Цитаты из книги «Улисс из Багдада», страница 10
Как ослепительно тщеславие, относящее на свой счет все, что получено от других!
Твой оседлый оптимизм - это фатализм.
Бывает, что любовь прекрасна своей мимолётностью. Когда от неё требуют большего, она тужится, корчится и дурнеет. Как дикие лошади, что скачут быстро только по собственной воле, такая любовь расцветает в вольной скачке и сразу же выдыхается под седлом.
Ты прав. Они общаются с нами по-доброму. Как с животными.
Проблема людей в том, то они умеют договариваться только тогда, когда объединяются против других. Их сплачивает враг.
Особенно по отношению к вам, Саад, особенно несправедливость, которую испытываете вы, нелегальные иммигранты, — вашего горя никто не хочет замечать. Бедность — это многоэтажный дом. Наверху, на этаже для чистой публики, — безработные, обедневшие работники, лишившиеся работы в силу обстоятельств, и если сказать просто, к безработному относятся хорошо, ему сочувствуют, его бедность не сильно нам мешает, поскольку она временная. Дальше, этажом ниже, — честные бедняки: они работают, на жизнь не хватает, на них смотрят с жалостью, такому можно подсказать, чтобы не соглашался на невыгодную работу, но мы молчим, ибо он пусть и не деревенский дурачок, так дурачок общественный, мы постоянно радуемся тому, что умнее его. Ниже, на этажах без удобств, живут бедняки неприспособившиеся — бродяги, нищие, все, кто не сумел работать или жить вместе с людьми. Они не внушают нам страха, ибо по собственной воле исключают себя из системы и тем самым укрепляют ее. Но где-то в доме есть те, кто пугает, кто мешает жить, — это бедняки незаконные, нелегалы, подпольные иммигранты вроде тебя. Они селятся в подвалах, на лестничных клетках, во дворах. Это экономические мигранты, бегущие из стран, где, по их словам, нет работы. Во-первых, кто докажет? И как там выживают те, что остались? Может, эти приехали нас обокрасть? Они злоумышленники! И уж точно — нахлебники! Им, пиявкам, все нипочем — неравенство, бедность, ненастье, риск, незнание языка! Непонятно, как выживают при кораблекрушении… Моим современникам легче считать их везучими, а не активными, бесшабашными, а не смелыми. Такие, как ты, мешают, к ним поворачиваются спиной, предпочитают забыть, что они рядом, для них не ищут решений. Они сами выкарабкаются, чего им помогать? Им тут приходится туго — а дома ведь еще хуже? Иначе почему они не едут назад? Так что пусть помалкивают, чтобы их не было ни слышно, ни видно, как будто их вовсе нет… Пусть живут, только тихо, как мертвые. И это, дорогой мой Саад, худшее из оскорблений: оскорбление равнодушием. Все делают вид, что вас нет, словно вы не мерзнете в холод, не истекаете кровью, когда вас ранят. С этого и начинается варварство, Саад, когда человек не хочет видеть в другом себе подобного, когда назначают кого-то недочеловеком, когда людей разбирают по сортам и кого-то исключают из списка. Я всегда была за гуманность, за человечность против варварства. Пока будут люди «с правами» и люди «без прав», будет варварство. Я знаю, что, помогая вам, могу получить пять лет тюрьмы. И пусть. Так даже лучше! Пусть варвары посадят меня за решетку! Пусть заткнут мне глотку! Я выйду и все начну сначала! Цивилизация изменяет себе, назначая кого-то «чужим», «нехорошим», «нецивилизованным». Ни одна страна, достойная называться цивилизованной, не должна требовать вида на жительство.
— Ложь кроется в третьем понятии — «братство». Чтобы создать содружество братьев, надо решить, кто в него войдет. Очертив круг солидарных существ, которые станут помогать друг другу, несмотря ни на что, надо обозначить и тех, кто останется в стороне и не будет включен в их группу. Словом, надо прочертить границы. Как только ты говоришь «братство», ты противоречишь равенству, два понятия взаимно уничтожаются! Мы все время возвращаемся к одному и тому же: к границе. Не бывает человеческого общества без контура границ.
— Нет, с сегодняшнего утра я читаю эти слова повсюду: на фасадах, на фронтонах, на памятниках, на статуях. Ясное дело, это всего лишь лозунг, согласен, но люди, которые его объявили, не могут быть плохими.
— Они перебарщивают. Это как человек, который на базаре кричит, что продает самые красивые и самые дешевые ткани: он кричит громко, потому что врет.
— Конституция республики не имеет ничего общего с базарными привычками, сын, ты заблуждаешься!
— А разве не под тем же девизом французы строили свою колониальную систему?
- Да, сын, хотелось бы нам говорить фразы простые, твердые, окончательные, убеждая себя, что выдаем ломтями истину. Но чем дальше продвигаешься по пути мудрости, тем меньше остается этой гордыни: человеку открываются собственные сложности, проступают внутренние линии напряжения.
- Мне хотелось бы жить в ладу с собой.
- Однако так и узнают кретина: он всегда в ладу с собой. Почему говорят про дурака: глуп как колокол? Потому что у колокола всего один звон.
— Знаешь, Саад, с диктатурой, по крайней мере, все ясно, там играют в открытую, понятно, что есть централизованная власть, полновластие, совершенно безнаказанно творящее произвол. На Западе все затейливее: нет деспота, а есть неприступные чиновники, их правила толще телефонных справочников, законы состряпаны с наилучшими намерениями. А на выходе что? Те же абсурдные ответы! Тебе не верят, ты не в счет, твоя жизнь не имеет значения. Пусть тебе больше не надо угождать тирану, теперь ты обнаруживаешь, что не устраиваешь систему: слишком поздно, не тот случай, не хватает официальных данных. Вы родились? Нет, раз у вас нет доказательств. Вы либериец? Докажите, или оставайтесь ни с чем!
