Читать книгу: «Первая дочь»

Ибо как жена от мужа, так и муж через жену.

Первое послание к коринфянам, 11:12

Оригинальное название: THE FIRST GIRL CHILD

Text Copyright © 2019 by Amy Harmon

This edition is made possible under a license

arrangement originating with Amazon Publishing,

www.apub.com in collaboration with Synopsis Literary Agency.

Cover design by Faceout Studio, Tim Green (7БЦ)

© Robin Macmillan / Trevillion Images (КБС)

ООО «Клевер-Медиа-Групп», 2021

Пролог

ДОЛГО, СЛИШКОМ ДОЛГО они карабкались вверх, но оба твердо верили, что если подняться на вершину Шинуэя, то они увидят море до самой Истландии. И тогда они смогут заметить паруса отца и воинов Долфиса, которые возвращаются, совершив набеги на дальние берега. Отец всегда привозил что-нибудь из поездок, пусть зачастую и не то, что им хотелось бы. Дагмару он дарил мечи, тогда как мальчик предпочел бы свитки. Дездемоне – побрякушки, хотя она больше обрадовалась бы мотку веревки или хитро сконструированному капкану. Но все равно они ждали его, всматриваясь в даль, потому и полезли так высоко.

– Буря идет, Дез, – тревожился Дагмар. – Туман лег на воду, и мы не заметим отца, даже если он подойдет к самому берегу.

Дездемона хмурилась, но шла дальше, пробираясь по каменистой тропе, совсем как козы, которых они держали дома и к которым им надлежало вернуться. Если бы отец пришел сейчас домой, то наверняка удивился бы, обнаружив пустое жилище, голодную скотину, недоеную корову и отсутствие дров. Они ушли на рассвете, а сейчас был полдень, хотя из-за сгустившихся туч и тусклого серого света казалось, что уже близится вечер. По пути они играли, собирали сокровища, которые тут же выбрасывали ради новых находок. Останавливались поесть ягод, а еще забрались на огромный дуб, прельстивший их своими раскинутыми низко ветвями. Меж тем время шло, и они уже слишком долго отсутствовали.

– Сегодня он домой не вернется, – бросила на ходу Дездемона. – Старая Хильда спрашивала вчера у моря, и оно выкинуло на песок кучку из пяти раковин. Она сказала, что до возвращения воинов еще пять дней.

Уходя, отец поручал детей заботам почтенной Дунхильды, хотя Дагмар частенько ловил себя на том, что это скорее он присматривает за сонливой и дряхлой старухой, чем она за ними. Но в предсказаниях Хильда ошибалась редко.

Дагмар застыл как вкопанный.

– Тогда зачем ты говорила, что нам надо подняться к вершине? – сердито спросил он.

– Мне надоело дома, – пожав плечами, ответила Дездемона и, озорно улыбнувшись брату, потянула его за руку.

– Надо поворачивать назад, Дездемона, – строго сказал Дагмар. – Буря застигнет нас на скалах. – Из-за младшей сестры они постоянно попадали в неприятности, но она все равно никого не слушалась.

– Не волнуйся, Даг. Я тебя защищу, – заверила девочка, вынимая длинный кинжал из висевших у пояса кожаных ножен.

Взяв клинок обеими руками, она метнула кинжал в невзрачную сосну, вставшую прямо у них на пути.

– Попала! – радостно воскликнула Дездемона, устремившись к дереву, и Дагмар понял, что целилась она вовсе не в ствол.

Серый кролик с торчащим из спины кинжалом поскакал прочь и исчез в камнях у подножия самого высокого утеса. Три уступа Шинуэя образовали подобие гигантских ступеней, одна выше другой. Отвесные каменные глыбы высились среди пологих зеленых холмов, предвещая вид, от которого захватывает дух, и долгий, трудный подъем – и больше ничего, так что жители Долфиса редко наведывались на вершину горы. Время слишком дорого, а жизнь слишком трудна для праздных прогулок.

– Скорее, Даг, – бросила через плечо Дездемона, подсовывая под поясной ремень подол юбки, чтобы не мешал на бегу.

Один раз она поскользнулась и едва удержалась от падения, схватившись за зазубренный выступ скалы, но тут же выпрямилась и поспешила за жирной добычей. Кролик истекал кровью, но не сдавался.

– Вон туда залез. – Отдуваясь, маленькая охотница указала на углубление между двумя первыми уступами.

– И унес твой кинжал, – добавил Дагмар, подумав, что кролик с радостью избавился бы от клинка. С узкой тропинки пещера была незаметна – покров из плюща, перекидываясь со скалы на скалу, укрывал вход. – Покажи руки, – велел он.

Дездемона нетерпеливо подняла ладони, ободранные и кровоточащие после падения.

– Кровь остановится. Почти и не больно, только саднит немножко. Я полезу туда. Мне нужны и кинжал, и кролик. Из кролика получатся отличное рагу и пара тапочек.

Дагмар не стал возражать. В пещере наверняка тьма кромешная, и далеко сестрица не уйдет. Он посмотрел на скалы, по-прежнему высившиеся над ними, прикинул расстояние, которое они уже прошли. Внизу, слева, лежало море. Туман скрывал воду, а завывание ветра сливалось с плеском волн, заглушая шум берегового прибоя, но Дагмар знал – оно там.

Позади них в суровом, непреклонном великолепии вытянулась долина со змеящейся серебряной лентой реки Могды, бежавшей между лачугами, которые казались отсюда осколками разбитой на песке раковины. Долина пестрела бугристыми, похожими на бесформенные зеленые пирамиды холмами, отделявшими одно поселение от другого. В Долфисе было много таких холмов. Люди называли их спящими великанами, но больше они напоминали огромных дремлющих жаб.

– Здесь темно. – Голос сестры донесся из пещеры, и Дагмар поднял лицо к небу.

Над головой, окрашивая окружающий мир в цвет дождя, клубились тучи, темные и грозные, как нрав его отца. Вздохнув, он отправился на поиски чего-то, при помощи чего можно было бы добыть огонь. Спускаться с горы под ливнем глупо, и пещера могла стать хорошим убежищем на следующие несколько часов. Но без костра не обойтись.

Его внимание привлекла упавшая сосна с поломанными, высохшими ветвями – их хватило бы надолго. Дагмар нарубил веток топориком, который всегда носил за поясом, и поволок их по узкой тропе к расселине в скале. У входа пришлось наклониться – Дездемона отвела плети плюща и придержала, чтобы брат смог затащить добычу в пещеру. Внутри Дагмар выпрямился в полный рост. Он не видел ничего на расстоянии вытянутой руки, но чувствовал перед собой пространство, огромное и неизведанное, как ночное небо.

– Нам нужен свет. Возьми мой топорик и сруби несколько лоз, только постарайся не отхватить себе пальцы на ногах, – велел он.

Охотницей Дездемона была умелой, но зачастую неловкой, что свойственно людям чересчур самонадеянным и легко отвлекающимся. Привычно поворчав для виду, она подчинилась и принялась срезать плющ охапками, впуская в пещеру неяркий свет.

Дагмару потребовалось не много времени, чтобы разжечь костер, хотя грохот молота Тора и хлестнувший по утесам ливень намекали на то, что они, скорее всего, застрянут здесь надолго, так что запаса веток могло и не хватить. Присев на корточки, Дездемона связывала прутики гибкими лозами, мастеря себе факел. Она изготовила факел и для Дагмара, но, подгоняемая нетерпением, не стала дожидаться брата и отправилась за раненым кроликом одна.

Оставшись следить за огнем, в какой-то момент Дагмар заметил, что дым не повисает в воздухе, а поднимается и уносится в невидимые выси. Где-то там, несомненно, было отверстие, но Дагмару пришлось прервать размышления – сестра звала его. Голос звучал странно, откуда-то издалека, словно Дездемона поднялась вверх вместе с дымом. Видеть ее Дагмар не мог, но красноватые отблески костра отчасти разогнали тьму, и он двинулся на звук, взяв приготовленный для него факел. От основного прохода ответвлялись туннели с проемами в человеческий рост, исследовать которые у него не возникало ни малейшего желания. Держась спиной к костру, он не сводил глаз с мерцавшего впереди огонька. В одиночку Дагмар никогда бы не зашел так далеко, как забрела сейчас сестра, и, когда он наконец добрался до нее, он едва удержался от резких слов.

Замерев в арочном проеме боковой каверны, Дездемона стояла лицом к стене и, подняв факел, рассматривала что-то на камне. Пока брат приближался, она медленно поворачивалась, освещая один участок стены за другим. Вокруг нее дышали и шевелились тени, возникая и исчезая в свете факела. Дагмар обратил внимание на размеры каверны, больше похожей на зал, чем на пещеру. Окружавшие их каменные своды напоминали купол храма, видеть который Дагмару довелось один только раз.

– Что это? – спросила Дездемона, когда брат остановился у входа.

Повторяя ее движения, он поднял свой гаснущий факел и, прежде чем ответить, медленно сделал три полных оборота. Сердце гулко заколотилось, но голос прозвучал глухо. Зал наполняли изображения, сотни изображений, вырезанных в камне. Круги и обелиски, глаза и углы – язык картинок и рисунков, прочесть который Дагмар не мог, хотя и узнал.

– Это… руны, – выдохнул он, ощутив благоговейный трепет.

– Я думала, руны есть только в храме Сейлока. Думала, их стерегут хранители, – прошептала Дездемона.

Лицо ее не выражало испуга, но в голосе эхом отозвалось волнение, заставившее екнуть сердце Дагмара. Он не был глуп и испугался, сильно испугался за них обоих, но не до такой степени, чтобы тут же уйти. Над их головами, сотрясая гору, грохотал гром. Пещера гудела от его раскатов.

– Как думаешь, что они означают? Это предания? – спросила Дездемона.

– Некоторые из них. Посмотри, вот это ты узнаешь. – Дагмар указал на ближайшие к выходу изображения – похоже, руны начинались именно отсюда.

– Сказание о богах, – произнесла довольная собой Дездемона. – Вот Отец Сейлок, – показала она. – Орел Адьяр, медведь Берн, волк Долфис, вепрь Эбба, конь Йоран, лев Лиок.

Изображения были вырезаны с необыкновенной тщательностью. Бог Сейлок, сын Одина и отец их земли, располагался в центре шестиконечной звезды, а его дети – животные – на равном удалении от отца, каждый в своем луче. Дагмар коснулся верхней точки и повел рукой вправо, скользя пальцами по изображениям и называя имена кланов: Адьяр, Берн, Долфис, Эбба, Йоран, Лиок…

– Вот так наша земля должна выглядеть с неба.

Ободренная его примером, Дездемона протянула руку и прижала ладонь к руне, которая находилась прямо перед ней. В неверном свете факела глаза девочки горели любопытством.

– Дагмар, у этой руны есть крылья, – восхищенно произнесла она.

Резные линии потянулись к пальцам, и рокот далекого грома изменился, стал набирать высоту, пока гул не рассыпался на тысячу шепотов. Пещера наполнилась трепетом и шорохом, словно в нее, спасаясь от дождя, ворвался ветер.

Дездемона отдернула руку от изображения, но было слишком поздно. Откуда-то сверху на них обрушилось полчище крылатых существ. Они кружились по залу, ударялись о стены, пронзали когтями воздух, путались в волосах Дездемоны и цеплялись за одежду Дагмара. Уронив факелы, дети отчаянно, вслепую отмахивались от дрожащих тел и шелестящих крыльев, а потом бросились в объятия друг друга, пряча лица от сонма летучих тварей.

Выход из пещеры крылатые мыши нашли так же быстро, как и появились, но свист и шипение отражались от стен даже после того, как стая унеслась. Какое-то время брат и сестра жались друг к другу, шарили руками по одежде, проверяя, не осталось ли на них слепых летунов. Факелы еще не погасли – два огонька на каменном полу пещеры, – и Дагмар наклонился и поднял их. Хорошо, что им не придется отыскивать обратный путь в темноте. Поежившись, он еще раз отряхнул одежду. Дездемона, с факелом в руке, уже шагнула к стене – ее страхи исчезли, как летучие мыши.

– У той руны были крылья, а у этой языки пламени. Наверно, это руна огня, – предположила она.

– Нет! – крикнул Дагмар.

Предостерегающий вопль раскололся, ударившись о стены, и зазвучал хором голосов, но резьбу, которой коснулась рука Дездемоны, уже с шипением объяло пламя; линии, образующие символ, зарделись, как горящие угли. Дагмар выругался, снова бросил факел и сорвал плащ, чтобы погасить лижущий стену огонь.

– С ума сошла? Тебе нельзя касаться рун! – вопил он, сбивая языки пламени.

Плащ уже не спасти. От него и так уже воняло летучими мышами. Как только огонь погас, руна померкла. Тяжело дыша, Дагмар отступил от стены, ожидая следующего бедствия.

– Почему это мне нельзя? Ты же трогал, – пробурчала Дездемона, но, пристыженная, наклонилась за факелом брата.

А ведь она права, подумал Дагмар. Первым стены коснулся он. Обвел звезду Сейлока, и ничего не случилось.

– Может быть… некоторые из них просто содержат предания, – предположил он, чувствуя внутри странную пустоту.

– Тогда сам дотронься до огненной руны. – В голосе Дездемоны звучал вызов. – У меня факел погас.

Дагмар колебался, понимая, что он в этой сцене глупец, а сестра – мучительница. Но устоять перед соблазном не смог. Он ожидал жара, но ощутил только холодный поцелуй камня и складки резьбы, щекочущие кончики пальцев. Надавил еще сильнее, мысленно приказывая руне зардеться, желая ощутить в себе ту силу, которая с такой легкостью проявилась в сестре. Внезапно ему отчаянно захотелось вызвать шум крыльев и пламя, пусть даже летучие мыши унесут его прочь, а пещеру охватит огонь. Но руна отвергла его.

– Возможно, во мне течет кровь рун, – удивилась Дездемона, не замечая разочарования брата. – Как у хранителей.

– Кровь рун и ни капли здравого смысла, – сказал Дагмар, улыбнувшись сестре, чтобы сгладить колкость замечания и заглушить обиду в собственном сердце. Он всегда мечтал стать хранителем Сейлока.

И тут его осенило.

– У тебя… кровь… на пальцах. Ты оставила на рунах кровь. Хильда говорит, хранители используют кровь, чтобы разбудить руны.

Дездемона протянула руки к огню. Кровь запачкала кончики пальцев, въелась в складки кожи.

– Во мне и вправду кровь рун! – радостно изумилась она.

Поморщившись, Дагмар слегка царапнул палец лезвием топора. Порез наполнился кровью. В скудном свете факела она казалась черной. Гоня от себя страх, он обвел пальцем руну, изображающую глаз. Кровь размазалась по линиям, складывавшимся в веко, ресницы и зрачок. Руна выглядела достаточно безобидной – ни крыльев, ни языков пламени, ни мечей, ни обезглавленных тел, как на некоторых других изображениях.

Какое-то время он ждал, надеясь и страшась того, что может увидеть… или не увидеть. А затем его поглотила тьма, и разум перестал принадлежать ему. Перед глазами возникали и распадались картинки, а потом поле зрения сузилось. Дагмар поднялся над утесами и понесся над деревьями на головокружительной скорости – назад, к дому в Долфисе, где он жил с отцом и сестрой, пас коз, кормил свиней и читал все, что мог найти, пусть даже собственные каракули. Пролетев над домом, он помчался над холмами и долинами, лесами и реками, пока не обнаружил, что стоит на Храмовой горе Сейлока с окровавленными руками, устремив взгляд на крышу святилища. На нем было темно-лиловое одеяние хранителя, а голова почему-то мерзла. Мокрыми пальцами он коснулся темени и почувствовал голую кожу.

Храм словно затерялся в роще леса; гигантские стволы уходили корнями в землю, на которой он стоял на коленях, а могучие ветви заслоняли небо. Он держал на руках женщину. Она походила на мать из его воспоминаний, но, когда мать умерла, ему было всего четыре и он не смог бы держать ее вот так. Это она всегда держала его. Тело женщины было теплым, а глаза холодны, и он громко плакал, захлебываясь рыданиями, разрывавшими сердце и горло.

– Дагмар, ты меня слышишь? – спросила мать, но взгляд ее оставался неподвижным, а губы не шевелились.

– Дагмар! – закричала она, и Дагмар судорожно вздохнул, впуская воздух в горящие легкие.

Он вдохнул так глубоко, что женщина соскользнула с рук, а его самого бросило назад. Местность под ним менялась так стремительно, что слилась в смазанную разноцветную круговерть из синего и зеленого, темного и светлого, и Дагмар снова оказался в пещере. Он лежал на спине, ноги и руки раскинуты, ноздри заполнены кровью, за глазами пульсирующая боль. Дездемона с факелом в руке стояла на коленях рядом, и он понял, что это ее голос звал его.

– Ты меня напугал, – прошептала сестра, вытирая щеки.

Дездемона плакала. И он тоже. Дагмар осторожно сел, и у него скрутило желудок.

– Ты упал на землю, как будто умер, – проговорила она, рыдая.

Он потрогал шишку, вскочившую на затылке под косой. У него снова были волосы.

– Я хочу домой, Дагмар. Хочу быть воительницей, а не хранителем, – говорила Дездемона, помогая ему подняться.

Ее факел погас, но факел Дагмара давал достаточно света, чтобы покинуть чертог с рунами и вернуться к костру у входа в пещеру. Мальчик не чувствовал тела. Ноги двигались, но он не ощущал их. Дездемона держала его за руку, но Дагмар не чувствовал ничего, кроме камня. Камень вокруг, камень под ним, камень внутри него.

– Дождь кончился, – сказала Дездемона, когда они вышли из пещеры, но, даже если бы ливень продолжался, Дагмар все равно бы не остановился.

Прошло некоторое время, прежде чем он смог заговорить, руки и ноги согрелись и тело снова стало ему принадлежать. Дездемона молча шла рядом, словно ощущала его потрясение и старалась справиться со своим собственным. Но, когда они наконец добрались до подножия Шинуэя, Дагмар повернулся к сестре и заговорил настойчиво, но тихо, так, чтобы не услышали даже деревья:

– Обещай мне, что никогда больше не пойдешь в эту пещеру. И обещай, что никогда и никому о ней не расскажешь.

– Обещаю, – бросила она, но Дагмар видел, что сестра раздражена и устала.

Пережитое в пещере уже померкло для нее, как страшный сон, на который можно махнуть рукой. Дездемона потянула его за собой – к дому, ужину, отдыху. Но Дагмар знал, что никогда не забудет случившегося.

– Дездемона, – взмолился он, – выслушай меня.

– Я слушаю, Дагмар, – заверила она брата, глядя прямо на него.

– В этой пещере полно того, что никогда не должно быть найдено, – прошептал он, и голос его дрогнул от страха.

Сестра кивнула, широко раскрыв голубые глаза, и Дагмар впервые заметил, как сильно она похожа на мать.

Часть первая
Мальчик из храма

1

Десять лет спустя

ДАГМАР ПРЕДПОЧИТАЛ МОЛИТЬСЯ на открытом воздухе. Стены храма дышали прохладой и спокойствием, но камень был пуст, безжизнен, и Дагмар чувствовал себя отрезанным от чуда, которое вызывало у него желание молиться. Когда он уходил в лес, касался деревьев или взбирался по травянистым холмам, покрывавшим всю землю Сейлока, душа его воспаряла, слова, родившиеся в сердце, поднимались к устам и лились с губ. Он молился Одину, Всеотцу, хотя слово отец всегда отзывалось уколом вины. Его отец был воином, могучим и внушающим страх, и ни минуты не сомневался, что Дагмар пойдет по его стопам. Но воительницей стала Дездемона. Лучшая щитоносица Долфиса, она сражалась так искусно и так неистово, что все мужчины клана восхищались ею. Дагмар не хотел, чтобы им восхищались. Он хотел познать богов.

Хранителей Сейлока чтили и оберегали, а Дагмар всю жизнь мечтал о мире, покое и безопасности. Отец не смог отказать, когда Дагмар испросил у ярла Долфиса разрешение отправиться на Храмовую гору. Ежегодно от каждого из шести кланов избирали человека, который становился претендентом на звание хранителя Сейлока. Не каждого оставляли на обучение, не всякий в конце концов проходил посвящение. Случались годы, когда не принимали никого. У хранителей были свои критерии отбора. Но Дагмара приняли. Он полностью отдался этому служению, и верховный хранитель стал свидетелем его обета. Жрец обратил внимание на его немалую телесную силу, рост и тягу к рунам.

Верховный хранитель, маленький, сморщенный человек по имени Айво, спросил тогда у Дагмара голосом, пропитанным презрением и недоверием:

– Зачем ты здесь, Дагмар из Долфиса? Ты сложен как воин. Тебе нужно защищать свой клан.

– Я сложен как воин, но у меня сердце хранителя, – отвечал Дагмар.

В ответ верховный хранитель расхохотался, потом сплюнул. Его глаза и сморщенные губы были обведены черным.

– У тебя сердце не хранителя, а непослушного ребенка.

– Я отказываюсь становиться воином Долфиса… или любого другого клана. Это единственное, чего не принимает мое сердце.

– А если я отошлю тебя прочь? – спросил верховный хранитель.

– Я поднимусь на скалы Шинуэя и брошусь вниз, – отвечал Дагмар. Он был убийственно серьезен.

Верховный хранитель не отослал его. Кроме Дагмара, в том году не приняли ни одного послушника из других кланов. И в следующем тоже. А Дагмар остался. Он находился здесь пятый год и больше уже не являлся послушником. Теперь он стал хранителем.

Балансируя на скользких камнях, Дагмар перебрался через ручей. Мысли его занимала Дездемона. Он был ее братом задолго до того, как стал хранителем Сейлока. В последние три ночи сестра снилась ему. По утрам он просыпался сам не свой от страха за нее. Будь она некрасива, жизнь ее сложилась бы легче, но Дездемона выросла красавицей и, несмотря на все свои таланты, имела обо всем собственные, зачастую ужасные, суждения. Возможно, сказывались отсутствие матери и пример отца, жившего только ради сражений и путавшего страсть и ненависть до такой степени, что в конце концов он разучился их различать.

Дагмар не видел сестру с тех пор, как поступил в храм. Он писал ей, но ответы получал редко, с большими перерывами. Она влюбилась в какого-то мужчину. Имени его сестра не упоминала, но Дагмар заметил, что слова, написанные ею на пергаменте, обрели стремительный наклон вперед, будто Дездемона падала в свое будущее, задыхаясь от нетерпения. Пошли пересуды о женихе. Дочь Дреда, самого грозного и могучего воина Долфиса, сама по праву считавшаяся искусной воительницей, имела высокую цену. Ярл Дирт хотел ее для одного из своих сыновей, но больший смысл имело бы укрепление союза с другими кланами. Почти наверняка Дездемону должны были обещать мужчине из какого-то союзного клана.

Это чувство возникало всегда, когда Дагмар оказывался среди деревьев. Они как будто следили за ним. Нет… не следили. Наблюдали. Узнавали, приглядывались, но не осуждали.

– Мы приветствуем тебя, – шептали деревья: они принимали его, но не навязывались и не выпытывали его секреты.

Выйдя из-под тени высоких сосен, Дагмар начал взбираться на холм, с которого открывался вид на Берн на востоке и Долфис на юго-востоке. Между двумя землями шла гряда невысоких гор, таких же как и по всей стране. Они отделяли территории одного клана от другого, словно боги сделали это намеренно. В центре, там, где стоял храм, земля поднималась выше всего, и с Храмовой горы можно было увидеть владения всех кланов. С высоты к северу от храма открывался отличный обзор Адьяра, с южного склона – вид Эббы. Если бы Дагмару захотелось посмотреть на Йоран или Лиок, он мог бы подойти к западному склону Храмовой горы и увидеть земли обоих кланов – Йорана на юго-западе, Лиока ближе к северу. Но какое бы место Дагмар ни выбирал, от открывавшегося вида всегда захватывало дух и он будто улетал в небо.

Сейлок был красивой страной и имел форму звезды с шестью сглаженными, закругленными лучами – по одному на каждый клан. Страна располагалась на острове в центре Северного моря. Когда-то сам Один запустил руку в морскую пучину, захватил в кулак кусок морского дна и вытащил к свету солнца. Там, где он разжал ладонь, остался остров.

– Сей-лок, – выдохнул Дагмар, делая ударение на каждом слоге и закрыв глаза, чтобы сосредоточиться на мыслях.

«Сейлок» значит «благословенный», и в данный момент Дагмар знал, что так и есть, но боялся, что его собственное благословение не достигнет сестры. Она не могла убежать из Долфиса. Не могла воспрепятствовать честолюбивым планам отца на ее счет.

Не открывая глаз и сфокусировав мысли на милом лице Дездемоны, Дагмар снял с кожаного пояса кинжал и провел клинком по ладони. Разрез лег поверх множества старых шрамов, и сквозь пальцы быстро потекла теплая кровь. Земля отвечала только на нее. Кровь представляла собой жертву, и земля не хотела обменивать свои тайны на что-то менее ценное.

Опустившись на колени, Дагмар сжал кулак, позволяя алым каплям упасть в грязь. Он проливал собственную кровь ради мудрости. Не власти. Но знавал тех, которые больше всего на свете жаждали власти. Такие были даже среди хранителей. Это запрещалось, однако запретный плод для некоторых слишком сладок, чтобы устоять перед искушением. Если хранитель попадался на пролитии крови – своей или чьей-то еще – ради власти, то его убивали на алтаре Одина. На хранителей Сейлока возлагалась охрана запретных рун и надзор за преемственностью королевской власти, а не забота о собственном могуществе. Но перепутать ответственность с властью нетрудно. Дагмар ежедневно боролся с этим. Даже теперь, когда обменивал свою кровь на возможность помочь сестре, вникнув в суть ее проблем. Он знал, что она в затруднительном положении. Сны говорили об этом ясно.

Взяв кинжал, он вонзил его в землю, одновременно произнося имя Дездемоны. За мудрость Один отдал глаз, и Дагмар клинком изобразил руну видения. Желая рассмотреть невидимое физическим зрением, он чертил руну и шептал:

– Я хранитель Сейлока и взыскую видения, которое мог бы благословить, ибо хочу позаботиться о той, что зовет меня братом по плоти.

Тут же в голове возникло лицо Дездемоны. Не воспоминание, явившееся из глубин сознания, а свежий образ. Сестра была бледна, ее темные волосы разметались по ввалившимся щекам. Она кричала, и губы ее произносили его имя. Вот она умоляюще подняла руку, и Дагмар увидел, что ладонь ее в крови, как и у него. Картинка расширилась, будто Дагмар отступил на шаг, чтобы видеть больше.

Одетая в цвета своего клана, Дездемона сидела у дерева, прислонясь спиной к стволу. Глаза закрыты, подбородок вздернут, будто в мольбе о помощи. Пока Дагмар рассматривал ее, она начала плакать. От негромких мучительных рыданий у него самого задрожали губы. Картинка начала удаляться, и Дездемона превратилась в пятнышко насыщенного синего цвета на холсте, который будто бы расписали разными оттенками зеленого и коричневого.

Дагмар знал это место, оно находилось недалеко. Лес из видения раскинулся прямо у подножия холма. Поднявшись, он стер руну кожаной подошвой и поблагодарил богов за их дары. Ладонь еще сочилась кровью, но Дагмар даже не подумал ее перевязывать.

Сунув кинжал за пояс, Дагмар по склону спустился к лесу, который был показан ему в видении. Двигался он быстро, целенаправленно, но не звал сестру по имени. Ему не хотелось, чтобы услышал кто-нибудь из хранителей. Дагмар все еще находился на территории святилища, и не только он искал уединения для размышлений и обращения к богам. Если бы Дагмар нашел в лесу Дездемону, то не знал бы, что с ней делать, куда вести. Все хранители Сейлока были мужчинами, женщины с ними не жили. Но сейчас он думал не об этом.

Дагмар тихо пробирался меж деревьев, внимательно вглядываясь в подлесок. Он знал, что сестра где-то рядом, и боролся с искушением позвать ее. По пути он никого не встретил, за все утро не видел ни одного человека и все же хранил молчание. В лесу царило безмолвие. Ни щебета, ни жужжания. В кронах деревьев не порхали птицы, по веткам над головой не бегали зверушки. Остановившись, он прислушался к тишине. Откуда-то слева донесся низкий стон, и он через деревья поспешил на звук.

Дездемона сидела в том же положении, что и в видении, опершись о дерево. Словно Локи, бог озорства и всяческой неразберихи, принес ее, чтобы подшутить над ним.

– Дез? – прошептал он, остановившись и не решаясь сделать следующий шаг. Подол ее платья пропитался кровью, руки были странно сложены на груди. Веки Дездемоны затрепетали и приоткрылись, потом закрылись и снова через силу открылись.

– Даг, – всхлипнула сестра, и он приблизился, словно шагнув в собственное видение.

– Ты ранена, – взволнованно произнес он.

– Нет. Не ранена.

– Ты истекаешь кровью!

Разговор получался каким-то нелепым. Он долгие годы не видел сестру, но вот она перед ним, сидит в луже крови в Храмовом лесу. Дагмар не спросил, как она сюда попала, а сестра не стала объяснять. Пока не стала. Просто, сложив руки на груди, смотрела, как он подходит. Так делают женщины, когда стараются прикрыть наготу. Внезапно ему подумалось, что сестру избили или, возможно, надругались над ней. Но, подойдя ближе, Дагмар понял, что она прячет вовсе не груди, а прикрывает ребенка. Младенца. Окровавленного и такого маленького, что он казался ненастоящим. Распустив завязки спереди платья, Дездемона прижимала его к своей груди, кутая в одежду маленькое тельце.

– Брат, это мой сын, – сказала она. – Я принесла его тебе. – Голос звучал слабо, но голубые глаза на бледном лице, так похожие на его собственные, смотрели с горячечной исступленностью.

– Мне? Дездемона, я хранитель!

– А я твоя сестра и единственная, кто тебя любит. – Голос ее зазвучал резко, даже яростно, но сорвался, и она содрогнулась, вскинула голову, будто старалась не лишиться чувств. – А ты единственный, кто любит меня.

– Кто отец ребенка?

Раздался пронзительный крик, и Дагмар осознал, что плач, услышанный им в видении, издавал младенец, а не сестра. Несмотря на крошечные размеры и жалкий вид, вопил он требовательно и громко.

– Его отец – Банрууд из Берна, – призналась Дездемона.

– Почему ты не пошла к нему?

Банрууд, молодой ярл Берна, возглавил клан после смерти отца и уже являлся могущественным человеком. Дагмар и Дездемона знали его с детства. Их отцы плечом к плечу сражались с врагами, иногда – друг против друга. Оба были воинами. Оба пользовались всеобщим уважением. Но Беренд, отец Банрууда, был ярлом своего клана, а Дред из Долфиса – нет. Кроме крутого нрава и меча Дред мало что имел. Беренд владел гораздо большим и не позволял Дреду забывать про это. У Дагмара мелькнула мысль, что Банрууд, возможно, не позволил того же и Дездемоне, соблазнил ее обещанием сделать женой ярла, а потом бросил, как солдат шлюху.

– Я к нему ходила. И меня прогнали прочь, – всхлипнула Дездемона.

Пусть Дагмар и не узнал всей истории, но ответ получил.

– Как ты сюда добралась?

– Верхом. У меня лошадь недалеко. Где-то там. Дальше проехать не смогла. Ребенок начал выходить.

– Ты приехала одна?

– Одна, если не считать ребенка в утробе.

Дагмар тяжело вздохнул.

– Дездемона, почему? Почему ты приехала сюда?

– Ты должен забрать его, Дагмар. И назвать Байром. По клану его отца. Байром… потому что он будет могучим, как зверь, имя которого будет носить.

Опустившись возле нее на колени, Дагмар достал нож, чтобы начертить на земле, политой при родах кровью сестры, руны исцеления. Он должен ее вылечить. Ей нужно заботиться о сыне.

– Нет, брат! – остановила она. – У меня свои руны.

От губ по ее щекам разливалась мертвенная бледность, но Дездемона сумела достать с пояса кинжал. Дагмар дивился, что сестра еще в сознании. Крови она потеряла столько, что размокла земля. Меж обнаженных корней стояли багровые лужи, словно само дерево кровоточило.

– Дези, ты не должна. Это запрещено. Рунами могут пользоваться только хранители.

– Я умираю, – фыркнула Дездемона. – Кто же меня накажет?

Дагмар поморщился, но сестра не обратила внимания – ее клинок уже погрузился в землю.

– Я любила его, – призналась она.

– Банрууда?

– Я любила его, и это стало ему досаждать. Больше всего на свете он жаждет власти. Он такой же, как его отец. Хочет быть королем. Он женится на дочери короля Ансела. Думает, это даст ему положение, жена нарожает кучу сыновей. Но мой сын останется единственным ребенком Банрууда.

Трясущейся рукой она изобразила еще одну руну, которую Дагмар поначалу не узнал.

– Банрууд отвергнет его еще раз. И тем самым откажется от всего Сейлока. Спасение придет через моего сына, и только через него.

Ребенок снова закричал, и под его плач Дездемона обмякла – потеря крови лишила ее последних сил. Дагмар в отчаянии обнял ее обеими руками. Щеки его были мокрыми от слез, взор туманился; губами он прижался к волосам сестры. Как бы он хотел, чтобы она замолчала. Дездемона произносила заклятие на крови, самое могущественное, потому что кровь, пролитая на землю, содержала ее жизненную силу, и смерть сестры скрепляла проклятие, как печать. Говорить теперь она могла только шепотом, но клинок продолжал чертить линии на мокрой земле.

– Нас унижают. Нами пользуются. Нас предают и бросают. Но нас редко любят. Да будет так. С этого дня в Сейлоке больше не будет дочерей, которых вы могли бы любить.

Земля содрогнулась, словно нож Дездемоны причинил ей боль, и на секунду Дагмар испугался, что сейчас она расступится и поглотит их. Но толчки прекратились так же внезапно, как и начались.

– Я люблю тебя, Дездемона, – срывающимся голосом произнес Дагмар, вытирая слезы о волосы сестры. – Я всегда тебя любил. Не говори так.

– Ты оставил меня, брат. А теперь я оставляю тебя, – выдохнула Дездемона, а потом слова застряли у нее в груди, она захрипела, рука, дочертившая руны, выпустила нож, и жизнь закончилась.

Ребенок протестующе закричал – коротко и горько – и вдруг замолчал, округлил рот и потянулся к материнской груди. Но его матери больше не было. Дагмар чувствовал, как жизнь покидает сестру, как опадает ее тело. Голова откинулась назад, и он увидел шею – молодую, красивую, с кровавыми отметинами от ее собственных пальцев. Дагмар встряхивал сестру, просил очнуться, а ребенок тем временем присосался к еще теплой груди, стараясь вобрать в себя то, что там осталось. Почувствовав отвращение, даже ужас, Дагмар заплакал. А ребенок сосал, втягивая щеки и тиская ручонками белую плоть мертвой матери.

Дагмару хотелось отнять ребенка от груди, но он понимал, что младенец ни в чем не виноват. Он просто голоден. Дурного в этом не было, сосать грудь – это было врожденное умение. Кроме этих последних капель молока, Дездемона ничего не могла дать сыну. Обессиленный и потрясенный, Дагмар отвел взгляд. Он не выпускал тело сестры, чтобы не потревожить ребенка, и поэтому держал ее – вернее, их – и изучал руны, начертанные сестрой на пропитанной кровью земле.

Дездемона изобразила женщину с ребенком в кольце змеи; голова с раздвоенным языком поднималась через корону с шестью зубцами. По зубцу на каждый клан Сейлока. Еще она начертила руну силы и власти, но кольцо вокруг второй руны не было замкнуто, и Дагмар задумался, намеренно Дездемона это сделала или, умерев, не успела закончить. Он мог бы замкнуть кольцо своей кровью, но боялся – не навредит ли его вмешательство.

Замкнутое кольцо означало завершенность. В руне силы разрыв в кольце значил слабость. Пусть маленькую, едва заметную… но все же слабость. Если руна силы предназначалась новорожденному сыну, то Дездемона непреднамеренно оставила в ней фатальный изъян. Проведя клинком сестры по своей еще кровоточащей ладони, Дагмар закрыл разрыв.

– У него не будет ни матери, ни отца, ни клана. Всеотец, у него буду только я. И я не представляю, как справлюсь. Но если он – Байр – проклят какой-то уязвимостью, то я исправлю этот недостаток, – молился Дагмар.

На него вдруг снизошло странное спокойствие. Он уложил сестру на землю, в которую ей предстояло вернуться. Младенец заснул, отвалившись от материнской груди. Он был теплый и липкий, весь покрыт кровью и грязью, но головку покрывали темные волосики. Ладно скроенное розовое тельце со складочками жира наводило на мысль о хорошо откормленном поросенке. Здоровый мальчишка, подумал Дагмар. Просто отменный.

– Теперь ты должен отправиться со мною, Байр, – сказал он ребенку, назвав его по имени, выбранному матерью.

Прокляв Банрууда, она все же дала сыну имя, начинавшееся с первого звука названия племени. Имена всех мальчиков клана начинались с того же звука, что и у отцов. У девочек имена начинались с первого звука материнского имени. У Дагмара мелькнула мысль, что сестре нужно было бы выбрать имя по первому звуку в названии ее собственно клана. Отец ребенка имел на него права, хотя Банрууд открыто отрекся и от матери, и от ребенка. Чувствуя, как в груди закипает гнев, Дагмар поклялся, что не отдаст сына этому человеку.

Следуя примеру сестры, Дагмар сунул малыша под одежду, на голую теплую грудь, и начал долгий подъем обратно к храму. Сестре он пообещал, что вернется, как только позаботится о ребенке.

2

НЕСКОЛЬКО РАЗ ДАГМАР едва не повернул назад. Придется оставить себе младенца, но уйти от хранителей. Они никогда не позволят ему растить ребенка на территории святилища. На земле храма проживало очень немного женщин; большая их часть располагалась в комнатах для прислуги во дворце. В пределах храмовых стен женщины не жили. Хранители заботились о себе и святилище без их помощи – все братья по очереди выполняли повседневные трудовые обязанности. Нельзя было провести за молитвой, чтением или письмом весь день. Насущные потребности не позволяли оторваться от мира вещей, из которого так легко было уйти во время медитации.

Были на Храмовой горе и солдаты, небольшой отряд из королевского войска. Они защищали храм от грабителей и людей, пытавшихся проникнуть туда, где им не место. Храмовая гора походила на небольшой поселок, управляемый в основном мужчинами, и Дагмар точно знал, что не найдет няньку ни на территории храма, ни на прилегающих землях.

Обдумывая все эти суетные дела, Дагмар пытался представить себе присутствие ребенка в общине обитателей Храмовой горы. Айво, верховный хранитель, сразу отправит его прочь. Дагмар замешкался, остановился, развернулся на месте, обводя взглядом небо и деревья в поисках ответа на вопрос, что же ему делать. Ребенок у него на груди заерзал, но не заплакал, и Дагмар инстинктивно похлопал младенца по спинке, успокаивая и его, и себя.

Уйти Дагмар не мог. Некуда было идти. У него не было дома в Долфисе. Больше не было. Дагмар содрогнулся при мысли о том, что может сделать отец. Он начнет войну. Вот что он сделает. Возьмет ребенка и поскачет в Берн, прямо к замку ярла Банрууда. И потребует возмещения за умершую дочь. А ребенка либо примет Банрууд, либо вырастит в Долфисе Дред, вернее, какая-нибудь женщина. Он наймет ее ухаживать за внуком, пока сам разбойничает и грабит заморские страны к востоку от Сейлока.

Банрууд уже отверг Дездемону и ребенка. Дред не годился. И Дездемона доверила сына заботам Дагмара.

– Óдин, отец Сейлока, сжалься над этим младенцем. Он из рода твоего сына, прямой потомок медведя Берна и волка Долфиса. – Эту молитву Дагмар твердил с того момента, как оставил тело Дездемоны. Закончив подъем и приблизившись к воротам храма, он снова начал повторять ее.

– Хранитель Дагмар, тебя ищет мастер Айво. – Из башни у ворот его окликнул Якуб, стражник храма. Глаза его горели любопытством. – Что там у тебя, хранитель Дагмар? – допытывался Якуб.

Дагмар покачал головой, не ответив. Меньше всего ему хотелось, чтобы среди стражников и хранителей разнеслась весть о том, как Дагмар в складках собственной одежды принес с молитвы младенца. Тогда мастер Айво узнал бы об этом еще до встречи с Дагмаром.

Когда-то давно хранители Сейлока наряду с животными приносили в жертву и людей. Каждые шесть лет шесть животных и шестеро мужчин посвящались богам. Закончилось это при короле Эносе из Эббы. Он путешествовал в земли христиан и перенял некоторые из их обычаев. К пантеону богов добавили Иисуса Христа, а человеческие жертвоприношения в кланах Сейлока прекратились. Энос не стал креститься. Просто он заинтересовался, поэтому и привез из странствий большой золотой крест и книгу, которую называл Библией. Их выставили на обозрение в храме под росписью, изображавшей путешествующего короля; над его головой, указуя путь, парило крылатое существо с золотистыми волосами.

В правление Эноса многое переменилось, но кое – что осталось прежним. В том числе власть верховного хранителя. Его звали Айво. Это имя он выбрал себе сам, и оно не перекликалось ни с одним из кланов, потому что прежде всего он обязан был оставаться беспристрастным ко всем шести кланам, хранить запретные руны и обеспечивать духовное благополучие всего Сейлока. Он отказался от старого имени, данного ему отцом, человеком из клана Йорана, и взял новое. С тем Айво и начал новую жизнь в новой роли. Если когда-нибудь Дагмар станет верховным хранителем, ему тоже придется выбирать новое имя. Но сначала нужно пережить этот день. Мысли про пост верховного хранителя показались Дагмару глупыми, особенно с учетом того, что ему предстояло.

По груди Дагмара разлилось тепло, и на секунду он решил, что его посетило откровение, святой миг духовного озарения. Сердце благодарно екнуло. Наверное, Один отвечает на его молитвы. Потом тепло сменилось сыростью, и Дагмар понял, что ребенок, прижатый к сердцу, подпустил струю ему на грудь. Поморщившись, он пошел дальше. Случившееся подчеркивало, насколько прозаична проблема, с которой он столкнулся. В складках одежды спрятан младенец, а в лесу лежит мертвая сестра. Дагмар опять поморщился, и тут его охватила скорбь. Шок проходил, уступая место горечи утраты, и он, споткнувшись, упал на одно колено. Мокрый ребенок, явно ощутивший неудобство, испустил крик.

– Дагмар? – донесся голос из темных глубин внутреннего святилища.

Его поджидал мастер Айво, верховный хранитель.

– Да, мастер, это Дагмар.

– Иди сюда, – велел Айво.

Голос звучал странно, и Дагмар, сжав зубы, покрепче обнял под одеждой ребенка.

В святилище было темно и прохладно. Камень, обрамлявший окна с кроваво-красными стеклами, не давал теплу дня проникнуть внутрь. Во мраке мерцали свечи. Как король на троне, Айво сидел в своем кресле над алтарем. Всего кресел насчитывалось семь, место мастера Айво располагалось в центре. Остальные кресла пустовали; шестеро главных хранителей, представляющих шесть кланов, оставили своего мастера размышлять в одиночестве. Так было заведено. Вместе они медитировали один раз в день, а официальные места занимали только во время церемоний и богослужений. Но мастер Айво часто находился в святилище, превратив его в личное пространство, где вел дела и исполнял обязанности, которыми был облечен.

После дневного света глаза Дагмара медленно привыкали к темноте помещения, и некоторое время он видел только язычки пламени, мерцающие на макушках восковых свечей. Ими уставили все поверхности в святилище.

– Я видел кое-что, обеспокоившее меня, Дагмар, – тихо сказал Айво.

Дагмар ощутил, как кровь быстрее побежала по жилам. Не замедляя шага, он приблизился к верховному хранителю и остановился перед самым алтарем.

– Что ты видел, мастер? – спросил он.

– Смерть женщины.

– Я тоже видел ее смерть, но не в видении, мастер. Наяву, – сказал Дагмар дрогнувшим голосом.

Слезы хлынули у него из глаз и потекли по щекам, но Дагмар не замечал этого. Мастер Айво не выглядел удивленным и не сводил глаз с лица Дагмара. Поведав верховному хранителю о своих снах, которые видел три ночи кряду, Дагмар рассказал, как отправился искать откровения, чтобы понять смысл сновидений, как принес жертву ради мудрости, как в видении ему явилась сестра.

– Я легко нашел ее, мастер. Но помогать ей было слишком поздно.

– Когда ты появился, она уже умерла? – спросил Айво.

– Нет. Но она истекала кровью.

– Почему?

– Там, в лесу, она родила ребенка. На том самом месте. Что-то пошло не так. Крови было слишком много.

Дагмар не сказал мастеру Айво про руны. Руны являлись запретными для всех, кроме хранителей Сейлока, и даже им разрешалось пользоваться только определенными рунами.

– Что насчет ребенка? – задал вопрос мастер Айво.

Ощущая приступ животного страха, Дагмар распахнул одежду, достал голого младенца и на трясущихся руках поднял его к верховному хранителю. К этому времени ребенок снова заснул, но, оторванный от тепла кожи Дагмара, замахал ручонками. Мастер Айво зашипел, словно Дагмар протянул ему извивавшуюся змею.

– Ребенок жив и здоров, – заявил Дагмар. – И я его дядя. Я не мог оставить его умирать в лесу.

Верховный хранитель в ужасе смотрел на него.

– Дядя Одина, брат Бестлы, научил Одина песням жизни. Он научил его восемнадцати заклинаниям. Он не отрекался от ответственности из-за того, что он бог, – настаивал Дагмар. – И я не могу отречься из-за того, что являюсь хранителем.

– Кто будет кормить ребенка? У тебя же, брат, титек нет. – Едкое замечание Айво застало Дагмара врасплох.

– Какая-нибудь женщина из королевской деревни знает, что делать. Если придется, он будет пить козье молоко, как мы, – пробормотал Дагмар, стараясь чтобы его голос не выдавал его страха.

За себя он не боялся. Не страшился гнева или недовольства Айво. Его пугало, что Айво не разрешит оставить младенца в храме. Тогда Дагмару придется уйти. Им обоим придется.

– Кто отец ребенка?

Дагмар не выдал себя волнением. Он готовился к этому вопросу и солгал очень убедительно.

– Я не знаю, мастер.

Мастер Айво презрительно скривился. Похоже, женщина, рожавшая в отсутствие мужчины, готового перекусить пуповину младенца собственными зубами, не заслуживала его сострадания. Этим ритуальным действом в кланах признавали отцовство.

– Она сказала, что назвала ребенка Байром. – Дагмар торопился сказать правду, чтобы скрыть ложь. – Сказала, что он будет сильным, что через него в Сейлок придет спасение. И попросила меня взять его. Я так и сделал, мастер. Молю, позволь мне вырастить его здесь, среди нас.

Мастер Айво побледнел и некоторое время хранил молчание. Пренебрежение на его лице сменилось раздумьем.

– Что она подразумевала… под спасением? – прошептал верховный хранитель.

– Не знаю, мастер. Возможно, это было всего лишь предсмертное пожелание матери сыну. Но… по-моему, нечто большее.

В святилище наступило молчание, наполнившее воздух напряжением, а для Дагмара – и муками неизвестности. И только через несколько минут Айво снова заговорил. Сердце Дагмара начало успокаиваться, а страх убывать.

– Мне она тоже снилась, Дагмар, – признался Айво. – И прошлой ночью, и предыдущей, и много ночей подряд. Я не знал, что это значит. Но женщина… она напоминала мне тебя. Она была похожа на тебя. Поэтому я и позвал тебя к себе. И вот ты здесь.

У Дагмара перехватило дыхание, и он склонил голову, отчаянно пытаясь справиться со своими чувствами.

– Дай ребенка мне, – велел Айво.

Дагмар повиновался. Ноги дрожали так, что он боялся упасть. Обогнув алтарь, он поднялся по ступеням на возвышение, где сидел и ждал мастер. Дагмар понятия не имел, что этот человек сделает дальше. Когда Дагмар приблизился, обведенные черным губы и глаза мастера (как и у всех верховных хранителей с тех пор, как Сейлок поднялся со дна морского) пришли в движение, и он прошептал слова, расслышать которые Дагмар не смог.

У мастера Айво были острые изогнутые ногти, но он принял ребенка на ладони с нежностью, удивившей и успокоившей Дагмара.

– Мать сказала, что он будет сильным? – прошептал верховный хранитель.

– Да, мастер.

– Я уже вижу, что это правда. Посмотри, как он держит голову! Для новорожденного младенца это необычно. Он рассматривает меня, Дагмар. У него ясный твердый взгляд.

Действительно, крошечный младенец смотрел на мастера Айво с поразительным любопытством, а между тем его розовое тельце сжимал в ладонях самый могущественный человек в Сейлоке. Более могущественный, чем король, ибо мастер Айво своей властью выбирал того, кто наденет корону. Даже более могущественный, чем боги и три норны, прядущие нити человеческих судеб, потому что в этот момент он держал жизнь ребенка в своих руках.

– Как звали твою сестру, Дагмар?

– Дездемона.

– Дездемона, – прошептал мастер Айво, растянув имя в длинном шипящем звуке. – Та, что убивает демонов.

– Да, – подал голос Дагмар. – Она стала великой воительницей нашего клана.

– Из женщин не получается великих воинов, – бросил Айво.

Дагмар промолчал, хотя остался при своем мнении. Мать ребенка была самой свирепой из дев-воительниц.

– Если я велю оставить его в Храмовом лесу в качестве дара Одину и всем богам Сейлока, ты подчинишься?

– Нет, мастер, – твердо ответил Дагмар.

Айво выругал Дагмара за дерзость, но не сводил глаз с ребенка.

– Со времен Бьорна в храме не было детей, а он попал к нам в десять лет, – веско произнес Айво; теперь Бьорн стал одним из старших хранителей, и ему перевалило далеко за пятьдесят. – Откуда нам знать, получится ли из этого мальчика достойный послушник?

– На горе живут солдаты. И повара, садовники, и прачки тоже. Мы же не все хранители или послушники, – осторожно заметил Дагмар.

– Это правда, – согласился Айво.

Он все так же смотрел на ребенка, которого держал в руках, но на его губах появилась улыбка. Даже мокрый и грязный, малыш просто дышал здоровьем и внушал большие надежды.

– Что я скажу остальным? – продолжил верховный хранитель, и сердце Дагмара забилось быстрее. Он увидел, что Айво смягчился по отношению к ребенку.

– Расскажи им про свои сны, мастер. Никто не усомнится в твоих сновидениях.

– А про твои сны, Дагмар?

– Я скажу лишь то, что ты разрешишь мне сказать, – покорно произнес Дагмар.

– Значит, в этом ты послушен? – В голосе Айво зазвучали сварливые нотки. – А если я велю отдать его богам, ты откажешься? Соберешься забрать его и уйти? Может, бросишься с утесов Шинуэя, а?

– Может быть. Но его судьба будет моей судьбой, мастер, – подтвердил Дагмар.

Внезапно младенец издал громкий крик, и Дагмар с Айво вздрогнули. Верховный хранитель чуть не уронил ребенка, и его ноготь оцарапал детскую кожу. На маленьких ребрах выступила полоска крови.

– Байр из Сейлока, – задумчиво пробормотал Айво, глядя на кровь. Уложив младенца перед собою на алтарь, он провел подушечкой пальца по кровоточащей царапине, потом начертал на лбу ребенка звезду Сейлока. – Байр из Сейлока, – нараспев заговорил он. – Байр, племянник Дагмара, дитя Дездемоны, сын храма. Тебе сохранят жизнь и станут оберегать ради цели, которой я пока не знаю, но я закрепляю пророчество матери на твоем лбу и сделаю все, что в моих силах, чтобы оно исполнилось.

У Дагмара ослабели ноги, и он сделал движение к алтарю, на котором лежал младенец. Чувства благодарности, вины и скорби, соединившись, заставили его опуститься на колени. Он не рассказал мастеру всего, а Айво только что скрепил слова Дездемоны кровью на челе ребенка.

– Забирай его. Устраивайся. Обязанности твои, хранитель Дагмар, останутся прежними – с ребенком или без него. Будем молиться, чтобы он приспособился к жизни на горе. Если нет, ему… и тебе… придется уйти.

* * *

Байр плакал только по ночам, когда в храме было темно и тихо, и крик младенца, разносясь по коридорам, заставлял хранителей, живущих в одном крыле с Дагмаром, возмущенно твердить, что храм не место для сирот. Днем Байр спал, хлопал глазами, гукал, дрыгал ножками. А вот ночи в чистой келье с каменными стенами и узкой кроватью выпадали тяжкие.

Из бочонка Дагмар смастерил колыбель, но в темноте ребенок не желал засыпать и не успокаивался, пока его не брали на руки. Дагмар боялся сомкнуть глаза; ему казалось, что он тут же заснет и уронит младенца. После первой недели такой жизни Дагмар настолько выбился из сил, что заснул прямо на полу с ребенком на груди. Оба спали так крепко, что Дагмар сдался, и с этого дня малыш спал с ним на куче соломы, а кроватка стояла пустой.

Очень рано потеряв мать, Дагмар понятия не имел, как женщины ухаживают за детьми. Малыш был лишен материнской груди – и питающей, и успокаивающей ребенка; Дагмар не знал ни колыбельных песен, ни добрых сказок. Голос у него был грубый и басовитый, руки – большие и неловкие, но сердце обливалось кровью от жалости. Ребенок, такой беспомощный и невинный, смягчил что-то в его сердце.

Женщина из королевской деревни, недавно отнявшая своего ребенка от груди, согласилась трижды в день приходить к стене, окружавшей храм, и кормить Байра, но этого не хватало, и малыш не наедался досыта. Дагмар изготовил из овечьей кишки соску и между визитами селянки подкармливал Байра козьим молоком, усиливая его питательные свойства молитвой. Он просил у богов силы и выносливости – чтобы ночью руки не ослабели и он не уронил ребенка, чтобы малыш не будил братию, чтобы его неопытность не закончилась бедой.

Поначалу остальные хранители недовольно хмурились, усложняя жизнь Дагмара, но после первых бессонных ночей примирились с присутствием в их среде ребенка. Не единожды он замечал, что даже старшие хранители улыбаются мальчику и делают ему «козу» в те моменты, когда им казалось, что их никто не видит. Все хранители Сейлока являлись членами исключительно уважаемого братства, но никому из них не суждено было стать отцом, и малыш давал им возможность ощутить то, чего они были навеки лишены.

Чтобы освободить руки, Дагмар сшил что-то наподобие переметной сумы. Теперь, куда бы он ни шел и какими бы делами ни занимался, его сопровождал сидящий в сумке Байр. С ребенком на груди Дагмар изучал обращение с рунами, начинал свой день песнопением, а Байр слушал, широко раскрыв глаза и шевеля губами. Дайр исполнял работы по хозяйству, включая доение окаянных коз. Все это время он таскал мальчишку с собой в суме. Впрочем, тот быстро из нее вырос.

Малыш обладал неуемным любопытством. Уже через несколько месяцев Байр стал ерзать и вертеться, требуя, чтобы его отпустили. Он успешно освоился в храме, начал ползать по каменным полам и булыжной мостовой во дворе. Вскоре он научился подтягиваться на руках и попадал в неприятности, подползая, хватая и таща все, до чего дотягивались его пухлые ручки. Один из хранителей – любитель пожаловаться – клялся, что проказник вырвал из его бороды клок волос. Мастер удивлялся силе рук и ног малыша и собрал весь анклав посмотреть, как Байр лезет на корявое дерево, уже сотни лет украшавшее внутренний двор храма.

– Это необычно для столь маленького ребенка, не так ли, хранитель Дагмар? Ему еще нет и шести месяцев! Что это – козье молоко или дар богов? – Айво восхищался, а Дагмар только удивленно и беспомощно смотрел, снова совал племянника в суму, передвинув ее со спины на грудь, и добавлял в свои молитвы просьбу о том, чтобы Байр пережил хотя бы первый год своей жизни и совладал с силой, которой мать благословила – или прокляла – его.

В восемь месяцев Байр пошел. И не просто пошел. Он бегал, лазал, прыгал и падал – крошечный мальчонка с силой и ловкостью детей втрое старше него. Крепкие ноги и сильные руки Байра редко оставались в покое. К году он догонял и ловил цыплят, тут же отпуская их. Сердитому петуху игра не нравилась, и он спасался, взлетая на крышу курятника, за пределы досягаемости детских рук.

Байр разочарованно смотрел на петуха. Ему хотелось, чтобы яркая птица спустилась. Но наступил день, когда мальчику надоело ждать. Не успел Дагмар отвернуться к овощной грядке, за которой ухаживал, как малыш вскарабкался на забор и полез по гребню, не сводя глаз с обозленного петуха. А еще через год он снял перепуганную кошку с крепостного вала в замке. Лазая по стенам и бегая по крышам, он никогда не оступался и ни капли не боялся.

Постоянно опасаясь за ребенка, Дагмар старался всегда держать его в поле зрения, а по ночам даже привязывал Байра к себе, чтобы сорванец не мог ускользнуть незамеченным и заняться своим излюбленным делом – лазанью по каменным лестницам, открытым окнам и стенам, отделявшим территорию храма от королевского замка.

Дагмар изобразил запрещающие и охранительные руны на двери в келью и под окном. Он чертил их на балках потолка над головой, на камнях пола под ногами, и ладони его покрылись струпьями и язвами от постоянных кровопусканий.

– Боги благоволят к этому мальчику, – пожурил верховный хранитель Дагмара, посмотрев на его руки. – Норны показали мне нити его судьбы, из которых они свили длинную красочную бечеву, и она, как река, тянется вдаль и теряется из виду. Он не погибнет. Прекрати писать руны кровью, брат. Ты только ослабляешь себя. Мальчик всех нас переживет.

Но Айво не убедил Дагмара.

– Он почти не издает ни звука. Не лепечет, как большинство детей. Байр замечательно развит телесно, но совсем не говорит. Его сила намного превосходит развитие разума, – беспокоился Дагмар. – А сила без мудрости опасна.

– Слишком мал еще, – возражал Айво. – Научится. Он многое понимает. По глазам видно, что голова у него работает.

Дагмар только беспомощно кивал, но продолжал рисовать руны и заключать сделки с богами.

3

В ОБЫЧНОМ СМЫСЛЕ НАЗВАНИЯ у нее не было. Ее именовали просто – «королевская деревня». Раскинувшись у подножия Храмовой горы, она протянулась во всех направлениях мили на три. Наверху огромной просторной горы, или скорее холма, поднимались к небу шпили храма, а рядом, точно так же парящий на фоне неба и величественный, расположился замок короля. Храм не случайно стоял выше, и не без умысла оба сооружения находились на одном холме, хотя скорее это было плато, потому что верхнюю часть срезал сам Один, а Тор выровнял ее своим молотом. Хранители Сейлока не указывали королю и не вмешивались в управление королевством. Они были просто смотрителями, противовесом королевской власти, и им вменялись в обязанности выбор короля и передача его власти и полномочий. Когда король умирал, корона не переходила к его сыну или дочери. Она не передавалась его наследникам или его клану, а перемещалась из клана в клан – из Адьяра в Берн, из Берна в Долфис, из Долфиса в Эббу, из Эббы в Йоран, из Йорана в Лиок, из Лиока снова в Адьяр. Корона переходила к тому представителю клана, которого выбирали боги… и хранители.

Ныне правящий король Ансел происходил из Адьяра, клана Орла, и его дочь Аланна вышла замуж за Банрууда, ярла Берна. Когда король Ансел умрет, его семья покинет Храмовую гору и королевский замок. Они вернутся в свой клан, к прежней жизни, которую вели до переезда в замок, а нового короля выберут из следующего клана. Таким образом, ни одна семья, ни одно племя, ни один человек не мог властвовать слишком долго. Именно так Сейлок управлялся на протяжении пятисот лет. Один король правил семьдесят лет. Другой – всего семьдесят дней. Но корона безо всяких исключений продолжала передаваться из клана в клан. Чаще всего короновали клановых ярлов. Естественный выбор, ибо они были могущественны, привычны к управлению своими землями и кланами. Племена часто поддерживали своих ярлов, и хранители Сейлока принимали это в расчет.

За пять столетий всего пять раз хранители отказались избрать королем вождя клана. Один раз это чуть не закончилось мятежом, но народ Сейлока и вожди кланов – все, кроме ярла, которого не короновали, – поддержали хранителей и одобрили их выбор. Ярл Йорана, которому отказали в короне, задумал заговор с целью убить человека, избранного вместо него, и преуспел в своих злодейских замыслах. Корона сразу перешла в клан Лиока, который был следующим в череде преемников. Королем стал старший сын престарелого ярла Лиока, а злобного ярла из Йорана обезглавили.

Какими бы гнусными и несправедливыми ни были обстоятельства смерти короля, корона никогда не оставалась в том же клане. Случалось, что некоторые кланы сговаривались убить ярлов других племен, дабы открыть себе доступ к трону, но хранители пресекали посягательства на власть, избирая простых воинов или фермеров, вовсе обходясь без ярлов. Бывали и попытки подкупа, конечно, тайные, и четырех старших хранителей приговаривали к ослеплению, лишали звания и изгоняли, заставляя покинуть храм и просить милостыню у людей, чье доверие они не оправдали.

Народ Сейлока оказался неумолим. Уже обложенный налогами на содержание короля и храма, он не был заинтересован в том, чтобы кормить продажных хранителей, злоупотребивших своим положением и осквернивших свои священные обязанности.

Дагмар почти не сомневался, что следующим королем станет Банрууд из Берна. Ансел, хороший правитель, старел, и клан Медведя ждал своей очереди. Как ярл, Банрууд обратится к хранителям, и его просьбу трезво обдумают, прежде чем рассмотрят другого соискателя из Берна. Право обращения к хранителям имел каждый человек из Берна, но мало кто им пользовался. Люди хранили верность своим ярлам, а зачастую и боялись. Если им отказывали и они возвращались на свои земли, то в лучшем случае их ждало изгнание, а иногда кое-что и похуже. Раз ярл хочет стать королем, оспаривать его желание неосмотрительно. Конечно, хранители Сейлока обладали властью выбрать любого человека, даже если он не присутствовал лично в качестве претендента на престол, но это было так необычно, что о подобном никто не слыхивал. Дагмар не знал примеров, когда такое случалось.

Банрууд был богат, могуществен, его боялись в Берне и во всех кланах. Он станет следующим королем. Это вопрос времени. Дагмар боялся этого. Банрууд поселится во дворце Сейлока на Храмовой горе, рядом с сыном, которого никогда не видел, рядом с мальчиком, который растет в стенах храма таким сильным и ладным. Пойдут пересуды о силе ребенка. В помещениях для прислуги уже говорят об этом.

Жители деревни называли Байра «мальчик из храма». Рассказы про способности малыша люди слышали от прачек, стиравших белье храмовых служителей, от поваров, работавших на дворцовых кухнях, солдат, охранявших стены храма и делавших ставки на чудеса силы и ловкости малыша. Дагмар пробовал оградить ребенка от людского любопытства, пытался держать его необыкновенную силу в тайне, но это оказалось невозможно. К трем годам Байр вприпрыжку бегал за стражниками, повторял упражнения, выполняемые ими с мечом и щитом. Сейчас, когда Байру исполнилось семь, он носился по холмам, стараясь обогнать Дагмара, поднимал булыжники, которые с трудом сдвигал с места взрослый мужчина, – настолько большие, что он даже не мог обхватить их руками.

Мастер Айво объявил все эти подвиги – и мальчишку – чудом, назвал его ребенком Тора, самого сильного из богов, и Дагмар тогда ничего не сказал. Он знал, кому Байр обязан своей силой, и это был не бог грома. Силу Байру напророчила его мать, и ее кровавая жертва принесла плоды. Но это было не все. За семь лет, прошедших со дня смерти Дездемоны, в Сейлоке не родилось ни одной девочки. Ни в одном клане. В первый год люди радовались появлению на свет такого множества крепких сыновей и благодарили богов. В следующем году, пообщавшись с соплеменниками и членами других кланов, народ озадачился необычным наплывом мальчиков. На третий год люди начали беспокоиться. Ярлы всех шести кланов пошли к королю, король пришел к верховному хранителю. Айво собрал всех хранителей Сейлока, и они пролили свою кровь на землю, чертя руны и моля богиню Фрейю дать Сейлоку дочерей. Хранители постились, молились и каждое полнолуние приносили в жертву шесть ягнят мужского пола.

Но дочери не родились. Ни на четвертый год, ни на пятый. Ни на шестой. За семь лет для сыновей Сейлока не родилось ни одной девочки. А Дагмар хранил молчание. Вместе с братией он проливал кровь и вырезал руны. Он молил небожителей – скандинавских и кельтских богов, бога христиан, но его мольбы не дали Сейлоку дочерей. Поначалу жизнь Дагмара после смерти сестры полнилась заботами отцовства, воспитанием ребенка в сообществе мужчин, столь же несведущих в семейной жизни, как и он сам, и задуматься о рунах, начертанных Дездемоной, времени не было. Но годы шли, а дочери Сейлока перестали рожать новых дочерей. Будущее начинало тревожить. Вот тогда-то горькие слова Дездемоны и пришли на ум Дагмару, мучая его каждый миг бодрствования.

Чувство вины терзало Дагмара; в сердце поселилась скорбь, но страхи и сомнения заставляли его молчать. Наверняка ни одна руна не могла вместить такого могущества. Наверняка не Дездемона стала причиной такого бедствия. Должно быть, что-то другое. Девочки снова будут рождаться. Сейлок выживет. Дездемона сказал, что Байр станет их спасением. Но как? И когда?

– Что мне делать, Один? Он всего лишь мальчик, – громко простонал Дагмар. Глаза его были закрыты, он молился. – Может, он и силен, но такая ноша ему не по плечу.

Дагмар замолчал и прислушался, но мир вокруг был тих и спокоен, лес глух к его мольбам, и, взглянув на свои покрытые шрамами ладони, он прижал их к стволу дерева Дездемоны. Его не оставляла надежда постичь замысел сестры, понять ее последние слова, но ощутил он только биение жизни, ход времени и, отчаявшись, в конце концов опустил руки.

Дагмар почувствовал мальчика раньше, чем услышал его. Так всегда бывало. Байр передвигался тихо, но Дагмар ощущал его присутствие, видел внутренним взором и надеялся, что племянник не услышал его мольбу.

– Д-д-д, – промычал Байр, объявляя о своем присутствии.

Он пытался сказать «дядя», но с большим трудом соединял звуки между собой и очень быстро сдавался, едва выговорив хотя бы один. Байр понимал все, что ему говорили, но заикался так сильно, что на произношение одного слова ему требовалось несколько секунд.

Напевная речь давалась ему легче. Мальчик присоединялся к хранителям во время утренних служб и напевал строфы, которые слышал со дня своего рождения. Если Байра принуждали говорить самостоятельно, он не мог вымолвить ни звука. Заикание казалось странной особенностью для такого сильного мальчика, почти не знавшего трудностей в остальных делах. Следствием этого недостатка была его застенчивость и неуверенность в себе, что делало Байра легко обучаемым, добрым и отзывчивым. Дагмар и благодарил богов, и тревожился о будущем племянника.

Частенько он задумывался о небольшом разрыве в руне силы, начертанной Дездемоной, и постоянно задавался вопросом, знала ли она, что делает.

– Да, Байр? – с запозданием откликнулся Дагмар и отвернулся от дерева, высившегося над могилой сестры. Он часто приходил сюда, поэтому его не удивило, что Байр знает, где искать дядю.

– А-а-ай-во, – выговорил Байр, указывая на храм.

– Он хочет меня видеть?

Байр кивнул, обходясь без слов. Они могли объясняться взглядами, движениями плеч и другими жестами, и племянника это вполне устраивало. У мальчика было выразительное лицо; бледно-голубые глаза и вихрастые черные волосы придавали ему сходство с волками, характерное для его предков из Долфиса. Дагмар с Дездемоной обладали тем же цветом глаз и волос. Мальчик походил на них, но унаследовал рост и силу выходцев из Берна, клана Медведя. Это клан его отца, и если мальчик когда-нибудь попадется на глаза Банрууду, то ярлу трудно будет не заметить сходства с людьми его племени. Но Банрууд в глаза мальчика не видел. Очень немногие за пределами храма знали о нем. Дред, отец Дагмара, приезжал искать дочь через месяц после ее смерти, и Дагмар показал дерево, у корней которого она истекала кровью. Но что Дездемона родила ребенка, пережившего мать, он не открыл. Проклиная богов и свою судьбу, мертвую дочь и нерожденного наследника, Дред уехал, и больше Дагмар его не видел.

Мальчик без подсказки простерся под деревом и прижался лицом к плоскому камню, покоившемуся прямо над головой умершей матери. Они словно соприкоснулись лбами. Таков был обычай их народа, выражение признательности мертвым. Когда Дагмар приходил сюда молиться, он точно так же приветствовал сестру.

– М-м-ма-м-ма, – выговорил Байр и встал.

Повернувшись лицом к храму, он сунул ладонь в руку Дагмара. Доброта составляла странное сочетание с его силой, и Дагмар радовался этой черте характера племянника. Сжав ладошку мальчика, он взглянул в его лицо. В груди поднялось горячее желание защитить этого ребенка, хотя его страхи за Байра не относились к типичным родительским тревогам. Он был более чем способен противостоять физическим угрозам, и Дагмара пугали опасности политического и мистического характера.

– Ты на кого-нибудь охотился… или с кем-то боролся? – спросил он у племянника.

На предплечье мальчишки красовалась большая царапина, и Байр беззаботно взглянул на нее, прежде чем встретиться со взглядом Дагмара.

– Ни кабанов, ни волков, ни медведей? – мягко продолжил Дагмар.

Мальчик покачал головой. За два года до этого он впервые лицом к лицу встретился с диким зверем – медведицей. Они стояли на том самом месте. Байру тогда исполнилось пять лет. Пришли навестить могилу Дездемоны, и тут откуда-то справа, из подлеска, внезапно донесся треск. Кто-то нарушил их уединение. Они вскочили на ноги. Все лесные звуки затихли, в воздухе повис запах опасности. В ушах у Дагмара отдавалось биение сердца; он затаил дыхание, но так и не учуял медведицу, даже когда она бросилась вперед, на них, на Байра, замершего возле дяди.

Потом тишину разорвал рев, и Дагмар сделал движение к мальчику. Он знал, что от медведя убежать нельзя и ему остается только схватить Байра в охапку, закрыть своим телом и молить богов о спасении. Однако племянника рядом уже не было. Сбросив оцепенение, он сорвался с места, но отнюдь не убегал прочь. Словно обрадовавшись появлению зверя, мальчишка понесся ему навстречу.

– Байр! – закричал Дагмар, но его голос заглушил утробный рев, вырвавшийся из горла мальчика.

Звук показался настолько несовместимым с размерами Байра, с объемом его груди и с человеческой природой вообще, что Дагмар попятился. Медведица сбавила ход, а мальчик все так же мчался между деревьев, молотя воздух своими детскими ручонками и топая ногами.

Байр взревел еще раз, и лес вздрогнул, листья затрепетали, а медведица свернула. Не останавливаясь, мальчик прижал руки к груди, опустил подбородок и врезался зверю в бок. Он походил на пушечное ядро, отлитое из безграничной ярости и непоколебимой уверенности. Крайне удивленная медведица завалилась на бок, и это выглядело почти смешно – гора косматого меха с торчащими лапами. Потом медленно поднялась и жалобно разинула пасть, словно моля о пощаде. Мальчик упал вместе со зверем, но сразу вскочил, широко расставил ноги, вытянул вперед руки, изображая кого-то большого и страшного, и опять заревел.

Пошатываясь, медведица заковыляла прочь, с треском ломясь сквозь подлесок. За ней, косолапя, спешили два медвежонка. Тяжело дыша и сжав кулаки, Байр смотрел, как они уходят, а Дагмар тем временем вспомнил, как пользоваться руками и ногами, дышать и разговаривать. Через секунду ребенок уже был у него на руках, и Дагмар прижался губами к его волосам.

– Никогда. Никогда. Больше никогда, Байр. Никогда больше так не делай.

– Она ушла, дядя. Ты спасен. Думаю, она испугалась за своих медвежат. Как ты за меня.

– Зачем ты это сделал? И как?

– Медведица собиралась напасть на нас. – Мальчик говорил, совершенно не заикаясь.

Дагмар растерянно смотрел в его невинные голубые глаза.

– Никогда больше так не делай, – повторил Дагмар.

Байр помрачнел и повесил голову. Дыхание постепенно успокаивалось. Дагмар чувствовал на груди биение сердца племянника, звучавшего в такт его собственному. Внезапно ощутив головокружение и слабость, он опустил мальчика. Байр оказался гораздо тяжелее, чем можно было подумать.

– Этот звук … ты ревел, как животное. Как ты это сделал, Байр?

Племянник пожал плечами. Он так и стоял, свесив голову.

– Ты бросился на медведицу. Разве тебе не было страшно? – спросил Дагмар. Решимость мальчика пугала его не меньше, чем сила.

– Я ис-ис-испуг-г-гался. Но не м-м-медведя. – Байр снова начал заикаться.

Опустившись на колени, Дагмар заглянул мальчику в глаза и ждал. Он внимательно слушал.

– Ис-ис-пугался з-за т-т-тебя, – прошептал Байр, гладя Дагмара по щекам.

– Я мужчина. И твой дядя. Это я должен защищать тебя.

Байр решительно мотнул головой, ударил себя кулаком в грудь, и Дагмар понял – мальчик считал, что это он обязан защищать дядю.

– Послушай меня, Байр. Ты никогда не должен становиться между мной и смертью, если это подвергает твою жизнь опасности. Раз велит судьба, пусть так и будет. Я твой опекун. А не ты мой.

Мальчик не ответил, но челюсть его напряглась, а взгляд стал замкнутым. Он не спорил, но и не соглашался. Байр напомнил Дагмару его самого, тот случай, когда он сказал верховному хранителю, что сбросится с утесов Шинуэя, если храм его отвергнет. Его собственная черта характера – упрямство – сейчас вернулась и насмехается над ним.

– Н-н-не м-могу т-т-тебя т-т-терять, – выговорил, заикаясь, Байр, и на его глаза навернулись слезы.

– Я с тобою, Байр. Навсегда. Мое сердце – твое. Моя душа – твоя, и, даже когда я умру, я откажусь от Валгаллы и последую за тобой, чтобы оберегать, – пообещал Дагмар.

Байр ему не поверил. Дагмар видел это по его глазам. Или, быть может, ему больше хотелось, чтобы Дагмар оставался рядом с ним живым, а не ангелом-хранителем. И все же мальчик согласно кивнул и, забыв про медведицу, по-детски вцепился в руку Дагмара, уже простив дядю за то, что тот его выбранил.

Это был первый из многочисленных подвигов юного Байра. С годами Дагмар перестал браниться и запрещать. Как можно отчитывать ребенка за то, что он пользуется своими дарами? Байр никогда не искал ссор или стычек, но защищал неистово, и происходило это инстинктивно, словно он исполнял свои обязанности. Дагмар продолжал полосовать свои ладони и возносить молитвы, чертить на земле руны терпения и видения, чтобы иметь возможность направлять и оберегать жизнь мальчика, которого ему доверили.

– Чего хочет мастер Айво? Ты знаешь, Байр? – спросил Дагмар, когда они вышли из леса и начали подниматься на Храмовую гору.

– С-сон.

– Он видел еще один сон? – предположил Дагмар.

Мальчик кивнул.

– К-к-король, – произнес Байр, выдавливая слова из непослушных губ.

Дагмар ускорил шаг.

Они уже петляли по тропинке, поднимавшейся к стене храма, когда земля затряслась и застонала, содрогнулась и задвигалась. Обоих сбило с ног, словно разгневанная твердь не желала, чтобы по ней ходили. Глазами Дагмар искал убежище, в котором можно было спрятать мальчика от падающих камней, однако Байр уже поднялся и помогал Дагмару встать на ноги.

Толчки внезапно прекратились, будто мир решил, что еще не время для конца. Из-за стены послышались пронзительные крики и надрывные причитания, от которых волосы на руках Дагмара встали дыбом.

Не колеблясь, Байр побежал к храму, и Дагмар бросился за ним следом. Стражника на западной стене не оказалось, но Байр в мгновение ока перелез через нее, откинул засов тяжелой двери и впустил Дагмара. Они побежали по дорожке, ведущей через сад к внутреннему святилищу, где Айво проводил большую часть времени. Землетрясение повредило стены храма, и в нескольких местах от потолка до пола протянулись длинные трещины, но святилище устояло. Снова поднялся крик, и Дагмар распахнул дверь, пугаясь того, что сейчас увидит. В центре зала вокруг каменного стола сгрудилась кучка хранителей. Алтарь раскололся прямо посередине.

– Алтарь упал, – выговорил Дагмар. От ужаса у него перехватило дыхание.

Обычно сдержанная братия о чем-то испуганно переговаривалась. Подбежав к алтарю, Дагмар с Байром увидели под каменной плитой измятое тело короля Ансела.

– Байр, беги за стражей, – велел Дагмар.

Королева, с обезумевшими от страха глазами, с лицом в пыли и слезах, склонилась над головой короля и уверяла его, что все будет хорошо. Глаза ее супруга были закрыты, лицо неподвижно.

Байр не послушался. Расставив ноги, он глубоко присел, ухватился за плиту и с ревом, напоминающим тот давний день в лесу, поднял каменную глыбу с неподвижного тела и отшвырнул ее. Плита ударилась об пол, зал вздрогнул и снова застонал. Королева пронзительно вскрикнула, хранители отшатнулись, но король был освобожден, а стены храма держались прочно.

– Ансел! – простонала королева.

Пальцы ее пробежали по телу супруга. Но кожа уже приобрела пепельный цвет, а грудь, некогда широкая и могучая, теперь под складками одежды казалась впалой. Склонившись, Айво прижал ухо к груди короля там, где было сердце, кончиками пальцев коснулся его губ.

– Он умер, моя королева, – негромко, но твердо произнес верховный хранитель, глядя на женщину суровыми глазами.

* * *

Поздно вечером, когда тело короля забрали из храма, а Байра отправили спать, мастер Айво снова вызвал Дагмара в святилище. Когда тот явился, Айво не стал его приветствовать. Мастер прогуливался по длинному проходу, но Дагмар знал, что его присутствие замечено. Усевшись на свой трон, Айво уставился на разбитый алтарь. Пальцы с длинными черными ногтями обхватили подлокотники. Выказывая послушание и готовность получить указания, Дагмар преклонил колени у ног верховного хранителя, затем встал и тоже устремил взгляд на каменный стол, свороченный Байром на сторону.

– Что произошло, мастер? – спросил Дагмар негромким, проникнутым благоговением голосом.

– Мы потеряли короля, – задумчиво произнес Айво. Говорил он тихо и неторопливо.

Дагмар подавил вздох. Это он и так знал. Ему хотелось понять, что случилось в его отсутствие, зачем еще днем послали за ним в лес.

– Ты послал Байра найти меня, – напомнил Дагмар.

Будто выходя из глубокой задумчивости, Айво медленно поднял взгляд.

– Я хотел собрать всех братьев. В последнее время я предчувствовал уход короля. Боялся, что его свергнут. Но смерть оказалась милосердной. Внезапной. Такой смерти пожелал бы себе любой мужчина. Внезапная мгновенная смерть в храме богов. Наверняка сегодня он будет ужинать в Валгалле.

– Зачем он приходил? – спросил Дагмар.

Король нечасто посещал храм. Во дворце была собственная молельня, и в святилище его видели редко.

– Король с королевой пришли спросить моего совета. Король задал вопрос о своей дочери. Она снова в тягости, но все ее дети умирали, не успев сделать первого вдоха. Королева просила меня призвать норн и узнать у них судьбу ребенка.

Дагмар молча выжидал, когда мастер Айво продолжит. Он знал, что верховный хранитель сообщит ему только то, что сочтет нужным, и чем меньше Дагмар выкажет нетерпения, тем больше узнает. Айво заставил его ждать. Он не спешил продолжить, но и не отсылал Дагмара.

– Я видел леди Аланну с ребенком на руках, – пробормотал наконец Айво. – Она была преисполнена радости. Я поделился этой новостью с королем Анселом и королевой.

У Дагмара перехватило дыхание. У Банрууда уже есть ребенок. Дездемона напророчила, что Байр останется его единственным ребенком. Возможно, кровавое заклятие перестало действовать.

– Это… это… прекрасная новость, – с запинкой выговорил Дагмар.

Айво медленно кивнул и закрыл обведенные черным глаза, словно еще видел образ внутренним зрением.

– Это видение даровало королю радость в последние минуты его жизни.

– Когда мы поднимались на холм, то почувствовали землетрясение, – сообщил Дагмар.

Такие же толчки он ощутил в тот день, когда умерла Дездемона. На эту тему он с Айво никогда не разговаривал.

– Все началось внезапно, как шторм на море, – вслух размышлял Айво. – Святилище задрожало, и я подумал, что храм обрушится, что все мы погибнем. Я принудил короля укрыться под столом, но алтарь треснул, будто Тор ударил по нему молотом, и рухнул, а мы все попадали на землю.

– Что это значит? – спросил Дагмар, не в силах сдержать изумления.

– Невозможно укрыться от богов, когда они призывают нас к себе, – ответил Айво, и Дагмар поморщился, вспомнив раздавленное тело короля. – Придется нам выбирать нового короля, Дагмар.

– Конечно, мастер.

Все годы, в течение которых Дагмар служил хранителем, королем был Ансел. В выборах короля он участия еще не принимал, и от дурного предчувствия у Дагмара заныло сердце.

– Тор выбрал Байра. Тор разбил алтарь. Он забрал одного короля, чтобы явить другого, – произнес Айво, обратив свои обведенные черным глаза на Дагмара.

Тот потрясенно смотрел на верховного хранителя. Его сердце протестующее застучало.

– Ему всего семь лет, мастер, – возразил Дагмар.

– Он избран. Он был избран с самого начала, Дагмар.

– У него нет клана, – с запинкой вымолвил Дагмар. – Люди взбунтуются.

– Его имя Байр. Он из клана Берна. Его мать это знала. Ты это знаешь. И я тоже знаю, брат. Я знаю, что он сын Банрууда из Берна. Руны открыли мне это.

Дагмар вздрогнул – в голове всплыли картины прошлого. Ему следовало предугадать, что Айво в конце концов откроет правду. Айво все знал.

– Ярл Банрууд никогда его не признает, – цепляясь за надежду, прошептал Дагмар.

– Не имеет значения. Его признает хранитель из Берна, – невозмутимо ответил Айво. – А ты, если потребуется, засвидетельствуешь его родство.

– Мастер, прошу тебя. Он не готов.

– Он наше спасение.

– Он всего лишь ребенок.

– Мы располагаем свидетельствами его силы.

– Силы недостаточно, мастер. Он должен расти и учиться.

– Учить его будешь ты. До его совершеннолетия станешь советником престола.

– Да, я буду его учить. Я отдам жизнь – я уже ее отдал – ради него. Но он дитя, – настаивал Дагмар.

В груди у него все горело от страха. Он боялся за племянника, за себя. Как он справится с должностью королевского советника?

– Его судьба станет твоей судьбой, – нараспев произнес Айво. – Помнишь день, когда ты принес этого ребенка, еще покрытого кровью и грязью после родов, сюда, в святилище?

Дагмар кивнул. Тот день был выжжен в его сердце, отпечатался в сознании, и он никогда не переставал о нем думать.

– Я уже тогда знал, Дагмар. Знал, что он станет королем. Он сын Тора, – твердо заявил Айво. – После того как тело короля обретет покой, мы соберем ярлов всех кланов. Потом начертим наши руны и призовем богов. И выберем нового короля.

4

БЛИЗИЛСЯ ДЕНЬ ПОХОРОН короля Ансела, и с окраин страны люди начали стекаться к ее центру. Паломничество в сердце Сейлока предпринималось для того, чтобы почтить память покойного государя. Вокруг королевской деревни образовалось радужное кольцо, в котором были представлены цвета всех кланов – золотой Адьяра, красный Берна, синий Долфиса, оранжевый Эббы, коричневый Йорана и зеленый Лиока. Прибывшие устраивали стоянки, надевали лучшие наряды и ждали начала королевской процессии. Скорбящие жители Сейлока в красочных нарядах и с обрезанными косами выстроились вдоль поднимавшейся к Храмовой горе длинной дороги. То был единственный путь к храму и королевскому дворцу, по которому бы не приходилось карабкаться на скалы и петлять по горным тропам.

Когда умирал король Сейлока, то по традиции мужчины всех кланов обрезали в знак скорби волосы. Длинные толстые косы, прежде лежавшие на спинах, исчезали. Косу разрешалось растить в течение правления одного короля, затем она срезалась в знак окончания одной эры и начала другой. В Сейлоке продолжительность правления короля можно было определить по длине волос его воинов. Воины кланов по очереди клали свои косы на гроб короля, когда траурная повозка проезжала мимо. Ансел из Адьяра был королем Сейлока двадцать лет, и у его воинов выросли длинные косы.

От женщин обрезание волос не требовалось, но многие в знак траура и уважения, а также личной утраты следовали примеру мужчин. В то утро благородную голову королевы покрывал ежик седеющих волос; в процессии она шла за влекомой лошадьми повозкой с телом супруга, которое покоилось в покрытом знаменами гробу. С краев повозки свешивались косы подданных самой разной расцветки и длины. Люди рыдали, некоторые женщины отворачивались – им было стыдно своей суетности, из-за которой они не остригли волосы.

Хранители Сейлока вовсе не носили волос. Они брили головы, демонстрируя полную обособленность от короля и его подданных. Мастер Айво, сияя лысой головой, возглавлял процессию; старшие хранители шли следом, остальные двигались за ними двумя шеренгами. Их лиловые одеяния служили напоминанием независимости от любого клана. Байра с ними не было. Хранителем он не являлся, даже не стал пока послушником, но по традиции его тонкую косичку срезали под корень. Когда Дагмар и остальные хранители ушли, мальчик забрался на башенку северной стены и пожирал глазами многоцветное море, раскинувшееся внизу, неторопливое шествие жителей Сейлока, могучих ярлов и хранителей. Процессия спускалась по длинной дороге, уводящей от храма и дворца.

Замыкавшие шествие ярлы расположились в соответствии с местом в очереди на престол. Первым ехал Банрууд из Берна, последним Айдар из Адьяра – как сын покойного короля, он оказался самым удаленным от власти.

– Сейлок, – прошептал Байр.

Он всегда произносил это слово с тем же благоговением, что и Дагмар. Мальчик взирал на пышное зрелище, и от изумления и гордости у него теснилось в груди. Но сильнее всего его взгляд притягивал крупный мужчина в красном с каштановыми волосами и красивым лицом, высоко державший свое знамя.

– Б-бан-рууд из Берна, – произнес Байр, пробуя выговорить имя, пока никто не слышит.

Новый король будет избран из Берна, и это заинтриговало Байра. Ярлы ехали на боевых конях, держа знамена своих кланов. Люди ахали и восхищались их мужеством и великолепием не меньше смотревшего со стены мальчишки. Но Байр находился далеко и не мог слышать их разговоров. А между тем среди зрителей ползли сплетни и кривотолки. Боги Сейлока послали королю Анселу внезапную безжалостную смерь, и люди гадали, будет ли новый король соответствовать требованиям богов – или времени.

Весь день ушел на то, чтобы неторопливо обогнуть по кругу королевскую деревню, а когда шествие закончилось, ярлы и королевская стража сопроводили гроб с телом и леди-королеву в Адьяр, откуда король Ансел на пылающей погребальной ладье отправится в море, омывающее его земли; там и закончится его путешествие.

Шесть недель хранители Сейлока будут вопрошать богов и взывать к королям минувшего, прося мудрости и просветления. Ярлов пригласят на совещание в храм, и каждый из них выскажет свое мнение, а потом хранители снова уединятся. По прошествии шести недель мастер Айво и все хранители Сейлока в лиловой одежде опять пройдут вокруг деревни, а за ними на коне будет ехать новый король. Народ, разодевшись в цвета своих кланов, соберется снова, на этот раз – чтобы увидеть нового государя.

Байр спрашивал, как проходят выборы нового короля, и Дагмар отвечал степенно и коротко. Мальчику хотелось узнать все до мельчайших подробностей, включая все непредвиденные обстоятельства и способы справиться с ними. Особенно ему хотелось побольше услышать про Банрууда из Берна.

Притянув племянника поближе, Дагмар растолковал ему что мог, но Байр видел озабоченность в дядином взгляде, натянутость улыбки и скованность в движениях. Мальчик еще раньше подметил, что дядя стал молиться дольше, а на его ладонях появились свежие порезы. Дагмар часто оставлял Байра, уходил в лес, снова и снова чертил руны. Он объяснял, что деревья иногда шепотом учат его мудрости, но их не слышно, когда Байр рядом. Мальчик хмурился и недоумевал, ведь он передвигался очень тихо, когда пробовал ходить за Дагмаром, держась на расстоянии, но дядя всегда знал, что он рядом, и отправлял домой.

Глядя на широкую спину ярла Банрууда, Байр вдруг подумал: а каково это – быть королем, правителем Сейлока? Никто не смог бы оставить его дома или таить от него секреты. Дагмару пришлось бы согласиться на совместные прогулки по лесу, стоит только пожелать.

Каково это – быть королем? Он встряхнулся, отгоняя назойливую мысль. Ему бы не хотелось указывать другим, что делать, не хотелось, чтобы шесть кланов ждали от него повелений, не хотелось приказывать, произносить красивые речи и сидеть на троне. Ему бы не хотелось становиться королем. Нисколечко. Он рассмеялся и встал, балансируя на парапете, словно за ним и не было пропасти глубиной в сотню футов.

– Д-да з-здравствует Б-банрууд из Б-б-берна, след-д-дующий к-король Сейлока! – крикнул Байр ветру.

Он был благодарен богам за то, что все устроено именно так, что он всего лишь мальчишка, скачущий по парапету, пока его никто не видит.

* * *

Банрууд был уверен, что получит поддержку ярлов – хотя бы потому, что все они одобряли те случаи, когда ярл становился королем. Но каждый слышал шепотки и пересуды в толпе, и ярлы сочли уместным помучить Банрууда россказнями о мальчике из храма. Ярлов объединяли наследственные титулы и желание видеть Сейлок процветающим – ради собственного благополучия и могущества. На самом деле никому Банрууд особо не нравился, и никто не расстроился бы, откажи хранители ему в престоле. Собрались они в Берне, во владениях Банрууда, и дожидались вестей от хранителей, которые пригласят их в храм на голосование и коронуют нового государя. Тем временем Банрууд постепенно терял терпение. Они ели его мясо, пили его вино, спали на его кроватях и ухлестывали за его служанками. А за трапезой неизменно возвращались к одному и тому же разговору.

– Говорят, мальчик из храма повстречался с медведем и отбился от целой стаи волков, – буркнул Лотгар, ярл Лиока. В кулаке он держал бедро цыпленка, и рот ярла лоснился от жира.

– Он голыми руками убил дикого вепря. Мой брат это видел, – добавил Эрскин, ярл Эббы, с отвращением глядя на жирные губы Лотгара. – Ухватил зверя за клыки и раскрутил. А когда отпустил, вепрь ударился о дерево и больше не поднялся.

– Эрскин, он всего лишь мальчишка! – зарычал Банрууд на ярла Эббы.

– Да. Мальчишка. Семи лет. Но говорят, что для своего возраста очень большой и невероятно сильный, – вставил Лотгар, не поднимая глаз от еды.

Банрууд усмехнулся. Семилетний мальчонка не может быть королем. И у него нет клана.

– Его зовут Байр. Можно подумать, что он из Берна, – предположил Дирт из Долфиса, выгнув густую черную бровь и вызывающе глядя на Банрууда.

Если мальчишка из Берна, то Банрууд должен заявить на него свои права. И если он действительно из Берна, то может стать королем.

– Моя королева-мать рассказывала, что парень одной рукой убрал алтарь с тела отца. Его не смогли бы сдвинуть с места трое мужчин, – со спокойным достоинством сообщил Айдан, ярл Адьяра и сын покойного короля.

Четыре пары глаз уставились на молодого ярла. У Айдана не было шансов стать королем. Сто лет или больше может пройти, пока корона вернется к выходцу из Адьяра, и Айдан уже будет в земле. Это делало его слова более весомыми.

– Солдаты на Храмовой горе говорят, что он одолел горного льва. И взбирался к орлиному гнезду по самым высоким скалам. Ездил на дикой лошади и приручил ее. Вы понимаете, что это значит? – бесстрастно спросил Айдан.

Все ждали, что Айдан им объяснит. Самый младший из них, ярл Адьяра втайне наслаждался общим вниманием.

– Адьяр – орел. Эбба – вепрь. Лиок – лев. Берн – медведь. Йоран – конь. Долфис – волк. Он победил их всех. Верховный хранитель считает, что мальчику суждено стать королем и править всеми кланами, – разъяснил Айдан.

– Он ребенок. И без клана! Он не может быть королем, – прорычал Банрууд.

Явно наслаждаясь гневом Банрууда, Айдан медленно кивнул. Ему никогда не нравился ярл Берна. Он винил Банрууда в страданиях своей сестры. Даже сейчас она лежала в комнате над ними, собираясь родить еще одного мертвого младенца. За семь лет она произвела на свет четырех мальчиков, и все родились бездыханными. С каждыми родами в Банрууде крепло желание, чтобы вместо ребенка умерла жена. Она страшно его разочаровала. Быть может, на этот раз родится дочь? Банрууд ухмыльнулся собственным мыслям, и собравшиеся за столом восприняли снисходительный смешок как веский довод.

Айдан расхохотался.

– Не волнуйся, Банрууд, брат мой. Ты будешь королем, как и рассчитывал.

Глаза ярлов снова устремились на Айдана. Смилостивившись, он сообщил:

– Мальчик из храма – слабоумный.

– Что ты имеешь в виду? – спросил Дирт из Долфиса.

Говорил он негромко, но взгляд был пристальным. Берн стоял первым в очереди на трон, но клан Долфиса следовал за ним, и мальчик интересовал Дирта не меньше, чем Банрууда.

– Я хочу сказать, что он наделен сверхчеловеческой силой, но едва способен выговорить целое предложение. Он заикается, если вообще разговаривает, – закончил Айдан, и губы его скривились в ухмылке.

Банрууд облегченно вздохнул, а Дирт от радости запустил кубком в стену. Однако начисто избавиться от пугающих раздумий Банрууд никак не мог. Адьяр – орел. Эбба – кабан. Лиок – лев. Берн – медведь. Йоран – конь. Долфис – волк. Мальчишка победил их всех. Верховный хранитель считает, что ему суждено стать королем и править всеми кланами. Если Айдан просто хотел привести его в бешенство, это одно. Но если верховный хранитель благоволит к мальчику и считает, что он призван богами, то все потеряно.

Снова заговорил Эрскин:

– Для спасения Сейлока не нужна сверхъестественная сила. Пусть даже этот ребенок могуч, как Тор.

– Нам нужны женщины. Семь лет прошло, а в кланах не родилось ни одной девчонки, – проворчал Лотгар, продолжая жевать. – Только женщины спасут Сейлок. Даже если придется их украсть.

И они крали. Эрскин из Эббы и Йаак из Йорана плавали в южные страны, нападали на деревни, хватали женщин, уводили на корабли и везли в кланы. Такие набеги были делом опасным, и мужчины с Побережий не считали похищение своих женщин пустяком. К тому же краденые невесты рожали только сыновей, как и женщины Сейлока.

Для ярла Йорана последний набег кончился плохо. Он пал в бою на далеком берегу, и сейчас его племя выбирало нового ярла. Дабы избежать той же участи, Банрууд и Дирт решили не красть женщин, а выкупать, рассчитывая избежать войны с истландцами. Они привезли домой пару дюжин дев, в основном рабынь, но уроженки Истландии быстро положили конец их надеждам. Женщины им достались болезненные, некрасивые и к тому же недешевые. Не самый лучший материал на племя. Трое из них умерли по пути в Сейлок.

У Банрууда не было дочерей. И сыновей тоже. Была жена, которая пробовала дать ему и тех и других, но ничего не получалось. Сына ему могла родить Дездемона, но Банрууд предпочел расположение короля, а не ее отца. Он вспомнил прекрасную Дездемону, ее черные волосы и лукавую улыбку. Ее отец приходил и, негодуя на расторгнутую помолвку, обвинял Банрууда в смерти дочери. Банрууд хотел убить Дреда из Долфиса, но ярл Долфиса потребовал бы виры за потерю одного из лучших своих воинов. Вместо этого Банрууд дал Дреду мешок золота и с тех пор об отце Дездемоны не слышал.

Оставив обеденный зал и столы, ломящиеся от яств и вина, Банрууд поднялся в комнату, где рожала жена. Помещение пропахло потом и нюхательными солями, и он поморщился, подойдя к кровати. Ярл не спал в ней целую вечность. Повитуха Агнес заставляла Аланну оставаться в постели большую часть срока беременности. Она считала, что только покоем Аланна сохранит ребенку жизнь. Пока что повитуха оказывалась права. Плод рос все девять месяцев. Но в последние два дня Аланна не чувствовала шевеления в утробе. Они боялись худшего.

– Как она? – спросил ярл у топтавшейся рядом Агнес.

Она присутствовала при родах всех его мертвых детей. Может, в ней причина? Не выбросить ли ее в окно, которое как раз открыли, чтобы проветрить комнату роженицы? Он мог зашвырнуть ее тяжелое тело в ров, окружавший крепость. Только мысль о том, что Агнес способствовала рождению дюжины здоровых младенцев клана, остановила руку Банрууда.

– Отдыхает, мой лорд. До болей еще далеко. Она не страдает. Возможно, на этот раз получится, ярл Банрууд, – сказала повитуха улыбаясь. Она была полна надежды.

– Может быть, – согласился он.

Всякий раз они говорили эти слова. И каждый раз обманывались.

* * *

Фермер с женой дождались, пока в зале никого не останется. Стоя у дальней стены, возле больших дверей, они наблюдали за ярлом Банруудом, который благословлял очередного новорожденного из Берна. На лбу каждого ребенка своей кровью он рисовал звезду – все они были мальчиками – и отпускал родителей, вручив им золотую монету. Такая традиция существовала во всех кланах – новорожденных представляли ярлу. Каждый ребенок был желанным и вносился в книгу Берна. Так же поступали в Эббе, Йоране, Лиоке, Адьяре и Долфисе. И все-таки в свое время людям потребовался целый год, чтобы заметить: в кланах рождаются только сыновья.

Поначалу они радовались. Сыновьям всегда отдавали предпочтение. Защитники. Воины. Фермеры. Носители жизненной силы. Какими же глупцами они все были.

– Принесите ребенка, – устало велел чете Банрууд.

Накануне вечером они с ярлами засиделись допоздна. Слишком долго скорбели, еще дольше пили его лучшее вино и ничего не решили. День получился длинный, скоро наступит ночь, и он чувствовал усталость. И тревогу. Уже не хватало терпения на эту деревенщину, тянущую время, хотя уже пора заканчивать дневные труды. Обычно жена ярла подгоняла к нему посетителей и уводила прочь, но в этот день благословения Аланна умирала в своей постели, умирала с ребенком, так и не вышедшим из ее утробы. И ярл был принужден исполнять ее обязанности наравне со своими.

Он смотрел, как подходят фермер и его конопатая жена, прижимающая ребенка к груди. Они то и дело поглядывали не на ярла, а на стражников, стоящих возле дверей и наблюдающих, как последний младенец получает благословение. Когда пара остановилась перед креслом ярла, женщина сделала неуклюжий книксен, а мужчина поклонился. Однако мать не протянула Банрууду дитя, чтобы он поставил свой знак.

– Мы хотели бы поговорить с тобой без свидетелей, лорд, – прошептал фермер, сильно волнуясь.

Банрууд нащупал на поясе рукоять кинжала.

– Почему? – рыкнул ярл.

Женщина вздрогнула, но мужчина только понизил голос и наклонился к ярлу, выказав больше смелости, чем ума.

– Это ребенок рабыни, нашей служанки, и… и дитя… дитя – девочка, лорд, – произнес мужчина очень тихо, и Банрууд решил, что ослышался.

На лице фермера боролись неудержимая радость и страх.

– Оставьте нас, – подняв руку, велел Банрууд, обращаясь к своим людям.

Они сразу повиновались и поспешно вышли, закрыв за собой тяжелые двери. Им тоже выпал трудный день.

– Дайте мне ребенка, – потребовал Банрууд.

Он постарался смягчить выражение лица, изобразить заинтересованность, но сердце ярла стучало в груди, как барабан. Жена фермера подчинилась. Она с трепетным волнением протянула спящего младенца своему ярлу.

– Мы назвали ее Альба, – прошептала женщина.

Откинув одеяла, Банрууд размотал тряпицу, обернутую вокруг нижней части тела ребенка. Не сдержавшись, ярл охнул, но тут же прикрыл младенца и обвел взглядом пустой зал, словно у ворот стояла армия, готовая отобрать только что обретенное сокровище.

– Рабыня… ее мать… расскажите о ней, – велел Банрууд, баюкая на руках ребенка.

– Она из Истландии. Балфор привез ее в Сейлок из последней поездки. Она у нас всего четыре месяца. Ребенок был у нее в животе еще до прибытия сюда, хотя она умело прятала это. Мы не знали, что рабыня в тягости. Спала она с овцами. Ухаживала за ними. Ни один мужчина ее не захотел, поэтому она досталась нам, – объяснял фермер.

– Ясно, что какой-то захотел, – бросил Банрууд.

– Она никому не нравилась, потому что очень некрасивая, – влезла в разговор женщина.

Банрууд рассмеялся. Стоявшая перед ним жена фермера была невзрачная, толстая, с обветренными пунцовыми щеками и седеющими волосами, свисающими на широкий лоб. Не ей бы такое говорить. Услышав издевательский смех, женщина вспыхнула, но продолжила рассказ.

– У нее бесцветная кожа и волосы. Она белая, как снег… как привидение. Даже глаза бледные.

– Глаза у нее как лед, ярл Банрууд. Я не могу долго выдержать ее взгляда. Она ужасно уродлива. Истландцы, должно быть, радовались, когда сбыли ее с рук, – высказался фермер.

Ярла кольнуло воспоминание. Ни одна из женщин, купленных ими в Истландии, не противилась сделке. В рабстве они находились с самого рождения и покорно, даже с готовностью, меняли одного хозяина на другого, тем более если это означало превращение из рабыни в жену. Со всеми купленными женщинами они обращались без грубостей, но каждую подвергли осмотру. Удостоверившись, что это действительно женщина в детородном возрасте, ее забирали с собой. Банрууду вспомнилась хрупкая женщина ростом чуть выше ребенка, с головы до ног закутанная в плащ и державшаяся в хвосте вереницы рабынь, пригнанных истландцами к пристани. Балфор, надсмотрщик Банрууда, стащил капюшон с ее головы – нужно было определить возраст девушки и состояние здоровья. Ее белые волосы вызвали всеобщее оживление.

– Она старуха. Мы просили молодых! – начал протестовать Балфор.

– Не старуха. Она просто уродлива, – усталым голосом возразила другая женщина. – Мы зовем ее Тень. Взгляни на ее кожу. Ни единой морщинки или изъяна. Посмотри на тело. Стройное и тонкое. Если нужно, взгляни на грудь. Ей не больше семнадцати. Я ее знаю с того дня, когда она появилась на свет.

Девушке, защищавшей рабыню, самой было около семнадцати лет, но ее усталые глаза ввалились, а каштановые волосы свисали на лицо, словно ей не хватало времени подвязать их. Тогда Банрууд понял, что им пригнали женщин, которые никому больше не нужны. Это не сулило ничего хорошего делу воспроизводства его клана.

Балфор проворно сдернул плащ с девушки-привидения, оголив ее от шеи до пупка. Выставленное на холодный ветер, тело рабыни казалось бледным как смерть, но груди были молодыми и высокими, а соски окрашены в такой яркий розовый цвет, что все мужчины на причале обернулись поглазеть. Она не противилась, только смотрела странными глазами цвета камня на горизонт и молча ждала своей участи.

Надсмотрщик пробурчал, что девушка годится, и отвернулся. Рабыня снова закуталась в плащ, накинула грязный капюшон на облако волос, и на этом все закончилось. Больше Банрууд ее не видел и понятия не имел, что с ней стало после возвращения в Берн.

– Почему вам разрешили купить ее? Женщины, привезенные из Истландии, должны были стать чьими-то женами, – строго вопросил ярл.

– Лорд, ее отдал нам Балфор, – спешил объяснить фермер. – Он задолжал мне деньги. И, как я уже говорил, никто не захотел брать девушку-привидение. Мужчины пугались ее. Она такая странная. Они думали, если с ней переспать, то мужское достоинство превратится в лед.

– Она очень трудолюбивая. Хорошо управляется с овцами. Мы ни одной не потеряли, – вставила фермерша в защиту девушки.

Банрууда не волновали трудолюбие, овцы и мужские достоинства. Мысли путались, и какое-то время ярл молчал. В этот вечер боги улыбнулись ему.

– Кто еще знает о ребенке? – осторожно спросил Банрууд.

– Знаем только мы, лорд. Мы испугались. Думали, что ребенок может быть проклятым, как мать.

– Почему?

– Потому что мать выглядит так странно. И… младенец – девочка, ярл Банрууд. И она не из Сейлока. Мы подумали, вдруг она подменыш, дитя фей. Или морок. Что, если она только кажется девочкой, а на самом деле чудовище? – объяснил фермер.

Девочка была светленькая, волосики на голове почти белые, как у девушки-привидения. Но кожа оказалась теплой и золотистой, словно ее осыпало поцелуями солнце, щечки – румяными, губки – розовыми. Она была прекрасно сложена. Здорова. Красива. И никаких странностей.

– И где сейчас ее мать? – спросил Банрууд.

– С овцами, лорд. Ей нужно работать. Мы объяснили матери, что закон требует принести ребенка к тебе. Но ребенок скоро проголодается, – ответила жена фермера.

– Я отнесу ее к хранителям Сейлока, – твердо сказал ярл. – Они скажут, что делать. Они определят, является ли ребенок тем, чем кажется. Пока хранители ее не благословят, вы никому не должны рассказывать.

– Но лорд! – засомневалась женщина. – Матери нужно кормить ребенка. И дитя нуждается в матери.

Банрууд думал про Аланну. Ее груди уже полны молока, и сейчас она тужится, чтобы вытолкнуть из себя еще одного мертвого младенца. Девочке не понадобится мать-привидение, но рабыню придется заставить молчать.

– Отправляйтесь домой и ждите моих указаний.

Фермерша снова начала протестовать, но у ее мужа хватило ума дернуть жену за руку, чтобы успокоить. Ему доводилось видеть Банрууда в гневе. А Банрууд исполнился светом. Светло стало в груди. В голове. Светлым стало будущее. Все купалось в светлом сиянии, и он терпеливо улыбнулся чете, сделавшей ему такой подарок. Они отдали ему то, что принесет столь желанную власть.

Одной рукой держа ребенка, Банрууд снял с пояса кошелек с монетами и вручил фермеру.

– Это возместит вашу потерю. Никому не говорить про ребенка, пока я не сообщу решение хранителей.

Фермер смотрел на него округлившимися от восхищения глазами, но женщина недовольно поджала губы.

– Идем, Линора, – подтолкнул ее супруг и, поклонившись Банрууду, спрятал золото в котомку. – Все к лучшему.

Прижав ребенка к груди, Банрууд отвернулся, показывая, что с ними он закончил. Ярл подождал, пока чета удалится, а услышав, как захлопнулись двери его большого зала, снова посмотрел в лицо младенца.

– Ты станешь моим спасением, Альба, – прошептал он.

Имя показалось ему идеальным; будто норны нашептали его девушке-рабыне. Альба на языке Берна означало «белая». Белая по цвету волос и по цвету девушки-привидения, которая, сама того не ведая, спасла его. Альба – это имя, начинающееся с того же звука, что и название клана Аланны. Потому что всему Сейлоку предстоит поверить, что Аланна из Адьяра является матерью этого ребенка. Он объявит об этом, а когда разберется с не решенными пока вопросами, никто не заметит разницы. Он объявит себя ее отцом. Его будут называть разрушителем проклятий. Сейлок увидит в этом знак. У Банрууда из Берна родилась дочь, и хранители Сейлока сделают его королем.

5

АЛАННА СПАЛА, КОГДА Банрууд с девочкой на руках проскользнул в темную комнату. День выдался теплый, но в камине горел огонь. Печальная служанка медленно собирала испачканное белье, разбросанное по комнате, и Банрууд понял, какая судьба постигла его очередного сына.

Девушка оглянулась, побледнела и уронила окровавленные тряпки, словно ее застали на месте преступления.

– Мой лорд! Агнес пошла искать вас. Дитя… ваш сын… миледи… – лепетала она, не в силах сообщить новость, которую он уже знал.

– Иди, – ровным голосом распорядился ярл.

Ее взгляд упал на сверток в руках Банрууда, но она сделала, как ей велели, – подобрала грязные простыни, стараясь не смотреть на ярла и ребенка у него на груди, и выбежала из комнаты. Ярл уже знал, что с ней нужно сделать.

Девочку Банрууд уложил в колыбель возле кровати, изготовленной в надежде, что когда-нибудь дитя ярла украсит собой это ложе. Потом вышел из комнаты вслед за служанкой. Она задержалась у двери, словно не зная, что делать. Заслышав шаги ярла, девушка поспешила к крутой каменной лестнице в задней части замка. Слуги пользовались ею, чтобы подниматься на разные этажи, не встречаясь с лордом, леди или их гостями.

– Беги, служанка, – прошептал Банрууд.

Она так и сделала – заторопилась с охапкой белья, стремясь оказаться подальше от ярла. Тремя быстрыми шагами он одолел разделявшее их расстояние и жестким толчком в хрупкую спину придал ей ускорение. Девушка кубарем покатилась по безжалостным каменным ступеням. Она даже не вскрикнула.

Размеренной поступью Банрууд спустился к несчастной. Девушка бесформенной грудой лежала на площадке; грязные простыни обернулись вокруг тела, будто саван, но она еще была жива. Широко раскрытыми глазами смотрела служанка на ярла и стонала от боли и ужаса. У нее были сломаны шея и левая нога. Собираясь облегчить ей страдания, Банрууд поставил обутую в сапог ногу на горло девушки и всем своим немалым весом давил, пока не убедился, что жертва благополучно отправилась в мир иной.

Когда с этим было покончено, он той же твердой, исполненной решимости поступью поднялся по каменным ступеням. Если повитуха Агнес выкажет хоть малейшие сомнения или признаки неверности своему ярлу, он и ее заставит замолчать навеки. Однако Банрууд рассчитывал на ее преданность госпоже и веру в богов, которые затворят старухе уста.

Банрууд снова вошел в комнату жены, приблизился к кровати и посмотрел на дремлющую Аланну. Живот у нее больше не выпирал; мертвый ребенок, плотно завернутый в одеяльце, лежал на сгибе руки. Каждый раз Аланна твердила, что хочет их подержать, и каждый раз Банрууду приходилось силой вырывать у нее трупики, пока они не начали разлагаться.

На мгновение он позволил себе ощутить гнев и горечь утраты, которые пережил уже столько раз. Четверо сыновей, теперь пятеро, и все похоронены в ряд. Четыре плоских камня над четырьмя крохотными головками. А его жена живет. Надо было давно бросить или заменить ее. Но она королевская дочь, и он не мог так просто избавиться от жены.

Наконец-то Один взглянул на него благосклонно. Развернув одеяло, в которое Аланна заботливо запеленала мертвого сына, Банрууд убрал трупик младенца, а на его место опустил живое дитя, подсунув новорожденную к неподвижному телу жены. Он взял кусок простой грубой ткани, в котором принесли девочку, положил в него расшатавшийся камень из стенки камина, своего покойного сына и прочно завязал концы узлом. Подошел к окну, выглянул в сгущающуюся тьму. Если кто-то и увидит, как он выбросит узел, не имеет значения. Никто не успеет вынуть его из воды, даже если захочет, – он сразу пойдет ко дну. Банрууд разжал кулак и смотрел, как узел упал, с едва различимым всплеском ударился о воду и тут же исчез. Тяжелый камень потянул его сына в водяную могилу.

Довольный тем, что худшее позади, Банрууд вернулся к спящей жене и уселся в кресло возле кровати. Ярл ждал, пока она проснется и обнаружит его подарок у себя под боком. После двух дней трудных родов и рождения еще одного мертвого сына Аланна впала в тяжелое забытье, как бывает после сильного потрясения. Должно быть, Агнес напоила ее сонным зельем, чтобы помочь забыться и заснуть, чтобы боль и страдания ушли хотя бы на время. Банрууд понял, что жену придется будить.

– Аланна, – шепнул он и встряхнул супругу, – просыпайся.

Она даже не пошевелилась. Ярл не сдавался, пощипывал ее, пока Аланна не замычала и не подняла трясущиеся руки, чтобы оттолкнуть его.

– Аланна!

Она застонала.

– Аланна.

У жены затрепетали и открылись веки, во взгляде загорелся бледный огонек сознания. Снова закрыв глаза, она отвернулась. Аланна не хотела его видеть, думая, что муж пришел укорять ее, горевать и гневаться. Ярл заговорил ласково.

– Аланна, мы должны радоваться. У нас праздник.

У нее задрожал подбородок, уголки губ поползли вниз. Из-под опущенных век хлынули и побежали по бледным щекам слезы.

– Взгляни, кого ты мне подарила, жена. Взгляни на нашу прекрасную дочку.

Веки женщины снова поднялись, и ее голубые глаза встретились с его черными. Она смотрела устало. Растерянно. Непонимающе.

Отлично. Банрууду и нужно было сбить ее с толку. Ребенок испустил слабый крик. Аланна глянула вниз, на младенца, подсунутого ей под бок. Ее изможденное лицо покрылось румянцем изумления.

– Посмотри на свою замечательную дочь, – приговаривал Банрууд, укладывая девочку ей на руку, чтобы Аланна почувствовала тепло живой кожи и сладостное дыхание розовых губок.

– Мой ребенок? – всхлипнула она. – Нет. Я… мой ребенок… он умер.

Лицо Аланны исказилось, она вскинула руки к глазам. Не обращая внимания на извивавшегося на ней младенца, Аланна утирала слезы.

– На этот раз нет. Твой ребенок жив. Твоя дочь жива. Ты была потрясена, и Агнес дала тебе сонное зелье. Оно снимает боль. Но от него теряешь память. – Банрууд отнял ладони жены от лица, стиснул ее запястья и уложил руки Аланны по обе стороны от ребенка. – Посмотри на нее, Аланна. Возьми свою дочь. Она голодна. Ты нужна ей.

Ярл оголил налитые груди жены. Молоко всегда появлялось рано, опережая рождение неспособных выжить детей. Остекленевший тусклый взгляд Аланны задержался на ребенке.

– Я ее не помню, – всхлипнула она.

– Знаю. Ты вспомнишь. И будешь такой же счастливой, как я.

Оторвав взгляд от лица девочки, Аланна взглянула мужу в глаза.

– Ты счастлив? – прошептала она.

– Я никогда не был счастливее.

– Она моя? Наша? – умоляющим голосом спросила она, не в силах поверить.

– Да.

– Дочь?

– Дочь.

Аланна коснулась щеки ребенка. Недоумение на ее осунувшемся лице смешивалось с надеждой.

– Я сплю. Не может быть, что это правда. Мой ребенок умер.

– И все-таки она жива.

Девочка заплакала по-настоящему, и Аланна зарыдала вместе с ней.

– Помоги мне, Банрууд, – всхлипнула она, обеими руками взяв кричащего ребенка.

Ярл подтянул женщину вместе с младенцем, чтобы она оперлась о дубовое изголовье огромного ложа. Робко и неуверенно, повинуясь инстинкту, который не могли заглушить даже длительные страдания, Аланна поднесла изголодавшуюся девочку к груди. Ребенок принялся жадно сосать. Аланна поморщилась, потом облегченно всхлипнула, и Банрууд возликовал в глубине души.

– Мы назовем ее Альба, – объявил он.

– Альба, – повторила Аланна. Говорила она как во сне, не отводя глаз от сосущего грудь младенца.

Банрууд услышал крики и топот за дверью комнаты, где-то в коридоре, но к ним никто не постучался и не вошел, а его жена в тумане эйфории и упадка сил вообще шума не услышала. Должно быть, кто-то ищет ярла, чтобы сообщить новости. А может, и нет. У него есть управляющий и экономка. Они разберутся с несчастным случаем, в результате которого погибла служанка. Внутри шевельнулось сожаление. Ярл был вынужден убить женщину, а ведь их так не хватает в Берне. И сегодня одним убийством ему не обойтись.

Внезапно дверь бесшумно распахнулась, и в комнату вошла Агнес – единственный человек в замке, входивший в покои леди Аланны без стука. Сначала она увидела Банрууда, сидевшего возле кровати жены, и оцепенела, теряя самообладание и готовясь встретить гнев ярла. Потом ее взгляд скользнул на Аланну.

Повитуха вскрикнула и отшатнулась. Не отрываясь, она смотрела на ребенка, сосущего грудь госпожи.

– Клянусь глазом Одина! – простонала она, чертя на груди знак звезды.

– Она так прелестна, Агнес. Иди, взгляни на нее, – пролепетала Аланна еще невнятным сонным голосом.

– Чт-что это? – прохрипела Агнес, хватаясь руками то за горло, то за сердце.

Банрууду подумалось, что сейчас она упадет в обморок. Шатаясь, повитуха оперлась о стену.

– Агнес, богиня Фрейя подарила мне дочь, – проговорила Аланна, все так же глядя на малышку. – У меня есть ребенок, как ты и обещала.

Ярл наблюдал за повитухой и размышлял. Она знала Аланну с самого рождения, любила и заботилась о ней, как мать, а когда Аланна стала его женой, переехала в Берн. На протяжении каждой беременности Агнес безотлучно находилась возле госпожи.

– Агнес, ты провидица, – произнес он ласковым тоном. – И я навечно у тебя в долгу.

– Но ребенок… Я ходила искать тебя, лорд. Я думала, ребенок… – Она замолчала, не в силах подобрать нужные слова, ведь Аланна сидела с ребенком на руках, и младенец был очень даже живой.

– Вообрази мою радость, когда я вошел в покои и увидел свою дочь, – обратился к повитухе ярл. – Ты говорила, что в этот раз все будет иначе. И была права.

– Дочь?! – пискнула Агнес и спохватилась. – Ну конечно. Дочь. Хвала богам, – забормотала она, все еще хватаясь за сердце. Банрууд чуть не расхохотался над ее попытками увязать то, что она видит, с тем, что знает. Но доказательство находилось перед ней. Должно быть, она решила, что сошла с ума или их всех околдовали.

– Сегодня боги были щедры, – громким голосом искренне сказал Банрууд.

Он забьет в их честь откормленного бычка. Но не раньше, чем объявит о рождении дочери всем ярлам, собравшимся сейчас на ужин в его зале. И не раньше, чем удостоверится, что ни фермер с женой, ни их девушка-привидение никогда не смогут дать показания против него.

* * *

Весьма довольный своим положением доверенного лица ярла, Балфор сидел в глубине зала в окружении воинов Берна. Подойдя к столу, Банрууд подумал, что надсмотрщик малость зажрался. Воины тут же вскочили, завидев ярла, хором поприветствовали главу клана. Последним степенно встал Балфор.

– Мне надо поговорить с тобой, Балфор, – спокойно сказал Банрууд. – Наедине.

Его люди засуетились, собираясь удалиться, но Банрууд остановил их и кивнул надсмотрщику, указывая в сторону выхода из пиршественного зала.

Гремел гром, ветер гнал по булыжникам листья, но Банрууд шагнул в темноту и укрылся под свесом крыши. Устремив взгляд на ворчащие небеса, он дожидался Балфора. Когда тот пришел, ярл тут же заговорил низким твердым голосом.

– Ты отдал фермеру и его жене белую женщину, ту, что зовут Тенью.

Балфор замялся, отвел глаза в сторону.

– Отдал, мой ярл. Я задолжал ему деньги.

Неспешно кивнув, Банрууд продолжил:

– Теперь ты должен мне. Она не была твоей собственностью, ты не мог ее отдать. Она принадлежала клану, а не тебе.

– Ее боялись.

– Она тебе не принадлежала.

Наклонив голову в знак согласия с ярлом, Балфор ждал, какое ему назначат наказание. Банрууд хранил молчание, нагнетая напряжение, пока надсмотрщик не начал беспокойно перетаптываться с ноги на ногу.

– Этот фермер… как его зовут? – спросил Банрууд.

– Бертог, – подсказал Балфор.

– Сегодня Бертог приходил ко мне, в мой зал. Он дождался, когда я останусь один. Боялся, что его кто-нибудь увидит. Судя по всему, женщина, которую ты ему отдал, девушка-привидение, больна. Она заразила всю семью.

Балфор в сердцах выругался, а Банрууд продолжал.

– Он хочет возмещения и требует лекаря. Я ничего не могу ему предложить. Могу только защитить остальных людей клана от заразы, проникшей под крышу его дома.

Выпучив глаза, Балфор быстро и часто задышал.

– Что я могу сделать, ярл?

– Ты должен сжечь их дом. Убедись, что они внутри. Фермер, его жена, все слуги, какие у них есть, дети, рабы. И молись, чтобы никто больше не заболел. Зараза уже могла проникнуть в мой замок.

– У Бертога два взрослых сына. Они воины, участвуют в набегах и сейчас в Истландии.

– Хорошо. Тогда им не нужно знать, что случилось с их семьей на самом деле.

– Слуг нет, – поспешил добавить Балфор. – Только девушка-рабыня из Истландии.

Банрууд кивнул.

– Ладно. Тогда иди. Скорей. Приближается гроза, а дом должен сгореть дотла.

Балфор послушно опустил голову. Он не был щепетильным человеком. Напротив, Банрууд знал, что он скорее наслаждается, наблюдая за чужими страданиями. Сделает, что ему велено, без угрызений совести.

– Никому не говори, Балфор. Нам не нужно, чтобы люди паниковали из-за чумы, – предупредил ярл. – Будем ждать и смотреть. А твой долг будет погашен.

– Да, ярл Банрууд.

– Найдешь меня, когда все сделаешь.

Глядя вслед Балфору, Банрууд задумчиво щурился. Затем вернулся к свету и теплу пиршественного зала. Ему не терпелось объявить о своем триумфе. Банрууд не заметил бледную как привидение молодую женщину с волосами цвета полной луны, сжавшуюся в тени в шаге от него. Она пришла в надежде вернуть себе ребенка. Плача от страха, женщина спиной прижималась к стене. Груди у нее болели – молоко просилось наружу; в голове мутилось от услышанного.

* * *

– Леди Аланна родила здорового ребенка, и я теперь отец, – проревел Банрууд, поднимая кубок и обращаясь к воинам и ярлам, которые собрались в зале на вечернюю трапезу.

На несколько биений сердца зал затаил дыхание. А потом началось светопреставление. Кубки взлетали вверх, ударялись друг о друга; люди вскакивали с мест с дикими от радости и изумления глазами. Все они знали о трудностях, с которыми сталкивалась леди Аланна. И все они знали о бедствии, постигшем Сейлок.

– Но я не просто отец, – возгласил Банрууд и вскочил на стол, за которым сидели четверо ярлов.

Прошлой ночью он покинул их компанию в уверенности, что его честолюбивые планы в опасности. Это промысел богов, что все они собраны здесь, в его крепости, и он может огласить потрясающую новость. Вскоре она дойдет до хранителей Сейлока, в каждый уголок страны; имя ярла Берна будет у всех на устах.

Все возгласы смолкли, все глаза в ожидании устремились на него. Банрууд улыбнулся, показав крепкие белые зубы тем людям, которые вскоре будут называть его королем.

– Леди Аланна подарила мне… дочь.

Зал изумленно замер, а Банрууд взревел и ударил себя в грудь, потом еще раз, и еще. Кто-то упал на колени, кто-то зарыдал; поднялся радостный крик, и началось веселье. Воины хотели стащить ярла со стола, чтобы водрузить его себе на плечи, но Банрууд со смехом отказался, посматривая на остальных вождей, ошеломленно застывших за столом.

Айдан из Адьяра резко вскочил, стул его громко ударился о камни пола. Уставившись на шурина, он заявил:

– Я хочу видеть свою сестру. Хочу видеть девочку.

– И ты их увидишь, брат. Вы все увидите, – пообещал Банрууд, спрыгивая со стола. Один за другим ярлы поднялись. Своими сомнениями и демонстрацией неоспоримых прав они бросали ему вызов. – Пойдемте со мной. Все вы, – радушно пригласил Банрууд.

По широкой лестнице и длинному коридору они прошли в комнату, где на руках Аланны спала Альба. Жена Банрууда встретила их улыбкой на губах и взглядом полным слез. Ярлы приветствовали ее низкими поклонами и поздравлениями. Потом они неуклюже выстроились полукругом у изножия кровати и уставились на ребенка. Аланна заголила дитя, чтобы ярлы увидели пол младенца; ее усталое лицо покрылось румянцем гордости. Потом быстро закутала девочку и прижала к груди.

Первым на колени опустился Лотгар из Лиока. Он словно присягал на верность ребенку. Дюжий и золотоволосый, своей бородой и широким носом он походил на льва, изображенного на его гербе. Банрууд знал, что ярл Лиока намеренно поддерживает эту схожесть, как и все остальные вожди. Это сходство со зверями – детьми Сейлока – давало ярлам особое положение среди людей их кланов. Эрскин был единственным, кто старался свести к минимуму свою схожесть с Вепрем, имя которого носил его клан. Однако невысокое мощное тело и выступающая челюсть не оставляли сомнений насчет его предка. Айдан из Адьяра обладал высоким ростом, крючковатым носом и был остроглаз, как его праотец Орел, даже излишне остроглаз, по мнению Банрууда. Но подозрения и сомнения Айдана развеялись при виде чудесного ребенка и счастливой сестры, и он тоже почтительно преклонил колени. Ярлы Эббы и Долфиса тут же опустились на пол рядом с ним.

– Напасти конец, – шепнул Дирт из Долфиса. – У нас в Сейлоке снова будут дочери. Хвала Одину, хвала нашему отцу Сейлоку.

Ярлы Эббы, Адьяра и Лиока рассыпались в благодарениях и хвалах всему сонму богов и богинь, снова и снова повторяя имена всех известных божеств. Потом они завыли, зарычали, захрюкали и заклекотали, и кличи кланов эхом отразились от стен. Ребенок испуганно заплакал, и поздравительная церемония закончилась внезапно и смешно. Захлопнув рты и проглотив приветственные крики, ярлы поднялись на ноги, посмеиваясь над тем, как младенец заставил молчать взрослых мужчин.

Затем, развернувшись, они по очереди покинули комнату, склоняя головы перед Банруудом. Ярлы не преклоняли колен ни перед кем, кроме короля, но теперь все были уверены, что Банрууда из Берна коронуют как нового государя Сейлока.

6

– БОГИ БЛАГОСЛОВИЛИ Банрууда из Берна дочерью.

Гонец доставил весть к воротам храма, и послушник Эдмунд, не имевший права до рукоположения участвовать в заседаниях, поспешил с этой новостью к дверям святилища. Хранители были поглощены дискуссией об избрании нового короля. Молчаливый, раздираемый сомнениями Дагмар забился в угол, желая оказаться как можно дальше от обсуждения. Именно он услышал настойчивый стук в дверь.

– В Сейлоке родилась дочь! – радостно закричал Эдмунд, как только Дагмар приоткрыл дверь.

Восторженный вопль послушника проник в святилище. Хранители, обернувшиеся к двери с намерением отругать нарушителя спокойствия, разом охнули. Вздохи сменились ропотом, а ропот – гомоном, и мастер Айво встал со своего трона и поднял руки, чтобы унять гул вопросов, догадок и опасений, заполнивший святилище, как завывание хора демонов. Старшие хранители встали вокруг него, младшие перед ним, и все разговоры прекратились.

– Что там, брат Дагмар?

– Юный Эдмунд принес вести, мастер.

– Впусти его, – велел Айво, и Дагмар распахнул перед послушником дверь.

Эдмунд поклонился уставившимся на него хранителям. Стараясь сдержать улыбку, вызванную их пристальным вниманием, он прошел к возвышению. Дагмар неохотно проследовал за послушником.

– Говори, Эдмунд, – разрешил Айво.

Эдмунд кивнул и, набрав в грудь воздуха, начал снова:

– Боги благословили Банрууда из Берна и Аланну из Адьяра дочерью. Девочкой.

По залу снова пошел шепот, послышались хвалы.

– Тихо! – скомандовал Айво, и ропот затих. – Это все, что тебе сообщили? – спросил Айво, поворачиваясь к послушнику.

– Ярл Банрууд и его жена едут сюда, в храм… со своей дочерью. Ярлы ее видели, эту девочку, и выразили Банрууду поддержку. Они тоже едут, – добавил Эдмунд.

– Но… их еще не приглашали, – возразил Айво.

Эдмунд судорожно сглотнул, но ничего не ответил. Хранители, собравшиеся в святилище, продолжали молчать.

– Нам нужно дождаться Йорана, – задумчиво произнес Айво. – У клана нет ярла. Чтобы избрать короля, нам нужна поддержка всех шести кланов.

– Мастер, у меня есть новости и про Йоран, – торопливо сказал Эдмунд, сияя от осознания собственной важности.

Мастер Айво недовольно взглянул на него, и Эдмунд выложил подробности:

– Йоран избрал нового вождя. Йозефа, старшего сына Йоргена. Он был избран два дня назад, мастер. Приехав в Берн, он повидал ребенка и сейчас направляется к Храмовой горе с ярлами остальных кланов.

Мастер Айво опустился в свое кресло. В темных одеждах он напоминал дряхлого черного ворона. Хранители, как дети, повторили его движение, тоже усевшись на свои места.

– Предупредить дворцовую прислугу, мастер? – спросил Эдмунд.

– Помещения готовы. Мы их ждали, – устало ответил Айво. – Только мы не ожидали… такого.

Ошеломленные хранители, сидевшие вокруг, согласно закивали, но никто не нарушил тишины.

– Теперь можешь идти, Эдмунд, – проворчал Айво. – Уверен, найдутся и другие, кто жаждет услышать твои вести.

Эдмунд поклонился, и Дагмар взял его за руку, чтобы вывести из святилища. Взгляд Айво впился в Дагмара, и верховный хранитель укоризненно наставил на него скрюченный палец.

– А ты останься, брат. Ты достаточно долго уклонялся от исполнения своих обязанностей.

Когда дверь за послушником захлопнулась, настроение в зале совершенно переменилось.

– Девочка! – восторженно воскликнул Амос, хранитель из Адьяра. – И именно от дочери Адьяра. Хвала Одину. Хвала Отцу Сейлоку.

Его слова вызвали хор благочестивых «воистину». Хранители заговорили – одни изумленно, другие недоверчиво.

– Наверняка это… меняет дело, – спокойно высказался Дагмар.

– Банрууд должен стать королем. Это знак, – добавил Амос.

– Боги сказали свое слово, мастер, – заключил следующий хранитель.

– Несколько минут назад мы пришли к согласию, – возразил мастер Айво.

– Несколько минут назад мы не знали, что у Банрууда из Берна родилась дочь – дочь, только подумайте об этом! – вскричал Амос, чем привлек осуждающие взгляды некоторых братьев.

Считалось, что хранители должны быть беспристрастны ко всем кланам, но Амоса явно переполняла радость от того, что королевой станет дочь Адьяра, что дочь Адьяра родила первую за семь лет девочку.

– Я видел леди Аланну с ребенком, – проворчал мастер Айво. – Видел ее радость, но этого я не видел.

– Никто из нас о таком и не мечтал, – сказал хранитель Бьорн. – У нас есть повод для великой радости.

– У нас есть повод для великой осторожности, – предостерег Айво. – Мы должны просить совета у богов.

– Но… боги же ясно сказали, мастер, – дерзнул возразить Амос.

– Не мне, брат, – рявкнул Айво. – И не тебе, готов поспорить. И никому из вас. Ни один из вас не медитировал по этому вопросу. Вы реагируете на волю богов, не посоветовавшись с ее источником. Я остаюсь при своем мнении. Королем должен стать мальчик.

В зале повисло молчание. Никто не подал голоса, не поднял головы. Каждый хранитель погрузился в размышления, но в воздухе чувствовались принужденность и отсутствие согласия, нараставшие подобно глухим ударам сердца, которое колотится все быстрее и громче. Наконец, после часа безмолвной молитвы поднялся хранитель Амос. Решительно втянув воздух и тряся лысой головой, он сказал:

– Я хочу внести поправку в свое голосование. Как вам известно, у меня имелись многочисленные опасения по поводу избрания мальчика Байра королем. – Мастер Айво презрительно выгнул брови. Еще недавно Амос не имел ничего против. Но хранитель из Адьяра продолжал не останавливаясь: – Я присоединился к общему мнению, потому что был свидетелем проявлений силы мальчика. Казалось, что Тор действительно избрал его. Но теперь… Теперь боги заговорили снова. Высказалась богиня Фрейя. Она наконец дала Сейлоку дитя по своему подобию. Я не могу пренебречь ее предпочтениями.

Кто-то из присутствующих кивнул, кто-то откашлялся. Мастер Айво вздохнул, смежил обведенные сажей веки, сложил на груди руки с когтистыми пальцами:

– Тогда давайте вставать по очереди и выкладывать свои соображения. Коротко. Амос высказался. – Он сердито взглянул на Амоса из Адьяра, собравшегося снова заговорить. – Бьорн?

Поднялся Бьорн, который спокойно присоединился к мнению Амоса. Хранители – и старшие, и младшие – по очереди подали свои голоса. Не все высказались в пользу Банрууда из Берна, но таких оказалось большинство.

Дагмар сжался на скамье, обхватив себя руками и свесив голову, и оказался последним из тех, кто еще не выступил. Заседание растянулось на неделю, и за все это время он и слова в зале не вымолвил. Вместо этого Дагмар молил небеса заступиться, просветить и помиловать. Теперь ему казалось, что его молитвы услышаны. Но Айво его ответ не понравится.

– Дагмар! Ты опекун мальчика. Что скажешь? – подогнал его мастер Айво.

– Мастер… решение принимать вам. Я не могу, – пробормотал Дагмар.

– Так нельзя, Дагмар, – крикнул Амос. Он начал терять терпение, выслушивая мнения братьев, особенно тех, кто с ним не соглашался, ведь выбор был очевиден.

Дагмар коснулся самого свежего шрама на своей ладони. Ему так не хватало своего клинка, своих рун. С тяжелым сердцем и неспокойной душой Дагмар встал и поднял глаза на Айво. Зал снова погрузился в молчание, будто предстояло услышать заключительное слово.

– Байру всего семь лет, мастер. И он не хочет быть королем, – произнес Дагмар.

Голос его прозвучал как погребальный колокол. Все затаили дыхание.

– Мой отец пытался превратить меня в нечто, чем я не являлся. И за это я его возненавидел. Я не стану принуждать мальчика идти путем, которым он не хочет идти. Если Тору угодно, чтобы Байр стал королем, ему придется найти другой способ.

По залу пробежал взволнованный ропот, но его подавило восклицание верховного хранителя.

– Способ уже есть! Он здесь и сейчас, перед нами, хранитель Дагмар. Ты встал на пути Тора! – крикнул мастер Айво.

Амос вскочил, собираясь протестовать, но Айво осадил его взглядом и воспрещающим жестом, заставляя молчать всех, кроме Дагмара.

Дагмар покивал, принимая к сведению мнение Айво, но не соглашаясь с ним.

– Тор достаточно могуч, чтобы убрать меня с пути, если посчитает нужным. Но я не думаю, что время Байра пришло. Быть может, он и спасет Сейлок, но не сейчас. Не сейчас, мастер.

Взмахнув рукавами, как крыльями, мастер Айво скрестил руки на груди, упал в свое кресло и нахохлился. На этот раз хранители не сели на свои места вслед за ним. Все поняли, что мастер уступил, и теперь ждали, когда он их распустит.

– Я выслушал вас всех. И вы выслушали меня. Теперь идите. Мы послушаем ярлов и снова подадим голоса после того, как они сделают свое дело.

Но когда на следующий день прибыли ярлы, находившиеся под впечатлением чуда, воссиявшего в Берне, полные восторга по случаю появления прелестной девочки, они все как один назвали богам и хранителям Сейлока имя Банрууда из Берна. Большая часть хранителей согласно кивала, радуясь, что странное и необъяснимое бедствие закончилось и путь в будущее, лежащий перед страной, совершенно ясен. Старшие хранители, ранее поддержавшие стремления мастера Айво, вдруг обнаружили, что склоняются на сторону могучего ярла, его блистательной жены и девочки, которую она так нежно держит на руках.

Только мастер Айво голосовал против, но его одинокий голос заглушили славословия. Дагмар не чувствовал ничего, кроме облегчения из-за того, что Байр не стал правителем в свои годы. Под облегчением таился страх, вездесущий и многоликий, но со временем с этим страхом можно будет встать лицом к лицу и одолеть его. Байр вырастет. В период правления своего отца станет мужчиной. И это лучше, чем надеть корону, которую он не готов носить.

Прошло совсем немного дней, и девочка, маленькая Альба, смягчила сердце верховного хранителя и вернула улыбку на его уста. У нее была золотистая, будто расцелованная солнцем кожа. Словно мать грела ее у горячего очага и от жара кожа подрумянилась, как хлеб. Ее глаза насыщенного карего цвета казались почти черными, темные ресницы доставали до золотистых щечек, но волосики были светлы, как кукурузные рыльца. В мерцающем свете переполненного святилища они выглядели бесцветными. Хранители и королевская семья собрались здесь, чтобы дать девочке имя и благословение. Она сучила ручками и ножками и протестующе вопила, когда холодные руки касались ее тельца.

Алтарь уже заменили, и хранители Сейлока окружили каменный стол с лежащей на нем девочкой. Кончики их пальцев касались груди ребенка. Перед этим хранители укололи себе пальцы и теперь смешивали свою кровь, чертя звезду Сейлока на лбу девочки. Из дочери кланов она возносилась до дочери богов. Аланна, ее мать, стоявшая рядом, была единственной женщиной в святилище и наблюдала за церемонией вместе с королем, Банруудом. Хранители уже короновали его; вскоре ему предстояла коронация перед народом.

– Альба, дочь Банрууда из Берна, короля Сейлока, и дочь Аланны из Адьяра, леди-королевы Сейлока, мы чтим и признаем тебя как дар богини Фрейи, дар кланам. Да возвестишь ты начало новой эры, принцесса, и да поведешь ты всех наших дочерей из тьмы утробной к свету новой жизни, – нараспев произнес Айво, благословляя младенца, и голос его звучал сдержанно и почтительно.

Чтобы навернувшиеся на глаза слезы не покатились по щекам и не выдали, насколько у него чувствительное сердце, Дагмар поднял лицо. Ему показалось, что балки, скрещивающиеся в сумраке пространства под куполом, пришли в движение. Когда глаза привыкли к темноте и Дагмар понял, в чем дело, его сердце дрогнуло. Двигались не балки, а мальчишка, ползущий по ним.

Байр замер прямо над алтарем – маленький темный ангел, глядящий сверху на ребенка. Дагмар должен был догадаться, что Байр сумеет проникнуть внутрь. Он лазал, карабкался по всем храмовым сооружениям с тех пор, как научился ходить. Хорошо, что говорил он неохотно; заикание делало из мальчика замечательного хранителя секретов. Позже Дагмар отчитает его, а сейчас он просто опустил голову, чтобы окружающие не проследили за его взглядом. Но малышка, лежавшая на алтаре, видела мальчика, парившего над ней, и не сводила глаз с его лица.

* * *

Во дворце полным ходом шли гулянья. Свет и веселье лились из открытых дверей и, выплеснувшись на лужайки, достигали каменных стен, отделявших территорию храма от дворцового сада. Ярлы прибыли в сопровождении воинов и жен, сыновей, родственников и свойственников. Таинство избрания нового короля перешло в разгульную встречу шести кланов. Через два дня король Банрууд сядет на коня и явит себя народу. Его королева, ярлы и хранители последуют за ним в торжественном шествии в честь нового помазанника богов.

Хранители не принимали участия в дворцовых торжествах. Айво уединился в святилище, остальные чинно отмечали событие в обеденном зале, а Байра, несмотря на его протесты, отправили спать. Дагмар не сомневался, что мальчишка сбежит, чтобы подглядывать за происходящим во дворце, как только дядя покинет комнату племянника. Эта комнатка пряталась под восточным карнизом заднего крыла храма. Дагмар все так же спал в келье, где когда-то долгими трудными ночами держал мальчика на руках. Но теперь Байр вырос и не мог обойтись руками дяди и кучей соломы на полу, поэтому Дагмар нашел для него этот уголок, который мальчик мог называть своим.

Байр был напряжен, хотя и вел себя сдержанно, и Дагмар чувствовал, что ему не терпится дождаться, когда дядя уйдет и он сможет забраться на стену и смотреть, как веселятся по соседству.

– Я видел тебя в святилище, когда благословляли девочку, – негромко сказал Дагмар, опускаясь на табуретку. Он сам смастерил ее для таких вот случаев.

Байр стрельнул глазами в сторону дяди, оценивая, насколько тот недоволен.

– Т-ты с-сердишься? – спросил мальчик. Он не отрицал своего присутствия в храме и не искал оправданий.

– Не сержусь. Но если ты делаешь не то, что я говорю, как я могу тебе доверять? Ты знаешь, что это святое место. Оно для тайных церемоний. Для хранителей. А не для любопытных мальчиков, у которых ловкости больше, чем ума.

– С-сегодня о-особенный д-день. Не т-только д-для х-хранителей.

Признавая правоту племянника, Дагмар тяжело вздохнул. Там присутствовали ярлы; почему же нельзя мальчику, который чуть не стал королем?

С минуту они сидели молча. Каждый думал о своем, пока Дагмар, решив что-то, не взял Байра за руку. У того были грязные обломанные ногти, ладони покрыты темными въевшимися пятнами. Сколько Дагмар ни говорил ему о необходимости соблюдения чистоты, Байр оставался мальчишкой и постоянно ходил грязный. Дагмар встал, смочил тряпку в тазике с водой, стоявшем в углу на маленьком столике. Вернувшись к табурету, он принялся отмывать руки Байра и чистить ножом ногти. Закончив, Дагмар отложил тряпку и клинок, погладил пальцем костяшки на руке племянника и, странное дело, чуть не заплакал. Пальцы мальчика еще покрывали детские ямочки; Байр был так юн, так ему дорог, а боги приготовили ему так много всего. От этой мысли у Дагмара заныло сердце.

– Мастер Айво хотел, чтобы ты стал королем, Байр, – прошептал Дагмар, понимая, что обязан подготовить мальчика.

Рука Байра дрогнула в его ладони.

– Я? – спросил он.

– Да. Ты. – Дагмар пристально смотрел ему в глаза, заставляя осознать это. У Байра побледнело лицо; его глаза светились в полутемной комнате. – Ты не такой, как другие мальчики, Байр. Ты ведь знаешь об этом?

Байр смотрел напряженно – он всегда так делал, когда требовалось, чтобы Дагмар объяснил.

– Ты наверняка заметил, что можешь делать вещи, на которые другие неспособны? – подсказал Дагмар.

– Я с-с-сильный, – признал Байр.

– Да, и быстрый. И ловкий. И очень, очень храбрый. Ты пока мальчик, но во дворе замка побеждаешь взрослых мужчин, показывая умение опытного воина. Хранители и дворцовая стража восхищаются твоей доблестью. Слава о тебе идет по всем кланам.

– Я н-не х-храбрый. Я б-б-боюсь, – сознался Байр, опустив голову.

Теперь Дагмару приходилось ждать, подбадривая племянника взглядом.

– М-мне н-не х-хочется б-быть к-королем, д-дяд-дя, – прошептал Байр.

– Знаю. И мне не хочется, чтобы ты был королем. Но знаешь что, Байр? Могут настать времена, когда ты уже не будешь мальчиком, когда Сейлоку понадобится, чтобы ты повел его. Может наступить такой день, когда тебя призовут править, и ты должен приготовиться к этому дню.

– К-когда я вы-вырасту, м-мне н-н-не б-будет с-страшно, – с надеждой прошептал Байр.

– Тебе все равно будет страшно. Но ты должен делать то, что правильно, что нужно, несмотря на страх.

– А т-тебе с-страшно?

– Да. Каждый день, – сказал Дагмар и рассмеялся, когда Байр недоверчиво нахмурился. Но смех быстро затих – Дагмар обратился к воспоминаниям. – Когда мама принесла тебя ко мне, Байр, и попросила забрать и вырастить, я ужаснулся. Мне не хотелось становиться отцом. Я не умел заботиться о детях. Но я все равно это сделал, потому что был тебе нужен, потому что так было правильно. И ты стал самой большой моей радостью. – От чувств у Дагмара сжалось горло, и несколько мгновений он молчал. У Байра задрожали губы, он сбросил одеяло и забрался к дяде на колени, обхватил его руками и уткнулся головой в грудь.

– Когда ты родился, – зашептал Дагмар, справившись с чувствами, – твоя мама сказала мне, что ты будешь наделен великой силой. Еще она дала тебе имя и поведала, что ты принесешь Сейлоку спасение.

– Ч-что т-такое с-спа-сение? – спросил Байр, поднимая голову и глядя в лицо дяде.

– Надежда. Помощь. Выручка. Ты защитник, Байр. И я верю, что сила тебе дана для защиты этой земли, каждого клана. Ты не Байр – храмовый мальчик. Ты не Байр из Берна или Долфиса. Ты Байр из Сейлока и должен защищать эту землю от ее врагов, внутренних и внешних.

– Я б-буду з-защ-щи-щи-щать принцессу.

Дагмар удивленно улыбнулся.

– Только ее?

– По-пока. Она д-драг-гоценна.

– В самом деле. – Дагмар вздохнул; он хотел еще кое-чем поделиться, но не все, что он собирался сказать, было правдой.

– Когда ты родился, твоя мать была очень сердита. Ей не хотелось покидать тебя, и она прокляла весь Сейлок на руне крови.

У Байра в глазах блеснули слезы, губы дрогнули. Он знал, что руны крови запретны для всех, кроме хранителей, и даже жрецы могут пользоваться ими только ради мудрости, но не мести или власти.

– П-почему она р-рас-сердилась?

– Она любила мужчину, а он ее не любил.

– Моего отца?

– Думаю, что да. – Дагмар отвел взгляд, собираясь солгать. – Хотя его имени я не знаю.

– Х-хочу, ч-чтобы т-ты б-был м-моим от-тцом, – прошептал Байр.

Дагмар поцеловал его в макушку.

– Я и так твой отец. А ты мой сын. Но я должен рассказать тебе про мать. А ты должен постараться понять.

Байр очень серьезно кивнул и приготовился.

– Дездемона, твоя мама, была очень печальна. И очень… – Дагмар пытался подобрать правильное слово.

– О-одинока? – подсказал Байр.

– Да. Очень одинока. Мужчины могут быть очень жестоки, особенно со своими женщинами. Поэтому твоя мама пообещала, что в Сейлоке не останется женщин, чтобы мужчины их не обижали.

– Н-но н-не все м-мужчины п-плохие.

– Не все. И не все женщины в чем-то виноваты. Но Дездемона очень разозлилась. Она умирала. И сделала ужасную вещь. И теперь Сейлок страдает – и невинные, и виноватые, – и я не знаю, как исправить содеянное.

– Н-но есть же эта д-девочка. – Байр улыбнулся, обнадеживая дядю.

– Есть. И это вселяет в меня надежду, что заклятие твоей матери ослабело и Сейлок стряхнул с себя поразивший его недуг.

– Я буду ее б-беречь. А-альбу. Е-если я хо-хорошо б-буду о н-ней з-заб-ботиться … б-быть м-может, б-боги п-пошлют н-нам е-еще д-девочек.

– Может быть, – прошептал Дагмар. – Это все, что мы можем сделать. Теперь тебе пора спать. Никаких лазаний по башням и стенам, сынок. Я не вынесу, если потеряю тебя. К тому же не думаю, что королю понравится, если ты будешь шпионить.

Соскользнув с колен Дагмара, мальчик залез на кровать, опустил голову на подушку и сладко зевнул. Дагмар встал, погладил племянника по голове, но перед уходом обернулся, чтобы добиться от Байра обещания, к которому он готовил его на протяжении всего разговора.

– Боги награждают тех, кто перед лицом страха не теряет веры, Байр. По ту сторону страха ждет победа. Ты должен пообещать мне, что, когда придет время и ты вырастешь, сделаешь то, что должно. Даже если не захочется быть королем, даже если будет страшно.

– Обещаю, дядя, – пробормотал Байр. Он уже погружался в сон и говорил без запинки. – Я сделаю то, что должно.

7

МОЛВА О ДЕВОЧКЕ РАЗНЕСЛАСЬ по стране, и весь Сейлок захотел увидеть ее. Покинув свой наблюдательный пункт, с которого хорошо просматривался вход в храм и дорога, уходящая к королевской деревне, Байр пробирался сквозь толпу, подыскивая подходящее местечко, с которого можно было увидеть девочку.

Он скучал по ней.

Эта мысль рассмешила его. Байр смотрел на малышку с высоко висевших над алтарем балок, и она смотрела на него. Девочке исполнилось всего несколько дней, и казалась она такой крохой, что Байр не посмел бы до нее дотронуться, даже если бы разрешили. Она не улыбнулась в ответ. Правда, Байр не знал наверняка, умеют ли младенцы улыбаться. Он мог бы ее научить. Мальчик надеялся, что придет день, когда он окажется к ней ближе, чем на расстоянии от балки до алтаря.

Байру почти не доводилось видеть младенцев. В деревне жили другие дети, но мальчик так редко выбирался за стены храма, что сегодняшний день во многом отличался от остальных и больше походил на праздник. Короновали нового короля, родилась девочка, и ради этого торжественного дня жители Сейлока отложили свои обычные занятия. Дагмар предупредил, чтобы племянник не уходил далеко от храма и дворцовой территории, но дядя сейчас шагал в королевской процессии и не мог знать, насколько точно Байр выполнит свое обещание.

Байру не удалось хорошенько разглядеть, как король спускался с Храмовой горы, но сейчас он вскарабкался на дерево, широко раскинувшее ветви над самым проездом, и, когда шествие вывернуло из-за угла на деревенскую площадь, ничто больше не мешало обзору. Он видел всю процессию до самого конца, где ее замыкали хранители Сейлока в лиловых одеждах.

Ярлы всех родов со штандартами, украшенными гербами кланов, ехали впереди. Таким образом они выражали поддержку и верность новому правителю Сейлока. Их волосы были заплетены в короткие косички, но ленты свисали на спинах до самых седел, символизируя надежду на долгое правление, в течение которого их косы отрастут.

Байр осторожно перебрался на самую толстую ветку и прижался к ней животом. Он оказался над самой процессией, так что золотое знамя Лиока проплыло прямо под ним. Банрууд из Берна – вернее, Банрууд из Сейлока, так как теперь он стал королем, – ехал за пятью ярлами на таком большом и таком черном жеребце, что народ подался назад, дабы не дразнить это чудовище.

Весь в красном, король выглядел так же внушительно, как и его конь. Хотя его продвижение отмечалось волнистой рябью поклонов, пробегающей по толпе, больше всего народ жаждал узреть девочку.

За королем в повозке, похожей на ту, что доставила к месту последнего упокоения короля Ансела, ехала жена Банрууда Аланна, новая леди-королева. Она сидела с принцессой на руках, но со своей ветки Байр видел только маленький сверток в море красного цвета. Красный был цветом Берна, а теперь – цветом короны. Байру казалось, что насыщенный кроваво-красный цвет не идет ни королеве, ни малышке у нее на руках. Продолжая следить за процессией, мальчик вдруг вздрогнул от дурного предчувствия. Дрожь пробежала по спине, отдаваясь в руках. Тем временем леди королева, щед ро раздаривая улыбки, махала толпе, поворачивалась то вправо, то влево, показывая народу ребенка.

Под насестом Байра народ шевелился, толкался, выкрикивал имена ярлов и нового короля; как это обычно бывает в толпе, страсти накалялись, и началась давка. Фигура, с головы до ног укрытая унылым коричневым плащом, с низко надвинутым на лицо капюшоном и опущенной головой, потеряла в толкучке равновесие и упала. Насколько можно было судить по внешнему виду, то была женщина, согбенная и немощная. Не обращая внимания на упавшую, люди вокруг продолжали двигаться и толкаться, борясь за место с лучшим обзором.

Байр не раздумывая повис на ветке и спрыгнул в толпу, растолкал народ и помог старой женщине подняться на ноги, прежде чем ее затоптали. Под плащом она оказалась хрупкой, но поднялась с ловкостью, не соответствующей преклонным летам. Она ухватилась за капюшон. Кисти рук были одеты в шерстяные рукавички, хотя день выдался на редкость теплым для такого облачения. Байр был ниже ростом, и, сколько она ни старалась спрятать лицо, ему стоило только глянуть вверх, чтобы увидеть то, что она пытается скрыть.

Выглядела она как человек – глаза, нос, рот, гладкие щеки, лоб без морщин, – но словно не из этого мира. Байр был слишком мал, чтобы понимать, что нельзя так откровенно глазеть, и слишком невинен, чтобы не обратить внимания на странности женщины. Она была не старой, и черты ее лица были обычными. Но в ее глазах, коже и волосах полностью отсутствовали краски. Она оказалась белее козьего молока. Белее облаков, плывущих над вершинами из Йорана в Лиок. Белее зимнего снега. Даже белее смерти, наложившей свою руку на лицо короля Ансела в святилище.

Женщина коснулась плеча Байра, и ее губы – единственное пятно цвета на лице – прошептали слова благодарности. Байр их понял, но не смог распознать акцента. В каждом клане имелись свои особенности в интонации, и речь выходца из Адьяра, с севера, слегка отличалась от говора уроженца Эббы на юге. Но слова женщины звучали так, словно ни один из кланов не был ей родным.

Потом он увидел на лице женщины слезы, и мука исказила ее правильные черты, превратив их в маску скорби.

– Т-ты п-поранилась? – спросил Байр.

– Нет, – ответила женщина, коротко мотнув головой.

Взгляд ее серебристых глаз поднялся вверх, на проезжавшего короля. Толпа преклонила колени, открыв обзор над морем опущенных голов, и женщину начало так сильно трясти, что Байру подумалось: сейчас она снова упадет. Волосы у него на затылке встали дыбом, а окружавшие их люди вдруг начали вертеться и оглядываться, ощутив страдания женщины. От нее волнами распространялась тревога, предчувствие надвигающейся бури, какое-то волнение в воздухе – невидимое, но осязаемое.

Черный жеребец, несущий короля Банрууда, неожиданно заржал и попятился. Толпа разразилась криками и отступила подальше от перебирающего копытами, косящего дикими глазами боевого коня. Склонившись к развевающейся гриве и сжав бока скакуна ногами, король удержался в седле. Но сейчас опасность угрожала не только ему. Ранее послушный белый конь в красной попоне, запряженный в повозку с королевой, внезапно поднялся на дыбы, начал лягаться и брыкаться, как безумный. Толпа охнула – кучера выбросило с места, и он полетел в самую гущу вопящих зрителей.

Королева сидела в задней части повозки; резкие толчки заставили ее упасть на пол, но она сумела прижать к себе ребенка и вцепиться в борт. Белая женщина возле Байра застонала – ее скорбь сменилась ужасом, и этот мучительный стон эхом пронесся по всей толпе. Белый конь снова встал на дыбы и вдруг рванулся вперед; повозка сильно закачалась, толпа вновь подняла крик. Байр пробился сквозь ряды оторопевших ротозеев и, выскочив на дорогу, остановился. Он ждал, когда белый конь поравняется с ним.

Байр слышал, как где-то далеко Дагмар выкрикивает его имя, но целиком сосредоточился на мчащейся повозке. Прыгнув на скачущего коня, он вцепился в гриву, вскинулся животному на спину, навалился на шею и, сжав зубы, вонзил свои детские коленки в его холку. Конь снова заржал, от боли и отчаяния молотя воздух копытами и закинув голову к самой груди Байра.

– Тпру, – скомандовал мальчик. – Тише, тише, – успокоил он дрожащего и фыркающего жеребца.

Тот остановился и замер, закатив глаза. Толпа разразилась радостными криками. Конь вздрогнул, но не тронулся с места. Шествие встало. Ряды хранителей замерли в благоговейном ужасе. Толпа застыла, парализованная испугом и радостью. Все еще держащие в руках штандарты кланов, ярлы смотрели на происходящее с недоверчивыми улыбками. Но когда они увидели королеву, ухмылки исчезли с их лиц. Из рассечения на высоком лбу королевы сочилась кровь, но встала она без посторонней помощи. Она прижимала к груди плачущего ребенка. Пристыженные королевские охранники помогли ей сойти с повозки. Их наверняка ожидало наказание, хотя вряд ли они были виноваты. Байр считал, что виновата белая женщина. Но объяснить почему он не смог бы.

Мальчик подумал, что сейчас прибежит Дагмар, но тут к нему обратился король.

– Как твое имя, мальчик? – возвысив голос так, чтобы слышала вся толпа, спросил Банрууд.

Король поднял собственного скакуна на дыбы. Он был рассержен – из-за того, что кучер не справился с белым конем, королевское шествие сорвалось, и сам король перестал быть центром внимания. Байр попытался ответить, но слова не сходили с языка. Он попробовал еще раз, но начал сильно запинаться, расстроился и сидел на коне, повесив голову.

– Государь, его имя Байр, – сказал Дагмар, поднимая руки, чтобы снять племянника. Но Байр вцепился в гриву коня, боясь, что он снова может понести.

– Отпусти коня, Байр. Ты делаешь ему больно, – настойчиво попросил Дагмар, и мальчик разжал пальцы.

Конь расслабился, опустил голову и облегченно выдохнул. Стащив племянника с подрагивающей спины, Дагмар прижал его к себе. Король наблюдал за этой сценой, хмурясь и сверкая глазами.

– Дагмар из Долфиса. Давненько не виделись, – прогудел король басом. – Или я должен называть тебя хранителем Дагмаром?

Дагмар низко поклонился.

– Двенадцать лет, государь. По меньшей мере. Мои поздравления.

Дагмар не стал напоминать новому королю, что присутствовал в святилище на процедуре избрания, принимал участие в коронации и был свидетелем во время благословения его дочери. Тогда он специально держался сзади. Старался смешаться с присутствующими. Его непросто было заметить среди братьев, стоявших в одинаковых лиловых одеяниях с такими же выбритыми черепами. Неудивительно, что до сих пор Банрууд не обращал на него внимания.

Развернув коня, Банрууд направил его к Байру с дядей. Оба ожидали его с одинаковым волнением.

– Байр. Хорошее имя, – произнес король, кивнув мальчику. – Ты выказал потрясающую сноровку… и храбрость. – Банрууд стиснул челюсти, ноздри его затрепетали, как у хищника, почуявшего запах добычи.

– Мальчик из храма спас принцессу и нашу королеву! – выкрикнул кто-то, и по толпе побежало: «Мальчик из храма, мальчик из храма, мальчик из храма!..» Новость дошла и до тех, кто не видел случившегося.

Играя на толпу, король извлек меч из ножен и плашмя положил лезвие на склоненную голову Байра. Дагмар напрягся, но мальчик остался спокоен. Он молча и послушно ждал.

– Нарекаю тебя защитником трона и другом короля, юный Байр.

Толпа восторженно взревела. Байр прижался к Дагмару; хвалы привели его в смущение. Король отвел меч, развернулся, поднял клинок, и под звуки труб процессия двинулась дальше, но без королевы, которую вместе с дочерью сопроводили во дворец на подводе. Ее окружала вооруженная стража.

– Я д-думал, он х-хочет м-меня у-убить, – выговорил Байр, глядя на дядю большими глазами.

Дагмар вздрогнул, но промолчал, и Байр укрепился во мнении, что королю его дядя не нравится.

– К-коней н-н-напугала бледная женщина, – взволнованно прошептал Байр.

– Какая женщина? – спросил Дагмар.

Покачав головой, мальчик пожал плечами. Объяснить было слишком трудно, к тому же он боялся накликать беду на эту женщину. Байр подумал, что королю и она тоже не понравится.

* * *

– Боюсь, мы возвели на трон человека в маске, – проворчал Айво.

Он заранее попросил Дагмара остаться, когда остальные покинут святилище. После коронации минуло несколько недель, и на Храмовой горе кипела бурная деятельность. Новый государь означал новую политику, новые правила и новые неудобства. Банрууд готовился к войне неизвестно с кем, и его воины постоянно упражнялись, все больше и больше мешая и богослужениям, и мирным размышлениям на прилегающей ко дворцу территории. Хранители – или храм – Банрууда почти не интересовали, хотя один раз он искал общества Айво, чтобы вопросить богов. Его мучили плохие сны.

– Он боится призраков, бледных привидений, способных украсть у него душу… и дочь, – сообщил Айво. – Его люди постоянно высматривают призраков. Я сказал ему, что боги послали принцессе защитника в лице юного Байра. Похоже, мои слова королю не понравились. Он потребовал, чтобы принесли жертву Одину и над каждой дверью начертали тайные руны.

– Что ты подразумеваешь под человеком в маске, мастер? – спросил Дагмар.

– Банрууд двуличен. Одного ты видишь, а другого нет. Если бы ты распустил его косу, то, полагаю, увидел бы другое лицо, спрятанное под волосами.

Дагмара передернуло от картины, которую он себе представил. Мастер Айво обладал склонностью к драматизации.

– Не понимаю, мастер. Он был хорошим ярлом. Берн благополучен. Не замечено, чтобы его народ жаловался. Он могучий воин и достойный вождь.

– Все это правда. Однако… наш долг никогда не заключался в том, чтобы принимать очевидное… или само собой понятное. Боюсь, мы сделали и то и другое.

– Мастер… – запротестовал Дагмар. В груди у него поднималось чувство вины перед Айво.

Мастер махнул рукой, заставляя Дагмара молчать.

– Хватит, Дагмар. Ты поступил верно. Ты любишь мальчика. Ты сделал выбор в его пользу, не в мою. И не в свою. Даже не пользу Сейлока.

Чувство вины снова зашевелилось в груди Дагмара.

– Мастер, Сейлоку на троне нужен мужчина. Не мальчик, – устало возразил он.

– Лучше мальчик, чем чудовище, – раздраженно вздохнул Айво и нахохлился, будто рассерженная птица. – Но дело сделано. И мы должны извлечь из него максимум полезного.

– Ты действительно думаешь, что он чудовище? – прошептал Дагмар.

– Если бы Отец Сейлок хотел, чтобы короля выбирал один человек, то он назначил бы только одного хранителя. Наша система работала веками, и я верю, что будет работать и дальше, невзирая на мое недоверие – и нелюбовь – к новому королю, – смягчившись, ответил Айво.

– А как же девочка?

Айво хмыкнул, и его взъерошенные перья улеглись, а на черных губах появилась грустная улыбка.

– Она чудо. Я возлагаю большие надежды на малютку Альбу.

– Я тоже, мастер, – согласился Дагмар. Эти надежды заставляли его проводить долгие часы в коленопреклоненной молитве.

– Королю следовало бы прислушаться к моему совету.

– Какому?

– Ему нужно держать мальчика поближе, – пояснил Айво.

– Мне этого не хотелось бы.

– Ты рассуждаешь эгоистично, Дагмар. Байр – защитник.

– Байр – сын Банрууда, – едва слышно прошептал Дагмар.

– И угроза его власти, – кивнул Айво. – Банрууд ревнует мальчика. И все же… ему нужно прислушаться к моему совету ради принцессы. Мальчишка ее не подведет. Он защитит девочку. Я видел это.

У Дагмара затряслись руки в широких рукавах одеяния, и он сложил их на груди. Ему не хотелось знать все, что видел Айво. Иногда видение делает хранителя глухим к внутреннему голосу. А внутренний голос Дагмара кричал, что Байру нужно держаться подальше от Банрууда.

– Ты хотел сказать мне что-то еще, мастер? – спросил он, испытывая отчаянное желание покинуть святилище.

День выдался долгий, и он не видел Байра с самого восхода солнца.

– Ты не видел никаких призраков с бледными лицами… в снах или где-то еще… не видел, Дагмар?

Дагмар не видел призраков. Наверняка боги забирают все души. Он мельком подумал про женщину, увиденную Байром в день коронации, но потом отмел эту мысль. Иметь бледную кожу не преступление, и она женщина, а не дух.

– Нет, мастер, – сказал он, вздохнув. – Не видел.

– Хм. – Айво потер черные губы. – Скажешь мне, если увидишь.

* * *

Тень устала, болели груди. Она туго перевязала их, чтобы не наполнялись молоком, но жидкость просачивалась и пропитывала тряпку, обернутую вокруг тела, холодя его под плащом. Когда могла, она сцеживала молоко, чтобы оно продолжало поступать. Если они с дочкой когда-нибудь воссоединятся, ребенка нужно будет кормить. К несчастью, запах вкусной жирной влаги привлекал насекомых.

Была весна, и часто шли дожди, напитывая Храмовый лес сыростью и усугубляя условия, в которых она оказалась. Женщина служила пастушкой и привыкла спать под открытым небом, добывать пищу попрошайничеством и охотой, но не привыкла к дозорам. Королевские стражники бродили по лесу и по склонам холма, словно выслеживали ее. На небольшом скалистом отроге она нашла пещерку и приспособилась прятаться в ней, когда люди короля оказывались поблизости. Ей пришлось уговаривать семейство полевых мышей поискать себе другое пристанище. Но мыши и насекомые были не самой большой ее заботой.

Все, что она имела, осталось в доме Бертога в Берне, а дом Бертога сгорел дотла. В королевской деревне ей удалось купить некоторые вещи – острый нож, кусок мыла, моток веревки и еще одно платье. Но люди глазели на нее во время покупок, и это ее ужасно напугало. Продавцы смогут припомнить ее лицо, если кто-нибудь станет спрашивать.

Еще у нее имелись железный горшок и маленький ящик, набитый золотыми монетами, который она выкопала из-под обугленных останков дома Бертога. Хозяин относился к деньгам бережно. Он собирал долги, как его жена собирала яйца – радостно, жадно, любуясь их размером и оценивая на вес. Даже подлый Балфор ему задолжал. Бертог хранил золото в ямке под полом, но в конце концов боги – и Тень – ничего ему не оставили. Женщина видела, как Бертог пересчитывает свое золото. Как он его прячет. Когда Балфор спалил дом, ящичек с золотыми монетами и железный горшок уцелели.

Бертогу и Линоре не повезло. Тень не печалилась о них. Они имели глупость довериться ярлу. А она имела глупость довериться им. Теперь они мертвы, а она осталась без ребенка. Ярл Банрууд украл у нее дочь. Он объявил Альбу своим собственным ребенком, он и его улыбчивая лживая королева. И Тени не к кому обратиться. Эта мысль наполняла ее бессильной яростью. Она последовала за ярлом из его замка, шла за обозом, как нищая, собирая крошки. Шла, как в забытьи, из долины Берна до высокого плато на Храмовой горе. Здесь было красиво, в небе парили башни дворца и зубчатые шпили храма, но она видела только стены, воинов и расстояние, отделявшее ее от дочери.

В ящике Бертога оставалось еще достаточно золота, чтобы бежать и зажить сносной жизнью, если вести себя разумно. Она спрятала его в развилке дерева, где от ствола отходили толстые развесистые ветви. Но бежать ей некуда, и уехать она не могла. Даже если удастся пробраться во дворец, им с дочкой далеко не уйти. Ей никуда не деться от своей проклятой кожи. И младенца в лесах не спрятать. Поэтому она бродила по холмам в надежде, что хотя бы раз в жизни боги смилостивятся и вернут то, что ей принадлежит. Или, по крайней мере, позволят убить короля.

Тень видела, что мальчика из храма, который укротил коня, назначили ухаживать за жертвенными овцами. Раньше, когда она пришла сюда, за ними смотрел старый пастух, но от весенних дождей у него начался сухой кашель, и мальчик принял на себя его обязанности. Справлялся он с ними запросто – не давал стаду разбредаться и беззаботно прогуливался вокруг, высматривая волков и прочие опасности. Мальчик почуял ее. Тень видела это по складке, прорезавшей его гладкий лоб. Овцы тоже ее чувствовали. Она могла влиять на животных. Всегда. Иногда это качество оказывалось очень полезным. Порой, как в день шествия, она сводила их с ума. Тень не собиралась пугать коней, по крайней мере, того, что тащил повозку. Но она почувствовала такую злость, такое безысходное отчаяние, что ее смятение перекинулось на них. Король не пострадал, но повозка чуть не перевернулась. Ужаснувшись тому, что подвергла дочь опасности, Тень убежала и пряталась среди деревьев, пока не село солнце и у нее не высохли слезы.

С тех пор она следила за мальчиком, который по-доброму отнесся к ней и теперь пас храмовых овец. Она надеялась, что ей представится возможность проникнуть во дворец и на территорию храма вместе с мальчиком, ведь он имел туда свободный доступ. Совсем ребенок, он вел себя как настоящий мужчина и ухаживал за животными спокойно и уверенно. Он не походил на других мальчишек. Наблюдая за ним, Тень все больше им восхищалась.

Не оставаясь на ночь в поле, он направлял овец к воротам, как только солнце опускалось за шпили дворца. И каждый день выгонял снова, хотя частенько это происходило, когда солнце уже стояло высоко в небе. Однажды он принес книжицу и, пока овцы паслись, читал. Тень подумала, что мальчик, должно быть, учится и задерживается по утрам из-за уроков.

Как это и бывает, шанс выпал ей неожиданно и просто. Беременная овца, упрямая и глупая – в стаде всегда найдется хотя бы одна такая, – забрела в кусты и упала. Несчастная сломала ногу и жалобным блеянием звала юного пастуха. Оно разносилось по лесу и склону холма, и Тень, покинув одно из своих убежищ, испытала соблазн перерезать животному горло и положить конец его страданиям. Не желая быть замеченной, она осталась среди деревьев и наблюдала, как мальчик направляется к овце. Ей стало интересно, хватит ли у него духу и сноровки убить покалеченное животное. Для такого малыша это очень неприятное занятие.

Мальчик на минутку присел, уперев ладони в бедра, задумчиво склонил голову. Потом подхватил овцу на руки и закинул себе на плечи, хотя она весила не меньше, чем большущий мешок зерна.

Овца заблеяла, а Тень разинула рот, изумляясь силе мальчика. Беременная овца была тяжелее пастушка не меньше чем на пять стоунов. Это выглядело почти смешно: ревущее животное, достававшее тонкими ногами чуть ли не до земли, полностью покрывало спину, которая ну никак не должна была выдержать такую ношу. Однако мальчик нес овцу твердой поступью, напевая странную песню. Тень часто слышала, как она эхом доносится из-за стен храма. Овцу можно было положить на землю, но мальчишка явно не желал с ней расставаться.

По всей видимости, он не испытывал желания потерять хотя бы одну из них и принялся сбивать пасущееся стадо, обходя его и сжимая круги. Потом погнал стадо вверх по холму к восточным воротам, покрикивая, подталкивая и подбадривая овец. Тень прокралась к кромке леса, а потом стала медленно подниматься по холму, зачарованно следя за продвижением пастуха с его подопечными.

Чтобы направить овец в нужную сторону, пастушку с ношей на плечах приходилось бегать рысцой туда-сюда, и только через два часа он наконец позвонил в колокольчик у восточных ворот. День угасал; мальчишка промок от пота, но каждая овца была сосчитана. На нестройное звяканье колокольчика с башни выглянул стражник.

– Открывай ворота, – взревел он, увидев мальчишку с непосильной ношей. Никто не ответил, и явно возмущенный стражник взревел еще раз.

– Погоди, парень. Я сам открою.

Тень даже не стала раздумывать. Она просто пробежала, прямо-таки пролетела сто ярдов, отделявших крохотную рощицу от восточных ворот. Никто со стены не закричал, ни один горн не протрубил тревогу. Мальчик из храма не мог ее видеть из-за овцы, лежавшей на спине, а поворачиваться не стал. Она рассчитывала просто пройти в ворота вместе со стадом. Если кто-то увидит, она притворится, что помогает мальчику.

Но ее никто не увидел.

Тень замыкала шествие, опустив глаза и стараясь не пыхтеть, чтобы не встревожить пастушка. Она ухватилась за шерстистый хвост, чтобы животное слушалось и оставалось рядом, прикрывая ее, и прошла в восточные ворота так, словно имела на это право. Никто ее не остановил; во дворе не было ни души, и, когда мимо пробежала последняя блеющая овца, женщина просто свернула в темный уголок, чтобы дождаться темноты.