Читать книгу: «Я сделал тебе больно»

Что произошло? И как так произошло? Каким образом я смог оказаться в таком положении? Как будто мой внутренний мир был разорван на кусочки, и всё, что осталось – горькие остатки боли. Безжалостная, нестерпимая боль, словно отрава, распространяется по клеточкам моего тела, от чего каждая секунда длится мучительно долго. Она расположилась в самом глубинном уголке моего сознания, где ни одно слово, ни одна мысль не могут её достичь. Она сводит меня с ума, заставляет сомневаться в самом себе, в своих действиях и намерениях. Мама… я не могу самостоятельно разобраться в этом. Всё напрасно…

Часть I: В тяжёлые моменты жизни могут появиться мнимые друзья.

– Роб, ты чё, реально ссыкло? – здоровяк, очень красный от жары, выплёвывает эти слова вместе со слюнями в придачу.

Мерзкое зрелище. Не зря окружающие всегда говорят про него, что он “мальчик с нездоровым весом”.

– Оставь ты его. Неужели забыл? Он за-ну-да. Обычная пустышка, ничего более, – на первый взгляд хрупкая девочка, но со взглядом настоящего хищника, нахмурилась, вздёрнула носик и демонстративно цокнула.

Знакомьтесь, это мои (недоброжелатели) друзья – Гунтрам Шульц, тот пузатый парень, хотя он вовсе и не парень, а только им кажется, и моя назойливая кузина, Фрауке Фабьян. Они всегда рады такого неудачника, как я, ткнуть носом в факт того, что я общаюсь не с теми.

Но разве у меня есть выбор?

Возможно, в их насмешливых глазах я действительно выгляжу странно и нелепо, но я научился игнорировать их издёвки и пренебрежительное отношение ко мне. Они в целом задирают всех, кто слабее их. И всё же, не мог я избавиться от них, как сильно бы не мутило меня от этой докучливой пары. Они были частью моей никчёмной жизни. И в этой ситуации я похож на несчастный отстойник, в котором преднамеренно скапливается гниль, обволакивая своим омерзительным запахом. Забавно, ведь зачем ещё он нужен?

Такими были наши отношения – необходимые и отталкивающие одновременно. В прошлом у меня была возможность отстоять своё достоинство, совершенно не переживая о последствиях, и показать им, что я не вещь, которой можно свободно пользоваться ради забавы. Но с недавних времён я вынужден быть взрослым, сдерживая свой нрав. Ведь я пообещал своей маме, что буду вести себя достойно и не буду доставлять неудобства тётушке Марте.

Ныне эти двое вновь пытаются подговорить меня на очередную шалость, заранее ими подготовленную и безупречно продуманную.

– Да отвянь ты, – Гунтрам махнул своей мясистой рукой в сторону Фрауке, – Эй, коротышка, ты и сам занешь: у тебя нет выбора. Либо ты выполняешь, либо… – ехидно улыбаясь, одутловатое тело толкает меня в плечо, а затем тут же облокачивается всем весом, – я тебя прибью. Видишь, как всё легко.

Фрауке в который раз нахмурила свои светлые, идеально ровные бровки, а затем оглянулась по сторонам.

Неужели не хватает смелости показать своё истинное лицо окружающим?

– Кретин, ты даже не удосужился проверить: есть ли кто вокруг иль нет. Ещё раз такое повторится, и я тебе устрою незабываемое веселье. И, поверь мне, мой дорогой Гунтрам фон Шульц, ты очень… Очень пожалеешь об этом, – произнесла она ловко, по своему обыкновению.

Язык у неё подвешен так же, как и у её матери, но сейчас говорила она с угрожающей интонацией, которая характерна зрелым, суровым женщинам.

Есть у Фрауке особенность. Она никогда не подходит к толстяку ближе двух метров и запрещает переходить за свои выдуманные границы. И касается это всех, кто вызывает у неё эстетическое отторжение, – нерушимый закон истинной леди. Поэтому сформировала в себе удивительное искусство голоса, чтобы при необходимости показать свою власть и силу.

Гунтрам искренне боялся своей, как большинство называли её, хрупкой и милейшей, подруги. Каждый раз, когда она угрожала ему и манипулировала им, его несуразное лицо, с и так жирными румяными щеками, наливалось неестественно красным цветом. И походил он уж точно не на помидор, а на здоровый воздушный шар. Глаза его выражали неподдельные эмоции страха, а голос его становился визгливым, подобно затравленной свинье.

– П-прости…

И так всегда. Негодный мальчишка никогда не осмеливался говорить больше этого слова, даже если он был прав. Не умеет отстаивать свою позицию. Думаю, именно поэтому его отец частенько утверждал, что его сын – настоящий трус.

Вот видишь, Гунтрам, мы с тобой похожи.

– Робин, мой дорогой младший братец, – казалось бы, она показала искреннюю, кроткую улыбку и блеск в узких, как у лисы, глазах. И если кто-то скажет, что цвет её радужки – это оттенок спаржи, то она резко поправит его, делая вид остроумного человека, на слово ”аспарагус”.

– Вот тебе ведёрко с краской, – тонкие пальчики указали куда-то в сторону несчастных, толстых ног здоровяка, – Сейчас ты придёшь в кабинет Herr Штрубеля, и разукрасишь его чудесное кресло. Понял?

Герман Штрубель – наш учитель математики, добрейший души человек. Эти двое недолюбливают его из-за требовательности к своему предмету, но и не учитывают тот факт, что Herr Штрубель ежедневно закрывает глаза на их равнодушное отношение к своим школьным обязанностям и несносное поведение, которое совершенно запретно в данном учебном заведении – лучшей школы нашего города. Хотя нет, они учитывают эти факты, поэтому ведут себя с каждым разом всё хуже и хуже. А бедный учитель регулярно попадает в затруднительное положение: ему необходимо либо защитить детей, нагло солгав высшему руководству, либо доложить чистую правду, и нарушителей однозначно накажут. Как итог, наш добрейший души человек выбирает первый вариант предлагаемой ситуации. Поэтому каждый раз страдает всё больше и больше.

Herr Штрубель, неужели вы не видите, что Ваш неправильный выбор ничуть не задабривает этих нещадных отпрысков, а напротив, приводит к ещё более безнадёжным последствиям? Учитель, неужели Вы не осознаёте, что стремление к защите и прощению таких безобразников приводят к ещё большей безответственности с их стороны? Возможно, Вы слишком проницательны и видите в них то, чего не видим мы. А может, Вы верите, что длительное воздействие Вашей мягкости и гуманности приведет к изменению поведения этих детей. Но я уверен: вы глубоко ошибаетесь, Herr Штрубель.

– Понял… – я еле слышно промямлил.

У меня не остаётся и намёка на другой выбор. Лучше меня пропесочат директор и тётушка Марта, чем отдубасит этот громадный воздушный шар.

– Что вы тут опять устроили?

Позади неожиданно раздался грубый, но очень знакомый и дорогой для меня голос.

– Вот же шалопаи, – процедил он сквозь губы, выражая очевидную неприязнь, – Неужели в прошлый раз я недостаточно тактично объяснил вам, что Робина трогать – нельзя, и зарубите себе это на своих лисьих носах, – он отчётливо выделял каждое слово, будто вбивал гвоздь в их бараньи головы.

Гунтрам затрясся ещё сильнее при виде Саши. У них в первую встречу возникла сильная неприязнь друг к другу, ибо один Саша смог показать своё превосходство над Гунтрамом во всём. Этот темноволосый парень, что так яростно заступается за меня, копия своего отца. И внешне: коренастый, с породистым лицом и светло карими глазами. И внутренне: отважный, справедливый и рассудительный. Никогда не забуду своё знакомство с отцом Саши. Мужчина чуть не задавил меня шифоньером. Вспоминаю и вроде это звучит забавно, однако тогда мне было не до потех. Я мог бы сейчас здесь не стоять рядом с этими отморозками и никогда больше не услышал бы столь проникновенный, как у моей покойной матушки, и одновременно зычный голос. Признаться честно, я даже не был в обиде на дядю Йозефа, но он ещё долго извинялся при каждой нашей встрече. А ещё, дядя Йозеф всегда приглашает меня к ним на ужин, чему я несусветно рад.

Я искренне дорожу Сашей, ведь теперь он единственный родной для меня человек.

Как только Фрауке взглянула на Сашу, она, подобно птичке, затрепетала и запела самым бархатистым, лирическим и нежным голоском, каким только позволяли её связки.

– Сашенька, а Вы бесчестно поступили по отношению ко мне, не как подобает признанному мужчине, – демонстративно скрестила руки и надула свои тонкие лукавые губки, которые нередко озвучивали безобразные вещи.

– А Вы, Fräulein фон Фабьян, ведёте себя не как истинная леди, поэтому я и отношусь к Вам подобающим образом.

Девочка стиснула зубы и заиграла желваками. Её оскорбил такой язвительный ответ Саши, и особенно его очередная незаинтересованность в ней. Её глаза цвета спаржи испытующе смотрели на него, словно Фрауке желала прожечь парня насквозь своей яростью.

– Истинная леди заслуживает настоящего джентльмена, а не такого как Вы, который не ценит, не уважает и не замечает образцовую девушку, – прошипела она, с каждым словом меняя интонацию на более грубую.

Саша с иронией улыбнулся, наслаждаясь своим господством над её горячностью. Он знал, что эта игра слов только добивает её. Парень подошел ещё ближе, ощущая напряжение между ними, которое достигает пиковой точки.

– Кажется, милая Фрауке, слишком доверяет своим фантазиям, – прозвучал его холодный и надменный голос, – Я всего лишь демонстрирую какое место Вы занимаете в моих приоритетах.

 Слёзы наворачиваются на лисьи глаза, но силой воли Фрауке сдерживала их как могла. Девочка явно не собиралась проявлять слабость перед ним.

– Вы и Ваша высокомерность опустились до самых низов, Саша, – прошипела зелёноглазая лиса ещё громче, сжав кулаки так, что кожа натянулась и побелела, – Я не намерена терпеть Вашу пренебрежность! Вы просто не достойны меня!

Фрауке была готова придушить его своими изящными белыми ручками. Только рост её подвёл: девочка ниже Саши головы на полторы, наверное. Снизу вверх взглянув на своего собеседника, чего Фрауке терпеть не могла, ведь она ощущала себя ничтожеством и посмешищем, и оценив невыгодную для неё ситуацию, она язвительно посмотрела на меня – ты так просто не отделаешься. А после демонстративно вздёрнула носик и приказала своему верному псу, Гунтраму, сопровождать её до музыкальной школы. Они тотчас растворились вдали.

Фрауке, получается, тебя поставили на место.

Часть II: Искренность.

Полуденная тишина погрузилась на улочках города. Лишь где-то щебетали птички, подувал свежий ветерок и рядом изредка проезжали одиночные машины. Огромное лазурное небо над нашими головами казалось бескрайним полотном, усыпанным белой сахарной ватой. Не помню, когда последний раз кушал её. Обычно Саша и я разговариваем без умолку, делимся своими мыслями, идеями или переживаниями, но сегодня настрой был не тот. Мне не хотелось завязывать разговор, когда его брови так согнуты и почти соединены в единую линию. У него свои причины быть сейчас не в духе. На самом деле, мне очень хочется обсудить с ним самые разные, моментами бестолковые темы, но я помню, что необходимо подождать, пока его злость самостоятельно не уляжется и он не захочет начать беседу. Саша иногда нуждается в этом спокойном и тихом времени, чтобы справиться с волной нахлынувших эмоций, потушить внутреннее возгорание. Поэтому мы неспешно и молча идём по тротуару, каждый наедине со своими мыслями.

Утка? Что ты здесь делаешь? Это не твой дом. Уходи отсюда, глупая. А вдруг ты выбежишь на дорогу? Тебя же раздавит какая-нибудь проезжающая махина, совсем не заметив тебя, такую махонькую. 

Утка неподвижно сидела у деревянного забора неизвестного нам дома, и спрятала клюв, уткнувшись в землю.

– Ого-го, вот это находка, – Саша тоже заметил это маленькое чудо.

Мой друг потихоньку стал приближаться к птице, а она вовсе не реагировала на него. Кажется, будто животное провалилось в коматозный сон – совсем ни на что не отзывается.

– Что-то тут не так… – Саша уже стоял впритык к забору, – Слушай, Роб, подойди сюда.

– Что такое? – я приблизился к Саше и посмотрел на утку, – Она… не может двигаться?

– Вроде да. Может быть, она заблудилась или подралась с кем-то? В общем, с ней явно случилось что-то такое, от чего у неё шоковое состояние, – он очень медленно и крайне настороженно придвигал руку к птице, стараясь не спугнуть её.

– Думаю, стоит проверить, не пострадала ли она, – я осторожно приблизился к утке и начал разглядывать её. Саша уже прикоснулся её оперения, но она не шевельнулась, – Да, она точно не в порядке. Надо что-то придумать.

– Ну а что мы можем сделать? – спросил Саша, смотря на птицу с сожалением, – Хотя… я знаю.

Кареглазый парень осторожно дотронулся двумя руками к утке и попытался поднять её. Она оказалась необычно худой, я бы даже сказал, до жути истощённой, но моему другу удалось поднять её на ноги, аккуратно поддерживая.

– Смотри, она начинает слегка двигаться! – воскликнул Саша с радостью.

Животное медленно зашевелило лапками и осторожно попыталось пройтись. Сначала движения птицы были неуверенными, но с каждой секундой она становилась всё более активной.

– Вот так, малышка, ты справляешься! – похвалил Саша.

Спотыкаясь и постоянно нелепо плюхаясь на землю, словно утку притягивало к ядру нашей планеты, она не могла удержаться на месте. Каждый шаг был для неё настоящим испытанием, будто она противостоит невидимой силе, которая тянула её вниз. Казалось, тяжёлый объект давил на неё сверху, превращая движения в жалкую попытку сопротивления. Очевидно, животно было сбито с ног в прямом смысле. Саша нахмурился, а затем подошёл к ослабшей утке, да начал рассматривать её со всех сторон. Он явно пытался найти причину недомогания животного. Осторожно, со сосредоточенным видом, Саша изучал утку со всех сторон, стараясь найти хоть какую-то подсказку. Даже самые мельчайшие детали могли бы помочь ему разузнать причину беды птицы. При каждом движении Саши, утка трепетала. Так или иначе, она была напугана, хотя до неё это туго доходило. Ответные реакции на действия этого здоровенного существа у неё оказались заторможенными.

Решив проверить состояние крыльев птицы, Саша крайне настороженно раскрыл миниатюрные крылышки, да застыл соляным столбом, долго смотря на участок тела несчастной птицы. Он был потрясен увиденным: под крылом утки был небольшой осколок, который и являлся причиной её недомогания. Животное могло получить эту травму несколько дней назад и она не зажила, вызывая постоянные боли и неудобства.

– Чёрт, – Саша процедил это сквозь зубы, – Этот осколок уже давно здесь. Образовался гной, поэтому бедная утка уже не в себе. У неё могут быть осложнения с этой открытой зияющей раной, если, конечно, не оказалось ещё чего хуже… Роб, можешь мне помочь?

– Конечно, – я присел рядом с ними, продолжая с интересом рассматривать животное.

– Мне бы тряпочку какую, совершенно любую. Если нет ничего, придётся футболку снимать, – и я тут же удивлённо взглянул на Сашу.

Ведь не принято мужчине ходить с оголённым торсом, даже по дому. Это считается проявлением не надлежащего воспитания со стороны родителей. Нужно предотвратить это недоразумение, ибо Саша если говорит, то всегда сдерживает слова. Такой уж он слишком правильный. А тут и вовсе Саша не может проявить эгоизм. Думаю, он просто не умеет этого делать.

– Сейчас, сейчас, – я немного растерялся, оглядываясь по сторонам.

Спортивной одежды с собой нет, ведь в начале учебной недели форму мы оставляем в стенах школы. Даже куртки на мне нет, ибо на улице ещё не успело похолодать. Но ведь есть жилет. Точно! Мой школьный жилет. Я торопливо снял его, аж позабыв убрать значок школьного герба – характерный указатель, что мы ученики Н. школы.

– Держи. Может ещё попробовать попоить её? – не дожидаясь ответа, я потянулся за рюкзаком, чтобы вытащить термос с водой.

Саша уже осторожно закутывал измождённую утку. Он был очень внимателен, чтобы не нанести вреда животному. Но всё же птица издавала подавленные кряхтящие звуки – ей было больно. Пока мой друг продолжал заботиться о раненой утке, я достал термос с водой из своего портфеля и немного пожалел, что не принёс с собой еды. Налил в крышечку воды, да и аккуратно поднёс своеобразную миску к маленькому клюву, чтобы утка могла попить. Она осторожно наклонила голову и начала хлебать воду. Я лишь сейчас заметил, как сильно дрожала истощённая птица.

– Пошли, – дождавшись, когда утка напилась, Саша поднялся, всё ещё опасливо придерживая утку в руках, и поспешно куда-то пошел.

Я только и успел быстро схватиться за портфель, да и бегом помчался догонять друга.

– Это… Робин, благодарю тебя. Ты на самом деле огромный молодчина. И… Прости за мою вспыльчивость. Я не хотел как-то ссорить тебя с твоей кузиной, но она маленький глупый человек, не осознающий всей ответственности своих действий. Поэтому я уже неоднократное количество раз пытаюсь раскрыть тебе глаза, что можно жить, и не быть пешкой, как я люблю говорить, вторым псом этой хитрой девчонки, – он пнул камешек и ненадолго остановился, рассматрвиая покатившийся объект, – Просто… У тебя нет понимания что хорошо, а что плохо во время контакта с людьми. И я ни в коем случае не попрекаю тебя в этом. Напротив, стараюсь помочь тебе комфортнее жить среди общества. Ты ведь не обсевок в поле, но, к твоему несчастью, слишком сердечная личность, – он, повернувшись ко мне лицом, искренне улыбнулся, обнажая свои лучистые ямочки на щеках.

Внутри меня вновь что-то пробудилось. Так происходит всегда, когда Саша относится ко мне столь откровенно, со всей душой. Что же за эдакое странное чувство? Не понимаю…

Часть III: Одинокий дом с тёплым сердцем.

Мы пришли к дому семьи Шмитт. Он был небольшого размера, старинный на вид и с частичными повреждениями фасада. Это неприметное и скромное здание располагается на отшибе улицы, в то время как наша семья проживает в центре, окруженном элитными постройками. Семья Шмитт наслаждалась уединением и тишиной вдали от обыденной суматохи богатых людей. И, честно говоря, мне намного комфортнее находиться в этом одноэтажном здании, чем в просторном поместье тётушки и дяди Фабьян, где я теперь живу до неопределённого срока. Несмотря на частично потрепанный вид, старый дом был просторным, уютным и полным тепла, хотя камина здесь нет. В этом месте я всегда чувствую себя как дома, окруженный заботой и лаской от совершенно чужих для меня людей – Саши и дяди Йозефа. В то время как в доме семьи Фабьян я ощущаю себя чужим: мне неуютно среди высокомерного и столь озлобленного на мир окружения с непривычными для меня обычаями.

Саша быстро забежал домой, на лету снимая обувь, и, пока я медленно разувался, прошмыгнул с закутанной в жилет уткой в кабинет своего отца. Они уже активно что-то начали обсуждать, а я всё так же вяло пытался справиться со шнурками, которые наотрез отказывали развязываться. Дверь кабинета закрылась, и Саша вернулся ко мне.

– Робин, ты такой долгий, – парень посмеялся надо мной. Я неуклюже сражался с обычным шнурком обуви, словно это непобедимый босс из одной нашей настольной игры, – Папа сказал, что утка ещё не в критичном состоянии, поэтому она точно будет жить.

Herr Йозеф фон Шмитт был врачом, правда он не специализировался на лечении животных, однако мог провести на них несложные операции. Как он говорил: “Жизнь и не такому научит. Она вынудит приспособиться к чему угодно, чтобы выжить в такое время”. Поэтому не удивительно, что Саша первым делом обратился к своему отцу. На самом деле из-за определённых обстоятельств мне было запрещено кому-либо разглашать о том, что дядя Йозеф по образования доктор. Он вынужден работать обычным поваром в нашей местной забегаловке, а узнал я про этот секрет случайно, но дал слово не обмолвиться.

– Рад, что она будет жить, – я почувствовал облегчение и выдохнул, – Дядя Йозеф сказал что-то ещё?

– Да. Говорил, что утке понадобится особый уход и внимание, чтобы она полностью восстановилась. Нужно будет поддерживать оптимальную температуру для её тела и кормить специальной пищей, – объяснил он, пародируя своего отца: взгляд серьёзный, губы прижаты, а руки скрещены на груди, и только левой кистью он размеренно жестикулирует – извечная привычка Йозефа.

После вместе сели на диван с ощущением глубокого спокойствия и облегчения.

– Мы сделали всё так сплочённо, чтобы спасти несчастное животное. Такое облегчение… – Саша растянулся на мягком скрипучем диване, вытягивая свои длинные ноги вперёд, и закидывая руки под голову, – Теперь у нас появился свой домашний друг, который быстро должен выздороветь, – заверил он меня, смотря прямо в глаза, – Мы будем заботиться об утке вместе.

Я лишь молча кивнул ему в ответ. Некоторое время мы сидели в тишине, а потом Саша стал обсуждать план действий и делился идеями о том, как обеспечить птице максимальный комфорт. Время пролетело незаметно, пока он рассказывал все детали своих предложений. Внезапно дверь кабинета распахнулась, и вошел отец Саши, глядя на нас с улыбкой.

– Я горд, что вы так ответственно отнеслись к этой ситуации, ребята, – сказал дядя Йозеф, каким-то внезапным образом появившись рядом с нами, и похлопал по нашим плечам.

Я вздрогнул от неожиданности. Мы благодарно кивнули и пообещали сделать всё возможное для восстановления животного.

– Вы выбрали верный путь, парни, – сказал он, – Животные нуждаются в нашей заботе и любви, и я горжусь вами.

Обменялся взглядами, Саша удовлетворённо улыбнулся. Некоторое время спустя, пока мы совместно играли в наши любимые настольные игры, дядюшка Йозеф вновь начал настойчиво приглашать меня остаться на ужин, ведь время уже подходило к трапезе. Как я и говорил ранее, мне всегда было радостно оставаться с этой семьёй как можно дольше. Особенно я всем сердцем обожал еду, приготовленную главой семейства Шмитт. Думаю, не зря он выбрал альтернативную работу в качестве повара – у него это выходит превосходно. Но меня тревожило, что тётушка Марта вновь обозлиться на меня. Особенно после сегодняшней передряги с Фрауке, которая явно не упустит момента лишний раз оклеветать меня. Но я опять дал слабину и согласился задержаться. Папа Саши, как и всегда, пообещал подвести меня до дома.

Усевшись за стол, начал изучать стоящую предо мной еду. Даже с учётом того, что семья Шмитт была небогатой, я бы даже сказал, их достаток ниже среднего, однако дядя Йозеф всегда устраивал прелестные трапезы. Он был искусным поваром, умеющим создавать настоящие шедевры из простых продуктов. Так что, несмотря на скромные возможности семьи, на столе всегда громоздились блюда, заставляющие течь слюнки у находящихся рядом людей.

Передо мной красовался скромно сервированный стол, на котором гордо возвышалась горячая тарелка с аппетитным ароматом. Первое блюдо – брюквенный айнтопф, любимое блюдо Саши. Поэтому мой друг сейчас ликовал всей своей душой, что отражалось на его лице. Этот суп сочетает в себе сладость брюквы, нежность картофеля и моркови с пикантностью лука. Густой соус, насыщенный специями, придаёт особенный глубокий вкус, характерный исключительно этому супу. И, по словам Саши, он удовлетворяет как желудок, так и душу. Но в этот раз меня поразило блюдо из картофельного пюре, приготовленного с добавлением сливочного масла и свежих трав. Картофель был таким нежным и воздушным, казалось, он растворяется прямо на моём языке. В качестве гарнира к пюре подавались томлёные овощи, которые оставляли приятное послевкусие и мастерски сочетались с основным блюдом. Да, мясо в рационе их семьи присутствовало нечасто, но при этом другие блюда ничуть не уступали тем, что готовил наш повар, Эвальд, используя самые дорогие и редкие продукты.

На протяжении всего ужина мы занимательно беседовали на разные темы. Саша и дядюшка Йозеф рассказывали мне о своих приключениях из жизни, забавных случайностях и частично о жизненных трудностях, о которых отзывались крайне позитивано. Они адекватно принимали любые проблемы, возникающие в их судьбах. Поэтому я восхищался их страстью к жизни, и способностью находить в простых вещах что-то исключительное. И, когда ужин подошёл к концу, Саша неохотно прощался со мной. Он сначала долго молчал, а потом резко обратился ко мне.

– Робин, я надеюсь, ты услышал мою сегодняшнюю просьбу касательно тех двоих? – его лицо резко переменилось.

Я не понимаю, что именно оно означало. Это не были привычные для его лица чувства злости или огорчения, хотя они имели сейчас явную схожесть с неизвестной мне эмоцией Саши. Однако, я четко понимал одно: говорил он требовательно и без послаблений.

Мне нечего было ему ответить, поэтому я попросту молчал, пристально исследуя каждую деталь его внешности: немного отросшие каштановые волосы, густые хмурые брови и светло-карие глаза, настойчиво смотрящие в самый глубинный уголок моей души. Он был выше меня, этак головы на полторы, как и Фрауке. Мы с ней примерно одного роста, она лишь на немножко выше, чем регулярно мне потыкает. Чтобы отвязаться от его настойчивости, я лишь кивнул и в знак согласия что-то промычал. Он совсем не глупый парень, поэтому его выражение лица не переменилось. Нблюдая за мной и своим отцом вслед, он был, вроде, расстроен или огорчён.

Прости, Саша, но я лишь пешка, которая не способна противостоять более влиятельным людям.

Дядя Йозеф отвёз меня домой к моим опекунам. Я был по-прежнему полон благодарности к семье Шмитт за их гостеприимство и угощением вкуснейшей еды. Каждый момент, проведённый с ними, был сплошным удовольствием.

Нас встретила тётушка Марта, дружелюбно улыбаясь Herr Шмитту и благодаря за то, что он подвёз меня, полостью обеспечив безопасностью. Стоило дядюшке Йозефу уйти, как лицо её резко переменилось, выражая очевидное недовольство.

Поместье семьи Фабьян уже  давно погрузилось в пучину тишины: дядя Фридрих, как обычно, работал в своём кабинете, а Фрауке, я уверен, где-то в тени наблюдает за тем, как меня сейчас будут чихвостить. Мы прошли в гостиную – это просторное и уютное помещение, воплощающее в себе роскошь и элегантность. Сейчас здесь темно, лишь пара свечей слабо освещают область с креслом, где моя тётушка предпочитает по вечерам, как сегодня, читать различную литературу, и возвышается изразцовый камин, являющийся основным источником света. Именно на него я всегда смотрю, когда Марта проводит профилактические беседы, основанные на промывке моих мозгов.

На самом деле, Германия с незапамятных времён славилась искусным мастерством отечественных ремесленников. В конце прошлого учебного года нам на уроке истории рассказывали про это, а я с удивительной заинтересованностью внимал всему, что излагал нам Herr Франц-Сигурд фон Циммер. История о старинных изразцовых печах так понравилась мне, что я решил подготовить доклад на эту тему. Тогда я впервые провел совместную работу с тётушкой Мартой, а дядя Фридрих по-возможности помогал нам, находя полезную информацию и давние исторические фотографии печей и каминов. Это одно из немногих воспоминаний, вызывающих во мне отрадное ощущение тепла и спокойствия. Во время работы меня никто не ругал без причины, а наоборот, поддерживали идею моего проекта. Вся эта атмосфера создавала удивительную и душевную гармонию в нашей семье. Именно поэтому я так люблю смотреть на старый, но прекрасный камин, который по сей день греет меня не только пламенем, но и редкостными воспоминаниями о беззаботных мгновениях, проведенных с семьей Фабьян.

К слову сказать, на счет Германии. Наше государство пережило ряд событий, которые многие называют «тяжким бременем». Именно они являются причиной случайной смерти моей дорогой матушки. Совсем недавно Германия именовалась Третьим Рейхом, но почему-то теперь она была переименована на Великогерманский Рейх. Сделано это по приказу Фюрера, которого мой дядя, Фридрих, кротко слушает, и которому безропотно подчиняется. Глава семьи Фабьян всегда дотошно призывает меня к аналогичному поведению, а я только делаю вид, что всё прекрасно осознаю, как взрослый мужчина. А на самом деле осознаю только то, что я обязан так мыслить и действовать, однако не понимаю более глубинного, всего этого взрослого.

Мне не очень понятно, почему так часто меняют название нашего государства, вместо того чтобы остановиться на одном варианте или же оставить как было.

Почему все в Великогерманском Рейхе стали такими злобными, недовольными и, очевидно, несчастными? И ради чего так страстно возвышать Фюрера?

Но я знаю одно: спросить об этом мне не у кого. К моему дяде подходить очень страшно – он яро старается заполнить мой мозг всей этой сложной информацией явне не для того, чтобы я в последствии распрашивал о значении всех его сказанных мне слов и моих обязанностях. Думаю, Herr Фридрих выбранит меня по полной за возникшие нелепые вопросы. Как однажды мне прилетело так, что я ещё долгое время не мог сидеть ни на стуле, ни на мягком кресле. В ту пору ме удавалось не более чем лежать, да и то, желательно не на спине. Это был первый и последний раз, когда меня отлупили, но я чётко усвоил, что дядя Фридрих на мою глупость реагирует неблагосклонно.

Что касается женщин в нашей семье, на деле они толком ничего не способны объяснить, лишь делают умный вид, словно действительно разбираются в этих заумных понятиях, которые для меня оказались непостижимыми. Даже с учётом того, что мой мозг быстро усваивает информацию из научных статей за короткий промежуток времени – не зря в школе я незыблемо держу за собой звание лучшего ученика и одорённого ребёнка города В.

Однажды я попытался обратиться к Саше с этими вопросами, да только испортил настроение своему другу. Он на дух не переносит разговоры относительно этой темы, поэтому его особенно не хочу докучать. Мне даже бессмысленно читать в какой-либо книге или статье из газеты сложные темы про Фюрера и его действия, которые сейчас активно распространяют среди подрастающего поколения. Я совсем уж ничегошеньки не понимаю в политике… Обратиться не к кому, оттого с этим вопросом мне предстоит мучиться ещё очень долго.

Пока я блуждал по своим думам, тётушка уже молча сидела на своём месте и с укором смотрела на меня, как и в большинстве подобных случаев. Я понимал, что её негативное отношение ко мне не исчезло, да и сомневаюсь, что исчезнет в будущем.

– Как ты посмел вновь ослушаться меня, маленький негодник? – классическое начало её заученной последовательности фраз.

Она постоянно выставляет меня ужасным и непослушным ребёнком, который позорит их высокое положение в обществе. Ведь я общаюсь со столь низким человеком, явно несоответствующего мне по статусу.

Эх, знали бы Вы, тётушка Марта, что Ваша прилежная дочь влюблена в столь низкого и недостойного человека…

Как и прежде, я решил не обращать внимание на эту обыденную ситуацию. Погрузившись в себя, я наслаждался прекрасными воспоминаниями прошедшего ужина.

Часть IV: Измученный человек склонен совершать роковые ошибки.

На следующее утро всё происходило по привычному сценарию. Фрауке, как обычно, медлила и затягивала процесс подготовки, а вместе с тем не упускала момента съязвить мне. Это не удивительно, ведь она всегда находила возможность оскорбить меня и, конечно же, подшутить надо мной. Дядя Фридрих, сидя за столом, завтракал и читал мне правила о том, как настоящий мужчина должен вести себя, цитируя Фюрера. Он демонстрировал строгость и требовал от меня соответствующего поведения, а так же соблюдения безупречных правил надлежащего воспитания. Тётушка Марта, в свою очередь, появлялась лишь в тот момент, когда мы с Фрауке готовились выходить в дорогу к школе. По своей стандартной манере, она прощалась с Фрауке ласковыми объятиями, в придачу сопровождая тисканья слюнявыми поцелуями. В отличие от женщин, дядя Фридрих был не из тех, кто проявляет нежность. Он прощался со мной, каждый раз приподнимая бровь, и смотря на меня, будто я о чём-то забыл. И в ответ на его недовольный взгляд, я выпрямлялся в струнку, вскидывал правую руку, щёлкал каблуком и выговаривал так чётко, насколько мог:

– Хайль Гитлер!

Эти слова были обычным прощальным жестом, которым дядя всегда провожал военных. Как объяснял мне дядя, этот приветственный жест и фраза свидетельствовали о его приверженности к нацистскому режиму и личной поддержке Гитлера.

В школе время текло незаметно, полностью поглощая меня уроками, дружескими посиделками в столовой и прогулками по школьному парку. Всё было идеально, пока не появились Фрауке и Гунтрам. Единственное, что способно затормозить время, и заставить его неприятно тянуться – присутствие этих двоих.

Гунтрам выглядел так, будто съел всех своих друзей и медленно переваривает их одного за другим. И теперь единственным его другом стала моя кузина, которая совмещала в себе причудливую смесь привлекательности и раздражающей нахальности. Она всегда принимала роль подстрекателя, шепча свои идеи Гунтраму в уши, и подсовывая всем финты, а затем искусно играла с натянутыми нервами своих жертв. Моя назойливая кузина с блаженством наслаждалась пакостями, во время которых она питалась чужой болью и раздражением. Фрауке несомненно является родственницей короткохвостой землеройки, которая впрыскивает яд в тело своей жертвы, парализуя её. А затем много дней подряд она отъедает от своей добычи по кусочку. Дичь остаётся живой ещё около недели, неподвижно умирая очень долгое и мучительное время.

Стоило им прийти, как атмосфера в воздухе пропиталась неприязнью.

– Мой дорогой Роби, ты ведь не забыл? – я повернулся и увидел, как ехидная ухмылка красуется на этом, казалось бы, невинном лице.

Рядом стоит её толстый, нелепый страж, олицетворяющий неудачное подобие цербера, и держит в руках вёдра с алой краской. Что ж, такие встречи случались не в первый раз. Но на тот момент я ещё не осознавал, что этот раз окажется особенным. Именно он перевернёт мою жизнь с ног на голову.

– Конечно нет… – ответил я и без особого желания взял ёмкости с одноцветной жидкостью и пошёл в кабинет Herr Штрубеля.

Была длинная перемена, в ходе которой и учащиеся, и преподаватели обедали или просто гуляли на территории школы. Всё прошло быстро. Мне очень не хотелось растягивать это дело, лучше отстреляться и быть свободным. Оставалось пару штрихов, с которыми я мучился довольно долго, потому что нашу Фрауке многое не устраивало. Видите ли, я делаю это не со всей душой и старанием, оттого и выходит не эстетично.

– Робин! Ты серьёзно?!

Я резко обернулся. Вдали класса стоял Саша с крайне возмущённым видом.

– А ну пошли вон отсюда, паршивцы!

Саша очень уверенно шёл к моей сестре и её псу, казалось, здание в ужасе содрогалось от каждого его шага. Фрауке была уже готова резко и уверенно ответить нарушителю её коварного плана, да только Гунтрам, сам удивляясь своим действиям, одёрнул её и потянул к выходу.

– Робин! – на сей раз Саша уже направился в мою сторону.

Я встал как вкопанный. Мне было стыдно и одновременно неприятно от того, что Саша так вспылил на меня, своего друга. Однако он был настроен очень решительно. Мне даже причудилось, что ещё немного и он обожжёт меня своей яростью.

– Так и знал, что ты ослушаешься. Неужели так трудно хоть раз принять во внимание мою просьбу? Даже если тебе плевать на себя, подумал бы о своих близких. Твой дядя ведь не даром нотации тебе зачитывает. В его глазах – ты позор, который еженедельно приносит и ему, и школе неприятности, – возмущённо заговорил мой друг.

Эти слова очень задевали меня. Дядя и тётушка и так слишком давят на меня статусом семьи, которому я обязан соответствовать, а теперь ещё и Саша начал.

– Я прекрасно понимаю, что твои опекуны достаточно строгие и несправедливые по отношению к тебе. Однако, лучше жить так, нежели выживать в доме сирот, где ты, как в диком мире, борешься за последний крохотный кусочек хлеба, – голос его становился всё громче и настырнее.

Каждое произнесённое слово сильнее и сильнее раздражало. Он давил по моим больным местам, стремясь заполучить желаемый результат – моё изменение в лучшую сторону.

Но разве ты, Саша, сейчас лучше тех двоих, что манипулируют ради достижения своей цели так же, как и ты в данным момент?

– И, Робин, не стоит обижаться на мои слова, я не желаю тебе зла. Напротив, я…

– Да кто ты вообще такой?! – неожиданно для себя, я перебил Сашу и закричал на него, – Неужели ты, поступая подобным образом, считаешь себя мудрее Фрауке и Гунтрама?! – процедил я сквозь зубы и, подобно паровозу, со свистом выдохнул.

Буря эмоций нахлынула на меня, затуманивая разум.

– Робин, успокойся. Я был не прав, что начал кричать и отчитывать тебя так резко. Но сейчас не вздумай поддаваться непонятным для тебя эмоциям, – он почти успокоил свой пыл, однако я, словно переманил его злость на себя, был готов взорваться, разнести помещение в дребезги и закричать, что есть мочи, – Не делай того, о чём потом будешь сожалеть.

– Закрой свой рот! – меня начало трясти от гнева.

– Твои эмоции сейчас подобно бомбе замедленного действия. Полные ярости слова не приведут тебя ни к чему хорошему, – он говорил размеренно, словно пытался предать мне спокойствия.

Саша хотел было обнять меня, но я ударил его по рукам и толкнул куда-то от себя. Раздался грохот, что-то упало.

– Кем ты себя возомнил? Такой, как ты, ещё осмеливается указывать мне как жить. Да я…

– Роб, остановись, – прервал Саша. Уверен, моё бледное лицо было до отвращения искажено яростью, и даже зелёные глаза налились горькой злобой, – Я всего лишь стараюсь сделать так, чтобы ты стал лучше, чтобы ты нашёл свою собственную силу и уверенность. Понимаю, мои слова звучат грубо, но это единственный способ донести до тебя верную точку зрения.

Он смотрел прямо в мою душу, он видел меня насквозь. И это бесило ещё больше.

– Я верю в тебя, Робин, и хочу, чтобы ты тоже поверил в себя так же сильно, как…

– Заткнись, заткнись, заткнись! Кто вообще тебе давал право поучать меня?! Как фальшивый немец может меня вразумлять? Как ты, еврей, человек низшей расы, отважился порицать меня и мои эмоции?! – под конец уже задыхаясь, остатки фраз, что ножом полоснули по самой хрупкой частичке души моего единственного друга, вылетели у меня на последнем выдохе.

Я тогда не сразу понял, что произнёс мой поганый рот.

– Робин… Вот же глупец… – Саша огладелся.

Он начал медленно отступать от меня назад. Ему не было страшно, нет. В его светло-карих глазах отчетливо было видно что-то другое.

Я обидел его?

Мы синхронно посмотрели в сторону двери, откуда раздался гул убегающих фигур: одной крайне тяжёлой, от которой эхом в моём потерянном разуме разносились заглушённые звуки ботинок, а другой лёгкой, почти невесомой, оттого и более быстрой. Гунтрам и Фрауке всё услышали. Они теперь тоже знают секрет Саши…

– П-прости… – еле слышно я несвоевольно выдавил из последних сил это слово.

В глубине души образовалось странное чувство, которое, как и все эмоции в целом, я не могу описать. Но мне было очень неуютно от этого душащего ощущения внутри меня. Ком подступил к горлу, и вот-вот я разрыдаюсь.

– Ты… ты сжёг всё дотла… Теперь вряд ли снова мы увидимся с тобой…

Его лицо. Что это за эмоция? Я не могу понять, что означает выражение его лица. Раньше никогда не видел подобного. Но Саша лишь покачал головой и поспешно направился к выходу. Я бросился за ним, пытаясь догнать.

– Саша!!! Постой, прошу тебя!

Слёзы текли по моим разгоряченным щекам, размывая все окружающие объекты. Боль охватила моё бездушное сердце, и я не знал, как справиться с этим. А мой друг продолжал двигаться вперед, не обращая на меня внимания. Ноги были тяжелыми, но я не мог позволить себе остановиться. Я просто не мог позволить Саше уйти от меня.

– Прошу, прости меня! – я кричал во всё горло, но мой голос звучал очень сдавленно.

Боль разрасталась до колоссальных размеров, и я осознавал только одно: я предал своего единственного друга.

– Не это… Я не это имел в виду! Саша! – слова с каждым разом звучали более обречённо.

Мои руки тянулись к нему, как будто я мог бы схватить его и остановить. Саша наконец замер, но не оборачивался ко мне. Я подбежал к нему, еле дыша от напряжения.

– Я… я не хотел, честно… – истерика охватывала меня и до нестерпимой боли сдавливала внутренности, поэтому говорить было трудно, – Как… что мне делать…?

Не знаю, искренне ли звучали мои слова, и достигнет ли мой голос его сердца. Но было тихо. Мгновение, которое казалось вечностью, болезненно висело в воздухе. И тогда его рука коснулась моего плеча. Он до последнего сдерживал порыв своих слёз. Даже сейчас этот мальчик кажется куда сильнее и мужественнее меня.

– Надеюсь, после этого ты поймёшь своей заплутавшей головой, что боль ты причинил в первую очередь не мне, а себе, – тяжело произнёс Саша, словно и у него громадный комок застрял в горле и не позволял нормально говорить, но голос его звучал спокойно, – Надеюсь, ты сможешь простить себя…

Он напоследок улыбнулся, крепко обнял меня и поспешно направился к выходу. Я хотел было вновь рвануться за ним, однако что-то большое образовалось передо мной, преграждая выход из класса. Вытерев ладонями непрерывно текущие слёзы, я наконец смог разглядеть свою преграду – учитель Герман фон Штрубель.

– Уважаемый Робин фон Опиц, нам нужно обсудить то, что сейчас произошло между Вами и Сашей фон Шмитт.

Меня нельзя назвать настоящим другом, ведь я обычный предатель.

Когда-то совершенно случайно я прошёл в кабиет своего дяди. Там было очень много книжных полок, старинная дорогая мебель и огромкое окно, выглядывающее в сад. Солнце светило очень ярко, но оно совсем не попадала внутрь помещения, поэтому даже в самый солнечный день кабинет казался мрачным и пугающим. Мне точно не хотелось бы здесь работать. На массивном деревянном столе лежало множество листочков и папок. Возможно, был бы я немного старше и умнее, то понял бы что написано в этих документах. Страх куда-то исчез, и осталось одно любопытство. Нагло просматривая записи, в одной из папок я увидел одну единственную фотографию – портрет мужчины. И под ним надпись: "разыскиваемый еврей, Журден Левински". Меня спугнул стук ветки в окошко: я рванул из кабинета. После этого я зарубил себе на носу, что больше никогда не буду проявлять чрезмерную любознательность.

Тогда мне не было понятно, кто эти евреи и почему наш народ, немцы, так гоняют и ненавидят их. А смелости не хватало, чтобы поинтересоваться у дяди, потому что он и так был крайне строг со мной. Но, оказывается, я знал, кто они на самом деле, эти евреи. Это были Саша и Йонас фон Шмитт.

Произошло это так же случайно и неожиданно, как ситуация с кабинетом Фридриха. После близкого знакомства с Сашей, я стал частенько бывать в доме его семьи. Меня поразило, что у Шмиттов полным-полно различных книг, ведь даже среди обеспеченных немцев эта вещь является относительной редкостью и роскошью, но у бедняков их оказалось навалом. Я просматривал одну такую толстую, потрёпанную временем книжку, и из неё выпала фотография. Она упала на махровый коврик. Взглянул на неё и ужаснулся: на ней был изображён тот разыскиваемый еврей, которого я нечаянно заметил у дяди среди документов, а затем вылетел оттуда, лишь бы больше там не появляться, чтобы не быть замеченным. Но под фотографией была уже непонятная надпись, с какими-то иероглифами и загагулинками.

– Значит так, – начал Сашаа разговор строгим тоном, а я вздогнул от неожиданности, – ты ничего не видел. Это будет нашей тайной, о которой никто. Слышишь? Никто не должен узнать. Ни Фрауке с Гунтрамом, ни твоя тётя, и особенно, ни твой дядя. Иначе своего друга, то есть меня, ты больше никогда не увидишь, – его взгляд проникал глубоко в душу, заставляя испытывать дискомфорт.

– Д-да, – промямлил я под давлением этих светло-карих глаз.

– Нет. Скажи: я обещаю.

– Я… я обещаю, – с усилием выдавил эту фразу из себя.

Часть V: Дни, усеянные терниями и обильно политые слезами.

Наступили тёмные осенние времена. Последние дни дождь льёт сплошной стеной и, по всей видимости, в ближайшее время переставать не собирается. За окном небо сливалось с землёй, и город превращался в серое пятно безликого существования. То и дело раздавались оглушительные и продолжительные раскаты грома, а ветер выдирал из тела жалкие остатки тепла. Было страшно раскрывать окна: непогода могла засосать в свою ледяную пучину, не пожалев никого. Я наблюдал сквозь дождевую завесу, где на улицах можно было увидеть смазанные контуры горожан, спешащих вперед, и склоняющихся под тяжестью проливающегося дождя. Вслушиваясь через грохот ужасной погоды, я уверился, что кто-то или что-то поскуливает, словно плача от боли.

Марта зашла ко мне в комнату, как всегда не постучав, и молча посмотрела на меня.

Не понимаю значение выражения её лица? Она напугана или жаждет выругаться на меня, но не знает как на сей раз лучше это реализовать?

Хотя нет, я уверен, что разговор сейчас будет о Саше. Ведь последнюю неделю все взрослые, – и в школе, и в соседних домах, и даже у нас в усадьбе, – об этом крайне активно говорят. Странно, она уже достаточно долго молчит. При этом Марта очень тяжело, часто прерываясь, дышит, словно забыла, как нужно это делать. Глаза большие и сейчас выглядят на её лице совершенно неестественно.

Неужели эти узкие очи способны так широко раскрыться?

– Робин ты… – она закусила губу.

Наконец стройная, как говорили многие, но, как считал Саша, истощённая и исхудалая фигура решила зайти в комнату, а не стоять на пороге, и тихонько прикрыла за собой дверь. Постепенно, оглядывая мою несчастную каморку, проходит вокруг и тщательно изучает каждую деталь, украшающую комнату. Она явно откладывает серьёзный разговор как можно дольше, не решаясь начать. После нескольких минут бесцельного осмотра вещей тётушка села на самый край моей кровати и взгляд её упал в пол или, быть может, на потёртый старый ковёр.

Марта, тебе и в этот раз мерзко смотреть на своего племянника?

– Робин… – вновь она повторила моё имя, и вновь после этого она замолчала.

В комнате повисла угнетающая тишина. Ситуация становится крайне неловкой.

– Что с вами, тётушка? Вы неважно себя чувствуете? – необходимо как-то избавиться от этого невыносимого безмолвия, поэтому первым заговорил я.

– Да, Робин… Мне кажется, я очень серьёзно заболела. Твоя тётушка совершила ужасный поступок, поэтому неизлечимая болезнь теперь никогда не отпустит её и будет каждый день напоминать о бессовестном упущении, – Марта заговорила гнусавым голосом, и её глаза постепенно начали краснеть.

Ещё немного и она разрыдается.

– Что вы сделали, тётушка?

– Я… оказалась безнадёжной матерью, Робин. Моё глупое дитя сделало непоправимую ошибку, потому что я позволяла ей слишком многого. Твоя тётя совсем неправильно воспитала твою кузину Фрауке. Прости меня, Робин…

Она упала на колени и положила свою голову с распущенными длинными волосами мне на ноги. Я никогда прежде не трогал их – мне не было дозволено. Но сейчас эти шелковистые русые локоны лежали на мне, а женские нежные руки осторожно приобняли за спину. Я вспомнил свою маму. Оказывается, Марта в самом деле была копией матушки. Как же я по ней скучаю…

– Тётушка, вы плачете? – в ответ раздался лишь сдавленный всхлип, – не плачьте, тётушка. Вам очень не идут слёзы, – содрогаясь от волнения я поглаживал изумительные пряди волос.

– Робин, твоя кузина наговорила лишнего, – женщина подняла голову и своими кроваво-серыми глазами посмотрела мне в самую душу, – Я уверена, что ты будешь винить себя в случившемся. Но… не стоит, ты всего лишь бедное дитя…

Марта прижала мою голову к своей груди, к сердцу. Как только меня привезли в этот дом, я никогда прежде не чувствовал с её стороны столь трепетного отношения. Сейчас мне на мгновение показалось, что она ощущает вину за причинённую мне ужасную боль. Но ведь мне совсем не больно.

– На самом деле, Фрауке лишь осуществила то, что я в неё непроизвольно заложила. Точнее, я попросту не занималась её воспитанием. Лишь потакала её капризам, и чрезмерно лелеяла. Поэтому, я ужасная мать… А ты, дорогой Роби, после пережитой трагедии потерялся в себе. Мне нужно было поступать мудрее, но я повела себя хуже маленькой и слабоумной девочки. Не вини себя, Роби… Это я виновата…

Тётушка несколько секунд не моргая смотрела прямо на меня, отдавшись во власть мрачных дум, потом разрыдалась, закрыв лицо руками, и содрогалась в нервных конвульсиях.

Утром военные немцы зачем-то заставили нас выйти из своих домов. Обычно так происходило, если кто-то нарушал непоколебимые законы нашей нацистской Германии. Если честно, я совсем не разбираюсь в этом. Мне известно лишь название и несколько важных фраз, которые требовал от меня дядя Фридрих – я ведь уже взрослый мужчина. Поэтому делал умный вид и старался лишний раз не попадаться ему на глаза, в противном случае он начинал давить этой странной информацией о политике, о законе об охране немецкой крови и, следовательно, о том, что необходимо всем сердцем любить Германию, презирая всех нечестивых, кроме истинных немцев. И знаете, я совсем в этом ничего не понимаю.

 Марта хотела было пойти одна, но ей было приказано взять детей – Фрауке и меня.

– Вы в своём уме? Вы хоть понимаете, что требуете?! – тётушка в последние дни очень часто на всех кричит, исключая меня.

– Frau фон Фабьян, рекомендуем не вести себя так бездумно. Вы прекрасно понимаете, что даже за такое я могу вас забрать, – голос у незнакомца был твёрдым, как камень, и властным, – Я всегда уважал вашего высокоуважаемого мужа, однако такое поведение не характерно для уважающей себя немки. Но сделаем вид, что я ничего подобного не слышал. Вы радостно приняли такое почтённое приглашение и с удовольствием отправились на площадь. Благодарю за понимание, – не собираясь дожидаться ответа, скуластый мужчина в чёрной военной форме с ярко-красной нарукавной повязкой развернулся и громко топая покинул дом.

Что-то дрогнуло в тётушке. Она осела на стул, словно силы покинули её, и смотрела в одну точку. Я и Фрауке тихонько выглядывали, стараясь быть очень тихими, чтобы нас не рассекретили. Марта выглядела пугающе: пустой взгляд, а морщинистое лицо в мгновение заметно постарело. Лишь сейчас я увидел то, как она похудела за эту неделю. Тётушка выглядела нездоровой.

Она действительно заболела?

Мне кажется, за эту неделю изменилось очень многое. Изменились и многие. Во-первых, Саша куда-то пропал, что очень меня беспокоило. С ним явно что-то случилось. Мне даже в голоу не приходило, что тот рассказанный секрет так заденет моего единственного друга. Но я ведь извинился, тогда почему он до сих пор не объявился?  Во-вторых, учителя перестали обращать на меня внимание. Нагло игнорировали и избегали меня даже соседи. Никто не хотел смотреть в нашу сторону. Да, вместе со мной это клеймо получила и Фрауке. Это, в-третьих. Удивительно, но в последние дни моя кузина затихла. Эта невыносимая девчонка почему-то перестала докучать меня, и теперь она всегда сидела в своей комнате в полном одиночестве. От неё не доносилось ни слуха, ни духа. Даже Гунтрам больше не появляется в нашем доме. Всё так переменилось в тот день, когда тётушка неистово сильно кричала на Фрауке, а потом пришла ко мне и расплакалась. Марта впервые была столь зла на свою дочь, хотя первым тайну моего друга раскрыл я. Да, я уверен, что все изменения связаны с Сашей и его секретом, который теперь вовсе не секрет.

Тётушка нехотя выполнила приказ военного. Теперь мы стоим на площади, соединяющей несколько улиц. Людей было полно. Мне даже стало неуютно, когда мы пробирались сквозь такую громадную толпу. Кто-то из военных проводил нас, как почётных гостей, и наказал нам стоять в самом первом ряду.

– Зачем мы сюда пришли, тётушка? – спросил я.

Обычно я не задаю вопросы, предпочитая лишний раз не лезть в чужие дела. Но сегодня даже удивился своему любопытству.

Может, это после того тёплого разговора с Мартой? 

– Дети… – она присела, чтобы быть с нами на одном уровне, – Запомните: сейчас вы закроете глаза и уши, когда я вам скажу. Это не обсуждается, – последнюю фразу она произнесла настойчиво.

Я переглянулся с Фрауке, а потом мы синхронно кивнули.

Постепенно толпа стала шуметь. Гам проникал в мои уши, раздаваясь беспорядочным эхом внутри черепной коробки. Вся эта суета давила на меня и не позволяла сосредоточиться на своих размышлениях, в которые я трепетно пытался провалиться. Тут вышел военный, весь в своём привычном величии. Он говорил что-то про незабываемое представление, про что-то особенное.

Мы что, в цирке?

Мне стало неуютно и скучно, хоть волком вой.

И почему мы стоим первыми?

В толпе меня не было бы видно – только в таких случаях мой рост меня спасал. Сейчас же ни рост, ни моя внешность, ничего во мне не позволяло спрятаться где-нибудь в укромном и безопасном местечке. И пока я думал, немец замолк. Напоследок хищно улыбнулся, что напрягло меня, и отошёл в сторону, рукой приглашая новоприбывших.

Меня охватил настоящий ужас. Кажется, сейчас я был похож на Марту, когда ей сказали, что на площади должны присутствовать я и Фрауке: такие же здоровые круглые глаза, раскрытый рот буквой “о”, а лицо превратилось в бледное пятно, похожее на мел. По телу пробежал холодок, а ноги начали подкашиваться. Вывели две фигуры в наручниках. Мужчина и мальчик. Это были Йозеф и Саша. На мужчине не было и живого места: весь покрыт гематомами, а лицо раздуло так, что я не сразу его узнал. Но Саша… Его я узнал моментально. Мой друг стал ещё худее, потому глаза его теперь кажутся больше и неестественнее. Под левым глазом красуется большой синяк. А его восхитительные волосы, немного волнистые на концах, сбриты. Мне стало дурно от всего этого.

Зачем они здесь? За что с ними так обошлись? Для чего их заковали в наручники?

Очень не хотелось здесь находиться, среди этого базара, словно мы прибыли на рынок. Военный – продавец, пытающийся завладеть нашим вниманием. А две тощие фигуры, в оборванной грязной одежде, как товар выставлены на показ. Толпа была подобно мясорубке, а мой друг со своим отцом – кусочки мяса, которых эти жадные потребители иллюзий были готовы размельчить и съесть.

Саша заметил меня.

Нет, не смотри. Я не хочу. Твой взгляд прожигает меня дотла, а твои пустые, отстранённые и совсем чужие для меня глаза мне не нравятся.

У меня нет сил смотреть на своего друга, поэтому я отвёл взгляд в сторону. Меня затрясло и ровно стоять было уже невозможно. Кажется, ещё немного и я рухнусь на землю в беспамятстве.

– Робин… – кто-то шёпотом позвал меня, легонько тронув плечо.

Я вздрогнул от неожиданности и повернулся. Это была Фрауке.

– Тебе тоже больно на это смотреть?

У меня не было сил даже на то, чтобы ответить ей. Я и не сразу понял о чём она говорит и вообще, зачем она говорит.

– Ты дрожишь как осиновый лист. Тебе очень плохо?

В ответ молчание.

– Давай убежим отсюда? Я не хочу смотреть на это представление…

Девочка, что всегда вызывала у меня одну неприязнь, сейчас наоборот кажется такой раздавленной букашкой.

Неужели мне жалко её?

Всю неделю я толком не видел Фрауке, поэтому уже и забыл, что она когда-то была занозой в заднице. Её лицо, как мне показалось, было ещё белее моего, а глаза окрасились в пурпурный – чуть что и они зальются слезами.

Честно? Мне захотелось её обнять и успокоить, как тогда я обнимал Марту. 

Вновь грозный немец что-то закричал, да ещё и так восторженно, я бы сказал, по-дьявольски. Он явно безумец.

Может, пока ещё не поздно, в самом деле взять за руку Фрауке и унести свои ноги отсюда? Или все подумают, что я трус, а дядя Фридрих начнёт осуждать меня за поступок не настоящего мужчины, а потом и вовсе накажет? 

Мне почудилось, будто кто-то назвал моё имя.

Саша? Это был ты?

Повернувшись на своеобразную сцену, я вновь встретился с ним взглядом. Он улыбался. Так искренне, и одновременно так печально. Мне очень не хватало этой улыбки… Худые, но такие нежные, женские руки прикрыли мне глаза.

Прозвучала череда выстрелов. Затем глухие звуки падения чего-то тяжёлого и более лёгкого о землю. Что-то упало? Нет. Кто-то упал…

Лужа. Я уставился на эту дождевую лужу. Но, что это движется? Стекает тёмно-красная жидкость, сливаясь в единое целое с лужей. Теперь она багрового цвета.

Это ведь, кровь… да?

Лужа медленно увлекает мои ноги за собой, как болото засасывает куда-то в глубину. Топит, жадно отнимая остатки кислорода, которые с трудом проникают сквозь этот нестерпимый кошмар. Мне трудно дышать, грудь наполняется неизвестным мне, но таким тягостным чувством. Лужа сжимает меня в цепких объятьях, подобно свирепой зверской пасти, и последние остатки сил ускользают от меня. Внутри груди разрастается это давящее болезненное чувство, покрывающее мою душу тёмными водами. Это безумие. Чёртова лужа…

– Оставь меня в покое!! – прокричал я то ли мысленно, то ли в слух.

Больно. Мне очень больно где-то в глубине души. Лужа не жалеет никого, целиком поглощает и растворяет без остатка, будто в ней смешали очень едкое вещество.

Безжалостная. Эгоистка. Чудовище.

Я понял… Она отражает меня, не так ли? Такая же смутная, грязная и поганая. Она бездушная, как и я. Погружаясь в этот беспощадный бордовый океан, мне становится ясно: я – чудовище, как и эта лужа.

Мой поступок, мой выбор и та мрачная безысходность, которую я ношу внутри себя, отражены в этой нечестивой маске. Саша… Я только сейчас понял, что ты мне тогда сказал. Я сделал больно, очень-очень больно и себе, и тебе.

Прости меня… Я в самом деле глупец.

У меня нет сил находиться здесь. Невынасимо душно. Мне совсем уже нечем дышать. В воздухе висит омерзительный запах крови. Ещё немного и я задохнусь. А эта кровь повсюду: в атмосфере, в этой злосчастной луже, на пожухлой траве и в светло-карих глазах…

Меня тошнит.

Не выдержав, я ринулся из толпы, схватив Фрауке за руку.

Или мы всё это время держались за руки?

Кто-то крикнул в след. Возможно, это была Марта, но я не могу больше находиться здесь. Настырно прорывался сквозь толпу, отталкивая людей и, крепко держа крохотную девичью ручку. Я тянул лёгкую фигуру за собой. Ноги двигались быстрее, чем разум успевал осознавать происходящее. Но я понимал одно: нам нужно убежать от этого дурного места. Как можно дальше и быстрее убежать от сюда.

Пульс участился, а крики и шум толпы затихли на фоне моего оглушающего сердцебиения. Кажется, в этой суматохе я запутался, потеряв ориентацию.  Неизвестные улицы и здания мелькали перед глазами, но я не обращал на них внимания. Ничего не могло остановить меня. Ни крики Фрауке, ни тревожные взгляды прохожих, ни моя накатывающая усталость. Мне было всё равно. Только одна мысль витала в моей голове – убежать. Ветер свистел в ушах, словно подхватывая мою решимость и придавая мне силы. Я чувствовал, что нахожусь на грани своих возможностей. Всё, что было за мной – это шум и хаос, которые я оставлял позади. Моя ненависть к этому месту выливалась в каждую мышцу, подталкивая меня вперед.

Вскоре учащённое дыхание и бешеное сердцебиение, отражающееся во всем теле неприятной ритмичной пульсацией, напомнили о необходимости отдохнуть. Я остановился, опершись на колени. Теперь, когда мы были отдалены от той тошнотворной площади, сознание вернулось ко мне, вместе с адреналином и болью в теле, а слёзы неконтролируемо хлынули из глаз, как будто из них бил ключ реки. Я отчаянно пытался подавить эмоции, натирая глаза тыльной стороной ладони. Но чем больше я старался справиться со своей печалью, тем неприятнее эта область пощипывала. Фрауке что-то говорила мне с тревогой в голосе, но я не видел её и даже не слышал слова. На физическую боль вовсе перестал реагировать. Мой разум куда-то провалился, а вместе с ним притупились и все органы чувств. Упав на колени, и крепко обняв себя, я безудержно разрыдался, чувствуя, как вместе со слезами уходят последние силы.

 Я запомню эти затуманенные глаза, простодушную улыбку и бархатистый голос навсегда… 

Глаза… Раньше именно они были источником силы для меня. В них я видел решимость и надежду, которые подталкивали меня к поиску истины и искуплению. Теперь же они отложились в памяти куда ужаснее изумрудных глаз моей матери, которая умирала при мне. Я вновь наблюдал за тем, как медленно вянет ещё один невинный цветок. Глаза Саши представляли зловещую картину, пронизывая ужасом и болью: превращались из светло-карих в холодные и безжизненные, и в них до последнего оставалось что-то неясное, заставляющее меня дрожать от страха. Это было  разочарование .

Теперь, когда эти глаза всплывают у меня в памяти, я вижу одно: отражение своей вины и непростительной ошибки, которая привела к такому исходу. В них было столько боли и разочарования, что иногда мне казалось, что глаза поглотят меня целиком.

Отныне карий цвет никогда не уйдёт из моей памяти, словно его вырезали ножом глубоко в душе. Я осознаю, что именно из-за меня… именно я убил эти светло-карие глаза…