь их родить.

– Что!? – я не сказала, я буквально прокричала это. Альфа даже глазом не моргнул.

– Я собрал здесь самых сильных мужчин, чье потомство должно породить новых сильных волков. Но без тебя это будут только волки, а с тобой это будут сверх волки. Ликаны.

Я уставилась на него в полнейшем недоумении. Буря бурлившая во мне с момента появления волчицы не унималась.

– Вы предлагаете мне быть инкубатором!? Предлагаете мне быть не матерью, а закланщицей готовящей овец на убой? Я правильно вас понимаю?

Все тело жгло от того, как разъяренная я готова была превратиться в волчицу, но приказ… Я не могла ослушаться своего Альфу. Вот что это были за взгляды - похоть!

– Ты так спасешь стаю. – выступил офицер.

– Не будь эгоисткой – стал давить, разведчик.

– Мы жизнью рисковали ради тебя, так может отдашь должок, а? – опасно накренился главнокомандующий.

Я посмотрела на каждого, с той ненавистью волка, которая кипела во мне.

– Нет! – прорычала я.

– Значит будем по плохому. – сказал Альфа.

Самое страшное, что в его тоне не было ни паники, ни злости, для него это была обыденность.

Бежать. Прежде чем я успела подумать, мои ноги уже соскочили. Стул с грохотом повалился, а я бросилась бежать к двери. Я схватилась за ручку, но она оказалась из серебра. Кожу прожгло. Я машинально отпрянула от двери. Всего одна секунда, но она разрушила все. Меня схватило трое. Я вырывалась, но они были значительно сильнее. Я старалась перевоплотиться, но запрет Альфы не давал.

Я билась ногами, билась отчаянно, как могла. Я кричала, я старалась укусить, поцарапать.

– Пятеро держат, и давайте по кругу, чтобы мы потом не знали чье это дите. – скомандовал Альфа.

Я услышала как кто-то орет “нет” так пронзительно и так громко, что в ушах зазвенело, и только когда от крика заболело горло, то я поняла, что это кричала я.

Они уложили меня на стол. они держали меня так, что я не могла ничего сделать. Я чувствовала себя ужасно. По мне лазили их руки, много рук, и словно выжигали мою кожу, так мне это представлялось. Они раздевали меня, а я ничего не могла сделать, я не могла защитить себя, и мне казалось, что моя душа переворачивается и отворачивается от меня самой.

Я поняла, что я сейчас потеряю сознание, но если я это сделаю, то все будет кончено. Каким-то странным усилием воли я смогла отделиться чтобы подумать: Я не могу, я не имею права сейчас отключиться, я не могу перевоплотиться это приказ Альфы, но у меня все внутри горит…

Я вспомнила, как на инициации, перед тем как я перевоплотилась я смогла стать волчицей и без перевоплощения, я смогла пустить ее, пустить когти. А ведь про это не было и слова.

Я разрешила ей. Я разрешила зверю внутри себя стать наполовину человеком. Сила, та сила, которую дает только животная ярость влилась в каждую мою клетку. Появились когти, а мои мышцы стали расширяться.

– Я запрещаю тебе перевоплощаться! Я Альфа и я запрещаю! – в ужасе заорал Альфа.

Но я и не перевоплощалась. Одной рукой я насадила одного на когти, четверо отпрянули, кто-то бросился на меня, но я когтями впилась в него. Я понимала, что если они перевоплотятся, то я с ними не справлюсь, просто потому что моя волчица не набралась еще сил. И тогда я рванула к двери, пока вокруг был еще хаос: кто-то старался перевоплотиться, кто-то зализывал раны.

Я схватила одежду, и через нее взялась за серебряную ручку. Серебро все равно прожгло, но я смогла открыть дверь, накинуть свое платье, чем оказалась эта вещь и выскочить наружу. За ней была еще одна дверь, я дернула, но она была закрыта снаружи. Я дернула еще раз и кто-то открыл мне дверь.

Снаружи стоял Кирилл в образе волка.

– Выходи быстрее. – прорычал он, и как только я вышла от тут же закрыл дверь.

Я замерла в шоке: он что мне помогает?

Я смотрела в ужасе на него. Он опустил глаза, ему было стыдно.

– Ты знал? – зарычала я.

– Ты реально хочешь разбираться? – он принял человеческий облик. – Слушай внимательно, они побегут за тобой, если хочешь стать волком, то откажись от стаи вслух, но тогда ты станешь изгоем.

– Плевать. Я отказываюсь от стаи, от Альфы и от всего что меня с ними связывает.

Энергия вспыхнула внутри — и в ту же секунду я стала волчицей. Мир вокруг мгновенно изменился: запахи стали резче, тени — глубже, звуки — острее. На долю мгновения мне показалось, что в глазах Кирилла мелькнуло что-то похожее на восхищение — будто он впервые увидел не изгоя, а настоящую силу. Но у меня не было времени гадать, что это значило.

Кирилл распахнул дверь, и в его голосе прозвучала странная, почти отчаянная твёрдость:

— Отшвырни меня! — приказал он.

— Что? — я не понимала, не хотела понимать.

— Отшвырни меня, как будто у нас была драка.

— Нет, нет, нет! Я не могу!

— Швырни меня, — он смотрел прямо, без насмешки, без привычной жестокости. — Я пока не готов стать изгоем.

Я долго смотрела ему в глаза, пытаясь отыскать там подвох, шутку, издевательство — хоть что-то привычное. Но видела только холодную решимость. А потом до слуха донёсся тяжёлый грохот — дверь выносили. Времени на сомнения не осталось.

Кирилл замер в волчьем обличье, неподвижный, но гордо поднявший голову.

— Если выживешь, то дай как-нибудь знать… — прошептал он.

Я стояла напротив, разрываясь между ужасом и необходимостью. И в тот миг, когда треск дерева стал оглушительным, я сделала то, чего не хотела делать никогда.

С рыком, от которого у самой зазвенело в ушах, я швырнула его прочь — не со всей силы, но достаточно, чтобы выглядело убедительно. И, не оглядываясь, рванулась вперёд, в темноту леса.

Слезы лились по морде, смешиваясь с запахом хвои и сырой земли. Но я заставила себя загнать человеческую боль куда-то глубоко, туда, где она не могла помешать. Поймала зверя внутри себя, позволила инстинктам взять верх — и побежала, растворяясь в шуме ветра и хрусте веток под лапами.

Я слышала как дверь сдалась и за мной началась охота.

Глава 3

Я не знала, сколько дней и ночей промчалась. Леса сливались в сплошную зеленую стену, поля — в жёлтое море, реки и озёра мелькали, как быстрые сны. День сменялся ночью, ночь — днем, а я всё бежала, будто сама превратилась в бесконечное движение.

Есть было некогда — только пить на ходу, хватая ледяную воду прямо из рек, не замедляя бега. Лапы горели, мышцы ныли, каждый вдох отдавался болью в груди. Но остановиться значило умереть.

На какой-то краткий миг мне показалось, что погоня отстала. Тишина вокруг стала такой густой, что я почти поверила в спасение. Я замедлилась, жадно глотая воздух, и на секунду позволила себе выдохнуть. Но тут же острый слух уловил хруст ветки, далёкий, но безошибочно знакомый. Шаги. Тяжелое дыхание. Они снова шли по следу.

И я снова сорвалась с места.

Моя волчица была на пределе. Силы таяли, инстинкты притупились, и уже было трудно разобрать, кто именно гонится за мной — воины стаи, охотники или просто тени, рожденные усталостью. Но я продолжала бежать. Не потому что знала, куда, и не потому что верила, что выживу. А потому что остановиться сейчас было страшнее, чем рухнуть без сил.

Каждый прыжок давался все тяжелее, каждый поворот отзывался тупой болью. Но где-то глубоко внутри, под слоем изнеможения, все еще тлел тот самый огонёк — тот, что шептал: «Ты ещё жива. Значит, ты ещё можешь бороться».

От лица Ярослава.

Это был день, похожий на все остальные дни. Куча дел, настолько рутинных, что я готов был умереть под ними, лишь бы их не делать. Но я упорно ставил очередную подпись, давал очередной указ, предоставлял очередные сведения.

Вечные советники в очередной раз настоятельно предлагали мне жениться. А я? А я настоятельно не хотел. Этот день ничем не отличался от других… Пока…

В мой кабинет вбежал начальник охраны Вадим. Я редко его видел таким, и первое, о чём я подумал, — война.

— Ваше Величество, на нашу территорию пробрался неизвестный.

— Неизвестный? — это хоть чуть-чуть разбавляло ситуацию. — Кто этот самоубийца?

— Мы не знаем, Ваше Величество. Кажется, это волчица, и, судя по следам, за ней гнались ровно до нашей территории.

— Интересно.

Девушки… Они боялись приходить сюда. А если они не боялись, то боялся я. Был момент, когда я влюбился. Аделина. Принцесса другого государства. Мне действительно казалось, что это любовь. Я не мог жить без неё, не мог спать, не мог ничего. Она не была моей истинной парой, но я, не задумываясь, разорвал бы узы, если бы встретил. А потом… Я застал её в постели с другим.

Я готов был простить, но вот мои советники… Они тогда и учуяли неладное. Меня спрятали — спрятали против моей воли. И тогда оказалось, что и Аделину я не люблю вовсе. Приворотное зелье. Достаточно неплохое.

Мой волк после этого не подпускает женщин. А я им не верю. Мы живём в каком-то мужском коконе: в замке женщин можно пересчитать по пальцам одной руки. И тут — волчица. Очередная поклонница или сердцеедка?

Но она быстрая. А я быстрее всех. Поэтому я её догоню, и ей придётся несладко.

Я перевоплотился раньше, чем Вадим понял. Ещё немного — и я уже рыскал по лесу. Я знал этот лес лучше всех. Я понял, что она направилась к водоёму. Бежать от самых границ до замка — это трудозатратно, а значит, она хочет пить.

Я сократил маршрут и остановился у реки. Я слышал, как она бежит, и это меня смутило. Дыхание неровное, словно рваное, звук шагов неравномерный. Я решил перевоплотиться, чтобы посмотреть, для чего всё это представление.

Шаги… Хруст шагов.

И передо мной предстала белая волчица. Наша. Ликан, по крайней мере, судя по росту. Но белая окраска необычна для наших мест. И она действительно была истощена. Я даже представить не могу, сколько нужно было бежать, чтобы так истощиться.

Мы встретились глазами. Всего на секунду.

Я почувствовал, как её покидает волчица. Она перевоплотилась из большого волка в хрупкую светловолосую девушку. Девушка замерла на секунду. Но ноги её предали, и она полетела вниз. Я и сам не понял, как поймал её. Теперь она лежала у меня на руках — без чувств и без ответов, которые я ждал получить.

Река тихо спотыкалась на камнях, а над водой висела тяжёлая тишина. Я стоял, всё ещё ощущая под пальцами тепло её кожи — хрупкой, человеческой, совсем не похожей на стальную силу, которую я уловил в её волчьем беге.

Она лежала у меня на руках, без сознания, светлые волосы рассыпались, прикрывая лицо, будто пытались спрятать её даже сейчас. Дыхание было слабым, но ровным — она просто рухнула от изнеможения, её зверь наконец сдался, отпустив контроль.

Я смотрел на неё и не понимал, что чувствую. Не злость, не раздражение, даже не любопытство — скорее странное, почти забытое ощущение: будто мир на секунду перестал быть серым.

— Кто ты такая… — прошептал я, скорее себе, чем ей. — И почему за тобой гналась целая стая?

В голове тут же всплыли слова Вадима: «За ней гнались ровно до нашей территории». Значит, они не посмели пересечь границу. Значит, она искала защиты. Или спасения.

Ветер тронул её ресницы, и она тихо застонала, чуть повернув голову. Я крепче прижал её к себе, сам не зная зачем — просто чтобы не дать ей упасть, если вдруг очнётся.

Где-то в глубине леса послышались далёкие голоса — мои люди уже шли по следу. Скоро здесь будет толпа, вопросы, протоколы, доклады советникам. Но сейчас, в эту минуту, здесь были только мы: я, она и река, которая видела всё и ничего не рассказывала.

Я поднял её на руки, чувствуя, как дрожат её плечи, и пошёл прочь от воды, в сторону замка. Пусть советники снова начнут говорить о женитьбе, пусть Вадим будет докладывать, пусть весь мир ждёт ответов. Сейчас у меня был только один вопрос, и я хотел услышать ответ именно от неё:

— Почему ты бежала?

Я донес ее до покоев, и вызвал врача и Вадима. Они прибыли практически сразу.

— Прежде чем я вас запущу, я должен вам кое что сказать. Я запрещаю вам говорить о том что вы увидите, запрещаю рассказывать хоть кому-либо в замке. Ни одна живая душа не должна знать, что в замке девушка. Это понятно?

— Девушка? — врач был ошеломлен. Столько лет никого женского рода и тут девушка в покоях короля.

Мы взялись за ее лечение. Дни сливались в одну бесконечную череду тревоги и ожидания. Девушка лежала без сознания, и каждый миг, когда я смотрел на её бледное, почти прозрачное лицо, внутри всё сжималось от страха. Врачи только разводили руками: истощение было настолько сильным, что они не могли сказать наверняка — выживет ли она.

Её тело было ослаблено до предела. Кожа казалась тонкой, а дыхание — еле уловимым. Питали её через капельницы, но даже это казалось бесполезным: жизнь словно медленно утекала из неё, и я ничего не мог сделать, чтобы остановить этот процесс.

Я проводил у её постели часы, иногда — целые дни. Садился в кресло рядом, брал книгу и читал. Иногда я просто смотрел. Море вопросов висело у меня в голове. Яд, что однажды коснулся моей души, заставляя бросаться на девушек или контролировать себя неимоверными усилиями с ней затихал.

Меня терзали вопросы: что это за девушка, которая пробралась на мою территорию? В народе ходили мрачные слухи — говорили, будто я убиваю девушек, осмелившихся ступить на мои земли. И от-того её поступок казался не просто дерзостью, а чем-то сродни самоубийству.

Однажды, когда я уже почти потерял надежду, она открыла глаза. Это было так внезапно, что я едва не подскочил. Её взгляд сначала был туманным, будто она не понимала, где находится, но потом в нём промелькнуло что-то осмысленное. Она уставилась на меня, практически не мигая.

— Страница тридцать четыре, — прошептала она едва слышно, и в голосе её звучала такая уверенность, словно это было самое важное, что она могла сказать в жизни.

А потом её глаза снова закрылись, и она провалилась в небытие.

Я застыл, не понимая, что это значит. «Страница тридцать четыре»? О чём она говорила? В голове крутились тысячи мыслей, но ни одна не давала ответа.

Вадим и доктор, который ухаживал за Лизой, переглянулись и вдруг рассмеялись. Я посмотрел на них с недоумением, почти с раздражением.

— Что тут смешного? — спросил я резко.

Вадим, который не боялся моей резкости, пояснил:

— Ваше Величество, недавно вышла новая книга по современной истории. Сейчас, я где-то здесь ее видел, — он быстро достал книгу. — А вот… «страница тридцать четыре»…

Он подошёл к столику, взял книгу и открыл её. Я взглянул на указанную страницу и замер: там была моя фотография. Почему-то именно эта деталь показалась мне невероятно важной, будто в ней был ключ к чему-то большему.

С того дня я стал ждать. Ждать, когда она снова откроет глаза, когда вернётся к жизни. И в каждом мгновении этой томительной неопределенности я чувствовал, что моя жизнь обретает смысл. Теперь я ждал момента когда смогу получить ответы: что заставило ее бежать, почему она пересекла границу, и почему мой яд на нее практически не действует.

От лица Лизы

Я очнулась, и первые мгновения сознание металось между сном и явью. Резко втянула воздух — словно вынырнула из ледяной воды, — и тут же застыла, скованная страхом. На меня смотрели трое мужчин, и каждый из них внушал ужас. Невольно втянув голову в плечи, я ждала удара, а пальцы судорожно сжимали кулаки — будто эта хрупкая защита могла уберечь меня без волчицы.

Ярослав наблюдал за мной издалека, стоя у приоткрытой двери. Он старался не шуметь, не делать резких движений — боялся спугнуть, как пугливую лань, которая вот-вот сорвётся с места и исчезнет в лесу. Он словно понимал: сейчас любое движение, любой неверный жест могут разрушить мое мнимое спокойствия.

Он подошёл к постели осторожно, шаг за шагом. Сел рядом, не касаясь, не вторгаясь в мое пространство, и некоторое время просто смотрел на меня, изучая каждую черту лица, каждый едва уловимый жест. Я понимала, что в моих глазах читалась смесь боли, упрямства и того самого внутреннего огня, который не могли погасить ни усталость, ни страх. И я готова была бороться, хоть сил на это не было.

— Зачем ты вторглась на мою территорию? — спросил он наконец, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без угрозы, почти буднично, будто мы сидели не в роскошной комнате, а на скамейке у лесной тропы. — Что заставило тебя так долго бежать?

Я вздрогнула при звуке его голоса, при воспоминаниях, но не отвела взгляда. Я решила, что раз у меня получилось бежать, то я не дам власти над собой никому. Даже если это не мои иллюзии со страниц истории, а действительно сам король трех королевств сидит передо мной.

Я молчала долго, так долго, что тишина стала почти осязаемой, тяжёлой, будто каждое мгновение молчания было ещё одним шагом через невидимую пропасть. Но я всё ещё лелеяла надежду, что эта прекрасная комната — точьвточь как на иллюстрациях в книгах о средневековых замках — и сам король, будто сошедший со страницы тридцать четвёртой, были лишь плодами моего воображения. Я отчаянно пыталась понять: не сошла ли я с ума?

Ярослав не торопил меня, не давил — просто ждал, и в воздухе висело напряжение, от которого внутри всё сжималось. Я старательно подбирала слова, ругая себя за то, что, возможно, говорю с иллюзией.

— Я… бежала от прошлого. От того, что не дало бы мне жить, от того, что хотело сломать саму мою суть. Я не знала, куда бегу, ноги несли меня вслепую...

Он смотрел на меня внимательно. Ещё более внимательно — так, будто пытался разглядеть не слова, а саму душу, спрятанную за ними. Этим взглядом он ясно давал понять, что моего сбивчивого ответа ему мало, что он ждёт большего. Но я не могла дать большего, поэтому я упрямо уставилась на него, стиснув зубы, будто этот вызов мог удержать нахлынувшую панику.

Он приподнял брови и спросил нарочито медленно, с холодной отчётливостью, от которой по коже пробежал озноб:

— Ты понимаешь, чью границу ты нарушила и куда попала?

О, я понимала. Каждая клеточка во мне кричала об этом. Но внутри, вопреки всему, что-то упрямо, отчаянно верило: только здесь я могу быть в безопасности. Так решила моя волчица — дикая, чужая этому месту, но безошибочно почуявшая что-то в нём. Она остановилась только тогда, когда увидела его. Ярослава. Короля трёх королевств. Я вспомнила, как мы встретились, и теперь смотрела на него, будто пытаясь впитать каждую чёрточку его лица, вылупилась на него ещё больше, словно этот взгляд мог стать щитом.

— Судя по всему, вашу, ваше величество, — проговорила я тихо, но очень отчетливо. Мне не хотелось этих статусов, этих титулов, тяжёлых, как кандалы, но мне было важно, чтобы он понял: я знаю, кто он.

Он усмехнулся — коротко, едва заметно, будто оценил не столько слова, сколько ту дерзость, что пряталась за ними.

— А тебе не говорили, что я проклятый король, способный убить женщину, которая окажется в непосредственной близости от меня?

Я смотрела на него не мигая, молча. Что толку в старых байках, если реальность стояла прямо передо мной?

— Ты не боишься, что я тебя убью? — наконец спросил он, и в его голосе впервые проскользнуло что-то человеческое — не холод власти, а усталость, почти раздражение, будто он сам устал играть эту роль.

— Если бы вы хотели меня убить, то не стали бы меня откачивать, — парировала я, и собственный голос прозвучал твёрже, чем я ожидала. — А это значит, что вы не собираетесь меня убивать. По крайней мере, пока.

— Пока… — протянул Король, и это короткое слово повисло в воздухе, тяжёлое и многозначное. А дальше он заговорил как солдат, который ждет передачи данных о противника. — Мне нужно понимание: как ты пересекла границу и зачем пришла сюда.

— Я… Я просто бежала… От…

И тут я вспомнила, от кого бежала. Воспоминания нахлынули внезапно, как ледяной поток, сбивая дыхание. Я почти чувствовала, как меня трогает эта куча рук — цепких, безжалостных, тянущих вниз. Слышала их шёпот, их смех, от которых кровь стыла в жилах. Чувствовала их запах пота.

Мне стало нечем дышать — вообще не получалось сделать вдох. Реальность словно отодвинулась, расплылась по краям, превратившись в тусклую тень. В грудной клетке закололо острой, режущей болью, голова закружилась, и на мгновение мир сузился до одной точки — до его лица, до его взгляда, единственного, что удерживало меня от падения в эту чёрную бездну.

Глава 4

От лица Ярослава.

Я видел проявления ПТСР множество раз. После войны это была частая тема даже у волков — наша животная натура и звериные инстинкты работали как щит: они помогали быстрее возвращаться к себе, сглаживали острые углы боли. Но всё равно какое-то время я видел, как бойцы взрывались от резкого звука, будто снова оказывались на поле боя. Видел, как они вставали в стойку, готовые к атаке, хотя вокруг не было врага. Видел, как они проваливались туда, откуда, казалось, уже ушли, — в те самые мгновения, где всё ещё гремели взрывы, свистели стрелы и пахло кровью.

Я знал, как помочь. Знал, какие слова подобрать, какие зелья дать, как удержать человека на грани, не позволив ему сорваться в эту чёрную воронку. У меня был опыт, была выученная хладнокровная тактика. Но тут…

Тут эта картина ошеломила меня до глубины души. Лиза не была на войне, я чувствовал это, понимал, что её кошмар родился не на поле битвы. И всё же её трясло так, будто она снова бежала по тёмному коридору, снова слышала шаги за спиной, снова чувствовала ледяное дыхание страха на затылке. Она задыхалась, её тело сжималось, как перед ударом, а глаза были полны такого ужаса, что мне казалось — я вижу не её, а ту самую тень из её прошлого.

Я растерялся. А со мной это происходит крайне редко. Обычно я держу себя в руках, даже когда мир рушится. Но сейчас я просто застыл на мгновение, а потом, уже не думая, бросился к ней. Схватил её лицо в свои ладони, будто мог удержать её в реальности только так — физически, крепко, не давая ей ускользнуть в тот ад, куда её тянуло.

— Держись, — шептал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, чтобы в нём не было ни паники, ни отчаяния. — Это прошло. Ты в безопасности. Просто дыши. Слышишь меня? Дыши.

Она смотрела на меня. Её трясло, она хватала воздух, как утопающая, но она ловила мои слова. В её взгляде было столько боли и одновременно столько доверия, что у меня внутри всё переворачивалось. Она цеплялась за мой голос, за мои руки, за моё присутствие — и это доверие было таким хрупким, таким драгоценным, что я боялся даже моргнуть, чтобы не разрушить его.

И именно в этот момент я вдруг почувствовал что-то нереальное, почти мистическое. Мы были двумя израненными душами, которые не доверяли никому. Я — из за проклятия, которое могло убить любого, кто станет мне слишком дорог, и потому годами держал всех на расстоянии, боясь причинить боль. Она — из-за чего-то настолько страшного в прошлой жизни, что сама мысль о доверии к мужчине, видимо, причиняла ей физическую боль. Но мы доверились друг другу. Не по расчёту, не из необходимости — а потому что в этом отчаянном мгновении другого выхода просто не было. И это было глубже любых слов, глубже любых клятв — это было признание: ты видишь меня настоящего, и ты всё равно остаёшься рядом.

Лизе вкололи успокоительное, и её глаза медленно закрылись, словно тяжёлые ставни опустились, отрезая её от этого мира. А у меня внутри всё разрывалось от осознания, от бессильной ярости. Виновные оставались безнаказанными. Какие-то твари сделали с этой хрупкой девушкой что-то такое, что теперь являлось ей кошмаром наяву, что жило в её памяти, как ядовитый зверь, готовый в любой момент снова броситься на неё.

И я вдруг остро почувствовал, насколько мы с ней похожи. Она не могла избавиться от своих демонов, как я не мог избавиться от своего яда. Только теперь у нас был шанс пройти через это не в одиночку. И я поклялся себе, что сделаю всё, чтобы эти твари ответили за неё. Даже если мне придется достать их из под земли.

Пока она спала, я не мог найти себе места. Ходил по комнате, меряя шагами каждый метр, и всё думал, что с ней делать. Внутри меня всё сопротивлялось самой мысли о том, чтобы отпустить её. Это была единственная девушка за долгие годы, с которой я вообще мог нормально говорить, не чувствуя, как проклятие внутри меня сжимается, будто готовится нанести удар. Мне хотелось разгадать её, как самую сложную загадку: как ей удаётся обходить проклятие? Почему до сих пор у меня нет ни малейшего желания избавиться от неё, оттолкнуть, убить?

И всё же тень сомнения не отпускала. Я снова и снова прокручивал в голове худшие варианты: а вдруг это какой-то хитрый ход? Может, это Аделина подослала её, чтобы подсыпать мне яд и сводить с ума дальше? Или кто-то хочет сделать её королевой, а она — лишь пешка в чужой игре? Но тогда как она обходит яд? Этот вопрос терзал меня уже очень давно, и я твёрдо решил: сегодня я всё выясню.

У меня уже сложился план, и от него внутри всё замирало в странном предвкушении. Я был почти в восторге от собственной идеи и почему-то абсолютно уверен, что она примет её, даже не задумываясь. Поэтому, когда она проснулась, пришла в себя, все процедуры были выполнены и Лиза накормлена, я включил режим короля.

— Повинуйся мне и живи в столице, — предложил я с нажимом, чуть наклонившись вперед, чтобы придать своим словам вес, чтобы она почувствовала всю серьезность моего предложения. — Здесь тебя никто не обидит. Я обещаю.

— Ни за что! — ответила она резко, нахмурившись, как маленький, но отчаянно смелый волчонок, готовый броситься на врага. И это меня… ранило. Не сильно, но ощутимо, словно тонкая игла скользнула по сердцу. Она не хочет моей опеки? Значит, она пришла сюда не за защитой. Тогда зачем?

— И ты не боишься, что я убью тебя за вторжение на мою территорию? — я пытался найти в её взгляде хоть малейшую брешь, хоть тень страха, но не находил.

— Повторюсь: если бы вы хотели меня убить, то не стали бы спасать, — парировала она спокойно, без дрожи в голосе. Теперь это превратилось в игру — острую, напряженную, где каждое слово было как шаг в шахматах.

— А может, я хотел выудить у тебя информацию? — бросил я, проверяя её.

— Тогда вы прогадали, Ваше величество, — усмехнулась она. — Потому что я даже не знала, где нахожусь, и уж точно не планировала попадать в ваш уютный уголок.

Её сарказм неожиданно меня веселил. И я вдруг понял: она говорит правду. В её словах не было лжи, не было той скользкой изворотливости, которую я привык видеть при дворе. Но если не интриги, не власть, не месть — тогда что ей было нужно?

— И какой у тебя план? Хочешь уйти в изгои? — спросил я, стараясь звучать жёстко, но в груди уже шевелилось что-то похожее на уважение.

— Я хочу, чтобы моя воля никому не принадлежала, — ответила она твердо, глядя мне прямо в глаза. — Чтобы ни у одного альфы, ни у одного короля не было права отбирать её у меня.

Я замер. Не знаю, что во мне в тот момент преобладало — уважение или злость. Наверное, и то, и другое. Её слова ударили по чему-то внутри меня, по тем самым цепям, которыми я сам себя сковывал годами.

— Такого не бывает, — сухо заметил я.

— Бывает, — не сдалась она. — У стаи «Свободные ветры» было именно так. Они просуществовали почти несколько столетий. Они правили разумно, никого не подавляя, никого не унижая. И если бы не предатели, если бы не три войны, чтобы разрушить столь великое государство, то каждый в этой стае до сих пор ходил бы свободным.

Я поразился. Про эту стаю знали лишь редкие учёные, да и те собирали легенды по крупицам. Откуда обычной волчице знать такие детали? Разведчица… Или… Или она одна из тех, кто пришел покорить мое сердце, и всё это — тщательно срежиссированный цирк?

— Может, ты хочешь стать королевой? Выйти за меня замуж? — я попытался флиртовать, специально, нарочно, хотя обычно у меня это выходило неуклюже, почти жалко.

— Да ни за что! — выпалила она так быстро, что даже не успела подумать.

И тут я поразился окончательно.

— Тысячи готовы жизнь отдать, чтобы примерить корону! — парировал я, пытаясь понять, шутит она или говорит всерьёз.

— Ну и дуры! — выпалила она, а потом, заметив мой немой вопрос, пояснила: — Ответственность колоссальная. Спокойно по городу не пройдёшь — все пытаются тебя убить или отравить. Ты должна играть роль бесчувственной куклы, быть беспощадной, решать, кому жить, а кому умирать. Ну уж нет!

— Тогда чего ты хочешь? — не удержался я, чувствуя, как внутри всё сжимается от нетерпения услышать её настоящий, непридуманный ответ.

— Работать в библиотеке, — выпалила она без запинки, так уверенно, будто это было самое естественное желание на свете.

На мгновение я замер, осмысливая сказанное, а потом рассмеялся — в голос, искренне, так, что сам удивился звуку собственного смеха. Я и забыл, как он звучит. Это было неожиданно, но так приятно, что внутри что-то будто оттаяло.

Она пыталась оставаться серьёзной, но губы её дрогнули, и на лице появилась лёгкая, едва заметная улыбка.

— Что смешного? — возмутилась она, но в её голосе уже не было злости — только лёгкое раздражение, смешанное с любопытством.

— Ты сама смеешься! — парировал я, чувствуя, как напряжение между нами понемногу тает.

— У вас просто смех заразительный, — тихо сказала она, и что-то внутри меня потеплело от этих слов. Кому-то нравился мой смех. Это казалось таким простым, но таким важным.

Но она тут же спохватилась, вернула на лицо маску сдержанности и добавила:

— И вообще, на «ты» мы не переходили. Соблюдайте правила этикета, или вы тоже из деревни у границы?

Тишина повисла в комнате, тяжелая и звенящая. Мы оба замолчали. Она поняла, что сболтнула лишнего, а я понял, что она оттуда. Из какой-то деревни, о которой я знал, которую теперь мог найти.

— Значит, ты из деревни у границы? — спросил я прямо. Я терпеть не мог играть в угадайки, когда уже знал ответ.

— Это не имеет значения, — бросила она, отводя взгляд, но я видел, как напряглись её плечи, как пальцы сжались в кулаки.

— Я мог бы помочь тебе вернуться туда, — сказал я, сам не зная, зачем предлагаю то, что, как я уже понимал, было для нее самым страшным.

И тут случилось это. В один миг ее лицо — еще недавно расслабленное, с озорной улыбкой — превратилось в маску ужаса. Глаза расширились, дыхание сбилось. Она замотала головой, повторяя одно слово: «Нет, нет, нет…» — так отчаянно, будто этим можно было оттолкнуть саму мысль о возвращении.

Прежде чем я успел сделать шаг или что-то сказать, она попыталась перевоплотиться, но сил не хватало — обезвоживание, слабость, всё сковывало её тело. И тогда она просто побежала — быстро, слепо, не разбирая дороги, как загнанный зверь, который чувствует, что ловушка вот-вот захлопнется.

От лица Лизы:

Меня охватила такая паника, что сердце дало команду защищаться. Теперь он знал, откуда я. Теперь он расскажет Альфе — и тот придёт за мной, или король сам отправит меня обратно, туда, где каждый день был борьбой за право просто дышать. Я хотела пробудить волчицу, но она была слишком слаба — будто сама земля тянула из неё силы. Поэтому, не тратя ни секунды, я побежала.

Честно? Я даже не знала, куда бегу. Просто рвалась прочь, туда, где темно, где тихо, где меня не найдут. Мчалась сквозь коридор, жадно выискивая взглядом лестницу — и вот она, винтовая, узкая, с потемневшими от времени перилами. Я бросилась вниз: один пролёт, второй, третий… Сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание.

Дверь на улицу была закрыта, я была на первом этаже — здесь тянулась длинная галерея с огромными окнами. Я метнулась вдоль них, вглядываясь в рамы, ища хоть одну приоткрытую створку. Но всё было наглухо заперто, будто замок сам не хотел меня выпускать. Дальше шёл зал, который расходился на два крыла. Я машинально рванула направо — и тут же поняла, что ошиблась.

Тупик. Огромный тронный зал, залитый холодным светом из высоких окон. И ни одного выхода.

Я уже развернулась, чтобы метнуться обратно, как дорогу мне перегородил какой-то огромный мужчина в ливрее — он смотрел на меня так, будто я была призраком, вторгшимся в святая святых.

— Девушка? В замке? — в его голосе звучало не столько удивление, сколько подозрение.

— Уже ухожу, — выпалила я, стараясь говорить твёрдо, хотя голос предательски дрожал. — Пропустите, пожалуйста, и подскажите, где выход?

Меня трясло от страха, дышать было трудно, сердце колотилось так, что, казалось, его слышно на весь зал. Но я пыталась быть вежливой — будто хорошие манеры могли защитить меня от того, что надвигалось. Мне нужно было успеть убежать.

И тут я услышала шаги. Его шаги. Ровные, уверенные, тяжёлые.

«Чёрт! Поздно!» — мысль обожгла, как удар хлыста.

Глава 5

И тут я услышала шаги. Его шаги. Ровные, уверенные, тяжёлые.

«Чёрт! Поздно!» — мысль обожгла, как удар хлыста.

— Ваше Величество! — мужчина тут же склонился в поклоне, но я заметила, что это было не искренне: в его глазах мелькнуло что-то холодное, оценивающее. — Может, осведомите меня, почему в нашем замке женщина, а совет не в курсе?

— Ну, возможно, потому что король не должен отчитываться? — голос Ярослава прозвучал спокойно, даже лениво, но в этой лени чувствовалась сталь. Он подошёл ко мне и… приобнял. Совсем не по-королевски, просто и будто естественно. Это было странно, но дрожь во мне стала чуть тише — будто его тепло на мгновение перекрыло ледяной страх.

— И всё же, — советник снова посмотрел на меня, на ту, которую обнимает сам король, и от этого взгляда мне стало неприятно, словно меня разглядывали как вещь, — кто она?

— Библиотекарь, — Ярослав даже глазом не моргнул. Я уставилась на него во все глаза. Он не сводил взгляда с советника, но я чувствовала: каждое слово он говорил и для меня тоже. — Свободный библиотекарь.

— То есть? — не понял мужчина.

— То есть она не поклоняется никому, работает в библиотеке у нас и в любой момент может разорвать договор.

— Что значит «свободна»? — взревел советник, будто само это слово оскорбляло порядок вещей.

— Свободна, как люди из стаи «Свободные ветры». Знаешь о таких?

— Она из стаи «Свободные ветры»? — удивился советник.

Ярослав посмотрел мне в глаза и совершенно непринуждённо сказал:

— Да.

Моё сердце рухнуло куда-то вниз. Только что король, который знал, которому я проболталась, который видел мой страх, соврал советнику, будто я из «Свободных ветров». Он не просто прикрыл меня — он дал мне новую легенду, новую броню. И принял мою свободу.

— А теперь, — он бесцеремонно подвинул советника — так легко, будто тот был не влиятельным волком, а просто помехой на пути, — пойдёмте, я покажу вам ваше рабочее место.

Я протянула ему руку. Сердце бешено забилось — то ли от страха, то ли от чего-то ещё, чего я пока не могла назвать. Его рука… Она была такой статной, хоть и вся в шрамах — каждый из них рассказывал свою историю. Тёплая, мягкая, но при этом устойчивая, будто в ней была вся опора этого замка. И только когда я пошла рядом с ним, я поняла, что не могу идти, не опираясь на неё. Ноги всё ещё дрожали, а земля будто покачивалась под ногами.

Я хотела, правда очень хотела ему что-то сказать. Сначала — поблагодарить. Потом — сказать, что советник мне не нравится, что от его взгляда хочется съёжиться. Потом хотела оправдаться, объяснить, почему я так испугалась, почему сорвалась и побежала. Но слова не шли. Они застревали где-то посередине горла, смешиваясь с облегчением и недоверием. В итоге я просто молча шла рядом, чувствуя, как с каждым шагом страх понемногу отступает, уступая место чему-то новому.

Мы подошли к огромной деревянной резной двери. Слуги, стоявшие неподалёку, синхронно двинулись вперёд, чтобы распахнуть её, будто это был целый ритуал. Но король лишь махнул рукой — не пренебрежительно, не высокомерно, а так, словно хотел избавить их от лишней суеты. В этом жесте было столько достоинства, что я невольно залюбовалась: он умел быть властным, не унижая других.

Он сам открыл большую дубовую дверь. Я вошла — и ахнула.

Передо мной раскинулась библиотека, огромная, как целый мир. Высокие стеллажи уходили вверх, теряясь в полумраке под потолком. Между рядами тянулись узкие мостики с коваными перилами, а в центре стоял круглый стол, залитый мягким светом из витражного окна. Пахло старой бумагой, воском и чем-то едва уловимым — будто сама тишина здесь имела свой запах.

Это место было настолько величественное, что я не смогла сдержать своего восхищения.

От лица Ярослава.

Я знал, что моя библиотека — место, которое я любил больше всего в замке, — была невероятной. Это была самая большая библиотека в мире, и я гордился ею, пусть и не говорил этого вслух. Она была полностью деревянной: тёплый медовый оттенок дерева будто хранил в себе отголоски веков. Полки с книгами уходили ввысь, теряясь под огромным потолком, словно стремились дотянуться до самого неба. Чтобы добраться до верхних рядов, там стояла небольшая лестница, а чуть выше — узкий балкончик, с которого можно было пройти вдоль самых дальних полок.

И всё же, когда глаза этой девушки засияли от восхищения, когда она ахнула, не успев сдержаться, когда закружилась на месте, оглядываясь по сторонам так, будто пыталась охватить взглядом всё сразу, — я словно увидел эту библиотеку заново. Света в её глазах было столько, что казалось, будто в зале стало ярче, будто само пространство наполнилось её восторгом.

— О-о-о… — прошептала она, и голос её дрожал от волнения. — Сколько книг! У вас есть вся история? Ничего себе! Это же миллионы книг! Фауна? Даже с вымершими животными?! А это что?

— Книги на других языках, — улыбнулся я, любуясь её непосредственностью. В этот момент она казалась мне ребёнком, который впервые попал в волшебный мир.

— Вот бы знать эти языки, чтобы их прочитать! — не задумываясь, воскликнула она.

Я стоял и улыбался, наверное, как мальчишка. Я словно впервые почувствовал красоту этого места: вдохнул этот особенный, ни с чем не сравнимый запах старых страниц, пыли, чернил и времени. То, что годами казалось мне обыденностью, с ней вдруг обрело новую ценность, заиграло новыми красками.

И я вдруг вспомнил, как стоял тогда в своей комнате, разрываясь между долгом и странным, почти болезненным желанием пойти за ней. Если бы я не пошёл, если бы не нашёл хоть какой-то предлог, чтобы она осталась, мой мир так и остался бы серым, скучным, унылым — таким, каким он был до её появления.

Я понимал, что совет начнёт задавать неудобные вопросы, понимал, что её статус здесь шаткий, что я сам толком не знаю, что мы можем дать друг другу. Но она была как свежий ветерок в душном, затхлом доме — и я не хотел лишаться этого ощущения.

— Так вы согласны работать у меня библиотекарем, свободная Елизавета? — спросил я, стараясь звучать официально, но в голосе всё равно проскальзывала ирония.

Она посмотрела на меня — по-другому, не так, как раньше. В её взгляде было восхищение, теплота и та самая детская радость, от которой у меня внутри что-то тихо и приятно сжималось. И она просто кивнула, не в силах сдержать восторг.

Когда первые эмоции улеглись, я увидел в ней не только восхищённую девушку, но и достаточно твёрдую, пробивную леди, которая не собиралась принимать подачки.

— Давайте обговорим детали, Ваше Величество, — сказала она уже спокойнее, и мы сели на диван рядом со столом. — Мне нужна зарплата, чтобы я понимала, сколько могу потратить на жильё и питание.

Мне стало смешно: «жильё и питание». Для меня это были мелочи, почти пустяки, но для неё, видимо, вопрос принципа.

— Я распоряжусь, чтобы тебе подготовили гостевую спальню. На кухне есть всё необходимое, так что ты можешь заказывать всё, что твоей душе угодно.

— Так не пойдёт! — возмутилась она, и в её голосе прозвучала та самая упрямая нотка, которая меня одновременно и раздражала, и восхищала. — Я должна жить там, где живёт прислуга. Я должна платить вам за проживание, и за еду. Я буду готовить сама.

Я уставился на неё, пытаясь понять эту логику. Для меня всё это было несущественным, но, видимо, для неё — чем-то важным.

— Жить ты будешь в соседней со мной спальне, — настаивал я. — Я пока не готов довериться тебе на все сто. Что касается еды — хочешь готовить сама, я покажу, где кухня. Но в основном у нас готовят для всего персонала, и это бесплатно.

— Если вы не доверяете мне, то почему хотите поселить меня ближе к себе? — нахмурилась она, и я тут же понял, о чём она думает.

— Успокойся, — мягко, но твёрдо сказал я. — Я не собираюсь лезть в твои покои. Просто если ты что-то затеваешь, так я с большей вероятностью это замечу.

— Я буду как все слуги, — решительно заявила она.

— Но жить будешь там, где я скажу, — не сдавался я.

Она помолчала, будто взвешивая все «за» и «против», потом вздохнула:

— Ладно. А по зарплате?

— Пятьсот золотых.

— Это много, — покачала она головой. — Библиотекари столько не получают.

— Я плачу за царскую библиотеку. К тому же я бы хотел, чтобы ты могла обсуждать со мной книги. А это, согласись, уже интеллектуальный труд.

Она задумалась, покусывая нижнюю губу, и эта маленькая деталь отчего-то показалась мне невероятно милой. Наконец она кивнула:

— По рукам.

И, не раздумывая, протянула мне свою руку. Я пожал её, хотя делать этого ни в коем случае нельзя было — для неё это могло быть опасно. Но после того как я держал её на руках, после того как удерживал от панической атаки в тронном зале, такая мелочь, как пожатие руки, уже не казалась чем-то непозволительным. В этом жесте было что-то простое, человеческое, настоящее — и я вдруг почувствовал, что, возможно, делаю что-то правильное.

От лица Лизы

Следующим утром я спустилась вниз, на кухню, где ела прислуга. Пахло свежим хлебом, пряными травами и крепким кофе — запах был такой уютный, такой настоящий, что на мгновение я забыла обо всех проблемах. Стол уже был накрыт: на белой скатерти стояли глиняные тарелки, пузатые чайники и миски с горячей кашей, а рядом — корзинка с ещё тёплыми булочками, от которых шёл пар.

За столом весело и громко болтали четверо мужчин и две девушки. Они смеялись, толкались локтями, спорили о чём-то, и в этом шуме было столько жизни, столько простого человеческого тепла, что я невольно замерла в дверях, боясь нарушить эту картину.

Когда я зашла, разговоры оборвались на полуслове, и все взгляды обратились на меня. Я снова почувствовала себя белой вороной. Хотела быть незаметной, слиться с фоном, но даже моя одежда, которую даровал Ярослав, была значительно богаче их простой, удобной формы. Тонкий лён, аккуратная вышивка, изящные пуговицы — всё это кричало о том, что я не отсюда, что я чужая.

Я встала в проёме, совсем потерявшись, и пальцы сами собой вцепились в ладони.

— Здравствуйте, — пролепетала я, голос прозвучал непривычно тихо на фоне только что царившего здесь шума.

В ту же секунду грузная женщина лет пятидесяти широко расставила руки, будто хотела обнять весь мир.

— Так это правда! У нас появилась женщина! — её голос был таким тёплым, таким искренним, что уголки моих губ сами собой дрогнули в слабой улыбке.

Мужчины одобрительно закивали, кто-то хмыкнул, кто-то фыркнул.

— Дааа, и ее даже никто не пытался убить! — с ухмылкой протянул парень лет тридцати, Богдан, кажется.

— Богдан, прекрати! — женщина тут же отвесила ему подзатыльник, и раздался дружный хохот, в котором не было ни капли злобы — только привычная, почти семейная поддёвка. Потом она снова обратила внимание на меня, и её взгляд стал мягче.

— Оу, проходи, проходи. Тут все свои, не кусаются.

И она аккуратно, почти по-матерински, взяла меня под руку и повела к столу. За что я была ей безмерно благодарна — её рука была твёрдой, тёплой, и в этом простом жесте было столько поддержки, что комок в горле начал понемногу рассасываться.

Она усадила меня между собой и одной из девушек, налила в кружку горячего чая и пододвинула тарелку с кашей.

— Это Маша, — кивнула она на девушку рядом со мной, у которой были веснушки и озорные глаза. — А это я — тётя Глаша. Если что, ты ко мне обращайся. Тут у нас не принято смотреть косо, если ты хороший человек. А ты, я вижу, хорошая.

Маша подмигнула мне и подвинула корзинку с булочками:

— Бери, пока Богдан не съел всё. У него аппетит как у медведя после спячки.

Богдан фыркнул, но не обиделся, а только закатил глаза.

— Мы заинтригованы, — сказал мужчина в возрасте рядом с Богданом. Ему было тоже около пятидесяти, но его глаза… Они были юные, горящие, словно ему и правда было лет двадцать. — Ходят слухи, что король убивает любую, кто оказывается с ним рядом.

Эти слова ударили по сердцу, отозвались острой, колючей болью. Он дважды спасал меня, держал в своих руках, шептал, что всё будет хорошо. И мне не хотелось, чтобы о нём думали как о чудовище.

— Не знаю, о чём вы… — тихо, но твёрдо ответила я, чувствуя, как внутри поднимается волна защиты. — Меня король спас от смерти.

Все в восхищении стали переглядываться, кто-то присвистнул, кто-то покачал головой, будто услышал невероятную историю.

— Вот это поворот, — пробормотал Богдан, наклоняясь вперёд и упираясь локтями в стол. — То есть он не только не убил, но ещё и спас?

— Да, — кивнула я, вспоминая тот момент, когда Ярослав рванулся ко мне, когда его руки сомкнулись вокруг меня, когда он заслонил меня собой. — Он мог бы просто пройти мимо. Мог бы отдать приказ убрать меня. Но он не стал.

Тётя Глаша посмотрела на меня долгим, внимательным взглядом, будто пыталась разглядеть что-то важное, а потом кивнула, словно приняла какое-то решение.

— Знаешь, слухи всегда громче правды, — сказала она, и в её голосе не было осуждения, только усталость от бесконечных сплетен. — У нас тут любят приукрасить. Особенно когда дело касается короля. Он всегда был… особенным. Строгим, закрытым, никого к себе не подпускал. И если он тебя спас, значит, в тебе есть что-то такое, что пробило эту броню.

— Или он просто решил поиграть, — буркнул один из мужчин, тот, что сидел в углу и до этого молчал. В его голосе не было злобы, скорее привычная осторожность.

— Или так, — спокойно согласилась тётя Глаша, но посмотрела на него так, что тот сразу замолчал и уткнулся в свою тарелку. — Но пока она здесь, она — наша. И мы её в обиду не дадим.

Я почувствовала, как по спине пробежал тёплый, почти забытый холодок — не страха, а облегчения. Впервые за долгое время я не была одна.

Маша тихо, чтобы никто не услышал, наклонилась ко мне и прошептала:

— Не слушай их. Тут все ворчат, но на самом деле добрые. Просто привыкли, что вокруг одни интриги, вот и ждут подвоха. Ты еще разберешься.

Я слабо улыбнулась ей, и впервые за утро почувствовала, что могу выдохнуть.

— Спасибо, — прошептала я.

— Да ладно, — она махнула рукой, но улыбнулась в ответ. — Ты теперь с нами. А у нас правило: если ты с нами, значит, ты своя.

Я взяла ложку и попробовала кашу — она была горячей, чуть солоноватой, с кусочками масла и мёда. И вдруг поняла, что впервые за долгое время чувствую себя… почти дома.

А потом дверь кухни распахнулась, и на пороге появился Ярослав.

Глава 6

А потом дверь кухни распахнулась, и на пороге появился Ярослав.Он замер на секунду, оглядывая комнату, и его взгляд тут же нашёл меня. В этом взгляде было столько всего — облегчение, напряжение, какая-то странная гордость, будто он сам не верил, что я здесь, что сижу за этим столом, что улыбаюсь.

Он шагнул внутрь, и все тут же вскочили, собираясь кланяться, но он резко поднял руку.

— Сидите, — голос его звучал твёрдо, но не грубо. — Я не за церемониями.

Тётя Глаша хмыкнула, но кивнула, и все снова сели, хотя в воздухе повисло напряжение.

Ярослав подошёл ко мне, остановился рядом, и я почувствовала, как все взгляды снова метнулись к нам.

— Ты как? — тихо спросил он, глядя только на меня, будто вокруг никого не было.

— Хорошо, — ответила я, и это было почти правдой. — Тут… уютно.

Уголки его губ дрогнули, и он едва заметно кивнул, будто принял это как важную новость.

— Рад, — коротко бросил он, а потом, словно вспомнив о чём-то, добавил: — Сегодня у меня встреча с советом вечером. Поэтому после обеда я пойду в библиотеку, примерно в два. Ты обещала помочь разобрать новые свитки. Мы должны успеть до заседания.

Я кивнула, чувствуя, как внутри разливается приятное тепло — не от страха, не от напряжения, а от того, что у меня есть дело, есть место, есть человек, который на меня рассчитывает.

— Я буду готова, — сказала я, и в этот момент поняла, что впервые за долгое время верю: может быть, всё действительно будет хорошо.

От лица Ярослава

На удивление Лиза была отличным библиотекарем. На следующий день Вадим зашел в библиотеку в десять утра и она уже была там. Она стала расспрашивать есть ли перечень книг, по какому принципу они стоят, кто может их брать, как следят за возвратом книг и ещё столько вопросов и нюансов о существовании которых я даже подумать не мог.

Когда она поняла, что переписи книг нет, то потребовала его завести. Терпеть она ходила по библиотеке и записывала книги, а после переносила их в электронный вид.

После Совета мне ничего не оставалось и я пошёл в свой кабинет, чтобы рутина снова поглотила меня, чтобы найти рукописи, которые нужно было разобрать с ней. Кабинет находился не далеко от библиотеки, и все внутри меня сжималось от мысли, что там она, и мне хотелось посмотреть что она делает, справляется ли, нужна ли помощь...

На пятом документе я вдруг понял, что мне нужна книга о своде законов, и если бы раньше я отложил его на конец, то теперь я тут же направился в библиотеку со всей своей кипой бумаг.

Когда я зашёл, она стояла наверху лестницы, на втором этаже. От открытого окна образовался ветер, я со своей кипой бумаг не успел удержать огромную дверь и она с грохотом захлопнулась. Лиза, которая стояла на шаткой лестнице, и не видела меня, увлеченная инвентаризацией книг, ахнула, дернулась. Лестница покачнулась, затряслась и она полетела вниз, минуя пролет второго этажа прямо на первый.

Я не знаю как это произошло. Тело сработало раньше чем голова. Я бросил все свои важные бумажки и печати на пол и в три шага зверя я пересек всю библиотеку, поймав ее прямо в своих руках.

Мы уставились друг на друга. Ее тепло, ее запах, ее близость. Мне казалось я схожу сума. Я должен был отпустить ее, должен был бежать от нее, чтобы яд не навредил ей. Но я не мог. Я просто стоял, держал ее в своих руках и смотрел в ее глаза. Весь мир перестал существовать, даже яд, казалось отступил. Я вдруг почувствовал ее дрожь. Испугалась. И только спустя пару секунд понял, что внутри меня все трясется не меньше.

— Лиза, — я хотел сказать громко, властно, со злостью — за то, что она так бездумно рисковала собой, бросалась в опасность, будто её жизнь ничего не стоила. Но вместо этого из груди вырвался сдавленный шёпот, в котором смешались облегчение и страх. Она не ответила. Просто смотрела на меня своими огромными глазами — в них ещё плескался отголосок пережитого ужаса, но уже пробивалась упрямая искра жизни.

А я… Я не мог её отпустить. Впервые моё нутро, привыкшее отталкивать, сопротивляться любому сближению, сейчас отчаянно противилось самой мысли о её отсутствии. Будто если я разожму пальцы — мир рухнет.

Чтобы не дать ей уйти, даже на шаг, я понёс её к дивану. И он вдруг оказался так близко, будто сам подполз ко мне. Я усадил Лизу, и в тот же миг меня накрыло ледяным холодом — таким пронзительным, словно меня вытолкнули на улицу в лютый мороз, сорвав с плеч тёплую куртку. Она всё ещё сидела, оглушённая, ошарашенная, и смотрела на меня так, будто пыталась прочесть в моих глазах ответ на вопрос, который боялась задать вслух.

— Спасибо. Но больше так не пугай, — нахмурилась она, и в этом упрёке было столько тепла, столько права на него, что у меня внутри что-то тихо дрогнуло.

Я её не убил. Сколько раз я держал её на руках — и каждый раз проклятие, этот ядовитый зверь внутри меня, будто сворачивался клубочком и затихал. С ней он становился слабее. С ней я становился… настоящим. Живым. Не проклятым. Не королём, запертым в клетке из долга и страха. Просто мужчиной, который боится потерять одну упрямую, смешную, невыносимую девушку.

— Кто ты такая? — выдохнул я, глядя на неё с каким-то почти благоговейным изумлением.

Она посмотрела на меня — вполусерьёз, вполушутку, и в её взгляде мелькнула та самая озорная искорка, которая всегда сбивала меня с толку:

— Кажется, когда я летела, то зарядила тебе по голове. — Я смотрел на неё, не мигая, впитывая каждую чёрточку, каждый оттенок её голоса. — Я жена твоя, Лиза. Мы лет двадцать в браке, а ты решил меня забыть! Удобно! А я тут одна воспитывай наших шестерых детей!

Я моргнул. И тут она расхохоталась — громко, искренне, до слёз, и этот смех, такой живой и настоящий, прорвался сквозь весь тот мрак, что копился во мне годами. Я рассмеялся тоже — скорее от выплеска адреналина, от облегчения, но её смех… Я бы слушал его вечно. Пусть даже это была просто шутка, пусть даже она пыталась разрядить напряжение, но в эту секунду весь мир стал чуть светлее.

— Женушка, тогда тебе придётся напялить корону и вместе со мной разгребать вон те бумаги, — кивнул я на кипу документов, валяющихся у двери, словно символ всей той тяжести, которую я носил на плечах.

Лиза покосилась на бумаги, будто на ядовитую змею, и фыркнула:

— А ты быстрый. — Выпалила она так запросто, будто говорила не с королём, а с другом, с кем-то, с кем можно не подбирать слова. Я на мгновение опешил, а потом вдруг поймал себя на том, что мне это безумно нравится — эта её способность не видеть во мне ни корону, ни проклятие, а просто человека.

— Но я, пожалуй, пас. Я, конечно, люблю светские приёмы, но корона — это слишком. Да я и врагу бы не пожелала такой участи.

Её слова ударили точно в цель. Она одна это понимала. И в этот момент я словно прозрел: в этом мире, пропитанном жестокостью, интригами и бесконечной борьбой за власть, мне действительно не хватало не просто девушки — мне отчаянно не хватало друга. Кого-то, кто не будет кланяться, не будет льстить, не будет бояться сказать правду в лицо.

Я усмехнулся, пытаясь скрыть, насколько глубоко меня задели её слова:

— Ты совсем забываешь, с кем говоришь.

— Простите, Ваше Величество, — она слегка склонила голову, но в её глазах плясали бесовские огоньки, — но я напоминаю, что я вам не подчиняюсь.

— Захочешь — не забудешь, — пробормотал я, и в этих словах прозвучало не требование власти, а что-то совсем другое — почти безвыходность.

Она встала и, не раздумывая, направилась к бумагам, начав собирать их с пола. Я замер на секунду, а потом, сам не понимая зачем, опустился на корточки рядом с ней и тоже принялся складывать листы.

Лиза внимательно посмотрела на меня, приподняв бровь:

— А разве вам можно так низко садиться? Вы же корона, которая не сгибает головы.

— А ты разве будешь кому-то рассказывать об этом? — усмехнулся я, глядя ей прямо в глаза.

Она усмехнулась, помотала головой и снова уткнулась в бумаги, и продолжая собирать, будто это было самое естественное занятие на свете.

А я украдкой наблюдал за ней, ловя каждое движение, каждый вздох. Я направил свою слежку за ней, стараясь не выдать своих мыслей. То, что мой яд становился слабее рядом с ней… Это могло быть совпадением. Или чудом. А могло быть и проделкой Аделины — хитрым, изощрённым планом, который я пока не мог разгадать.

Но сейчас, сидя на полу среди разбросанных бумаг, рядом с этой девушкой, которая не боялась смотреть мне в глаза, я вдруг понял одну вещь: даже если это ловушка, даже если всё это — часть чьей-то игры, я готов играть. Потому что только рядом с ней я чувствовал себя живым.

Вошёл Вадим. Увидев нас на полу за бумагами, он удивился, но предпочёл промолчать. Его взгляд на мгновение задержался на разбросанных документах, и в нём промелькнуло недоумение, однако он быстро взял себя в руки.

— Совет ждёт Вас, Ваше величество, — произнёс он ровным тоном, но в его голосе всё же скользнула едва заметная нотка беспокойства.

— Мы договаривались на вечер, — злился я, чувствуя, как внутри закипает раздражение. Я сжал кулаки, пытаясь сдержать вспышку гнева.

— Вы просили пораньше, они согласились на Вашу просьбу, — ответил Вадим, не отводя взгляда. В его глазах читалось сочувствие, но он не мог нарушить приказ.

Я закатил глаза, а Вадим, понимавший, как мне тяжело даются встречи с советом, развёл руки, словно говоря, что не может ничего поделать. Он слегка пожал плечами, и на его лице отразилась беспомощность.

Я встал, ощущая тяжесть предстоящего разговора. В груди теснилось множество мыслей, но сейчас нужно было сосредоточиться на деле.

— Пошли, — бросил я коротко, стараясь не выдать своего внутреннего смятения.

Я в последний раз встретился с Лизой глазами. Её улыбка, лёгкая и ободряющая, пронзила меня насквозь. В её взгляде читалась не только поддержка, но и что-то большее — понимание, которое грело душу. От этой улыбки мне стало чуть спокойнее, будто она отгоняла все тревоги. Я защищу её от совета любым способом, чтобы эти стервятники не придумали. Мысль о том, что ей может грозить опасность, жгла меня изнутри, но я твёрдо решил, что никому не позволю её обидеть.

***

Конечно же, Геннадий не мог оставить своё поражение в тронном зале просто так. Не прошло и часа, как мне доставили приглашения на заседания совета — словно стервятники, почуявшие кровь, они накинулись на малейший повод, чтобы снова загнать меня в угол. Но встречу они назначили значительно позже, будто специально давая время слухам расползтись по замку, обрасти новыми, ещё более ядовитыми деталями.

В течение всего этого времени этот советник, Геннадий, успел растрезвонить всем о новой девушке в замке. Я чувствовал, как сплетни расползаются по коридорам, как шёпот скользит по углам, и от этого внутри всё сжималось в тугой, болезненный узел. Лиза не заслужила этого. Она и так была на виду, и каждый лишний взгляд, каждый косой намёк могли её ранить.

Советников было двенадцать. Они сидели вокруг овального стола, их лица были привычно непроницаемы, но в глазах читалось хищное предвкушение. Но среди них, к моему ужасу, сидела ещё и ведьма — верховная жрица, закутанная в тёмные, тяжёлые ткани, будто сама тень решила присесть за наш стол.

Я не выдержал — и рыкнул, голос прозвучал низко, угрожающе, почти по-звериному:

— Что здесь делает ведьма?

После случая с Аделиной я не хотел видеть ни одну из них. Ни при каких обстоятельствах. До сих пор никто не знал, кто именно наложил приворот, кто играл моими чувствами, как марионеткой. Но то, чем для меня всё обернулось, до сих пор жило во мне, как ядовитая змея, свернувшаяся в груди и готовая в любой момент вонзить зубы в мою волю, в моё сердце, в мою свободу.

— Это сделала я. Я позвала верховную жрицу.

Мама. Как я мог её не заметить? Она сидела чуть в стороне, прямая, собранная, но в её глазах была та самая упрямая решимость, которую я знал с детства — та, что не терпит возражений.

— Мама, ты же знаешь… — процедил я, стараясь удержать рвущуюся наружу ярость, но голос всё равно звучал хрипло, надтреснуто.

— И всё же, — твёрдо настаивала она, не отводя взгляда. — Иногда нужно услышать то, что неприятно.

Я сел, уступая ей этот плацдарм, но внутри всё кипело. Пусть говорит. Пусть все говорят. Я выслушаю, но не позволю им решать за меня.

Жрица была женщиной, казавшейся неимоверно старой. Я бы дал ей больше ста лет — её лицо было испещрено морщинами, словно на нём отпечатались все века, все тайны мира. Она была укутана в странное одеяние — то ли платье, то ли одеяло, тяжёлое, тёмное, поглощающее свет.

— Я понимаю, — тихо, но отчётливо произнесла она, и её голос, хоть и был слабым, звучал удивительно твёрдо. — Тебя прокляла ведьма. Она играла твоими чувствами, но я пришла не усугубить, а помочь.

Я хотел возразить, сказать, что с королём так не говорят, что я не мальчик, нуждающийся в наставлениях. Но, посмотрев на её старость, на эту невероятную, почти нечеловеческую усталость в глазах, я сдержался.

— И что же вы хотите мне сказать? — спросил я, стараясь звучать ровно, хотя внутри всё клокотало. Мне было всё равно, но я решил хотя бы внешне оставаться приличным.

— Я вижу, как ты борешься с ядом день за днём, — продолжила она, не сводя с меня своих тёмных, почти бездонных глаз. — Вижу твою волю, которая противостоит его силе. И вижу, как твоё сердце закрыто для всего женского — словно оно под десятью печатями, и ни один ключ не может их открыть.

— Вот это новости, — хмыкнул я, пытаясь скрыть раздражение. Об этом знали многие, так какой смысл напоминать мне об этом вслух?

— Тебя спасёт только истинная пара, — спокойно, но непреклонно сказала она. — Иначе яд рано или поздно одержит верх, и ты станешь марионеткой Аделины. Только истинная любовь способна разрушить проклятие.

— Эти сказки я уже слышал, — бросил я, отмахиваясь.

— Но ты не найдёшь пару. — Сказала она и мое сердце напряглось. Я смотрел на ведьму и ждал продолжения.

Глава 7

— Даже если ты встретишь пару прямо сейчас, твоё сердце под десятью печатями. Пока ты не раскроешь его, пока не позволишь себе чувствовать полностью, ты не поймёшь, кто твоя истинная пара. Тебе нужно доверить свое сердце ей, и поверить, что ее сердце принадлежит тебе.

— Открой королевство, сын, — вмешалась мама, и в её голосе звучала не просьба, а приказ, мягкий, но непреложный. — Впусти в свою душу не только войну, но и девушек.

— Ну, с этим он неплохо справляется, — едко вставил Геннадий, и в его голосе прозвучала та самая ядовитая насмешка, от которой у меня сжимались кулаки. — У нас появилась библиотекарь. Девушка. Симпатичная.

— Не трогайте её! — зарычал я, и мой зверь, до этого дремавший где-то внутри, вдруг вскочил, оскалился, показал когти. Я не собирался его останавливать. Пусть видят. Пусть знают: к ней не подходить.

Но советники, один за другим, начали давить, их голоса сливались в единый, настойчивый гул:

— Но нам нужна пара! Без пары яд может овладеть тобой в любой момент!

— А если война? Кто останется у трона, когда ты пойдёшь в первые ряды?

— Корона может пасть! Ты первый, кто должен думать об этом!

— У нас вечные набеги на границы, готовится наступление, и если ты не найдёшь королеву…

— Придётся поговорить с этой девушкой… — снова вмешалась мама, и в её словах не было злобы, только холодная, расчётливая логика, от которой мне становилось не по себе.

— Нет, — отрезал я, голос прозвучал глухо, но твёрдо. Только не так. Только не через их интриги, не через их холодный расчёт. Лиза не хочет короны. Она сбежит, а она — единственная девушка, к которой подпускает мой зверь, единственная, рядом с которой яд становится тише, словно замирает, прислушиваясь к чему-то более сильному, чем его собственная ярость. — Что вы хотите?

— Либо эта девушка. Либо бал, — холодно подытожил Геннадий, и его слова прозвучали как приговор.

Я замер на секунду, чувствуя, как внутри всё сжимается от отвращения. Бал. Толпы девушек, их фальшивые улыбки, их жадные взгляды, их расчётливые умы. И я среди них — как зверь в клетке, которого все пытаются приручить.

— А вы не боитесь, что я разорву ваших прекрасных принцесс? — обычно эта угроза действовала, заставляла их отступить, хотя бы на шаг.

— Если ты не разорвал библиотекаря, то, думаю, ты в состоянии справиться, — парировал Геннадий с той самой улыбочкой, от которой хотелось выбить из него всю спесь. — Или…

— Я согласен на бал. Делайте.

Я не дал ему договорить. Не дал им продолжить. Я был настолько зол, что чувствовал, как самообладание трещит по швам, как тонкая нить, готовая вот-вот порваться. А потеря самообладания означала победу яда во мне, и тогда мной будет повелевать Аделина. Этого я допустить не мог.

Поэтому я встал, не сказав больше ни слова, и вышел.

Я был настолько зол, что мог потерять контроль, а этого нельзя было допустить. Поэтому я ушёл в лес, позволив своему волку вырваться наружу. Я обратился, и зверь рванулся вперёд, разрывая тишину ночи своим рёвом. Я бежал долго, пока вся моя ярость, вся эта кипящая, обжигающая энергия не осталась в лапах, не впиталась в землю, не рассеялась в холодном воздухе. Пока я не почувствовал, что снова могу дышать, что могу думать, что могу быть собой.

Домой я вернулся заполночь. Окна были открыты, в комнаты лился серебристый лунный свет, и вокруг стояла такая тишина, что было слышно, как ветер шепчет что-то в кронах деревьев. Я шёл по коридору, и в голове мелькнуло: спит ли Лиза? Я даже застыл в нерешительности перед её дверью, которая была рядом с моей, рука сама собой потянулась к ручке, но я передумал. Не стоит. Пусть спит. Пусть хоть она будет в безопасности.

И уже начал отворачиваться, уже сделал шаг прочь, как вдруг услышал её крик.

Он был таким сильным, таким неестественно пронзительным, каким кричат только в самом безысходном отчаянии — когда тьма смыкается над головой и нет ни надежды, ни спасения.

Я бросился к ней, не думая, не рассуждая. Рванул дверь — она не поддалась, и тогда я ударил по ней плечом, раз, другой, и наконец она распахнулась, сорвавшись с петель.

Лиза лежала на кровати, сжавшись в комок, лицо искажено ужасом, глаза закрыты. Пот лил ручьями, голова крутилась из стороны в сторону, руки рвались в бой.

— Лиза! — выкрикнул я, подбегая к ней, хватая её за плечи, стараясь вернуть в реальность. — Лиза, ты здесь! Ты в безопасности! Слышишь меня? Проснись!

Она вздрогнула, будто вынырнула из ледяной воды, открыла глаза и её взгляд наконец сфокусировался на мне.

— Ярослав… — прошептала она, голос дрожал, а по щекам катились слёзы. — Я думала… я думала, что это снова…

— Тише, — я притянул её к себе, обнял крепко, так крепко, как только мог, стараясь своим теплом, своим присутствием выжечь этот кошмар. — Ты здесь. Со мной. Никто тебя не тронет. Я никому не позволю.

Она прижалась ко мне, вцепилась в мою рубашку, будто боялась, что я исчезну, и я понял: я не отпущу. Ни её, ни эту хрупкую, но такую важную связь, которая давала мне силы бороться.

Мы просидели какое-то время в тишине. Её дыхание понемногу выравнивалось, а я всё сидел рядом, не решаясь пошевелиться, будто любое движение могло снова спугнуть её, вернуть тот ужас, что застыл в её глазах. И только когда я немного пришёл в себя, до меня постепенно стало доходить, что я натворил: я ворвался в её покои, выбил дубовую дверь с петель — словно дикий зверь, которому не ведом ни такт, ни осторожность.

Словно по какому-то незримому сигналу она тоже заметила дверь. Даже привстала, опершись на локоть, чтобы посмотреть на плоды моей силы — на перекошенную створку, на сорванные петли, на глубокие вмятины от удара. В её взгляде мелькнуло что-то похожее на изумление, смешанное с лёгкой растерянностью.

— Ты кричала, — попытался я хоть как-то оправдаться, голос звучал непривычно хрипло, будто я сам не верил в свои слова. — Я думал, что тебе грозит опасность. Что я опоздаю…

Повисло неловкое молчание, тяжёлое и колючее, оно заполнило комнату, делая воздух густым и неудобным. Мне хотелось что-то добавить, объяснить, но любые слова казались пустыми, неуместными.

Я встал, чувствуя, как напряжены мышцы, как внутри всё ещё гудит отголосок адреналина. Подошёл к двери, попробовал поставить её на место, кое-как соединить петли. Частично мне удалось: дверь смогла закрыться, хоть и висела косо, перекосившись так, что внизу царапала пол.

— Хочешь, я попрошу мастера прийти сейчас? — спросил я, стараясь говорить спокойно, будто речь шла о чём-то обыденном, а не о моей вспышке ярости и страха.

— Пусть спят, до утра и так нормально, — тихо проговорила она, и в её голосе не было упрёка, только мягкая усталость.

— Хорошо, — кивнул я, чувствуя, как внутри что-то сжимается от её простоты, от того, что она не требует, не обвиняет, не пытается меня сломать.

Я открыл дверь, собираясь выйти, и на мгновение замер, оглядываясь в последний раз — скорее, чтобы убедиться, что с ней уже всё хорошо, что её взгляд стал спокойнее, что дрожь ушла. И только я отвернулся, уже почти шагнув за порог…

— Ярослав, — прозвучало тихо, но так отчётливо, что я остановился в то же мгновение, будто меня удержали невидимой рукой.

Она тут же поняла, что сказала не так, и её лицо на секунду исказилось от неловкости.

— Извините, Ваше величество, — поспешно поправилась она, опуская глаза, и пальцы её нервно сжали край одеяла. Она замялась, не в силах попросить или продолжить, и эта её сдержанность вдруг кольнула меня куда сильнее любого упрёка.

Но я всё понял. Я и сам не хотел уходить от неё — не сейчас, когда тишина между нами стала не враждебной, а почти родной.

— Побыть с тобой? — спросил я мягко, стараясь, чтобы в голосе не прозвучала ни просьба, ни приказ, а только искреннее желание.

Она опустила глаза ещё ниже, будто боялась встретиться со мной взглядом.

— Я не смею просить вас, Ваше величество, — прошептала она, и в этих словах было столько гордости и столько уязвимости одновременно, что у меня внутри что-то дрогнуло.

Я вернулся, шагнул обратно в комнату и не смог сдержать лёгкой улыбки — не весёлой, а какой-то тёплой, почти благодарной.

— Я ворвался к тебе посреди ночи, сломав дверь, — сказал я, глядя ей прямо в глаза. — Ты можешь звать меня Ярославом. Можешь на «ты». И можешь просить о чём угодно.

Сначала мы просто смотрели друг на друга — в этом взгляде было столько всего: и неловкость, и облегчение, и какое-то тихое признание того, что мы оба сейчас на краю, но держимся. А потом, словно по негласному согласию, мы расхохотались — не громко, а тихо, почти шёпотом, но искренне, понимая всё безумие этой ситуации: король, стоящий посреди покоев с перекошенной дверью, и девушка, которая не боится ему улыбнуться. И в этом смехе было что-то целительное — будто он смывал остатки кошмара, оставляя только нас двоих и эту хрупкую, но такую важную связь.

Дождь тихо стучал по стёклам, в комнате пахло лавандой и спокойствием. Лиза сидела, подтянув колени, я укутал ее в одеяло, и она вдруг тихо, будто доверяя тайну, сказала:

— Знаешь, как-то я читала книжки про принцесс, и всё время представляла, будто я принцесса в огромном замке. Что по утрам ко мне заходят фрейлины, а вечером я танцую на балу в длинном платье, и все на меня смотрят… Я даже нашла в нашей библиотеке потрёпанную книгу про бальные танцы. Там были схемы шагов, описания поклонов. Я пыталась повторять их по этим картинкам прямо на нашей скрипучей кухне. Бабушка смеялась, а я кружилась и кружилась, пока не спотыкалась о табуретку.

Я не выдержал и улыбнулся — так живо я вдруг увидел эту картину: маленькую Лизу, которая кружится между кастрюлями, воображая себя на балу.

— Ты спотыкалась о табуретку, а я — о собственные ноги на первом придворном балу. Мне тогда было лет двенадцать, и мама велела мне станцевать с дочерью посла. Я так волновался, что перепутал шаги, наступил ей на подол, а потом ещё и уронил серебряный поднос, который был недалеко. Весь зал замер, а посол так вежливо кашлянул, будто это был заранее задуманный номер.

Лиза тихо рассмеялась, прикрыв рот ладонью, но в глазах уже не было ни тени кошмара — только тёплый, живой интерес.

— И что было потом?

— Меня увели в крыло для принцев и велели больше не приближаться к подносам. Но знаешь, я тогда понял одну вещь: даже если ты наступаешь на подол и роняешь всё подряд, главное — не останавливаться. Просто поднимаешься и делаешь следующий шаг.

Она чуть наклонила голову, будто примеряла эти слова к себе.

— Получается, я уже живу в замке. Осталось только научиться танцевать, чтобы спотыкаться о настоящие подолы, а не о табуретки.

Я чуть наклонился вперёд и тихо, но твёрдо сказал:

— Если хочешь, я научу тебя танцевать. Не по книжкам, а по-настоящему. Покажу, где ставить ногу, как держать спину, как не бояться ошибиться.

Её глаза засветились, и в этом свете вдруг стало легче дышать.

— Правда? — прошептала она, будто боялась спугнуть обещание.

— Правда, — кивнул я. — Но не сегодня. Сегодня ты просто поспишь. А завтра начнём с самого простого шага.

Она снова укуталась в одеяло, уже не от холода, а от уюта, и чуть улыбнулась.

— Останься ещё немного, — попросила она.

Я немного прилег на кровать, оставаясь на безопасном расстоянии, заботливо поправил край одеяла и тихо сказал:

— Я здесь. Пока ты не уснёшь.

И она уснула. А рассвет потихоньку лился в окна, и где-то внутри меня проклятие будто затихало, уступая место чему-то новому — тихому, тёплому, почти забытому чувству, что рядом есть тот, ради кого хочется быть не королём, а просто человеком, который держит слово и учит танцевать.

Глава 8

От лица Лизы

Утро пришло тихо, будто не хотело спугнуть ту хрупкую нежность, что осталась после ночи. Я проснулась и первое, что увидела, — пустой стул рядом с кроватью. Но на спинке висел камзол Ярослава, и от этого в груди стало тепло: значит, он правда сидел тут, пока я спала. Значит, не приснилось.

Я едва успела умыться и надеть простое платье, как в дверь постучали. Это была тётя Глаша — она принесла поднос с тёплыми булочками и хитро подмигнула:

— Король велел, чтобы ты позавтракала и сразу шла в библиотеку. Сказал, у вас важное дело.

Моё сердце подпрыгнуло где-то у горла. Важное дело. Танцы?

В библиотеке пахло деревом, старыми страницами и чем-то ещё — спокойствием, что ли. Высокие полки уходили вверх, теряясь в полумраке, а сквозь витражные окна лился мягкий свет, раскрашивая пол цветными пятнами. И посреди этого величия стоял Ярослав. Он снял камзол, закатал рукава и выглядел… обычным. Совсем не как король. Как тот мальчишка-разбойник, о котором рассказывал ночью.

— Готова? — спросил он, чуть улыбаясь.

Я кивнула, хотя внутри всё дрожало.

— Начнём с самого простого, — сказал он, подходя ко мне, но не слишком близко, будто давал мне пространство, чтобы не испугаться. — В танце главное — не красота шагов, а уверенность. Даже если ошибёшься, просто сделай следующий шаг. Помнишь?

Я снова кивнула, на этот раз чуть твёрже.

Он протянул руку:

— Дай мне ладонь. Не сжимай её, будто боишься, что я улечу. Просто доверься.

Я вложила пальцы в его ладонь. Его рука была тёплой, сильной, и в ней чувствовалась какая-то спокойная уверенность, которой мне так не хватало.

— Теперь поставь правую ногу вот сюда, — он мягко коснулся носком своей туфли моего ботинка, показывая, куда шагнуть. — А левую — сюда. Раз-два-три. Раз-два-три.

Мы начали медленно, почти неловко. Я то и дело смотрела на свои ноги, боясь снова споткнуться, как когда-то о табуретку.

— Не смотри вниз, — тихо сказал Ярослав. — Смотри на меня. В танце ты не одна. Ты всегда ведёшь диалог с партнёром. Даже если ты ошибаешься, я тебя подхвачу.

И я подняла глаза. И вдруг поняла, что не боюсь. Потому что он смотрел на меня не как на неловкую девчонку, а как на равную. Как на ту, кто имеет право быть здесь.

Мы сделали ещё несколько шагов. Потом ещё. И постепенно мои ноги перестали быть чужими, движения стали плавнее, а страх — тише.

— Видишь? — прошептал Ярослав, чуть наклоняясь ко мне. — Ты уже танцуешь.

А потом он вдруг замер, прислушался к чему-то, и на его лице появилась озорная улыбка.

— Стой. Слышишь?

Я прислушалась. Откуда-то издалека доносились звуки лютни и скрипки. Кто-то в замке репетировал музыку.

Ярослав не раздумывая подошёл к высоким окнам, распахнул их настежь. Ветер ворвался в библиотеку, взъерошил страницы старых книг, а музыка стала громче, живее.

— Вот теперь — по-настоящему, — сказал он, возвращаясь ко мне и снова беря мою руку. — Раз-два-три. Раз-два-три.

И мы закружились между книжных полок. Мимо старинных фолиантов, мимо лестниц, ведущих к верхним рядам, мимо балкончика, где когда-то я впервые ахнула от восторга. Теперь я не просто смотрела на этот мир — я была его частью.

Один раз я всё-таки споткнулась. Но Ярослав не дал мне упасть — он просто чуть крепче сжал мою руку, помог выровняться, и мы продолжили, будто ничего не случилось.

Когда музыка стихла, мы остановились, тяжело дыша, и рассмеялись.

— Ну что, — сказал Ярослав, улыбаясь так, что в уголках глаз появились морщинки. — Теперь ты официально умеешь танцевать. По крайней мере, не хуже меня в двенадцать лет.

— Зато я не уронила поднос, — парировала я, чувствуя, как внутри всё поёт от радости.

Он рассмеялся, и этот смех был таким настоящим, таким свободным, что мне захотелось, чтобы он звучал как можно чаще.

— Это уже победа, — кивнул он, пододвигая ко мне стопку книг, которые стояли на краю стола. — Но знаешь, танцы — это не только шаги. Это ещё и умение слышать музыку, чувствовать ритм… и доверять партнёру.

Я посмотрела на него и вдруг поняла: я ему доверяю. Доверяю так, как давно никому не доверяла.

— Спасибо, — тихо сказала я. — За то, что не даёшь мне спотыкаться.

Он чуть наклонил голову, будто принимая эту благодарность как что-то очень важное.

— Ты и сама не плохо справляешься, — ответил он. — А теперь… может, немного поработаем с книгами? У нас ведь ещё и библиотека на двоих.

Я улыбнулась и потянулась к первой книге. В этот момент я чувствовала себя не просто библиотекарем. Я почувствовала себя… девушкой, которая танцевала с королем.

Дни побежали быстрее, сливаясь в одну огромную вереницу — будто кто-то крутил колесо времени на предельной скорости, и мгновения, едва успев родиться, тут же уносились прочь. Замок перестал быть чужим — он стал родным, таким родным, каким за всю жизнь мне не стала моя родная стая. В его старых стенах, в огромных залах, в запахе воска и пыли я наконец почувствовала себя на своём месте, и от этого внутри разливалось тихое, почти робкое тепло — будто я наконец нашла дом, о котором даже не смела мечтать.

С Машей, единственной девушкой в замке моего возраста, мы стали лучшими подругами. Мы болтали без умолку: она знала обо мне всё, а я — о ней, и в этом взаимном обнажении душ было что-то невероятно утешительное, словно мы вдвоём держали друг друга на плаву в огромном, порой пугающем мире. Иногда я спускалась к ней, чтобы устроить девишник, но чаще она поднималась ко мне — ей нравилась атмосфера моей комнаты: богатый интерьер, мягкий свет лампы, стопки книг на подоконнике, плед, балдахин на кровати. Мы много смеялись, читали или смотрели фильмы, и в эти вечера тревога, годами гнездившаяся где-то под рёбрами, понемногу отступала, растворяясь в нашем хохоте и шёпоте.

Я познакомилась с огромным количеством слуг, которые поддерживали жизнь замка. Каждый относился ко мне по разному — кто-то с осторожным любопытством, кто-то с едва скрытой настороженностью, а кто-то сразу распахнул сердце, — но большинство стали мне настоящей семьёй, той опорой, которой я так долго была лишена. В их простых заботах, в их тихих проявлениях участия я училась снова доверять миру. Тётя Глаша старательно пыталась меня откормить — и, сказать по правде, ей это неплохо удавалось, учитывая, что у меня был жуткий недобор веса; но главное — в каждом её пирожке, в каждом настойчивом «съешь ещё кусочек» чувствовалась такая искренняя, почти материнская забота, что внутри все сжимало от благодарности.

Ещё у меня появился друг — Миша, которого я учила читать. Ярослав подобрал его, когда тот был совсем маленьким, и теперь Миша работал конюхом. Ему было восемнадцать, но выглядел он лет на четырнадцать — в его взгляде всё ещё жила детская непосредственность, а в движениях — неловкая, трогательная старательность. Родителей у него не было, а сам он раньше не стремился к знаниям, поэтому толком и не учился. Но теперь ему хотелось научиться, и я с радостью помогала, видя, как с каждой прочитанной фразой в нём крепнет уверенность, как загораются глаза, когда он вдруг понимает что может читать и писать быстро.

А ещё я всех подсадила на книги. Садовники приходили за книгами о растениях, а потом выпрашивали у казны новые саженцы, горя нетерпением опробовать прочитанное на практике. Конюхи читали про лошадей, девушки брали романы, фантастику, кто-то предпочитал ужасы — и в этих разношёрстных вкусах было столько жизни, столько жадного интереса к миру, что сердце сжималось от гордости. Ярослав ворчал, что библиотека превратилась в достояние общественности, но я видела: на самом деле он одобрял такой интерес слуг — в его глазах мелькало тихое удовлетворение, почти отцовская гордость за эту маленькую, но такую важную перемену.

Но самое невероятное, что появилось в моей жизни, — это Ярослав. Я всегда любила библиотеки, но он сделал это место по-настоящему особенным. Мы читали и обсуждали книги, я помогала ему искать законодательные акты, а позже, когда разобралась, для чего они нужны, стала помогать и с ответами по закону. Если я сомневалась, правильно ли думаю, спрашивала его — и он терпеливо помогал мне разобраться, не торопя, не высмеивая, а словно бережно подсвечивая путь. Теперь Ярослав не проводил всё время в кабинете, а часть дня обязательно бывал в библиотеке, и каждый его приход был для меня маленьким праздником — я ловила себя на том, что прислушиваюсь к шагам в коридоре, волнуюсь и стараюсь говорить так, чтобы не звучать слишком взволнованно.

А ещё мы танцевали. В эти минуты моё сердце будто замирало, а потом начинало биться в каком-то новом, сумасшедшем ритме — слишком громко, слишком отчаянно. Ведь именно тогда я могла касаться его: вложить свою руку в его, почувствовать его дыхание, тепло его тела, и на несколько мгновений весь остальной мир переставал существовать. Спустя пару дней он пришёл с какой-то большой штукой.

— Что это? — спросила я, чувствуя, как внутри всё подпрыгивает от предвкушения.

— Проигрыватель! — улыбнулся он, и в этой улыбке было столько мальчишеского восторга, что я невольно заулыбалась в ответ.

Он поставил пластинку, и с тех пор мы не просто танцевали — мы танцевали под музыку, и каждый такт будто сплетался с нашими чувствами, делая их ещё ярче, ещё ощутимее. Мы пели, смеялись, шутили, читали и обсуждали книги. А ещё он показал мне весь замок, провёл по своим любимым местам — и в каждом из них я видела частичку его души, и от этого он становился для меня ещё ближе, ещё дороже.

Ярослав часто смеялся, что я — его правая рука и что теперь мне от него никуда не деться, иначе он не найдёт ни одного нужного тома и не подпишет ни одной бумажки, и тогда королевство непременно падёт. Все, кому был нужен король, теперь тоже шли прямиком в библиотеку. А если его там не было, я либо говорила, где он, либо, если он просил, делала вид, что понятия не имею, и в этих маленьких секретах, в этом нашем общем заговоре пряталось что-то удивительно тёплое, почти семейное.

Вот и в одну пятницу Вадим сразу пришёл в библиотеку, нагло минуя кабинет короля.

— Ваше величество, — поприветствовал он Ярослава. У него был серьёзный вид, но в глазах читалась усталость, будто он нёс на плечах слишком тяжёлый груз.

Вадим выглядел крайне взволнованным, и я не хотела его смущать. Я встала с дивана, где мы с Ярославом разбирали важные бумаги, чувствуя себя лишней в этом разговоре. Но Ярослав мягко ухватил меня за руку и жестом попросил остаться, и в этом жесте было столько уверенности и спокойствия, что тревога слегка отступила. Вадим покосился на это с любопытством, но промолчал.

— Давай без формальностей, тут все свои, — спокойно сказал Ярослав и принял ту самую позу, в которой обычно обдумывал и улаживал сложные вопросы — чуть наклонив голову, пристально глядя перед собой, будто уже видел все возможные ходы и последствия.

Вадим снова бросил взгляд на меня, потом, убедившись, что Ярослав и бровью не повёл, впервые за всё время чуть улыбнулся — едва заметно, но эта улыбка сделала его лицо мягче, человечнее:

— Хорошо, Ярослав. На северной границе периодически происходят набеги. Возможно, это разведка, но есть опасения, что война не за горами.

Внутри у меня всё похолодело, и этот холод растёкся по венам, сковывая движения, забирая дыхание. Он говорил о моей стае, той где был этот проклятый Альфа, той где был Кирилл, той, где меня так и не смогли полюбить. Знает ли Вадим? Скажет ли Ярослав?