Читать книгу: «Семь процентов хаоса»

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Литературно-художественное издание

Переводчик: Мария Торчинская

Редактор: Анастасия Маркелова

Издатель: Лана Богомаз

Главный редактор: Анастасия Дьяченко

Заместитель главного редактора: Анастасия Маркелова

Арт-директор: Дарья Щемелинина

Руководитель проекта: Анастасия Маркелова

Дизайн обложки и макета: Дарья Щемелинина

Верстка: Анна Тарасова

Корректоры: Наталия Шевченко, Елена Нещерет

Рецензия: Марина Самойлова

Иллюстрация на обложке и форзаце: Лиза Бурлуцкая

Леттеринг: Владимир Аносов

В книге упоминаются социальные сети Instagram и/или Facebook – продукты компании Meta Platforms Inc., деятельность которой по реализации соответствующих продуктов на территории Российской Федерации запрещена как экстремистская.

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© 2023 by Ellen O'Clover

Published by permission of the author and her literary agents, Donald Maass Literary Agency (USA) via Igor Korzhenevskiy of Alexander Korzhenevski Agency (Russia)

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2025

* * *

Такеру, который верил в эту версию будущего тогда, когда я ее еще даже не видела

Сегодня – первый раз за все лето, когда я вижу Миллера. Он в смокинге, и он идет мне навстречу.

– Чрезвычайная ситуация, – говорит Марен и оттаскивает меня в коридор, где располагаются математические классы.

В школе стоит тишина – до начала занятий больше недели; сегодня открыто лишь для старшеклассников, защищающих свои выпускные проекты. В тот самый момент, когда я решаюсь осторожно выглянуть из-за угла, Миллер поднимает голову. Под мышкой у него зажата книга в матерчатом переплете. Он видит нас и прищуривается.

– Марен, – скованно кивает он, проходя мимо.

Меня Миллер словно не замечает, и я притворяюсь, что внимательно рассматриваю шкафчик, к которому придавлена подругой. Над замком слабо, но все-таки просматривается полукружье стертой надписи «дебил».

– Миллер, – ледяным тоном отвечает Марен.

Едва он проходит, она показывает ему вслед язык и развязно выставляет бедро. Я видела Миллера последний раз в мае, с тех пор он постригся и вместо обычных лохм у него сбритые виски, а волосы на макушке зачесаны волной, будто он мечтает стать солистом мальчиковой музыкальной группы.

– Тошнотный смокинг, – бормочу я себе под нос, и Марен насмешливо фыркает.

– А что еще он мог надеть на защиту своего проекта? – Рука Марен все еще продета в мою, она тянет меня в центральный холл. Там пусто, сквозь высокие окна, выходящие на парковку, струится свет позднеавгустовского солнца. – Этот парень никогда ни в чем не знает меры.

Я слышу удаляющийся стук его каблуков. Мерный, ровный шаг, не сбившийся при встрече со мной.

– Спокойно, Ро. – Марен легонько пихает меня локтем в бок. – Не дай ему испортить тебе настроение.

– Он не испортил, – отвечаю я, хотя сердце мучительно сжимается, как бывает только при встрече с Миллером. Наверное, это естественная реакция на его глубочайшую ненависть. – Я готова.

– Отлично, – говорит она и подталкивает меня вперед.

Мы оказались в конце коридора, перед нами – дверь в актовый зал, к ней приклеен скотчем бумажный листок:

Выпускные проекты. Группа «А» 12:00–17:00

– Еще раз спасибо за то, что пошла со мной, – говорю я Марен.

Она могла бы и не ходить, ведь до конца лета осталось всего несколько бесценных дней. Но она здесь, как всегда рядом.

– Ты же знаешь, что я ни за что не пропустила бы это событие. – Марен широко распахивает передо мной дверь. – А теперь пойдем. Не тяни. Будущее ждет.

Я могла бы отложить выпускной проект до мая. Та же Марен до сих пор не придумала тему. Но вот пожалуйста – десять дней до начала выпускного года, а я сижу в зале, полном учителей, которых можно совершенно официально не слушать еще целую неделю. Мои непокорные волосы забраны в тугой пучок, а пальцы ног стиснуты лодочками, которые Марен заставила меня взять у нее для этого случая.

Я могла бы подождать до мая, как остальные выпускники. Но у остальных не стоит над душой отец, требуя, чтобы они подали заявление о приеме в колледж, независимо от того, хочется им этого или нет. Остальным не пришлось целое лето – буквально каждую свободную минуту – делать проект. Мне было бы сложно работать над ним в течение учебного года, когда восемь часов любого дня расписаны заранее и плюс еще домашние задания. Поэтому летом я по ночам писала программу, по утрам изучала с Верой поведенческую психологию, да и все оставшееся время старалась использовать с умом.

И мне точно потребовалось больше времени на подготовку, чем Миллеру, но, когда я вышла на сцену, на экране за моей спиной все еще светился слайд с темой его проекта, источая на весь зал феромоны отличника. На белом фоне шрифтом Times New Roman – название:

Второй герой «Илиады»:

Великая война глазами Гектора.

Алистер Миллер

Старшая школа Свитчбэк-Ридж

Группа «А», выпускной проект

Ну ботан, блин.

– Можешь поставить мой проект? – шиплю я второкурснику, отвечающему за вывод презентаций на экран.

Он сидит в первом ряду, скинув обувь, в руке у него пластиковый стакан со смузи размером с мою голову. Прежде чем взглянуть на меня, парень делает большой глоток.

– Имя?

– Роуз Деверо, – отвечаю я.

Через несколько ленивых кликов мышью на экране высвечивается моя презентация. За спиной парня со смузи сидит комиссия из шести учителей, а позади всех, по центру зала, уютно поджав под себя ноги, расположилась Марен. И больше никого. Пусто, как в Антарктиде. В классе было бы комфортней, но нет, я выступаю перед девяносто двумя пустыми креслами. «Включите аплодисменты», – думаю я, и тут входит папа.

Он придерживает дверь для семенящей следом за ним Веры, и я вижу, как она старалась, собираясь сюда: стянула в аккуратный пучок облачко седых волос, надела сиреневый вязаный костюм, приколола любимую брошку в виде цветка аквилегии. Марен машет им, приглашая сесть рядом, и папа подставляет Вере руку, чтобы помочь ей пробраться по узкому проходу. Сам он даже не снял фартук, и я почти уверена, что на лице у него – брызги от взбитых сливок.

– Роуз? – окликает меня учитель английской литературы мистер Гупта.

Я представляю, как он восторженно таращил глаза на Миллера с его псевдоинтеллектуальными литературными выкрутасами, и поэтому не слышу продолжения. Мистеру Гупте приходится повторить:

– Я сказал, что мы готовы слушать и ждем только тебя.

– А, да.

Я крепко стискиваю края кафедры. Передо мной веером разложены листочки с записями, но я вызубрила текст до такой степени, что могу рассказать его, даже если меня разбудят посреди ночи. Папа из зала показывает мне большие пальцы. «Это все только ради тебя, так что слушай внимательно», – думаю я.

– Я люблю компьютеры. – Наклоняюсь к микрофону, и мой голос наполняет зал, подобно гласу Божьему. – Я всегда их любила. И, как ни странно, люди похожи на компьютеры гораздо больше, чем мы думаем.

Тут парень со смузи, поперхнувшись воздухом из соломинки, сгибается пополам и начинает кашлять в ладонь. Приходится переждать. Наконец все шесть учителей снова поворачиваются ко мне, и я говорю им то, что в течение многих лет слышала от Веры:

– Человеческое поведение предсказуемо на девяносто три процента. – Делаю эффектную паузу. – И теоретически, если знать все о происхождении и воспитании какого-либо человека, можно точно предугадать его поведение в разных ситуациях. Поэтому я создала приложение, которое, получив ответы на определенные вопросы, может предсказать ваше будущее. Оно называется «ПАКС».

Марен издает громкий возглас, и на экране возникает анимированный логотип, который она же и помогала мне придумывать: буквы П, А, К, С, вписанные в квадрат, а над ними вращается нарисованная от руки спираль.

– Я взяла за основу идею детской игры «Палаццо, Апартаменты, Квартира, Сторожка» и добавила к ней анкету, составленную с учетом научных данных. Проанализировав ответы человека на вопросы анкеты, приложение очень точно предсказывает его будущее. Анкету я делала вместе с Верой Кинкейд, известным психологом-бихевиористом. После того как вы отвечаете на все вопросы, «ПАКС» обрабатывает ваши данные и выдает информацию по четырем основным аспектам вашего будущего: город, где вы будете жить; профессия; количество детей и ваш партнер.

Честно говоря, я покрылась мурашками от собственных слов. Учителей тоже явно зацепило – некоторые уставились на меня, забыв моргать.

– Я, пожалуй, не буду рассказывать дальше про «ПАКС», я вам его покажу. – Спускаюсь с кафедры, доставая телефон из кармана. – Если вы не против, загрузите «ПАКС» из App Store и посмотрите сами.

– Роуз… – Мисс Томпсон смотрит на меня поверх очков. Телефон светится в ее руке; программа грузится. – Насчет предсказания. Это действительно возможно? В смысле, точно предсказать?

– Ну да, – отвечаю я и, не удержавшись, улыбаюсь. – Это действительно возможно.

* * *

– Ты потрясла их до глубины души, – заявляет Марен, скидывая биркенштоки и укладывая ноги на приборную панель. – Помнишь голос Гупты, когда «ПАКС» предсказал, что ему суждено стать писателем? Я думала, он сейчас расплачется.

– Я думала, что сама расплачусь, – говорю я, выводя пикап на шоссе. – Поверить не могу, что все уже закончилось.

– Тебе удалось провернуть это дело. – Марен откидывает голову на спинку сиденья. Подголовник давно сломался, но Марен – маленькая: если сползает немного на кресле, попадает головой как раз куда надо. – Свершилось чудо из чудес.

Самое чудесное чудо из всех чудес. Я почти не спала этим летом – с утра мы с Верой занимались наукой, по ночам я писала программу, а потом с тревогой ждала, примет ли App Store тестовую версию моего приложения. Возможность кликнуть на иконку «ПАКС» в App Store у себя на телефоне – да, это и правда чудо из чудес.

– Остается только надеяться, что мне удалось убедить папу.

– Разве может быть иначе? – смотрит на меня Марен. Послеполуденное солнце придает ее волосам розоватый оттенок. – Ты нашла способ увидеть будущее, Ро. За три месяца сама написала программу. – Ее брови удивленно взлетают, прячась под челкой. – У тебя талант, и тебе не нужна степень бакалавра, чтобы это доказать.

– Я с тобой полностью согласна. – Останавливаюсь на перекрестке у подножия холма. В Свитчбэк-Ридж нет ни одного светофора. – Можешь повторить это еще раз, только сделай запись и отправь моему папе.

Она смеется и, опустив стекло, выставляет локоть наружу.

– Нет уж. Но готова поспорить, если твой папа заполнит анкету, приложение сообщит, что в один прекрасный день он откроет собственный ресторан. И папа на радостях разрешит тебе все что угодно.

Я вздыхаю, но не решаюсь произнести вслух то, о чем думаю. Что, если он заполнит анкету, а приложение не предскажет ресторан? Мы с папой это не переживем. Папа унаследовал кофейню «Бобы на озере» от своего отца, а тот – от своего. Три поколения Деверо поили кофе жителей Свитчбэк-Ридж, только папа еще дополнительно выучился на кулинара. Он всегда мечтал о собственном ресторане, но готовит лишь двойной мокко, изредка – жареный сыр и маффины во всех видах. А вот чего у него никогда не было, так это денег. Как-то так.

– А ты когда заполнишь анкету? – спрашиваю я.

Нам сигналят. Повернув головы, мы видим папу, который проезжает мимо на внедорожнике и машет нам рукой. Рядом с ним на переднем сиденье – Вера.

– Говорю же, никогда, – отвечает Марен, закатывая глаза. – Мое будущее – это тайна. Пусть оно таким и останется.

– Справедливо, – соглашаюсь я. – Но дело в том, что твоя лучшая подруга сама, своими ручками, создала приложение, и было бы очень по-подружески проверить его на себе. Вот и все.

– Я тебя о-очень люблю, – говорит Марен, выделяя «о». – Ужасно. Но существуют вещи, которые мы знать не должны.

Я отмахиваюсь:

– Кое-кто предпочитает иметь некоторое представление, ну да ладно.

– Доведи до ума часть про партнера, тогда снова обсудим этот вопрос, – смотрит на меня Марен. – Я вполне готова закрыть тему свиданий на всю оставшуюся жизнь, если заранее вычислю своего партнера. А потом, когда буду готова к встрече, найду его.

Партнеры – моя основная проблема. Мне удалось полностью закончить работу над тремя категориями поиска – город, работа и количество детей. (Мои собственные результаты: Сан-Хосе, разработчик программного обеспечения, ноль. Проверить, проверить, проверить.) Всю эту информацию можно спокойно почерпнуть из ответов одного человека. Но чтобы найти ему партнера, требуется больше участников анкетирования, больше людей, из которых приложение будет составлять пары. Получить их согласие, загрузить данные анкет и дать алгоритму объединить их по двое. Я многое способна сделать сама, но только не это. И очень жаль, потому что самым интересным в игре «ПАКС» всегда был поиск жениха или невесты.

В средней школе я часто оставалась у Марен с ночевкой, и ее мама учила нас всему, чему моя не могла научить меня по причине отсутствия. Мама Марен показывала, как плести французскую косу, объясняла, когда выключить микроволновку, чтобы попкорн не подгорел, и, самое главное, играла с нами в «ПАКС» – бумажную гадалку, которая была популярна в ее детстве, в восьмидесятые годы.

Мы выбирали несколько категорий, и каждая составляла для них свои списки: четыре города, в которых хотелось бы жить; четыре профессии, о которых мечтаешь; четыре мальчика, сводящих тебя с ума. Четыре цифры – каждый раз новые, – обозначающие количество твоих будущих детей. И, конечно, постоянная категория: палаццо, апартаменты, квартира, сторожка.

Затем одна из нас начинала рисовать в нижней части страницы спираль. Рисовала до тех пор, пока другая не говорила «стоп». После этого мы подсчитывали количество окружностей в спирали от края к центру и с помощью получившейся цифры вычисляли в каждом списке один из вариантов нашего далекого взрослого будущего.

Мы веселились, узнав, что я, например, буду жить в палаццо на берегу моря во Флориде и что у меня будет шестеро детей. Но выяснить имя будущего мужа – это было круче всего! Мы записывали на листках имена самых симпатичных мальчиков в классе, не включая неудачные варианты (те несколько раз, когда Марен потихоньку внесла в мой список Миллера, не в счет).

Мы смутно догадывались, что это не совсем этично. Было очевидно, что ни одна из нас не выйдет замуж за Эли Кима, мечту всей средней школы Свитчбэк-Ридж, и не будет жить с ним в квартире в Нью-Йорке. Вряд ли кому-то из нас предстояло переехать в Сан-Диего, чтобы стать ведущим орнитологом в зоопарке. И все это было еще до того, как Марен призналась мне, что она – би. У нас в списках вообще не было девочек.

Все это были фантазии чистой воды, но в тот момент, когда мы видели их четко записанными на листе бумаги, все казалось возможным и наше будущее сверкало, как новенькая монетка. Мы словно разливали мечты по бокалам и пили их залпом.

Мне хотелось перенести эти ощущения в свое приложение, и у меня почти получилось – на семьдесят пять процентов.

– Вряд ли тебе удастся найти пару через мое приложение, – говорю я Марен. – Ну разве что миллион человек загрузит себе мою тестовую версию вместе со всеми багами.

– Уж и помечтать нельзя, – дергает плечом Марен.

Я останавливаю пикап на ее подъездной дорожке – посыпанной красным песком, с торчащими сосновыми корнями, – Марен сует ноги в туфли и выскакивает из машины.

– Слушай. – Она заглядывает в открытое окно. Ее лицо сплошь усыпано веснушками. – Удачи с папой. У тебя все получится.

– Конечно, – отвечаю я, разворачивая машину. – У меня обязательно получится.

Короче, у меня не получилось. Это становится очевидным, как только папа ставит передо мной тарелку праздничной пасты карбонара со словами:

– Я так горжусь тобой, Ро. Это даст тебе фору, когда будешь подавать документы на поступление в колледж.

Я смотрю на Веру, но та лишь молча улыбается. Она тоже за поступление в колледж, предательница.

– Погоди, – говорю я. Вера подвигает ко мне контейнер с пармезаном, но я даже не притрагиваюсь к нему. – Ты видел, что я сделала. Мне не нужен колледж; я и так способна создать все, что захочу. С какой стати тратить кучу денег на учебу, если можно сразу устроиться на работу?

– Ро. – Папа трет лоб. – То, что ты сделала, потрясающе. Так давай отметим это событие. Совершенно не обязательно ссориться из-за твоего отъезда из Колорадо прямо сейчас. Давай…

– Я не собираюсь ссориться. – Я примирительно вскидываю ладони, и шрам на моем предплечье поблескивает в свете лампы. – Просто говорю: мой проект доказывает, что мне не нужен колледж. Только ради этого я его и делала.

– Только ради этого? – повторяет папа, вскидывая брови.

– Нет, – твердо произносит Вера. Ее силуэт четко вырисовывается на фоне окна, за которым солнце опускается между сосен. – Ты сделала это для себя, Рози. У тебя родилась отличная идея, и тебе захотелось поработать над ней.

Я издаю стон. Она, как всегда, права. Вера была нашей соседкой еще до того, как мои родители поженились, и когда я родилась, и когда от нас ушла мама. Большую часть своего детства я провела в ее гостиной, полной книг, перед печкой, топившейся дровами. Пока папа работал, Вера рассказывала мне о мозге. О том, что значит быть человеком – фактически и биологически.

Она заведовала лабораторией поведенческих исследований в университете в Боулдере, но ушла оттуда, когда мне исполнилось пятнадцать, – больше не выдерживала темп работы из-за своей онкологии. После этого она учила только меня. Я умоляла ее поделиться со мной всеми знаниями в мельчайших подробностях: о предсказуемости действий человека, о врожденных моделях поведения и паттернах, которым мы следуем. Вместо отсутствующей матери меня растила и воспитывала Вера. Я была ее последовательницей и ученицей; она делала мне сэндвич с арахисовым маслом, а потом объясняла, что существует логическое объяснение любому нашему необдуманному, эмоциональному выбору. Я слушала, сжимая кулаки так, что белели костяшки. Я никогда не упоминала о матери, но упорно надеялась, что найду среди всех этих паттернов тот, который объяснит, почему она меня бросила.

– Ну хорошо, – соглашаюсь я, – у меня была причина. И очень уважительная.

– Ешь давай пасту, – говорит папа, но уже с улыбкой. На его щеках темнеет вечерняя щетина, вокруг глаз собрались смешливые морщинки. – Поспорим об этом завтра.

Через час папа провожает Веру домой, они идут по гравийной дороге к ее дому, расположенному в конце улицы. Я смотрю на них через арочные окна; папина рука согнута в локте, чтобы Вера, которая ступает медленно и осторожно, могла за нее держаться.

Папа всегда мечтал о моем поступлении в колледж, а я никогда этого не хотела. Ведь если я перееду в Кремниевую долину и устроюсь на работу, решатся все наши проблемы. У меня появятся деньги; со временем наберем и на папин ресторан. А если я поступлю в колледж, все отодвинется на четыре года да еще папа залезет в долги. По-моему, все ясно. Но папа очень упрямый. Мы оба такие.

Жужжит телефон – пришла эсэмэска от Марен.

Как успехи?

Мысленно отвечаю: «Никак». Но я пока слишком расстроена, чтобы это обсуждать. Пересекаю гостиную и шлепаюсь спиной в подушки на старенькую бугристую тахту, спугнув Эстер. Ей уже восемь лет. Мы нашли ее когда-то на заднем дворе кофейни. Она полосатая, с колкими усами и вредным характером, но все равно наша любимица.

Эстер шипит и сворачивается клубком, давая понять, что не желает со мной общаться.

– Сама такая, – говорю я и, разблокировав телефон, захожу в инстаграм¹.

Почти восемь вечера, предпоследняя пятница лета. У меня в ленте полно фотографий людей у костра на берегу озера, или в Скалистых горах, или сидящих в обнимку на капоте машины. Все нормально, все как обычно. Но тут я внезапно вижу ее.

Сойер – моя двоюродная сестра двадцати трех лет от роду, обладательница счастливого набора генов; она ослепительно красива. Закончив Университет Миннесоты, сестра посчитала ниже своего достоинства устроиться на обычную должность начинающего специалиста и вместо этого стала вести блог о своей жизни. Обычно она рекламирует миллионной без малого аудитории кремы для глаз. Но сейчас, когда я просматриваю видео с ее лицом, что-то меня цепляет. Я не сразу понимаю, что именно. Логотип «ПАКС» крупным планом в верхнем уголке экрана. Я включаю звук.

«Привет, крошки! – говорит Сойер. У нее накладные ресницы, а губы блестят, как обертка от двух палочек "Твикс". – Сёдня мне хочется поделиться с вами кое-чем другим. Ну что, поехали?»

Она таращит зеленые глаза, ресницы торчат во все стороны. Интересно, когда она начала говорить «сёдня»?

«Короче, появилось новое приложение под названием "ПАКС", и это самая крутая штука из всего, что я видела. – Она наклоняется к камере и, приставив ладонь ко рту, заговорщически шепчет: – Признаюсь, я не совсем объективна, поскольку это приложение создала моя гениальная младшая двоюродная сестренка. Ну вы все наверняка помните игру, которой мы увлекались в детстве. Ту, где надо рисовать спираль на листке бумаги и…»

Она продолжает говорить, но у меня так шумит в ушах, что я ничего не слышу. Что за фигня? С колотящимся сердцем просматриваю комменты.

Только что загрузила!

ОоОООоооОООоо как круто. Я тоже хочу узнать свое будущее.

ОМГ загружаю. «ПАКС» + наука??

Спасибо за то, что поделилась, @sosawyer, звучит охренительно!

Нет. Нет, нет, нет. Я немедленно набираю сестре. Только сегодня утром она прислала мне сообщение с пожеланием удачи, добавив не менее пятнадцати тысяч смайликов.

Сойер, тебе придется убрать этот пост. Мое приложение – всего лишь школьный проект, им еще нельзя пользоваться. Я дала его посмотреть только тебе!!!

Проносятся секунды. У меня горит все тело. Рядом начинает похрапывать Эстер.

Но это же так круто, Ро-Ро! Оно предсказало, что я буду актрисой в Лос-Анджелесе, ты можешь в это поверить?

Вообще-то да, могу. Пока мне не исполнилось девять, Сойер жила в Свитчбэк-Ридж, а потом дядя Хардинг нашел новую работу в Миннеаполисе и перевез туда семью. С тех пор мы в основном переписываемся в мессенджерах или обмениваемся личными сообщениями в соцсетях, но, даже выражая эмоции пикселями, Сойер ухитряется делать это драматичнее всех моих знакомых.

Я не успеваю ответить, как она уже шлет новое сообщение:

Джози тоже в восторге.

Она уже записала сторис о приложении!

Я снова открываю соцсети и захожу в профиль Джози Свит, лучшей подруги Сойер. В прошлом году она выпустила свой третий альбом и вот теперь – кто бы мог подумать, – запостила сторис про «ПАКС». У меня со стуком отпадает челюсть. Cтрочу с бешеной скоростью, делая ошибки.

Боюсь, тебе придется все убрать, и попроси ее убрать тоже. Приложение еще не доделано Сойер серьезно.

Сестра отвечает, прибавляя три смайлика с глазками-сердечками.

А по-моему, очень даже доделано.

Посмотри, сколько человек его загрузило, детка!!!

Я лихорадочно открываю раздел аналитики и вижу логотип «ПАКС», сделанный Марен для моего дурацкого выпускного проекта, и двадцать шесть тысяч загрузок. Их число продолжает расти у меня на глазах. Сорок четыре тысячи. Пятьдесят две тысячи.

К тому времени, как возвращается папа, осыпая прихожую гравием, принесенным на ботинках, загрузок становится сто девяносто две тысячи.

Мы смотрим друг на друга, и его брови озабоченно сходятся на переносице.

– Ро? – говорит он. – Что случилось?

Я снова перевожу взгляд на экран: двести тридцать тысяч.

Черт. Черт.

Моя мама была наполовину компьютером. По крайней мере, папа всегда описывает ее именно так.

Она выросла в Слейт-Лейк, курортном городке, который еще меньше, чем наш. В трех часах езды от Денвера, затерянный в горах, как галька на дне реки. Маме было двадцать два года, когда она появилась в «Бобах на озере» с рюкзаком за спиной и книгой об истории самого первого ноутбука «Эпсон HX-20».

«Она читала ее как стихи», – рассказывал мне папа. Как что-то необыкновенно прекрасное.

Они поженились, когда ей было двадцать три, и стали родителями, когда ей исполнилось двадцать четыре, а к двадцати шести она уехала на другой конец страны, в Калифорнию, не прихватив с собой ни меня, ни папу, чтобы не висели на ней, как ярмо. Вернула себе девичью фамилию и растворилась на просторах неустанно разрастающейся Кремниевой долины. Время от времени я встречала упоминания о ней в разных статьях. Это всегда происходило неожиданно, оставляя ощущение, будто я случайно угодила пальцем в розетку.

Мне программирование тоже кажется прекрасным. Это у нас с мамой общее. А еще – я на нее очень похожа внешне.

В ящике папиного рабочего стола лежит их свадебная фотография, поблекшая и сложенная пополам, поперек их животов. Они стоят на пристани через дорогу от кофейни, за галечным пляжем. Папа улыбается чему-то за кадром, но мама в белом платье внимательно смотрит прямо в объектив. Ее буйные кудри, совсем как у меня, освещены солнцем, и уже тогда – в этот особенный день – у нее такой вид, как будто она собралась уходить. Во всяком случае, мне, знающей о том, что она уйдет, всегда так казалось.

Рассказывая об этом, папа уверяет, что мама предлагала ему уехать вместе с ней. Но у него была кофейня, и мечта о ресторане маячила так близко, только руку протяни. А мне исполнилось всего два года, здесь жила вся моя семья, и что такого было там, в Калифорнии, чего не было у нас дома, среди наших гор? Но мама знала, как знаю теперь и я, – там было будущее. Мы не вписывались в ее представление о нем, и поэтому она ушла.

Она бросила нас совсем; отступления от этого правила случались лишь раз в году, когда точно, без опозданий, мне приходили подарки на день рождения. Шумные разноцветные роботы, которые научили меня блочному кодированию раньше, чем я начала читать. Настольные игры с названиями типа «Хакеры» и «Кодовый режим». Когда я подросла, учебники по STEM², а затем программное обеспечение для нашего с папой общего компьютера, который стоял в кабинете на втором этаже.

В детстве я не догадывалась об истинном предназначении подарков – это была попытка мамы исподволь превратить меня в ее подобие; ежегодное орошение почвы, на которой должна была взойти я, достойная ее внимания. Я замечала лишь то, что́ эти подарки делали с папой. Видела, как при взгляде на обратный адрес он, всегда такой мощный и спокойный, сжимается, словно высохшая сосновая иголка. Становится чужим и колючим.

И, конечно, я притворялась, что мне не нравятся ее подарки, и прятала их под кровать. Едва заслышав на лестнице папины шаги, я выходила из присланной мамой обучающей программированию компьютерной игры. Ведь папа был для меня всем. Это он вместе со своим отцом и братом построил для нас летний деревянный домик; он возил меня по моим делам; он готовил мою любимую еду. Мы могли говорить с ним о чем угодно, и его любовь ко мне была подобна вечно продолжающейся беседе.

И только при воспоминании о маме он сникал и грустнел, как будто получил удар под дых.

Я ненавидела такие моменты, но все равно тянулась к миру, который открывала мне мама, – мне нравилась четкая логика построения программы, непостижимое компьютерное волшебство. Я скрывала это от папы; скрыла и то, что в одиннадцать лет впервые написала ей письмо.

Миллер прочитал его внимательно, высунув от усердия язык, и добавил недостающие запятые. Письмо получилось длинное, изобилующее вопросами о жизни и заканчивалось трогательным: «Ты ко мне приедешь?», накорябанным дрожащей рукой.

Она не только не приехала, но даже не ответила. А потом мне исполнилось двенадцать, и вместо подарка мама прислала неподписанную открытку, в которую была вложена стодолларовая купюра. Наверное, я не оправдала ее доверие, сбив привычный ритуал и нарушив молчаливый уговор о том, что мы никогда не будем общаться. Я разрыдалась прямо на глазах у растерявшегося папы, а позже Миллер разыскал меня, всю в слезах и соплях, в лесу у нас за домом.

Я хотела отдать купюру ему, но он замотал головой и помог мне сжечь ее в охапке сухих, хрустящих сосновых иголок. С тех пор я раз в год получала открытку с купюрой, и мы вместе сжигали ее – пока однажды не перестали.

Жизнь шла своим чередом. Папа так и не переделал «Бобы» в ресторан; сначала потому, что дедушка любил кофейню такой, какая она есть. А потом, когда дедушка умер, папа не захотел ничего менять в память о нем. Мы отмечали в нашей кофейне все семейные торжества: дни рождения, юбилеи, праздники. Нам с Сойер всегда было уютно сидеть между моим папой и ее родителями. Папу и дядю Хардинга на фотографиях почти не отличить друг от друга, оба бородатые и высокие, как два дерева. Но Сойер переехала, мы с папой остались вдвоем, и на переделку кофейни теперь не хватало денег. Я видела, как папина мечта тает на глазах, в то время как мама где-то живет яркой и полной жизнью.

Я не хочу иметь с ней ничего общего, но любовь к тому, что любит она, у меня в генах. Это моя предсказуемая человеческая натура. Что поделаешь, я люблю программирование. Хочу переехать в Калифорнию и добиться чего-то в этом мире так же, как это сделала моя мать. До боли хочу доказать ей, что не нуждаюсь в ее деньгах, которые мы с Миллером превратили в пепел посреди леса. Что прекрасно обойдусь без нее. Что могу вернуть папе мечту, которую она у него украла.

Папе сейчас за сорок; если я не вмешаюсь, он будет откладывать свои планы до бесконечности. Возьмет кредит, который не может себе позволить, чтобы отправить меня в колледж. Потом будет выплачивать его всю оставшуюся жизнь, ни на минуту не покидая свой пост за кофемашиной. У папы все получается вкусным, у меня в детстве даже была такая игра – сначала у нас с Миллером, а позже с Марен. Мы находили на кухне самые странные ингредиенты и отдавали папе, а он каждый раз готовил из них что-то необыкновенное.

Вот и сейчас, когда у меня звонит телефон, он над чем-то колдует. Всего за сутки с того момента, как Сойер написала про «ПАКС», приложение загрузили девятьсот семьдесят две тысячи раз. У меня полетел сервер. Я не спала всю прошлую ночь.

Номер незнакомый, калифорнийский. Папа поднимает взгляд от болгарского перца, который нарезает кольцами. Я весь день пряталась от собственного телефона, но тут, дернув плечом, все же отвечаю на звонок. Привычно напрягаюсь – горло знакомо сжимается, как будто я вот-вот расплачусь от мысли: «А вдруг это мама?»

Но, конечно, это не она.

«Роуз? – Голос на том конце провода спокоен и серьезен. Я невольно выпрямляюсь, и папа вопросительно вскидывает бровь. – Это Эвелин Кросс из XLR8 в Маунтин-Вью. У вас есть свободная минута? Мы хотели бы поговорить с вами насчет «ПАКС».

Лес, который начинается сразу за нашим домом, – очень старый, и деревья в нем постоянно перешептываются. Ветер пробирается сквозь ветви по-особенному, играя дрожащими листьями осин. Вообще-то это не настоящий лес, там невозможно заблудиться, а если идти долго, то придешь к дому Джона Эйбла и его большая черная собака предостерегающе завоет с заднего крыльца. Так вот, если встать строго на полпути – в семидесяти двух шагах от нашего и от его дома, – станет очень тихо. Если же двинуться дальше, звук снова начнет набирать силу, как бывает, когда медленно крутишь колесико, меняя частоту в радиоприемнике. Только это уже совсем другой звук. «Там можно услышать, как бьется сердце земли», – сказал однажды папа. Я тогда еще была маленькая. И Миллер был с нами. Помню, как он прижал ладонь к усыпанной сосновыми иголками земле, чтобы почувствовать это сердцебиение.

Меня бесит, что лес все еще принадлежит нам обоим, что, находясь в нем, я снова думаю о Миллере даже три лета спустя после того, как он перестал со мной разговаривать. Вспоминаю отблески костра, пляшущие на его бледных щеках, отзвуки его смеха, подхваченные ветром, и упорство, с каким он всегда держался рядом. Закрывая глаза, я вижу его растерянное лицо и впиваюсь пальцами в землю до боли в ногтях. Вижу его последний взгляд, после которого он больше ни разу на меня не посмотрел.

Осины колышутся на ветру и шумят, как океан, баюкая меня. Когда я задыхаюсь, когда внутри бьется крик, деревья успокаивают. Переключают легкие в рабочий режим, заставляя равномерно дышать и жить.

Утром в понедельник папа находит меня посреди леса, между двумя узловатыми деревьями. Я сижу на поросшей мхом земле, крепко зажмурившись, при макияже, в блейзере и тесных лодочках, одолженных Марен. Еще неделя, и начнется учеба, а у меня через час назначена встреча с XLR8. Миллер – последнее, о чем сейчас следует думать, и я напоминаю себе, что пришла сюда просто подышать вместе с деревьями.

– Будут пробки, – говорит папа. Он не из нервных, но все равно слегка оттягивает воротник. Я могла бы сосчитать по пальцам одной руки случаи, когда он надевал рубашку. – Пора выдвигаться.

– Угу, – отвечаю я, поднимаясь, и отряхиваю ладони, жалея про себя, что не могу взять с собой немножко этой земли.

– Ничего не забыла?

Мы переглядываемся. Солнце такое бледно-желтое, каким бывает только ранним утром в лесу.

– Ничего, – отвечаю я.

Я уже ответила XLR8 на все вопросы о «ПАКС»: целый час проговорила по телефону с Эвелин Кросс.

Благодаря Сойер моя школьная работа превратилась в серьезный проект. А когда к делу подключилась Джози Свит, все понеслось со скоростью лесного пожара, фото «ПАКС» засверкали в инстаграме³, как искры. Я все выходные изучала сайт XLR8, читала и перечитывала их программное заявление, пока оно не отпечаталось на сетчатке: «XLR8 помогает получить начальное финансирование и дает уникальные возможности начинающим предпринимателям, чтобы помочь им создать новое поколение инновационной техники».

А я – предприниматель? Я создала «ПАКС», не выходя из своей комнаты, не вылезая из пижамы, с Эстер, дремлющей у меня на коленях. И именно сейчас XLR8 планирует расширяться и открывать филиалы в Колорадо. «Какая счастливая случайность, – сказала Эвелин. – У нас только-только заработал офис в Денвере. Заезжай к нам в понедельник, и мы обсудим варианты».

Наверное, у меня перехватывает дыхание от мысли об этих вариантах. Вдруг «ПАКС» выстрелит еще сильнее? Или… Я спотыкаюсь о древесный корень, и папа едва успевает меня поддержать. Или не выстрелит?

– Ты в порядке? – спрашивает он.

– В полном. – Вранье, конечно, но, надеюсь, мы оба в него поверим. – Все из-за этих дурацких туфель.

– Можешь снять их в машине, – говорит папа, глянув вниз.

Но тут мы выходим из леса и больше не произносим ни слова до самого Денвера.

Здание XLR8 – небоскреб у реки, его многочисленные окна сверкают, как солнечные блики на воде. Мы паркуемся на подземной стоянке, и папа протягивает мне парковочный талон, на котором нужно поставить отметку, одновременно указывая на меня пальцем.

– Смотри не потеряй, – говорит он, и именно это короткое предупреждение успокаивает меня после сорока минут молчаливой паники.

Вне зависимости от того, что будет дальше, на парковочном талоне все равно придется поставить отметку. Не все в жизни ново и пугающе.

Приемная белоснежная и гладкая. Никаких острых углов, ничего лишнего. На кофейном столике в зоне ожидания стоит монстера в горшке. «Это тебе не дома», – думаю я. Хочется потрогать монстеру, проверить, настоящее это растение или искусственное.

– Роуз? – Мы едва переступили порог, а в холле уже звучит мое имя. Секретарша спешит из-за стола нам навстречу, на ней низкие кеды и худи, красное, как запрещающий знак. – Мы так рады, что вы приехали. Я Миа.

Она жмет руку мне, потом – папе.

– Вы, наверное, отец Роуз?

– Единственный и неповторимый, – отвечает он, и я стискиваю зубы, чтобы не поморщиться.

– Могу я вам что-нибудь предложить, пока вы ждете Эвелин? Воды? Чаю? – Она показывает на стеклянную дверь, потряхивая собранными в хвост волосами. – Есть комбуча на розлив. С голубикой и лавандой, с ананасом и куркумой или с яблоком и имбирем.

– Вода – отлично, – говорю я, и папа кивает.

– Присаживайтесь. – Миа взмахом руки указывает на белый кожаный диван, и мы направляемся туда. – Я сейчас. Утреннее совещание у Эвелин уже заканчивается.

Я присаживаюсь возле папы, разглаживая блейзер. Папа протягивает руку к монстере и трет листок двумя пальцами.

– Искусственная, – говорит он с улыбкой, склоняя голову набок. – Но на вид как настоящая.

– Я думала, ты захочешь комбучу с ананасом и куркумой.

Он начинает смеяться раньше, чем успевает прикрыть рот ладонью. Тут у меня жужжит телефон, я достаю его из кармана и вижу, что это Марен:

Все самые лучшие пожелания во вселенной! Но, думаю, благодаря моему потрясному логотипу договор будет подписан, так что волноваться не о чем!

Я не успеваю ответить, Миа уже возвращается с водой и ставит стаканы на салфеточки перед нами.

– Спасибо, – говорит папа.

– На здоровье, – щебечет она перед тем, как скользнуть за свой стол.

– Здесь как на космическом корабле, – шепчет папа.

Убирая телефон в карман, я думаю только о том, что в следующем году это может стать моей жизнью. Что я буду приходить сюда каждый день. За стеклянной дверью видны длинные ряды столов, поставленных так, чтобы сотрудники сидели лицом к окнам, за которыми величаво высятся вдали зубчатые вершины гор. Все места заняты, люди в наушниках сосредоточенно смотрят в мониторы. Низкий гул голосов слышен даже отсюда. Работа идет слаженно, как в улье. А вот и королева пчел.

На Эвелин Кросс комбинезон цвета ржавчины. Светлые прямые волосы коротко острижены. В одной руке у нее планшет, другой она открывает стеклянную дверь. При виде меня ее лицо рассекает улыбка.

– Роуз Деверо, – произносит она. Ее голос звучит более властно, чем по телефону, как у человека, привыкшего, что ему подчиняются. – Эвелин. Мы безмерно рады, что вы здесь.

– Я тоже рада, – отвечаю я, и это чистая правда.

Меня охватывают самые разные чувства и ощущения – волнение, недоверие, смущение, тошнота. Я сглатываю. «Еще не хватало, чтобы тебя тут вырвало. Не смей».

– Пит, – говорит папа, когда Эвелин пожимает ему руку. – Спасибо за то, что пригласили Ро.

– Это нам надо ее благодарить, – отвечает Эвелин, распахивая перед нами другую стеклянную дверь. – Присоединяйтесь, пожалуйста. Все уже собрались.

Все? Эвелин проводит нас в конференц-зал, где уже сидят человек двадцать.

Как только мы с папой усаживаемся на свободные места у стола, все кресла поворачиваются к нам.

– Знакомьтесь, это Роуз и Пит, – говорит Эвелин.

Она садится во главе. Перед ней стоит высокий узкий стакан с водой, а в центре стола – стеклянный графин с водой и ломтиками фруктов: лимонов, лаймов, мандаринов. Мне вроде и хочется налить себе, но я не смею шевельнуться.

– Роуз, это твоя будущая команда. – Эвелин обводит собравшихся широким жестом.

Я перевожу взгляд с человека на человека, и все расплываются в улыбке. Меня сразу охватывает искреннее и отчаянное желание стать одной из них. Все они в футболках, с крутыми часами, в очках с толстыми стеклами; у половины есть татуировки.

– Точнее, часть команды, – добавляет Эвелин. Обернувшись, она взмахом указывает на стеклянную стену, отделяющую нас от зала, где стоят столы сотрудников. – Наше отделение в Денвере занимает три этажа, и один из них будет выделен под работу над «ПАКС». – Она смотрит прямо на меня; взгляд у нее внимательный и острый, как у птицы. – Полностью.

Я нервно сглатываю.

– Это сколько человек?

– Около пятидесяти. Конечно, мы наймем сотрудников дополнительно. Совет директоров планирует набрать три команды: здесь, в Денвере, а также в Лондоне и Шанхае. Будем работать над «ПАКС» круглые сутки семь дней в неделю.

– Ого! – восклицает папа, опережая меня, и тут же спрашивает, слегка сбивая мой радужный настрой: – А что так?

Эвелин улыбается ему, но, отвечая, обращается ко мне:

– Мы хотим участвовать в разработке твоего проекта, Роуз. Он чрезвычайно удачен. Просто потрясающе, сколько народу им заинтересовалось, причем без всякой раскрутки и финансирования. Только представь, как ты развернешься, если подключишь еще и наши возможности. – Сделав паузу, она бросает взгляд на папу. – Если ты хочешь реализовать свой проект, тебе понадобится команда. И ты должна его реализовать. Я имею в виду, должна хотеть.

– Она уже создала его сама, – говорит папа раньше, чем я успеваю ответить. – Зачем ей все эти ваши навороты?

Ну да, я его обожаю. Но, блин, с трудом удерживаюсь, чтобы не закрыть лицо ладонями.

Эвелин кидает взгляд на парня, сидящего на противоположном конце стола, и тот улыбается. На нем черная футболка и бейсболка козырьком назад.

– У Роуз хорошая программа, – объясняет он папе, потом смотрит на меня. – Но мы можем сделать ее еще лучше. Кроме того, интерфейс фиговый. – Пара человек смеется, и я чувствую, как вспыхивают щеки. Сразу вспоминается Сойер и ее бодрая пятничная эсэмэска: «А по-моему, очень даже доделано!» – Мы соберем команду дизайнеров и приведем все в должный вид.

– А еще монетизация, – вставляет женщина, сидящая напротив меня. – Наберем отдел продаж для привлечения рекламодателей. «ПАКС» говорит, что ты станешь врачом, мы тут же показываем тебе рекламу медицинского факультета Гарварда. Ну, вы знаете, как это делается.

– Маркетинг. – Я оборачиваюсь на третий голос. Мне дружески улыбается женщина с изумительными косичками длиной до локтей. – Мы договоримся с прессой об интервью, о гостевых блогах и прочем. Если они заинтересуются, возьмем в команду Сойер Деверо и Джози Свит в качестве представителей бренда.

– И конечно, – произносит Эвелин, привлекая общее внимание, как натянутая тетива лука, – вопрос финансирования. – Она кивает парню, расположившемуся рядом с ней, и он нажимает клавишу на компьютере, включая экран за спиной Эвелин. Перед нами внезапно появляется календарь с отображением последующих шести месяцев. – Мы составили рабочий план.

Одна из пятниц в феврале обведена красным кружком, сверху подписано: «Цель: встреча с "Селеритас"». Даже я знаю про «Селеритас», это одна из самых могущественных венчурных компаний в Кремниевой долине.

– Думаете, «Селеритас» это нужно? – выпаливаю я, даже не посмотрев на другие даты, отмеченные на календаре.

– Думаем, да, – улыбается Эвелин. – Они – наша первоочередная цель, если говорить о финансировании твоего проекта. Нам понадобится несколько месяцев на усовершенствование «ПАКС», прежде чем обратиться к ним. Мы должны доказать, что твое приложение будет иметь огромное влияние на людей и изменит жизнь общества.

Изменит жизнь общества? Я хлопаю глазами и молча разеваю рот, как рыба, выброшенная из воды. Я не планировала менять мир; просто хотела закончить школу. Но если бы я могла… если бы придуманная мной игрушка действительно обладала таким мощным потенциалом…

– И вот как мы это сделаем. – Эвелин придвигается к экрану и наводит неизвестно откуда взявшуюся лазерную указку на дату, до которой остается меньше недели. Около нее написано: «Ввод категории "Пара"».

Я вспоминаю, что сказала Марен, когда мы ехали в моем пикапе всего три дня назад. «Доведи до ума часть про партнера, тогда снова обсудим этот вопрос».

– Чтобы зацепить «Селеритас», нам необходимо ввести в игру подбор пары. – Эвелин серьезно и твердо смотрит на меня. – Будущее – именно у этой категории.

– Сделаем входной возраст восемнадцать лет, – вставляет еще какая-то женщина, и я поворачиваюсь к ней. – Пусть пользователи сами устанавливают возрастные границы поиска, а по результатам введенных параметров можно будет выбрать самого подходящего партнера.

– Там уже все готово. – Мое сердце бешено колотится о грудную клетку, но я вдруг понимаю, что уже не боюсь, просто безумно взволнована. – Я написала алгоритм составления пар по результатам анкетирования. У меня все есть, не хватало только…

– Необходимого количества людей, из которых можно составлять пары, – договаривает за меня Эвелин. – Теперь, когда приложение загрузили более миллиона человек, это количество есть, Роуз. Нужно доказать, что «ПАКС» работает, что он действительно найдет пользователю партнера, в которого ему предопределено влюбиться.

– Я составляла вопросы вместе с ученым-бихевиористом, – поясняю я, оглядывая всех сидящих за столом. – Но это делалось для школьного проекта. Не знаю, сможет ли программа составить стопроцентно точное предсказание для каждого пользователя. Не уверена, что результат будет безошибочным.

– Ему не обязательно быть безошибочным, – отвечает Эвелин. – Главное, чтобы люди в это верили. А ты заставишь их поверить.

Меня распирает от волнения. Я хочу, хочу!

Но тут папа спрашивает:

– Как? – Он смотрит с тревогой, напряженно сжав челюсти, словно слышит что-то такое, чего не слышу я. – Как она может заставить их поверить?

– С помощью самого лучшего доказательства, – говорит ему Эвелин. – Она сама заполнит анкету и влюбится в партнера, которого ей подберет приложение.

– Категорически нет, – говорит папа, как только захлопываются двери лифта.

Он сдерживался, пока мы находились в конференц-зале, отделываясь нейтральным «Мы подумаем». Но едва мы остались одни, впал в такое состояние, будто его сейчас удар хватит.

– Вместе со школой это слишком большая нагрузка, Ро. – Папа тыкает пальцем в кнопку лифта раз, другой, третий, прежде чем мы начинаем спускаться на подземную стоянку. – Тебе не справиться и с тем и с другим. Ты сама видела рабочий план, там каждую неделю мероприятия, начиная с сегодняшнего дня и до февраля. У тебя есть другие дела, поважнее, чем…

– Они не поважнее, – вставляю я, и у папы на скулах начинают ходить желваки.

– Для тебя сейчас нет ничего важнее учебы.

– Вся цель учебы заключается в том, чтобы попасть сюда, – отвечаю я, показывая на двери лифта. – Мне нужно хорошо учиться, чтобы закончить школу и получить приличную работу. Так ведь?

Папа молчит. Он знает, к чему я веду, и ему это не нравится. Но я снова спрашиваю:

– Ведь так?

Он не отвечает, и я продолжаю:

– Я могу приходить сюда после уроков и работать по вечерам.

Папа отрицательно мотает головой:

– Ты даже проект не хотела делать во время учебного года, потому что знала, что на него не будет времени, когда начнется школа.

– Пап, это совсем другое…

– Ну да, поважнее. Это неразумно, Ро.

– Я со всем справлюсь! И к окончанию школы у меня будут деньги, и я смогу выйти на полный рабочий день, и…

– Ты правда готова отдать им в собственность половину созданного тобой? – В тускло освещенном лифте папины карие глаза кажутся совсем темными. – Ты сделала это сама, Ро. Это все твое. А если ты отдашь им пятьдесят процентов, оно перестанет быть только твоим.

Я сглатываю, и тут двери лифта разъезжаются в стороны. Действительно, я не хочу отдавать XLR8 пятьдесят процентов акций. При виде этой цифры в контракте у меня в мозгах что-то шевельнулось, и на мой чистейший, белоснежный восторг упала кроваво-алая капля сомнения. Пятьдесят процентов – сумма на порядок больше тех, которые обычно упоминают в контрактах. Но в то же время я ведь одна, у меня нет ни команды, ни ресурсов, которые я могу добавить от себя в общий котел. А XLR8 готова предоставить мне все необходимое.

И потом, в контракте было еще столько всего, кроме режущих слух пятидесяти процентов. Он обещал команду, которая будет работать только над моим проектом. И поддержку, необходимую, чтобы заинтересовать «Селеритас». И – что особенно важно – работу, ожидающую меня сразу после окончания школы.

Мне одной не собрать сумму, которая нужна для раскрутки проекта, но с помощью XLR8 можно подключить «Селеритас». Если удастся ее привлечь, «ПАКС» развернется в полную силу и тогда я стану обладательницей пятидесяти процентов акций успешного приложения и заработаю столько денег, сколько мне и не снилось.

Этот контракт – мой шанс получить то, что я хочу. Не поступая в колледж, громко заявить о себе в области высоких технологий. Эвелин была права во время нашего разговора в конференц-зале с видом на горы – я не смогу сделать это в одиночку, без команды. Идеальных во всем вариантов нет. Предложение XLR8 меня вполне устраивает.

– Папа, с их средствами…

– Их средствами! – Он практически выплюнул это слово. – Гениальная стратегия: найти тебе пару и получить с этого прибыль, как в дурацком шоу с конкурсантками, которое вы с Марен смотрите.

– «Холостяк»?

– Да, «Холостяк». – Мы садимся в машину, и папа смотрит на меня. – Ты не доказательство, Ро. Ты мой ребенок.

– Да знаю, – говорю я, и он вскидывает брови. – Знаю, знаю. Но это же только временно, пап, мы же не по-настоящему будем встречаться. Попритворяюсь несколько месяцев, а потом…

– В течение нескольких месяцев притворяться, что влюблена в совершенно незнакомого человека? Ты сама-то понимаешь, что говоришь?

Конечно понимаю. Ну да, не супер. Но это же мелочь, всего лишь не самый красивый способ получить очень-очень-очень желаемое. И потом, я действительно создала умный алгоритм. Он найдет такого партнера, который мне понравится, – ведь это его работа. Может, даже будет прикольно, может, мы и правда…

– Нет, – говорит папа. Это звучит настолько непреклонно, что у меня начинают дрожать руки. Меня охватывает паника. – Да еще и Сойер в это втянуть? У нее своя работа. Она…

– Нет-нет-нет, – вскрикиваю я, но он уже заводит машину. – Папа, Сойер будет счастлива. Это и есть ее работа. И потом, послушай, если я соглашусь, мне не надо будет уезжать из Колорадо, понимаешь? Если мы в феврале получим финансирование, реально можно будет запустить проект, и тогда я останусь здесь после окончания школы. Я буду жить в Денвере, постоянно видеться с тобой, и мне совершенно не понадобится уезжать в Калифорнию.

Опять у него на скулах заходили желваки. Он на меня не смотрит, но и не трогается с места. Я думаю о маме, бросившей его в погоне за той же мечтой. О том, как я несколько месяцев подряд приучала его к мысли, что мне тоже придется уехать.

– Мне не надо будет уезжать из дома. Пожалуйста, папа, – говорю я тихо и жалобно.

Мы оба замолкаем, и целую минуту слышно лишь гудение мотора у нас под ногами. Папа раздумывает, и я уже начинаю надеяться, что сумела его убедить. Но в конце концов он смотрит на меня и говорит:

– Мы не поставили отметку на парковочный талон.

Я поднимаюсь на лифте на одиннадцатый этаж одна. Двери открываются в холл XLR8, и Миа встречает меня улыбкой:

– Вы что-то забыли?

Я как дурочка машу парковочным талоном. Руки все еще трясутся.

– Нужно поставить отметку.

– О-о-о, вы вовремя спохватились. – Миа обегает свой большой белый стол, чтобы забрать у меня листок. – Они сдирают за потерянные талоны по восемьдесят баксов, представляете? У меня наклейки в другой комнате, я сейчас.

Она мгновенно исчезает за стеклянной дверью, а я оглядываю изящный, пронизанный солнцем холл. Мне до боли хочется считать его своим – холлом, куда я прихожу каждый день, местом, где я работаю. Я не мигая смотрю на искусственную монстеру и к тому времени, как возвращается Миа, принимаю решение.

– Еще мне надо подписать контракт, – сообщаю я, забирая у нее парковочный талон. – Эвелин сейчас свободна?

Ее глаза слегка округляются.

– Господи, конечно. Прям сразу и подпишем. Сейчас я ее поймаю. – Миа нажимает на кнопку внутренней связи у себя за столом. – Эвелин? Роуз вернулась, чтобы подписать контракт.

Стук собственного сердца так громко отдается у меня в ушах, что я с трудом слышу, что она говорит. Эвелин появляется в холле, кажется, в мгновение ока. В руках у нее – тонкая стопка бумаг.

– Роуз, – улыбается она еще в дверях. – Я не ожидала тебя так скоро. А где папа?

– Он на парковке, – отвечаю я. – Он просто… э-э… просто…

– Решил подождать в машине?

– Да, – выдыхаю я.

Эвелин жестом приглашает меня присесть на диван.

– Нам может понадобиться его подпись. – Она раскладывает документы на белом столе. – Он ведь согласится подняться на минуточку?

– Не нужно, – говорю я, не глядя ей в глаза. Кажется, это самый постыдный и волнующий момент в моей жизни. – Мне уже есть восемнадцать.

Эвелин бросает на меня быстрый пристальный взгляд и тут же протягивает ручку.

– Ну хорошо. Отлично.

– Еще один вопрос, – говорю я, и она перестает перебирать бумаги и поднимает на меня глаза. Я натягиваю рукав блейзера на выступающий краешек шрама, серебристо-матового, как рыбья чешуя. – Мой соавтор – Вера Кинкейд. Я не смогла бы составить анкету без ее помощи. Она дала мне все необходимые знания. Следует сделать ее одним из совладельцев приложения, выделив проценты из наших долей.

Эвелин не отрываясь смотрит мне в глаза.

– Сколько процентов она хочет?

– Не знаю, – отвечаю я, пытаясь незаметно вытереть влажные ладони о штаны. – Надо с ней поговорить.

– Хорошо, мы высчитаем, – взвешенно произносит Эвелин. – Давай сегодня подпишем контракт в таком виде, а потом уточним и переделаем.

– Нет. – Я держусь гораздо увереннее, чем себя чувствую. – Нужно вставить цифру до того, как я подпишу.

Эвелин моргает, но если она и удивлена, то хорошо это скрывает.

– Может быть, поступим так, – предлагает она, доставая вторую ручку из кармана комбинезона. – Я сделаю приписку о дополнительных расчетах, и, если твой соавтор согласится с причитающейся ей долей, внесем изменения в контракт. – Она ясно и четко пишет под контрактом: «Высчитать долю Веры Кинкейд», ставит рядом свои инициалы: «ЭЗК» и пододвигает мне лист: – Поставь свою подпись вот здесь и на пунктирных линиях на каждой странице.

Я киваю, склоняюсь над бумагами и расписываюсь везде, где указано. Потом встаю и пожимаю руку Эвелин. У нее гладкая холодная кожа.

– Это правильный выбор, Роуз, – улыбается она, и я наконец-то перевожу дыхание. – Нас ждут великие дела.

У Веры нет своих детей, но она всегда относилась к папе как к сыну, а ко мне, соответственно, как к любимой внучке, а это значит, что мне дозволено несколько больше, чем положено. Вот почему, рассказывая о том, как все прошло в XLR8, я ожидаю, что Вера Кинкейд подмигнет мне, как это умеет только она, и скажет, что я храбрая. Но вместо этого она хмурится. Глубоко так. Недовольно.

– Что такое? – спрашиваю я.

Мы сидим у нее за домом на веранде, которую папа построил из сосновых досок несколько лет назад. Солнце движется к горизонту, в воздухе ни ветерка, по-летнему тепло и сонно. Сегодня среда; папа со мной не разговаривает.

– Мне кажется, можно было найти другой способ.

– Наверное, можно, – отвечаю я. – Только вдруг он все равно не согласился бы, и оказалось бы, что я зря старалась.

– Зря? – Верин голос едва шуршит, но я боюсь задумываться об этом. – Еще неделю назад ты даже не догадывалась, что твоей работой заинтересуется акселератор. Ты делала «ПАКС» не для этого, Рози.

Она права – я и не предполагала, что такое может произойти. Создавая «ПАКС», я думала лишь о проходном балле за школьный выпускной проект и папином одобрении, о том, чтобы продемонстрировать ему, на что я способна без всякого диплома высшего учебного заведения. А то, что случилось на прошлой неделе, – это было, как если бы я нарисовала «палку, палку, огуречик», а Лувр захотел купить мой рисунок. О подобном даже не мечтаешь, но, поняв, что это возможно, уже не готов согласиться на нечто меньшее.

– Ну да, правда, – говорю я. – Но разве можно упустить такой случай? И как папа мог ожидать от меня, что я его упущу? Я всегда мечтала работать в компании вроде XLR8. Он это знает и все равно сказал «нет».

– Это только один из вариантов твоей мечты, – отвечает Вера. – Быть может, он желает для тебя лучшего варианта.

Что может быть лучше современного офиса в высотном здании в твоем же городе? Плана, ведущего к «Селеритас»? Как сформулировала Сойер, когда я написала ей после встречи в XLR8: «И это все на самом деле!»

– Не уверена, что может быть что-то лучше этого.

– Тебе восемнадцать, – говорит Вера. – Как ты можешь быть уверена в чем бы то ни было?

Я закатываю глаза, и она наконец слабо улыбается.

– Ты предала его, Рози. Это тебе несвойственно, и он обижен.

И тут внезапно передо мной снова возникает лицо Миллера – прямо перед закрытыми глазами: он потрясенно молчит, а я от него отворачиваюсь. Его взгляд говорит: «Возможно, тебе очень даже свойственно предавать», хотя на самом деле он со мной вообще не разговаривает.

Я смаргиваю его лицо. Вера выжидательно смотрит на меня.

– Я не назвала бы это обидой, – говорю я.

Папино каменное молчание наводит меня на мысль о неприступной крепости. Трудно поверить, что это тот самый человек, который все лето терпел мое бесконечное жужжание про «ПАКС». Который ждал меня ужинать после очередного дня у Веры, чтобы послушать, что мы там вместе с ней придумали.

В течение нескольких месяцев я была полностью поглощена проектом; его создание было подобно попытке подобрать ключ к священной тайне. С каждым часом в омытой солнцем Вериной гостиной законы жизни становились все четче и понятнее. «Чтобы узнать вот эту конкретную информацию о человеке, – учила меня Вера, – чтобы предсказать его поведение в данной ситуации, нужно задать вот такие вопросы».

Все было так ясно. Я придумала, как научиться понимать людей с помощью математической формулы, как предугадывать и кодировать их поведение, если оно не выходит за рамки стандартного. Всего лишь анкета на гладком цифровом экране. Приложение, которое дает ответы на главные вопросы в этой жизни.

– Мы можем объяснить что угодно, – сказала я папе в конце июля, когда алгоритм был практически написан. – С помощью нашего приложения можно понять все на свете. Тебе суждено было построить этот дом, стать шеф-поваром, ну и все остальное. Это заложено в тебе.

Он рассмеялся, не меньше меня пораженный моим открытием. Когда мы обсуждали «ПАКС», у нас всегда было отличное настроение. Я не призналась ему, что алгоритм помог мне вычислить еще кое-что: при любом раскладе выходило, что мама должна была нас бросить. Что ее уход логичен, предсказуем и очевиден, как и все остальное.

«ПАКС» показывал мне причину всего и так складно объяснял необъяснимое. Это было волшебство, которым хотелось поделиться. Но папа почему-то вдруг перестал меня понимать.

– Дай ему время, – говорит Вера, потянувшись через стол, чтобы похлопать меня по руке. Всю мою жизнь мы были вместе, втроем, и сейчас, когда папа злится на меня, все вокруг кажется неправильным. – И будь осторожна. Не каждый, с кем тебя сводит жизнь, думает о твоих интересах. Но твой папа всегда будет заботиться в первую очередь о тебе.

Я со стоном откидываюсь на спинку плетеного кресла.

– Ладно, я поняла. Я самая плохая дочь из всех дочерей.

Вера смеется, но смех переходит в кашель, который она пытается прикрыть ладонью.

– Нет. Но он боится тебя потерять. А тебя, похоже, его мнение перестало волновать раньше, чем он ожидал.

– Оно меня волнует.

– Ну да, просто другие вещи тебя волнуют больше.

Не знаю, правда ли меня больше волнует XLR8, или я совершила безумный поступок, но в тот момент мне казалось, что так надо. Честно говоря, я и сейчас думаю, что все сделала правильно. Мне показалось правильным провести вчерашний день в офисе XLR8, обсуждая то алгоритм, то дизайн приложения, то параметры подбора пар. Сегодня утром я выложила в личном аккаунте графику, созданную XLR8: логотип «ПАКС» и слова «В пятницу ждите грандиозных новостей!» уютно расположились прямо под никнеймом: @rodev. Все это кажется правильным, и от этого хочется летать, а если бы к нам присоединился еще и папа, все было бы почти идеально!

– Кстати, насчет «больше», – говорю я. – Ты тоже можешь стать совладелицей «ПАКС». Ты получишь столько процентов, сколько хочешь. Я поговорю с Эвелин.

Я думала, Вера закатит глаза от моего неловкого перехода к этой теме, но ее лицо мрачнеет, она задумывается о чем-то неприятном, только я не могу угадать – о чем. А Вера выпрямляется, откидываясь на спинку кресла.

– Рози, я не хочу в этом участвовать.

– Почему? – удивляюсь я. – Без твоей помощи я ни за что не справилась бы с научной частью. Это приложение такое же твое, как и мое.

– Я помогла тебе составить анкету для школьного проекта. – Поднявшийся ветерок ворошит ее тонкие седые волосы, лежащие на плечах. – Я не ожидала, что ее используют для тестирования всего человечества. Это не точная наука. Человеческое поведение…

– Предсказуемо на девяносто три процента, – договариваю я. – Это почти сто.

– Почти, – отвечает Вера. – Вот это самое «почти» – серая зона, вероятность ошибки. Приложение не безупречно.

– И они предупреждены. – Я с улыбкой машу рукой, чтобы ободрить ее, но Вера не улыбается в ответ. – Они знают, что приложение не может дать абсолютно точный прогноз для каждого пользователя.

– Но они хотят представить его как абсолютно точный.

– Это будет как бы подразумеваться. – Завтра мы встречаемся с официально назначенной командой, обговариваем все вопросы, прежде чем запустить категорию «Пара». – И это практически правда! Девяносто три процента.

Бледно-голубые слезящиеся Верины глаза внимательно всматриваются в мои. Я не могу прочитать ее взгляд – в нем что-то тревожное и настойчивое, как сомнение.

– Нет, – произносит она наконец, – я не хочу стать совладелицей.

– Парный день! – кричит Марен, запрыгивая в кабину моего пикапа. Ее волосы собраны в аккуратный пучок, челка лежит на лбу идеальной дугой. – Сегодня моя девственная Роуз влюбится впервые в жизни.

– Так, давай не будем завышать ожидания. – Я переключаю передачу и разворачиваюсь на ее подъездной дорожке. – Он может оказаться кем угодно.

– Не кем угодно, – говорит Марен, подавшись ко мне, – а твоим единственным и неповторимым.

Сегодня пятница, четыре часа, и мы направляемся в Денвер на праздник влюбленных пар. Этим мероприятием XLR8 решила открыть подключение категории знакомств «ПАКС». Скоро я узнаю, кем окажется мой избранник, таинственный незнакомец, с которым мне предстоит общаться следующие шесть месяцев. Все будет просто и непринужденно, и я чувствую себя отлично. Сойер и Джози на связи, чтобы, как только появятся новости, выложить их в соцсети.

– Ого, количество просмотров растет. – Марен вынимает мой телефон из подставки для чашки и листает сообщения. С утра, когда я запостила объявление «ГОТОВЬТЕСЬ КО ВСТРЕЧЕ СО СВОЕЙ ПАКС-ПОЛОВИНКОЙ», комментарии и сообщения в личке и в мессенджерах хлынули рекой. Сойер звонила не меньше трех раз, в основном просто чтобы поверещать.

– XLR8 вложила деньги в распространение информации, – поясняю я. – Думаю, что каждый, кого хотя бы слегка заинтересовал «ПАКС», уже видел это сообщение.

– Круто. – Указательный палец Марен зависает над экраном моего телефона. – Роуз Деверо из Свитчбэк-Ридж, Колорадо, – электронная любимица всей Америки. – Она подергивает ладошкой перед своим сердцем. – Как же мне повезло увидеть все это воочию.

– Заткнись, – говорю я, и Марен смеется, а потом бросает мой телефон обратно в подставку для чашки.

– На самом деле, я серьезно. У тебя получается, Ро.

У меня от гордости на миг перехватывает дыхание. Действительно ведь получается. А сейчас надо просто влюбиться.

Марен считает, что я до сих пор не влюблялась. Ну типа встречалась с мальчиками – например, прошлым летом тусила на вечеринке на озере со старшеклассником из Элк-Гроув; один турист угощал меня мороженым перед тем, как уехать с родителями в Техас; потом весной в девятом классе был еще Деклан Фрей. Надеюсь, с парой, которую подберет алгоритм, мне повезет больше. Возможно даже, что изобразить влюбленность у меня получится лучше, чем завязать настоящие отношения? А что такого? Немного подержаться за руки, посмеяться над неприличными шутками. Я же смотрю шоу «Холостяк», знаю, как это делается.

Едва мы заходим в холл XLR8, Меган громко присвистывает, но свист перекрывает грохот музыки у нас за спиной. Сквозь стеклянную дверь видно, что рабочие столы пустуют. С потолка свисают транспаранты, все гуляют по залу с пивом в руках, танцуют, смеются.

– Это что, студенческая вечеринка? – оглядывается на меня Марен.

– Не-а, – отвечают ей, и из-за стола появляется улыбающаяся Миа. – Стартовый день. Проходите.

Марен делает большие глаза и берет меня под руку. Миа ведет нас в самую гущу толпы. Меня замечают, встречают радостными возгласами, и я не успеваю оглянуться, как уже знакомлю Марен с окружающими, сжимая в одной руке стакан комбучи, а в другой – бумажный колпак. (Я постепенно привыкаю к комбуче. Она в общем ничего, просто немного кисловата.)

– Так, надо тебя подготовить.

Джаз из отдела маркетинга хватает меня за запястье, а я цепляюсь за Марен, чтобы не потерять ее.

– Подготовить меня?

– Мы будем вести прямую трансляцию того, как ты ищешь себе пару, – объясняет Джаз. У нее такая же потрясающая прическа, как и в тот день, когда мы познакомились в конференц-зале с видом на горы. Она тогда еще предложила пригласить в проект Сойер и Джози. Половина ее косичек украшена золотыми нитями, и у нее самая широкая и добродушная улыбка в XLR8. Наверное, она самая красивая из всех людей, которых я встречала в своей жизни.

Джаз ведет нас в дальний угол комнаты, где стоит синий диванчик и фикус в горшке (искусственный), а сзади на белой доске красивым почерком написано: «День выбора ПАКС-пары».

– Не забывай улыбаться.

Мои губы автоматически растягиваются к ушам, и Джаз смеется:

– Супер. Именно так.

– Что, уже пора? – спрашивает раскрасневшаяся Марен.

У нее в руках бутылка воды с логотипом «ПАКС». Это добро появилось в офисе XLR8 подозрительно быстро, и у меня мелькает мысль, что бутылки были изготовлены еще до того, как я подписала контракт.

Джаз смотрит на стену, где висит большое табло, на котором постоянно меняются ярко-красные цифры: 3:22… 3:21… 3:20.

– Ага, пора, – отвечает она, потом поворачивается ко мне, расправляет складку у меня на рубашке. – Мы настроили поиск по твоим данным в заданных границах, как и договаривались, так что партнер должен жить где-то неподалеку.

Каждый пользователь может задать параметры поиска – возрастные ограничения и место жительства. Поскольку я и мой партнер должны стать образцово-показательной парой, нам следует жить недалеко друг от друга, чтобы вместе работать с Джаз, Эвелин и всеми остальными, кто будет прокладывать путь к «Селеритас». То есть мой парень будет из Колорадо, как и я.

Джаз вскидывает брови:

– Готова?

Я киваю, и она поворачивается к Марен:

– Ты телегенична?

– Да, – отвечает Марен, придвигаясь ко мне. – Я готова к своим пятнадцати минутам славы.

Джаз сверкает улыбкой, затем, подобрав подол, забирается на кофейный столик. Прижав ладони ко рту, она звонко кричит:

– Паксовцы! Внимание! Ро начинает искать пару.

Все разражаются радостными криками. Марен берет меня за руку и крепко ее сжимает. Я жму в ответ. Началось. В зале наступает тишина. Эвелин идет к нам, раздвигая толпу, и встает рядом.

– Все в порядке? – спрашивает она, и я киваю.

Джаз уже достала телефон и записывает видео. Марен заглядывает в телефон через мое плечо. Я открываю приложение, и вот он, вход с надписью: «Ну что, начинаем искать тебе ПАКС-пару?»

Набираю в грудь побольше воздуха и жму. «Подобрать пару». Смотрю на Эвелин – она кивает, – потом на Марен. Та взвизгивает:

– Давай, давай!

Табло с обратным отсчетом показывает десять секунд, и весь зал начинает считать хором. Просто Новый год в дурдоме, сотня человек громко вопит:

– Десять, девять, восемь!

Когда они доходят до нуля, я с безумной улыбкой жму на кнопку.

В первый момент я думаю, что это глюк.

Улыбка на моем лице каменеет; я не смогла бы шевельнуть губами, даже если бы очень захотела. Тело становится каким-то пластмассовым, как будто я ненастоящая, как будто это дурной сон или розыгрыш. И только услышав шепот Марен: «О господи!», я вспоминаю, что на меня все смотрят.

Перевожу взгляд на Эвелин, которая ждет, крепко сжав губы, потом – снова на свой телефон.

Алистер Миллер.

– Пара нашлась! – восклицает Джаз, отвлекая от меня внимание собравшихся.

Она разворачивает телефон, не выключая запись, и восторженно кричит, вызывая общие аплодисменты и радостные возгласы. Джаз продолжает говорить, предлагая тем, кто сейчас смотрит прямую трансляцию, тоже найти свою пару и рассказать об этом в соцсетях с тегом #ПАКС-пара. Но я ее едва слышу и, как только Эвелин подходит вплотную, издаю отчаянный стон.

– Что такое? – спрашивает Эвелин. – В чем дело?

Я сглатываю, пытаясь заставить себя говорить.

– Мы с этим парнем…

Невозможно объяснить в двух словах, кем для меня является Миллер. Я оборачиваюсь на Марен – у нее широко распахнуты глаза, и она зажимает рот ладонью. «Нет», – думаю я. Это слово заслоняет все мои мысли. Нет, нет, нет.

– Это долгая история, – выдавливаю я.

– История, – повторяет Эвелин. Она смотрит на экран моего телефона, на Марен, на меня, и ее взгляд становится пронзительно-острым. – Какая история?

В детстве Миллер был просто невыносимо мил. Болезненно чувствительный и открытый нараспашку, весь как оголенный нерв. Он плакал в лесу над мертвой птичкой или опаленным молнией деревом. Плакал, когда ушла моя мама, хотя мы оба были слишком малы, чтобы понимать, что она исчезла навсегда. А может, он как раз понимал, в отличие от меня, потому и плакал так горько.

Отношение Миллера к чему-либо всегда было для меня эталоном, с которым я сверялась, познавая мир. Когда его что-то волновало, я тоже была готова волноваться, но, если понимала, что в данной ситуации от меня ничего не зависит, не тормозила на этом и двигалась дальше. Мы никак не могли помочь мертвой птичке или обугленному дереву, хотя да, конечно, Миллер прав – это очень печально. А Миллер всегда проникался тем, что его огорчало, до глубины души, даже если не мог ничего исправить. Этим мы различались.

Наши мамы считались лучшими подругами. Они вместе приехали из Слейт-Лейк, сняли квартирку возле почты и нашли работу. Свитчбэк-Ридж находится в получасе езды от Денвера, но, по сравнению с тем местом, где они выросли, это почти настоящий город. Мамину подругу звали Виллоу, то есть ива, – недооцененное дерево в штате, который славится осинами и соснами. Она вышла замуж за Алистера Миллера, учителя математики в старшей школе, а когда у них родился сын, ему тоже дали имя Алистер, как и всем мальчикам в этом роду. Виллоу называла его самым маленьким Миллером, и поэтому я тоже говорила: «Миллер».

Я родилась на месяц позже. Представьте: две молодые женщины из горного края сидят на берегу озера, накрыв головы шляпами от солнца, а перед ними играют в песочке их пухлые малыши. Мы с Миллером росли бок о бок, почти одновременно проходили все этапы роста, но он всегда был чуть впереди. «Миллер пошел», – говорила Виллоу моей маме, а через пару дней я тоже делала свои первые шаги. Мы с ним все делили на двоих. Когда мама уехала, мы поделили и Виллоу.

На фотографиях с моего первого и второго дня рождения Виллоу стоит рядом с мамой, а на всех последующих – только она, у меня за спиной вместе с Миллером, Верой и моим папой, а иногда и с папой Миллера. На губах Виллоу играет такая добрая и родная улыбка.

Именно Виллоу научила меня пользоваться тампонами, когда мне исполнилось тринадцать; она же и объяснила, что это вообще такое. Я была дома у Миллера, сидела, запершись в ванной, и глотала горячие слезы, а его мама терпеливо спрашивала из-за двери: «Милая, у тебя все хорошо?» Конечно нет, но все же я не была Миллером, плачущим над мертвой птичкой. Моя мама бросила меня, но я сумела проглотить боль, скрыть ее в душе, чтобы никто не увидел.

Я никогда не говорила о маме ни с Виллоу, ни с кем-либо еще. Было очень тяжело принять тот факт, что у Миллера есть мама, которая его любит, а у меня – нет, и признать свою обиду и горечь казалось страшным позором. К этому примешивалось понимание того, что Миллер лучше меня.

К нему тянулись все знакомые взрослые; его спокойная сосредоточенность привлекала их не меньше, чем меня. Миллер всегда держался очень естественно, он был открыт каждому и поэтому абсолютно предсказуем. Он ни на кого не походил, и его невозможно было не любить. Для меня Миллер был самым лучшим на всем белом свете. Куда мне до него! Если кто-то из нас двоих и заслуживал безграничной любви, то, конечно, это был Миллер, а не я.

Виллоу принадлежала нам обоим, но в первую очередь все-таки Миллеру. Она любила книги и читала нам самые разные истории, но мне ярче всего запомнились промораживающие до костей колорадские зимы, когда мы сидели рядышком в гостиной Миллеров, а Виллоу рассказывала нам греческие мифы.

Перед камином стояло круглое вращающееся кресло, ставшее мягким от многолетнего использования и достаточно большое, чтобы в нем могли поместиться оба наших растущих тела. Мы с Миллером закутывались в лоскутные одеяла, а Виллоу устраивалась на кушетке и выборочно читала нам из «Мифологии» Эдит Гамильтон⁴. Нам нравились истории про Ахиллеса с его копьем, про колдовство Цирцеи. В самые захватывающие моменты Миллер пихал меня локтем под одеялом, поминутно ахал и заглядывал в лицо, желая убедиться, что я тоже поражена. Конечно, я поражалась вместе с ним.

Потом мы играли в греческих богов у Миллера во дворе. Я всегда была могущественной Афиной, а на месте Миллера я бы, конечно, выбрала царя богов Зевса. Но Миллеру больше нравился хитроумный, ловкий и быстроногий Гермес, единственный бог, способный посещать разные миры. Мы бились на сучьях, воображая, что это оружие, и хохотали, когда они с треском ломались. Мы обладали собственным могуществом, только мы вдвоем.

Мы взрослели, и мир вокруг менялся, но между нами все было по-прежнему. Я познавала жизнь, сверяясь с тем, как воспринимает ее Миллер, а он оставался для меня примером и все так же двигался на шаг впереди. Мы понимали друг друга, как два человека, которые никогда не знали жизни один без другого. Миллеру не надо было говорить мне, что он расстроен. Я могла не показывать ему свою обиду, он и так все о ней знал. Если мы ссорились, то без злости. Миллер был чем-то само собой разумеющимся, как воздух, и я знала, что он будет рядом и завтра, и послезавтра.

Миллер вырос костлявым, синеглазым и бледным, как туман над рекой; с темными волосами и длинными шелковистыми ресницами. Сорванцом в нашей паре была я: чернозем под ногтями, ободранные локти, непослушные кудри. Мы жили в соседних кварталах, и каждый год все лето напролет мотались между нашим лесом, комнатой Миллера в мезонине и Вериной кухней, куда забегали, чтобы что-нибудь пожевать. Мы были как дольки одного плода, разделенные лишь тончайшей полупрозрачной кожицей. Наши жизни перетекали одна в другую.

Конечно, у нас были друзья. Марен, с которой я подружилась в пятом классе, Сойер, приятели Миллера, появившиеся у него благодаря разным занятиям, которые он усердно посещал: уроки фортепьяно, библиотечный кружок, команда бойскаутов (очень недолго). Но Миллер – это было совсем другое; не столько друг, сколько часть меня самой. Я знала, что он относится ко мне так же, как я к нему.

Именно поэтому то, что с нами случилось, было особенно ужасно.

В девятом классе я впервые ощутила себя невидимой. До этого Миллер, Марен и я ходили в крошечную среднюю школу, где все друг друга знали. Но старшая школа Свитчбэк-Ридж была вроде полноводной реки, в которую впадали все местные средние школы: только на нашем потоке училось триста человек. Мы чувствовали себя в столовой как матросы в спасательной шлюпке посреди бурного моря. Потом Марен стала уходить на большой перемене в фотолабораторию учителя рисования, а очкастые умники из приятелей Миллера в это время подтягивали по разным предметам ребят из футбольной команды. И, как бывало уже не раз, мы с Миллером оставались вдвоем.

Раньше, когда наш мир был мал, а мы занимали в нем почти все пространство, это выглядело нормальным. Но в Свитчбэк-Ридж мне стало казаться, что где-то рядом есть совсем другая, яркая, сверкающая жизнь, только она течет мимо меня. Я хотела участвовать, но не знала, как в нее войти. И, конечно, был еще Деклан Фрей.

Впервые я увидела его на школьном сборе в поддержку нашей спортивной команды. Вообще, в смысле спорта школе Свитчбэк-Ридж было особо нечем хвастаться. Правда, в прошлом году наша баскетбольная команда пробилась на соревнования штата. Во главе команды стоял Деклан, и той осенью он был в отличной форме – рост сто восемьдесят три сантиметра, наконец-то в выпускном классе, уже записан со стипендией в Ист-Коаст-скул. Он напоминал камышового кота – гибкий, сильный, длинноногий. При виде его хищной грации мое сердце треснуло, как яйцо, и содержимое хлынуло в живот.

После этого я здорово увлеклась баскетболом. Миллер ходил со мной на все матчи. Время от времени он поднимал голову от очередной книги и смотрел, как я слежу за игрой.

– Это что-то новенькое, – как всегда мягко заметил он.

Мы пришли на вторую игру сезона и сидели на одном из верхних рядов.

– Что именно?

– Спорт. – Миллер придерживал указательным пальцем место на странице, где читал. В детстве он всегда водил пальцем по строчкам. Потом, конечно, вырос из этой привычки, но иногда она вдруг выскакивала откуда-то из подсознания. – Ты никогда раньше не увлекалась спортом.

– Такая классная команда, – ответила я с ощущением, что в жизни не говорила ничего глупее этого. – Интересно за ними наблюдать.

Миллер посмотрел на площадку, где Деклан как раз закинул мяч в корзину с немыслимого расстояния, а потом – на меня; кивнул и снова уставился в книгу. Мне было глубоко плевать на баскетбол, и он это прекрасно знал.

В первом семестре я видела Деклана только на матчах или издали. Он учился в выпускном классе, и у нас даже занятия проходили в разных частях здания. При каждой встрече я заново убеждалась в том, что он отлично сложен и обладает безупречной координацией. Деклан был таким всегда и везде, кроме, как я выяснила, одного места. Гончарного класса.

Он выбрал этот предмет в качестве экзаменационного, как один из самых простых, чтобы получить «отлично», которое станет вишенкой на торте его баскетбольных успехов.

Гончарное мастерство было единственным предметом, который изучали не только девятиклассники. Курс длился в течение весеннего семестра, с января по май. В тот день, когда Деклан вошел в гончарный класс, все у меня внутри оборвалось и ухнуло куда-то вниз, а когда миссис Макмэн велела ему сесть напротив меня, пришлось срочно возвращать ухнувшие внутренности на место.

На уроке гончарного мастерства Деклан становился совсем другим, во всяком случае так мне казалось. В обычных штанах и рубашке с закатанными выше локтя рукавами. Увидев его первый, грубо и неумело слепленный горшок, его сильные руки, покрытые глиной, я влюбилась еще сильнее. Он казался таким беззащитным, что хотелось его приласкать, и я почему-то решила, что он такой же, как я. Сидел у всех на виду, и у него ничего не получалось. Его неловкость я приняла за уязвимость и доброту, но узнала о своей ошибке гораздо позже.

Деклан называл меня Цветочком – обычное прозвище, не более того, но я все равно каждый раз краснела, и к апрелю, когда речь зашла о вечеринке, потеряла голову окончательно и бесповоротно. Вообще-то Деклан меня не приглашал, он рассказывал о вечеринке своему приятелю за соседним гончарным кругом. Но он сидел рядом и знал, что я все слышу, это совершенно точно, а договорив, посмотрел на меня и улыбнулся. Как будто укусил за руку – мысль о вечеринке прицепилась ко мне и не уходила.

– Ну не знаю, – сказал Миллер, когда мы, как обычно, возвращались вместе домой. – Как мы туда вообще попадем?

Деклан жил на другом конце города, от нас – десять минут на машине. А мы с Миллером учились в девятом классе, у нас еще даже временного водительского удостоверения не было.

– Поедем на велосипедах, – сказала я.

– В темноте?

Миллер посмотрел на меня, и, как всегда в подобных случаях, возникло чувство, что он спрашивает совсем о другом.

– Миллер, пожалуйста, – я подергала его за локоть. – Разве ты не хочешь познакомиться с кем-нибудь еще? Сколько можно сидеть каждый день за обедом в одиночестве?

– Я не в одиночестве, – ответил он, не глядя на меня. – Я с тобой.

Время изменило Миллера. Он по-прежнему оставался мальчиком, плачущим над мертвой птичкой, но теперь этот мальчик был хорошо скрыт от глаз окружающих. Я наблюдала за его трансформацией все три года средней школы. Миллер сворачивался, складывался, становился все меньше и меньше, так что его становилось все сложнее увидеть.

Когда мы учились в пятом классе, в школе появился хомяк Пончик. Классы ухаживали за ним по очереди; каждый – в течение одной учебной четверти. Когда пришло время нашему классу передавать Пончика дальше, Миллер расплакался. Испуганная учительница спросила, что случилось. «Я буду по нему скучать», – ответил Миллер. В этом был он весь. Что тут непонятного – ему жаль расставаться с хомяком, и поэтому он плачет. Но Эйден Шарп начал смеяться над ним и всего за пару минут сумел так завести класс, что все валялись от хохота: действительно, вот дурак, страдает из-за какой-то крысы.

На перемене я стащила у Эйдена пирожное брауни и раздавила ногой, но было уже поздно. Миллер закрылся от всех, как ракушка, и отныне показывал свои чувства только мне.

Все это я прекрасно знала, но продолжала напирать.

– Мы могли бы обедать еще с кем-нибудь, – сказала я.

Конечно, я рвалась на вечеринку не ради этого. Мощное тело Деклана, его сильные, покрытые глиной руки отшибли мне мозги не хуже вируса. Я ничего не сказала вслух, но в голове занозой сидела мысль: «Это мой последний шанс». Я и сама точно не знала, что за шанс. Но Деклан вот-вот должен был покинуть школу. И что мне тогда делать?

– Я там никого не знаю, – проговорил Миллер.

В пятнадцать лет мы были одного роста, и наши тени шагали в ногу, как одна. Наверное, мне нужно было ответить: «Ты знаешь меня».

– Мы знаем Деклана, – сказала я.

Мы приехали на вечеринку на велосипедах. Папа думал, что я у Марен, а Виллоу слишком доверяла Миллеру, чтобы беспокоиться о том, где он. На Миллере были темные джинсы и черное худи, как будто мы собирались провернуть кражу.

– Мы будем пить? – спросил он, когда мы положили велосипеды на лужайке перед домом Деклана.

Дом был старый, на высоких сваях, окруженный по всему периметру галереей. Во всех окнах горел свет.

Вопрос Миллера был еще одним показателем происходящих в нем изменений – теперь он не всегда делал новый шаг раньше меня.

– Не знаю, – ответила я, растирая руки. Была ранняя весна, десять часов вечера – холодно, как зимой. У Миллера после поездки горело лицо. – Посмотрим по обстоятельствам, наверное?

Я пыталась держаться уверенно, но, судя по взгляду Миллера, получалось так себе.

– Угу. – Он посмотрел на дом, сглотнул, и у него на горле дернулся кадык. – Посмотрим по обстоятельствам.

Внутри уже надышали, было душно и шумно. Музыка громыхала так, что я через подошвы ощущала акустическую волну. Мы протиснулись в гостиную, и у меня сжалось сердце – Миллер был прав, мы практически никого здесь не знали. Я узнавала некоторые лица, могла бы, наверное, назвать по именам человек десять, не больше. Деклана нигде не было видно. Миллер смотрел на меня спокойно, хотя я этого не заслуживала.

– Давай возьмем выпить, – сказала я, лишь бы что-нибудь сказать.

Он молча последовал за мной кухню, прошел по липкому полу и взял протянутую ему банку пива комнатной температуры. Я открыла свою банку, сделала большой глоток. Пиво было отвратительным, с легким хлебным привкусом, и слегка обжигало горло. Но я все равно глотнула еще раз. Миллер свое не открыл, просто держал в опущенной руке, как камень или учебник, который может пригодиться позже. Мы вернулись в гостиную, ну хотя бы потому, что там было чуть прохладнее благодаря высокому потолку. Миллер принялся рассматривать книжные полки над камином. Пива в моей банке почти не осталось, и я, чувствуя себя потерянной и униженной, уже совсем было пала духом, но тут раздался голос Деклана:

– Цветочек.

Я обернулась.

Он стоял прямо передо мной, раскрасневшийся, с кривой ухмылкой на безупречно красивых губах. И, как всегда, даже в собственном доме с ним была его стая – четверо парней из баскетбольной команды.

– Ты все-таки пришла, – проговорил Деклан, и я приняла его слова как боевой трофей. Значит, он меня ждал! – Можно угостить тебя пивом?

Деклан говорил не очень разборчиво и врастяжку. Расслабленно, подумала я.

Вскрыв банку, он вручил ее мне, и тонкая струйка пива стекла на мою ладонь.

– Ро, – окликнул Миллер.

Я оглянулась и увидела, что он улыбается, – подобная демонстрация чувств была теперь большой редкостью для Миллера, ставшего скрытным и молчаливым. Отставив куда-то пиво, он держал книгу – потрепанную, с отрывающейся обложкой, на которой был изображен мужчина на крылатом коне, целящийся из лука в чернильно-черное небо. Может, это был Геракл – ну, Миллер точно знал, кто это.

– «Мифология», – сказал он. – Первое издание. – Он открыл книгу и показал на тонкую, сделанную черными чернилами надпись. – Да еще и с автографом!

Его лицо сияло, и взгляд был такой открытый и доверчивый. Больше всего мне запомнилось именно то, как он на меня смотрел, словно был уверен, что я его понимаю, что мне можно полностью доверять. Это был последний раз, когда он на меня так смотрел.

– Кла-асс, – сказал Деклан, с издевкой растягивая звуки.

Его друзья рассмеялись, а Деклан выставил свою длинную руку и так же легко, как отбивал мяч, брошенный соперником в корзину, выбил из рук Миллера книгу. Она полетела на пол. Миллер неловко рванулся, пытаясь ее поймать, но упустил.

Выпрямившись с книгой в руках, он посмотрел на меня. Его щеки пылали. Я могла бы столько всего ему сказать, но произнесла лишь:

– Не сейчас.

Он растерянно заморгал, и мне пришлось отвернуться.

– В кабинете наверху целая библиотека, – сказал Деклан, и его руки легли мне на талию. – Можешь ни в чем себе не отказывать.

Я посмотрела на его пальцы, лежащие по нижней линии моих ребер, на голой полоске кожи между футболкой и юбкой. Я представила эти пальцы, перемазанные глиной, какими они были на уроках миссис Макмэн. Сейчас, на моем теле, они казались гораздо больше. Мысли стали сбивчивыми и замедленными. Подняв голову, я увидела, что Миллер переводит взгляд с рук Деклана на мое лицо.

– Ты в порядке?

Он спросил меня при всех, напрямую. Будь мой друг похитрее, он замаскировал бы этот вопрос чем-то вроде: «Может быть, ты хочешь пить? Не хочешь подышать свежим воздухом?» Но Миллер не был хитрым, он был Миллером – честным, наивным и, в тот момент, неуверенным в себе. Я и сама не знала, в порядке я или нет, но понимала, что не смогу ответить ему откровенно. Пальцы Деклана скользнули под пояс моей юбки.

– Миллер, остынь, – сказала я, ненатурально рассмеявшись. Мой голос звучал слишком высоко и пронзительно. Это был не столько мой голос, сколько голос того момента и места, где я находилась. – Мне не нужна твоя опека.

Деклан издал звук, похожий на свист ветра в оконной щели, и прижал меня к себе. Это ужасно, но в тот момент я подумала, что подобрала правильные слова. Друзья Деклана заржали.

– Мы больше не дети, ясно? – Это было излишне резко, но все вокруг смеялись, а Миллер смотрел прямо на меня, и я уже не могла остановиться. – Оставь нас в покое.

Деклан провел большим пальцем по моему бедру.

– Бери свои сказки и иди, чувак.

Миллер даже не вздрогнул – он просто смотрел на меня. Зная его, я понимала: он ждет, что я скажу еще что-нибудь. Я и должна была сказать. Конечно, должна. Но вместо этого я сделала глоток пива и повернулась в руках Деклана так, что мы оказались лицом друг к другу.

Когда я мгновение спустя обернулась, Миллера уже не было.

К тому времени, когда банка с пивом наполовину опустела, друзья Деклана разбрелись кто куда, а мы остались, забившись в нишу в холле за гостиной. Поцелуи оказались совсем не такие, как я ожидала. Я-то представляла себе что-то хрустально-звонкое, а было теплое, мокрое и сырое, оно мешало вздохнуть. Деклан был гораздо крупнее меня, и, следуя за ним к спальне в дальней части дома, я чувствовала, что мне оставили только один вариант – подчиниться.

Дверь спальни еще не закрылась, а он уже просунул руку мне за пояс юбки и поддел пальцами резинку трусов. Я дернулась, как от укуса ужа, и Деклан рассмеялся, тяжело дыша мне в ухо.

– Спокойнее, – проговорил он.

Это слово подействовало на меня как ушат холодной воды.

– Перестань, – попросила я, но он не остановился.

Его пальцы дернули вниз молнию на юбке, этот звук показался мне пронзительным и резким, как вспышка света в темноте. Я сказала громче:

– Прекрати.

Но он меня словно не слышал, или не хотел слышать, или не слушал. Я взвизгнула, как раненый зверек, чувствуя себя маленькой и припертой к двери. Деклан навалился сверху, и дверная ручка вдавилась мне в спину. Я торопливо нащупала ее и дернула, задыхаясь под его весом.

Дверь распахнулась, и я вывалилась в холл спиной вперед, а Деклан, ослепленный ярким светом, ошалело захлопал глазами.

У стены возле туалета стояли трое ребят. Они вскинули головы, забыв про разговор. Я, задыхаясь, торопливо подтянула и застегнула юбку. Мое лицо пылало, как раскаленное солнце.

Отскочив подальше, я увидела, как Деклан поднял руки ладонями вперед. Руки, которые казались мне такими красивыми. Было понятно, что этим жестом он показывает уставившимся на нас людям: «Смотрите, я до нее даже не дотрагиваюсь! Я ей ничего не сделал».

Когда я выбежала наконец на лужайку, глотая морозный ночной воздух, велосипеда Миллера там не было. Несмотря на свой поступок, я не могла поверить, что он бросил меня одну. Мой велосипед одиноко лежал у дальнего края подъездной дорожки, и его заднее колесо слабо крутилось от ветра. Мне удалось добраться до дома только потому, что я прожила в Свитчбэк-Ридж всю свою жизнь и могла найти дорогу даже вслепую.

На следующий день, когда пивное марево рассеялось, оставив после себя пересохший рот и головную боль, я попыталась позвонить Миллеру, но он не ответил. Я умирала от стыда, готова была сотни раз просить прощения и одновременно хотела наорать на него за то, что он меня бросил. До сих пор мне еще не приходилось делать что-либо без него, и я не понимала, как вернуться в свою жизнь после того, что случилось ночью, – одной.

Я звонила, а он не отвечал. И ни разу не ответил с тех пор.

С Декланом мы после той ночи больше не общались. В гончарном классе он пересел на другое место, а вскоре окончил школу и навсегда исчез из Свитчбэк-Ридж и из моей жизни. И все равно он находился рядом слишком долго. Я отдала юбку, в которой ходила на вечеринку, – это была моя лучшая юбка, – потому что при виде ее сразу вспоминала его пальцы на молнии. Я никому не рассказала о происшествии: ни папе, ни Марен. Мне самой трудно было в это поверить.

Когда осенью мы снова пришли в школу, оказалось, что Миллер вымахал до метра восьмидесяти, раздался в плечах, окреп. Это был уже не мой Миллер, во всех смыслах.

Теперь у меня осталась только Марен. Мы и раньше дружили, но после ухода Миллера стали неразлучны. «У меня никогда не получалось стать твоей лучшей подругой, – проговорила Марен, когда мы перешли в десятый класс и я наконец-то рассказала ей о том, что произошло между нами в тот вечер. – Это место было занято Миллером». Честно говоря, я и тогда в любой момент пустила бы его обратно.

Там, где раньше в моей жизни был он, теперь зияла пустота, вроде голого участка земли в лесу, где веками стояло что-то очень тяжелое, а потом это что-то убрали. Там ничего не растет – просто по привычке. Вот и я оставила место для Миллера. Не сдвинула бревно, к которому он обычно прислонял свой велосипед, не прикоснулась к колоде карт, которую он забыл у нас в гостиной. Каждые полгода я рылась в ящике своего стола, чтобы найти одну из раций, по которым мы с Миллером переговаривались с семи лет, и вставить в нее новые батарейки – на случай, если она оживет и снова заговорит его голосом.

Но рация не оживала, время шло, и я все больше ожесточалась. Мы стали десятиклассниками, потом перешли в одиннадцатый класс, прошло два года, два с половиной, почти три. Но Миллер решительно вырезал меня из своей жизни – судя по всему, это далось ему очень легко. А я была слишком гордой, слишком рассерженной, слишком… еще какой-то, чтобы не возненавидеть его в ответ.

– Мы просто разошлись, – объяснила я папе. – Так бывает. Рано или поздно это должно было случиться.