Читать книгу: «Грозовой Перевал»

Глава I

1801. Я только что вернулся от хозяина, проживающего в уединении по соседству со мной, с которым у меня будет ещё немало проблем. Это поистине прекрасное место! Думаю, во всей Англии я не смог бы нигде устроиться на таком отдалении от всяческой светской суеты. Настоящий рай для мизантропов, а мистер Хитклифф и я – подходящая пара, чтобы разделить такое уединение. Основательный человек! Он даже не мог себе представить, какое расположение я к нему почувствовал, когда увидел, с каким подозрением на меня уставились из-под нахмуренных бровей его глаза, когда я подъехал, и потом, когда его пальцы с вызывающей зависть решимостью спрятались как можно глубже в карманы жилета, когда я назвал своё имя.

– Мистер Хитклифф? – спросил я.

В ответ последовал кивок головы.

– Мистер Локвуд, ваш новый жилец, сэр. Почёл за честь посетить вас сразу же по прибытии и хочу выразить надежду, что не доставил вам большого неудобства своими настойчивыми просьбами поселиться в усадьбе Трашкрос Грандж. Я слышал вчера, что вы высказывали некоторые свои соображения…

– Усадьба Трашкрос Грандж – моя собственность, сэр, – прервал он меня, поморщившись, – и я бы не позволил никому доставлять мне неудобства, коль скоро я могу это предотвратить. Заходите!

«Заходите!» было произнесено сквозь сжатые зубы и с подразумевавшимся «Пошёл к чёрту!». Даже ворота, на которые он навалился, не продемонстрировали своим движением желания стать соучастниками приглашения. Думаю, именно это обстоятельство и побудило меня принять приглашение: я почувствовал интерес к человеку, который, как мне показалось, ещё в большей степени избегал общения, чем я сам.

Когда он увидел, что моя лошадь двинулась вперёд, явно собираясь преодолеть препятствие, он всё-таки вытянул руку, чтобы снять цепь, а затем угрюмо проследовал передо мной по мощёной дорожке. Входя во двор, он крикнул:

– Джозеф, прими лошадь мистера Локвуда, да притеси-ка вина.

«Вот, по-видимому, и весь обслуживающий персонал, – на такую мысль навёл меня его двойной приказ. – Неудивительно, что трава растёт между плитами, а кустарник ограды подстригает только скот».

Джозеф оказался пожилым, нет, старым человеком, возможно, очень старым, хотя крепким и жилистым. «Помоги нам, Господь!» начал он монолог с оттенком сварливого неудовольствия, принимая мою лошадь и глядя тем временем мне в лицо с таким кислым видом, что я по доброте душевной предположил, что божественная милость ему потребовалась, чтобы переварить обед, и его благочестивое словоизвержение не имеет отношения к моему неожиданному приходу.

Грозовой Перевал – это название жилища мистера Хитклиффа. Прилагательное «грозовой» имеет значение для данной местности и описывает катаклизмы, которым это место подвержено в грозовую погоду. Циркуляция воздуха здесь, наверху, должно быть, происходит постоянно. По чрезмерному наклону нескольких низкорослых ёлочек у края дома и по рядам колючего кустарника подагрического вида, вытянувшего свои члены в одном направлении, словно выпрашивая милостыню у солнца, можно догадаться, какова сила северного ветра, задувающего со всех сторон. К счастью, архитектор это предвидел и возвёл крепкое строение: узкие оконца углублены в стенах, а углы – под защитой больших каменных выступов.

Прежде чем переступить порог, я замер от восхищения перед невероятной резьбой, в изобилии украшающей фасад и в особенности главный вход, над которым, среди запущенных в своём разрушении грифонов и бесстыдных мальчиков, я обнаружил дату «1500» и имя «Гэртон Эрншо». Я бы как-то прокомментировал увиденное и попросил бы немного рассказать об этом месте у моего мрачного хозяина, но, оказавшись у двери, он явно продемонстрировал требование пройти побыстрее внутрь, если и вовсе не убраться отсюда, и у меня не появилось желания усугублять его нетерпение до того, как я осмотрю внутреннее убранство.

Один шаг – и мы оказались прямо в семейной гостиной, которая не предварялась ни вестибюлем, ни коридором, – что, как правило, называется здесь «сам дом». Обычно он включает в себя кухню и зал, но в Грозовом Перевале, как я полагаю, кухню задвинули в другую часть дома; по крайней мере, я различил болтовню и звон кухонных принадлежностей, доносящиеся откуда-то из глубины, и не приметил никаких прикнаков жарки, варки или выпечки поблизости от огромного камина; да и на стенах не поблёскивали медные кастрюли и жестяные дуршлаки. В одном конце помещения, правда, прекрасно отражали свет и тепло ряды громадных оловянных блюд, перемежавшихся с серебряными кувшинами и большими кружками, выстроившимися ряд за рядом на комоде и возвышавшимися до самой крыши. Эта последнняя никогда не подвергалась никакой обработке: вся её анатомия представала в натуральном виде перед любопытстующим взглядом, за исключением мест, где она скрывалась за деревянными конструкциями с изобилием овсяных лепёшек, связок бараньих, говяжьих и свиных окороков. Над камином располагались разнообразные старые ружья устрашающего вида и пара седельных пистолетов, а в качестве орнамента на выступе стояли три ярко разрисованные жестяные коробки. Пол был из гладкого белого камня, стулья – с высокими спинками, примитивной конструкции, выкрашенные в зелёный цвет; один или два, тяжёлых чёрных, – пряталались в тени. В арке под комодом в окружении повизгивающих щенков отдыхала огромная темно-рыжая собака, пойнтер; другие собаки расположились в прочих удобных местах.

И жилище, и мебель не показались бы необычными, принадлежи они какому-нибудь простому фермеру с севера, с упрямым выражением лица и крепкими ножищами, выгодно подчёркнутыми бриджами и гетрами.

Если прийти в подходящее время после обеда, то такого типа индивида, усевшегося в своём кресле с пенящейся кружкой эля на круглом столе перед ним, можно увидеть в любом месте этого округа, простирающегося на пять-шесть миль среди холмов. Однако мистер Хитклифф представлял собой абсолютный контраст своему жилищу и стилю жизни. Внешне он походил на темнокожего цыгана, а по платью и манерам – на джентльмена, то есть, джентльмена такого типа, какими по большей части бывают сельские сквайеры: он довольно неаккуратен, но при этой своей небрежности неплохо выглядит, потому что у него прямая осанка и хорошая фигура, хотя он довольно угрюм. Возможно, кое-кто заподозрил бы в нём некоторую степень гордыни из-за плохого воспитания, но что-то внутри меня подсказывает, что здесь дело другого рода. Я инстинктивно чувствую, что его броня происходит от отвращения к показной демонстриции чувств и от нежелания проявления взаимной симпатии. Он и любить и ненавидеть будет скрытно, и сочтёт за наглость, если его полюбят или возненавидят.

Нет, я забегаю вперёд: чрезмерно либерально наделяю его своими собственными качествами. У мистера Хитклиффа могут быть совсем другие основания, чтобы, пряча руку, избегать рукопожатия при встрече с потенциальным знакомым, а совсем не те, что движут мною.

Позволю себе надеяться, что я человек особенный: моя дорогая матушка имела обыкновение говорить, что у меня никогда не будет уютного дома, и только за последнее лето я отлично доказал, что я такового и не стою.

Наслаждаясь прекрасной погодой во время отдыха на морском побережье, я очутился в компании самого очаровательного в мире создания: в моих глаза это была просто богиня, но только до тех пор, пока она не обратила на меня внимания. Я «никогда не позволял выражать свою любовь словами», однако, если взгляды умеют говорить, любой идиот мог бы догадаться, что я влюблён по уши. В конце концов, она это поняла и одарила меня ответным взглядом – сладчайшим из всех, какие можно себе представить. И что же я сделал? Признаюсь со стыдом: застыл, как лёд, и ушёл в себя, как улитка. При каждом её взгляде я всё больше охладевал и отдалялся, пока, в конце концов, не заставил невинную бедняжку усомниться в моих чувствах. Охваченная смущением из-за допущенной, как ей показалось, ошибки, она уговорила свою мамашу уехать. Из-за такого поворота событий я завоевал себе репутацию человека бессердечного, а насколько это незаслуженно, только я один мог оценить.

Я занял место около очага, напротив того, к которому прошёл мой хозяин, и заполнил паузу в разговоре попыткой погладить мать собачьего семейства, которая оставила своих питомцев и по-волчьи подкрадывалась сзади к моим ногам; губа её поднялась кверху, а по белым зубам, готовым укусить, стекала слюна. Моё поглаживание спровоцировало продолжительное гортанное рычание.

– Лучше оставьте собаку в покое, – проворчал в унисон мистер Хитклиф, подкрепляя слова жёстким действием – ударом ноги. – Она не привыкла, чтобы её баловали, это не домашняя собачка. – Затем, большими шагами пройдя к боковой двери, он снова прокричал: – Джозеф!

Джозеф пробурчал что-то неразборчивое из глубин погреба, но не подал знака, что поднимается, а потому его ходяин сам нырнул к нему вниз, оставив меня с глазу на глаз с задиристой сукой и с парочкой мохнатых овчарок, которые вместе с ней ревностно следили за каждым моим движением.

Не имея желания вступать в контакт с их клыками, я сидел тихо, однако вообразив, что они едва ли смогут понять бессловесное оскорбление, я, на своё несчастье, позволил себе удовольствие подмигивать этой троице и корчить им гримасы. Такие изменения в моём лице настолько разозлили мадам, что она в припадке гнева запрыгнула ко мне на колени. Я оттолкнул её назад и поспешил воздвигнуть между нами преграду в виде стола. Эта процедура подняла весь улей: полдюжины четвероногих злодеев, разных размеров и возрастов, вылезли из своих укромных пещер и собрались в центре. Я почувствовал, что особенно привлекательными для нападения оказались мои каблуки и полы костюма, и, стараясь как можно эффективнее отражать нападающих большего размера с помощью кочерги, вынужден был во весь голос потребовать у кого-нибудь из домочадццев помощи в востановлении мира.

Мистер Хитклифф и его человек поднимались по ступенькам погреба с раздражающим хладнокровием. Не думаю, что они двигались на секунду быстрее обычного, и это, несмотря на то, что у очага разразилась настоящая буря с криками и визгом. К счастью, обитатели кухни оказались более расторопными; похотливого вида дама в подоткнутом халате с голыми руками и пылающими огнём щеками ринулась в самую середину, размахивая сковородой. Она использовала это оружие и свой язык столь целенаправленно, что буря утихла, как по волшебству, и, когда хозяин появился на сцене, только вздымалась, как море после сильного ветра.

– Что за чёрт? Что здесь происходит? – спросил он, оглядывая меня в манере, которая стала казаться невыносимой после столь негостеприимного со мной обращения.

– Вот именно, что за чёрт? – пробурчал я. – Стадо одержимых свиней и то ведёт себя лучше, чем ваши звери, сэр. С таким же успехом вы могли бы оставить посетителя с выводком тигров!

– С тем, кто никуда не лезет, они связываться не станут, – заметил он, ставя передо мной бутыль и убирая на место сдвинутый стол. – Собаки и должны быть бдительными. Хотите бокал вина?

– Нет, благодарю.

– Не укусили вас?

– Если бы меня кто укусил, ему бы не поздоровилось.

Лицо Хитклиффа расплылось в усмешке.

– Ну-ну, – проговорил он, – вы разволновались, мистер Локвуд. Выпейте немного вина. Гости – чрезвычайно редкое явление в нашем доме, а потому и я, и мои собаки – а я владею ими по собственной прихоти, – едва ли знают, как их принимать. За ваше здоровье, сэр!

Я поклонился и ответил на тост, начиная склоняться к мысли, что будет глупо с моей стороны сидеть надувшись из-за плохого поведения своры нахальных шавок. Кроме того, у меня не было желания и дальше предоставлять этому человеку возможность потешаться за мой счёт, ибо его юмор принял именно такой оборот. Сам он – вероятно склонившись к благоразумному выводу, что обижать хорошего жильца весьма глупо, – немного расслабился, дойдя до лаконичного стиля, отбрасывая местоимения и вспомогательные глаголы, и стал излагать то, что, по его предположению, могло представлять для меня интерес, а именно, пустился в дискурс о преимуществах и недостатках места нашего уединения.

Я обнаружил, что он очень умён в тех вопросах, которые затрагивал, и, прежде чем уйти домой, дошёл даже до мысли нанести ему завтра ещё один визит по собственному почину. Было очевидно, что он не желал повторения такого вторжения, как сегодня. Но я приду вопреки этому. Удивительно, насколько более общительным почувствовал я себя по сравнению с ним.

Глава II

Вчерашний полдень оказался туманным и холодным. У меня появилось желание провести его в своём кабинете у камина, вместо того чтобы пробираться через грязь и вереск на Грозовой Перевал. Однако закончив обед (необходимо отметить, что обедаю я между двенадцатью и часом, ибо экономка, почтенная дама, взятая как приложение к этому дому, никак не могла, или не хотела понять мою просьбу подавать обед к пяти) и поднимаясь по лестнице с намерением отдаться лени, я вошёл в комнату и увидел, что девушка-служанка стоит на коленях в окружении щёток и ведёрок для угля и, забивая пламя кучами золы, поднимает адскую пыль. Эта сцена заставила меня немедленно ретироваться. Я взял шляпу и, пройдя четыре мили, подошёл в садовым воротам Хитклиффа как раз вовремя, чтобы не оказаться под пушистыми хлопьями снегопада.

Здесь, на холодной вершине холма, черная земля затвердела от мороза, и холод был такой, что я весь дрожал. Отказавшись от попытки снять цепь, я перепрыгнул внутрь и, пробежав по мощёной дорожке с кустами крыжовника по краям, стал стучаться, чтобы меня впустили. Я стучал, пока не завыли собаки а я не отбил себе костяшки пальцев, но всё было тщетно.

– Жалкие обитатели! – мысленно возмущался я, – за такое варварское гостеприимство вы заслужили изоляции от всех живых существ на вечные времена. Я сам, по крайней мере, не стал бы в дневное время держать двери на запоре. Ну и ладно – я всё равно войду!

Преисполнившись решимости, я схватился за задвижку и стал яростно её трясти. Показалось скуксившееся лицо Джозефа, высунувшего голову из круглого оконца в сарае.

– Зачем пришли-то? – прокричал он. – Хозяин-то сам в птичнике. Обходи всё во там, по кладке, коль пришёл с ним переговорить.

– А что же, внутри никого нет, чтобы открыть? – отозвался я, намекая на холод.

– Да никого, окромя миссис. Дак она не отворит, хоть ты и до ночи будешь так буянить.

– Ну почему же? А вы, Джозеф, разве не можете ей сказать, кто я?

– Не… Я – нет! Не моё это дело, – пробормотала голова и исчезла.

Снег пошёл ещё сильнее. Я схватился за ручку, чтобы предпринять новую попытку, но в это время сзади меня во дворе появился молодой человек, без куртки, с вилами за спиной. Он окликнул меня и позвал следовать за ним. Пройдя через прачечную и мощёную площадку с находящимися там сараем для угля, насосом и голубятней, мы, миновав всё это, прибыли в огромное, тёплое и светлое помещение, где меня раньше принимали. Помещение это весело светилось от огромного огня в камине, где горел уголь, торф и древесина, а около стола, накрытого для обильной вечерней трапезы, я имел удовольствие узреть «миссис», о существовании которой я до этого и не подозревал. Я поклонился и ожидал, что она предложит мне сесть. Она посмотрела на меня, отклонилась к спинке своего стула, и осталась сидеть в молчании и неподвижности.

– Ненастная погодка! – заметил я. – Боюсь, миссис Хитклифф, что на двери остались последствия нерадивости вашей прислуги: мне пришлось потрудиться, чтобы быть услышанным.

Она так и не открыла рта. Я не отрываясь смотрел на неё, она – на меня. Как бы там ни было, она не отводила от меня свой взгляд, холодный и безразличный, неприятный и очень меня смущающий.

– Садитесь, – грубо проговорил молодой человек. – Он скоро будет.

Я подчинился; потом слегка откашлялся и позвал злобную Юнону, которая снизошла до того, чтобы при этой нашей повторной встрече пошевелить самым кончиком хвоста в знак признания нашего знакомства.

– Прекрасное животное! – начал я снова. – У вас не было намерения расстаться с малышами, мадам?

– Они не мои, – дружелюбная хозяйка сказала это с такой неприязнью, с какой и сам Хитклифф не смог бы ответить.

– Ах, наверно, у вас есть любимчики среди них? – продолжил я, поворачиваясь к чему-то типа подушки, на которой лежало что-то наподобие кошек.

– Странный выбор любимчиков, – мрачно заметила она.

К несчастью, это оказалась груда дохлых кроликов. Я ещё раз откашлялся и придвинулся ближе к камину, повторив своё замечание по поводу разбушевавшейся погоды.

– Вам не следовало выходить на улицу, – сказала она поднимаясь и пытаясь достать с камина разрисованные жестяные коробки.

Положение, в котором она находилась до этого, скрывало её от света; теперь же я отчётливо увидел всю её фигуру и выражение лица. Она оказалась стройной – очевидно, едва миновала девичество; мелкие черты лица, локоны цвета льна, или даже золотистые, свободно опускались на нежную шею; и глаза, будь у них приветливое выражение, были бы неотразимы, однако, к счастью для чувствительного сердца, единственная эмоция, которая в них отражалась, являла собой смесь презрения и отчаяния – и то, и другое было неестественно в них обнаружить. До жестяных коробок ей было не дотянуться, и я сделал движение, чтобы помочь. Она развернулась ко мне так, как сделал бы скряга, если бы кто-то собрался помочь ему пересчитать золото.

– Мне не нужна ваша помощь, – огрызнулась она. – Я и сама их достану.

– Прошу прощения, – поспешил я ответить.

– Вас приглашали на чай? – требовательно спросила она, завязывая фартук поверх аккуратного чёрного платья, и остановилась, держа ложку с заваркой над чайником.

– Я с удовольствыем выпил бы чашечку, – ответил я.

– А вас приглашали?

– Нет, – с полуулыбкой заметил я. – Вы бы как раз и могли это сделать.

Она бросила назад чай, ложку и всё остальное, и вернулась к своему унылому положению на стуле. Наморщив лоб, она выпятила алую нижнюю губу – словно ребёнок, который готов расплакаться.

Между тем молодой человек накинул на себя абсолютно потрёпанную верхнюю одежду и, поднявшись во весь рост перед пламенем, взглянул на меня краем глаза сверху вниз с таким видом, словно между нами смертельная вражда или неотмщённая обида.

У меня вознизли сомнения: слуга ли он на самом деле? Груба была и его одежда, и речь; они полностью были лишены превосходства, явно выраженного у мистера и миссис Хитклифф. Его густые тёмно-русые кудри были жесткими и неухоженными, щёки заросли бакенбардами, как у медведя, а руки загорели, как у обычного работника. Однако держал он себя свободно, почти высокомерно, и не демонстрировал усердия домашней прислуги в отношении хозяйки дома. За неимением явных доказательств его положения я посчитал, что пока лучше воздержаться и не замечать его странного поведения, а через пять минут появление Хитклиффа в какой-то мере облегчило моё затруднительное положение.

– Как видите, сэр, я пришёл, как и обещал! – воскликнул я с напускной весёлостью, – и боюсь, что теперь около получаса не смогу никуда выбраться из-за этой погоды, если вы сможете предоставить мне на это время укрытие.

– На полчаса? – переспросил он, стряхивая со своей одежды белые хлопья. – Похоже, вы решили побродить в самый разгул снежной бури. А вы не понимаете, что рискуете заблудиться в болотах? Даже люди, знакомые с этой местностью, сбиваются с дороги в такие вечера. И должен вам сказать, что никаких перемен на данный момент не предвидится.

– Может быть, мне удастся найти проводника среди ваших ребят, и он сможет остаться в Грандж до утра. Вы не выделите мне кого-нибудь?

– Нет, я не могу.

– О, ну что ж! Придётся мне полагаться на собстввенные способности.

– Уф! А чай будет готов? – требовательно проговорил он, обращаясь к тому, что был в потрёпанной куртке и переводя злобный взгляд с меня на молодую леди.

– И он тоже будет? – спросила она, обращаясь к Хитклиффу.

– Приготовьте же! Или не ясно? – прозвучало в ответ, причём так свирепо, что я поёжился.

Тон, каким произнесены были эти слова, выдавал натуру поистине злобную. Я более не склонен был называть Хитклиффа основательным человеком. Когда все приготовления были закончены, он пригласил и меня:

– Теперь сэр, придвигайте свой стул.

Мы все, включая и простоватого парня, расселись за круглым столом. Напряженная тишина редко прерывалась замечаниями о еде.

Мне пришло на ум, что, коль скоро я пригнал сюда тучу, то обязан предпринять все усилия, чтобы её развеять. Не могли же они каждый день сидеть с таким мрачным и неприступным видом; да и какими бы скверными характерами они ни обладали, невозможно всё время носить на своём лице выражение вселенской скорби.

– Как это странно, – начал я в паузе после выпитой первой чашкой и полученной второй, – как странно, что традиции могут формировать вкусы и образ мысли: многие даже не могли бы представить себе, что при такой жизни, как ведёте вы, мистер Хитклифф, в полнейшей изоляции от мира, может существовать счастье. Однако я осмелюсь заметить, что вы, в окружении семьи, с вашей любезной леди, чей гений витает и над вашим домом, и в вашем сердце…

– С моей любезной леди! – прервал он меня с почти что дьявольской усмешкой на лице. – И где же она, моя любезная леди?

– Я имею в виду миссис Хитклифф, вашу супругу.

– Ну да… вы думаете, что её дух занял место ангела-покровителя и стережёт богатства Грозового Перевала даже после того, как тело её нас покинуло. Так вы считаете?

Поняв, какую грубую ошибку совершил, я предпринял попытку её исправить. Можно было бы разглядеть, что у них слишком большая разница в возрасте, а потому маловероятно, что они муж и жена. Ему около сорока: это период расцвета внутренней энергии и ума, при котором мужчина едва ли будет тешить себя мыслью, что молодая девица выйдет за него замуж по любви. Такие мечты держат в запасе для утешения в преклонном возрасте. А ей – семнадцать на вид.

И тут меня осенило: «Этот шут рядом со мной, который хлебает чай из блюдца и ест хлеб немытыми руками, может быть её мужем и, конечно же, Хитклиффом младшим. Вот каковы последствия, когды ты решил похоронить себя заживо: она бросилась в объятия этого хама исключительно по той причине, что не имела представления о существовании личностей более приличных! Какая жалость! Мне нужно быть осторожным, чтобы не вызвать у неё сожаления о сделанном выборе».

Последняя мысль может показаться самонадеянной, но это не так. Мой сосед за столом поразил меня своим почти отталкивающим видом. О своей же привлекательности я знал из собственного опыта.

– Миссис Хитклифф – моя невестка, – заявид Хитклиф, подтверждая мой вывод. Он повернулся, когда это говорил, и посмотрел в её направлении. Это был взгляд ненависти, если только не допустить, что мышцы его лица, в отличие от таковых у других людей, не извращали само выражение лица, позволявшее трактовать язык его души.

– Ах, конечно, теперь я вижу: вы счастливый обладатель доброй феи, – заметил я, поворачиваясь к своему соседу.

Это было хуже всего предыдущего: молодой человек покраснел и сжал кулаки с явным намерением на меня наброситься. Но вскоре он совладал с собой и выпустил пар, издав злобное проклятие, выпущенное в мой адрес, на которое я, тем не менее, постарался не обратить внимания.

– Не везёт вам с догадками, сэр, – заметил хозяин. – Ни один из нас не наделён привилегией обладать прекрасной феей: её напарник мёртв. Я же сказал, что она моя невестка, а следовательно, она была в браке с моим сыном.

– А этот молодой человек…

– Конечно же, не мой сын.

Хитклифф вновь улыбнулся, как будто приписывать ему отцовство в отношении этого медведя было слишком смелой шуткой.

– Моё имя Гэртон Эрншо, – прорычал молодой человек, – и мой совет – относиться к нему с уважением!

– Я ни в коей мере не выказал неуважения, – заметил я в ответ, внутри посмеиваясь над тем, с каким достоинством он о себе заявил.

Он не отводил от меня глаз дольше, чем я решился смотреть на него в ответ; я опасался, что поддамся искушению либо надрать ему уши, либо выдать свою весёлость. Я почувствовал, что в этом приятном семейном кругу я явно не на своём месте. Мрачная, удушливая атмосфера этого места не просто лишала меня ощущения физического комфорта, но и подавляла. Я подумал, что прежде чем решиться прийти под этот кров в третий раз, нужно действовать с большей осторожностью.

С едой было покончено, однако никто не произнёс ни слова, чтобы продолжить общение, и я подошёл к окну проверить, что творится с погодой. Грустную картину я увидел: тёмнота ночи надвигалась преждевременно; небо смешалось с холмами в сильном круговороте ветра и не дающего продохнуть снега.

– Не думаю, что мне удастся добраться до дома без проводника, – не удержавшись, воскликнул я. – Дороги уже занесло; но даже если бы они не были под снегом, я едва бы смог что-то разглядеть на шаг впереди себя.

– Гэртон, загони-ка ту дюжину овец под навес сарая. Если оставить их так на ночь, всех заметёт. Да поставь заслонку, чтобы не вышли, – сказал Хитклифф.

– Что же мне делать? – продолжал я с поднимающемся во мне раздражением.

Ответа на мой вопрос не последовало. Оглянувшись, я увидел только Джозефа, который нёс кашу для собак, и склонившуюся над огнём миссис Хитклифф, которая, развлекалась, зажигая спички, упавшие с каминной полки, после того как она водворяла жестяную банку с чаем на своё место. Первый из упомянутых, поставив свою ношу, обвёл критическим взглядом комнату и провозгласил надтреснутым голосом:

– Всё думаю, как это можно здесь бездельничать, да и похуже чего, когда все уж ушли! Да ты-то ноль, никто, и что с тобой говорить… никогда тебе не исправиться, а только к дьяволу тебе дорога, как и матери твоей до тебя!

Я подумал было, что этот образец красноречия относится ко мне и, разъярившись в должной степени, направился к негодяю с намерением вышвырнуть его за дверь. Однако миссис Хитклифф опередила меня своим ответом:

– Ты лицемерный старый клеветник! – ответила она. – Не боишься, что улетишь со всеми потрохами, если будешь поминать дьявола? Предупреждаю, попридержи язык и не провоцируй меня, или я попрошу, чтобы тебя забрали в качестве особой для меня любезности. Стой! Посмотри-ка сюда, Джозеф, – продолжала она, беря с полки большую тёмную книгу. – Покажу тебе, как я продвинулась в Черной Магии. Скоро я буду в ней чувствовать себя, как дома. Рыжая корова издохла не по случайности, да и твой ревматизм едва ли можно причислить к посланным тебе благам!

– Ох, злодейка! Злодейка! – выдохнуд старик. – Да убережёт нас Господь от зла!

– Нет, нечестивый! Ты – отверженный. Убирайся, или я задам тебе как следует! Я сделаю фигурки вас всех из воска и глины! И первый, кто перейдёт установленные мною границы… я даже не скажу, что с ним произойдёт… но сами увидите! Пошёл! Я на тебя смотрю!

Маленькая ведьма напустила глумливой злости в свои прекрасные глаза, и Джозеф, задрожав от неподдельного страха, поторопился прочь, молясь на ходу и повторяя: «злодейка». Я подумал, что её поведение было в некотором роде мрачной забавой, и теперь, когда мы остались одни, попытался привлечь её внимание к своему бедственному положению.

– Миссис Хитклифф, – убедительно начал я, – прошу извинить меня за беспокойство. Я осмелился предположить, это из-за вашего лица… я просто уверен, что вы не можете не быть добры сердцем. Укажите мне какие-то путеводные знаки, благодаря которым я смог бы найти дорогу домой. Я не имею больше представления, как туда добраться, равно как имели бы вы, понадобись вам добраться до Лондона!

– Идите той же дорогой, что и пришли, – ответила она, удобно устраиваясь в кресле со свечой и открывая большую книгу. – Совет короткий, но разумнее я ничего не могу подсказать.

– Что ж, если вы услышите, что меня, мёртвого, обнаружили в болоте или засыпанной снегом канаве, совесть не шепнёт вам, что это отчасти ваша вина?

– Отчего это? Я сопровождать вас не могу. Мне не позволено выходить за пределы сада.

– Вы сама! Я никогда бы не дошёл до того, чтобы просить вас выйти за порог дома в такой вечер ради моего удобства, – выкрикнул я. – Я хочу, чтобы вы объяснили мне, как идти, а не показывали мне дорогу; или убедили бы мистера Хитклиффа, чтобы он дал мне проводника.

– И кого же? Здесь только он сам, Эрншо, Зилла, Джозеф и я. Кого бы вы хотели взять?

– На ферме нет работников?

– Нет. Я назвала всех.

– То есть, из этого следует, что я буду вынужден здесь остаться.

– Этот вопрос вам придётся улаживать со своим хозяином. Я к этому не имею никакого отношения.

– Надеюсь, это послужит вам уроком: больше не станете бросаться путешествовать по этим холмам, – донёсся суровый голос Хитклиффа от входа в кухню. – А насчёт того, чтобы здесь остатьтся, так посетителей мне здесь размещать негде: так что, если останетесь, придётся вам разделить ложе с Гэртоном или Джозефом.

– Я могу поспать и на кресле в этой комнате, – ответил я.

– Нет-нет! Чужак он и есть чужак, будь он богат или беден. Это не по мне разрешать кому-то оставаться здесь без моего присмотра, – заявил этот невоспитанный негодяй.

Такое оскорбление положило конец моему терпению. Высказав своё негодование, я прошёл мимо него во двор, натолкнувшись в спешке на Эрншо. Было так темно, что я не видел, где выход, и, обходя всё вокруг, услышал ещё один образчик цивилизованного разговора этих людей друг с другом. Поначалу молодой человек, казалось, готов был принять мою сторону.

– Я пройду с ним до конца парка, – сказал он.

– В ад ты с ним пройдёшь, вот куда! – воскликнул его хозяин, или не хозяин, – уж не знаю, в каких отношениях они там были. – А кто будет следить за лошадьми, а?

– Жизнь человека важнее, чем оставить без присмотра лошадей на один вечер. Кто-то же должен пойти, – миссис Хитклифф произнесла это тихо и добрее, чем я ожилал.

– Тоже мне, раскомандовалась! – отозвался Гэртон. – Если ты так уж его зауважала, то лучше придержи язык.

– Тогда его призрак будет тебя преследовать, а мистер Хитклифф, я надеюсь, никогда больше не найдёт другого жильца, пока Грандж не превратится в руины, – резко ответила она.

– Слушайте, слушайте! Она их проклинает! ¹– пробормотал Джозеф, мимо которого я проходил.

Я услышал его бормотание; он сидел недалеко и при свете фонаря доил корову. Я бесцеремонно выхватил у него фонарь и, прокричав, что пришлю его завтра назад, бросился к ближайшему боковому выходу.

– Хозяин, хозяин! Он утащил фонарь! – закричал старик, пустившись за мной в погоню. – Эй, Гнашер! Эй, собаки! Эй, Вулф! Держите его, держите!