Читать книгу: «История гарема»

© Соколов И.С., перевод с английского, 2024

© АО «Издательский дом «Комсомольская правда», 2024

История гарема в культурах народов мира

Полная и всеобъемлющая история гарема вряд ли будет когда-нибудь написана, ибо этот почтенный, освященный веками общественный институт ныне клонится к упадку даже в самых консервативных регионах, где его всегда лелеяли, но его, как прежде, так и сейчас, ревностно оберегают от каких-либо попыток исследования. В настоящее время, когда обычай держать много жен уходит в прошлое, остается лишь записывать для истории наиболее яркие эпизоды и драматические сцены из жизни гарема – печальные и веселые, серьезные и забавные. Главное, чтобы они основывались на реальных фактах, а это не так просто, когда приходится иметь дело с весьма специфической сферой жизни общества, закрытой для посторонних.

Всякий раз, когда начинаются разговоры на эту тему, будь то в кругу ученых или среди друзей, у стойки бара, представители западной цивилизации озабоченно хмурят брови или смущенно хихикают, явно пытаясь скрыть определенную долю зависти к владельцам подобных учреждений. Смеем заверить, те, кто будет читать эти страницы, еще раз познают старую истину: реальность может иногда превосходить самое смелое воображение.

Глава 1. Логика пола и традиция

Наши далекие обезьяноподобные предки, или «связующее звено», как их принято называть, не оставили нам ничего, кроме нескольких десятков костей и черепов, которые, с точки зрения непрофессионала, мало чем отличаются друг от друга. К тому же их обнаружили в самых различных местах Земли, таких, например, как Пекин и Южная Африка. Единственный вывод, который можно сделать после изучения этих реликтов доисторической эпохи, – это то, что по уровню интеллекта новый вид несколько превосходил шимпанзе, а в физическом развитии и ловкости немного уступал человекообразной обезьяне. Поэтому вопрос о сексуальных нормах поведения высших приматов, от которых произошел гомо сапиенс, вовсе не так прост, как может показаться первоначально, и на него нельзя ответить в двух словах. Однако прояснить его в некоторой степени можно, сделав анализ сексуального поведения человекообразных обезьян – непосредственных предшественников человека в эволюционной спирали.

Из этих созданий наиболее близким к человеку является шимпанзе, для которого типична моногамия. Самец, по крайней мере в течение определенного периода, удовлетворяется отношениями с одним партнером противоположного пола и обычно не спаривается с другими самками в присутствии этого партнера. Женскую особь такая линия поведения, похоже, также вполне удовлетворяет. Причина склонности животных, живущих на Земле, к моногамным, а не к полигамным отношениям заключается, очевидно, в их обособленном или стадном образе жизни в условиях всеобщей борьбы за выживание. Например, плотоядные животные из семейства кошачьих – львы и тигры – предпочитают охотиться как правило в одиночку. Волки составляют исключение. Однако даже они часто отбиваются от стаи. А вот травоядные, в частности такие животные, как слоны, всевозможные буйволы, овцы, добывают пищу стадами. На размножение оказывают влияние и некоторые другие факторы, например количественное соотношение между особями обоего пола в данном месте и в данное время. Однако социальная организация особей в небольшие семьи или крупные сообщества добывателей пищи обычно указывает на их склонность к моногамным или полигамным отношениям соответственно.

В целом мужчины всегда были инстинктивными охотниками и плотоядными, прибегая к растительной пище лишь как к второстепенному суррогату. Легенда о превращении одного из мифологических героев древности в траву является неплохой иллюстрацией того факта, что на заре существования человечества это предпочтение считалось отличительной характеристикой человека. Следовательно, мы можем выдвинуть предположение, что первые представители человечества, скорее всего, вели моногамный образ половой жизни, подобно шимпанзе, а не полигамный, как у горилл. Имеющая широкое хождение идея «брутальной неразборчивости в половых связях» пещерного человека, так часто изображаемая на страницах комиксов, где тот только и делает, что бьет женщин дубиной по голове и тащит их за волосы в угол для совокупления, вряд ли соответствует фактам. Вероятнее всего, подобные заблуждения следует рассматривать как проявление подсознательного желания современного самца, который в наше время сталкивается со все большей несговорчивостью эмансипированных самок в ответ на его разумные или неразумные призывы к спариванию.

Однако по мере того как высшие человекообразные обезьяны развивались, превращаясь в дикаря или первобытного человека, моногамные отношения уступали свое место полигамным. Доказательством служат первобытные племена, которые встречаются то здесь, то там, например в Австралии и лесах Центральной Африки, на радость ученым-антропологам, имеющим возможность вести конкретные исследования. Причина была в том, что в условиях зарождавшихся общественных отношений начали действовать другие факторы, поставившие полигамные половые отношения в более предпочтительные условия, нежели моногамные.

Во-первых, размножение человеческого вида и естественный отбор, когда выживают наиболее сильные и приспособленные, привели к тому, что риск, на который приходилось идти мужчинам, занимаясь охотой или ведя межплеменные войны, возрос многократно. Если же говорить о современных войнах, то они стали куда более кровопролитными, чем в древности, по причине выросшего народонаселения и привели к резкому увеличению смертности среди мужчин. Возникавший вследствие этого дисбаланс в пользу женщин означал ввиду врожденного репродуктивного инстинкта, свойственного человеческой расе, необходимость перехода к полигамным отношениям, по крайней мере на то время, пока не будет восстановлено равновесие между полами или нечто подобное. После опустошительных великих войн ХХ столетия, унесших многие десятки миллионов жизней, преимущественно мужчин, в западном мире также проявляются полигамные тенденции среди мужской части населения, которая и прежде-то являлась моногамной лишь официально.

Во-вторых, зачатки медицинских и анатомических знаний, которые наши далекие предки приобретали в короткие промежутки свободного времени, остававшегося после борьбы за добывание пищи, были ограничены очень простой, но животрепещущей необходимостью поддержания численности племени или рода на должном уровне или даже возможного его увеличения. Озабоченные этими проблемами древние люди, следуя привычной и единственно доступной для них дорогой практического опыта, в конце концов, установили, что в определенные периоды жизни женщины вступление с ней в половые отношения с целью зачатия ребенка нежелательно. Во время менструаций, беременности и последующего кормления, причем оно при отсутствии легкой пищи и молока животных могло продолжаться несколько лет, мужчины, находившиеся в стадии половой зрелости, должны были взамен своих временно недееспособных в смысле половых сношений партнерш пользоваться услугами других женщин, дабы поддерживать темпы размножения.

В-третьих, можно предположить, что в этот период у мужчин начала формироваться на подсознательном уровне примитивная техника селекции в том смысле, что для воспроизводства себе подобных они стали предпочитать не просто женщин, свободных от вышеупомянутых проблем, но тех, которые помоложе и отличаются «красотой». Последний термин в этом контексте может означать ярко выраженные черты внешности, которые автоматические вызывают и стимулируют половое влечение, такие как изгибы тела, нежная кожа, плавные округлости форм, живой, но покладистый характер и, конечно, наличие определенного темперамента. Следует отметить в данном случае, что эти особенности женского тела являлись привлекательными не только для первобытного дикаря, но остались таковыми и для цивилизованной особи мужского пола, которая в сексуальном смысле до сих пор сохранила свою примитивную суть.

Современные западные исследователи установили, что мужчины некоторых африканских народностей, например банту и сомали, похоже, абсолютно не имеют представления, каким образом в вышеупомянутом смысле одна женщина может быть более «красивой», чем другая. В языке суахили вообще нет слова, которое обозначает «привлекательная» или «симпатичная» и больше ничего. Любой мужчина, принадлежащий к такому племени, всегда предпочтет невесту или наложницу, которая будет обладать некоторыми ценными для него качествами, то есть молодостью, силой, трудолюбием и покладистым нравом, однако, с точки зрения представителя западной культуры, ее внешность может оказаться безобразной. В любом случае внешние данные в западном понимании для африканца, в отличие от европейца, не будут оказывать определяющего влияния при выборе партнерши для совместного проживания.

Однако антропологи чрезвычайно редко разделяют мнения менее цивилизованных людей относительно того, какие качества женщины стимулируют половое влечение. Вообще-то даже западные сексологи не часто приходят к общему согласию, когда обсуждают эту тему. Суть дела состоит в том, что чем ближе человек живет к природе, тем больше внимания он должен обращать на очевидные физические различия между полами, созданные природой с неизменной целью обеспечить постоянное размножение вида. Следовательно, обычный дикарь должен в обязательном порядке желать – и это подтверждается результатами наблюдений – обладательницу таких характерных черт, которые сразу же бросаются в глаза и выделяют среди соплеменниц тех, у которых эти качества проявляются в большей степени. Ни исключения из этого правила, которые мы встречаем у некоторых рас или индивидуальностей, ни собственное мнение белого человека по этому вопросу ничего не доказывают. Глаза и руки простодушных и наивных мужчин тянутся скорее к наиболее выпуклым деталям, чем к не слишком заметным соблазнам, придуманным природой для сохранения вида.

Такой средний мужчина сохраняет репродуктивную способность в течение длительного периода, значительно превосходящего время в жизни средней женщины, в течение которого она способна сохранять физическую привлекательность. Даже в нынешнем цивилизованном обществе мужчина в пожилом возрасте, которому уже исполнилось лет шестьдесят и более, может испытывать половое влечение к любой хорошенькой женщине до сорока пяти лет. А вот женщины в возрасте пятидесяти лет и более вряд ли вызовут у него какой-либо интерес. Как бы то ни было, но он не станет предпочитать их, как он мог делать это в юности, женщинам в возрасте тридцати лет.

На фоне эволюции человечества, которую мы сейчас рассматриваем, женщины старели быстро. К тому времени, когда им исполнялось тридцать пять лет или около того, никакой мужчина не желал вступать с таким женщиной в половое сношение, если под рукой у нею оказывались более молодые особи. Соответственным образом, когда его первоначальная партнерша достигала этого возраста, ему требовалась новая женщина, чтобы удовлетворить как свое собственное инстинктивное стремление к воспроизводству, так и экономический императив племени, тесно сплетенные слепой производящей силой природы.

В-четвертых, очень сильная внутренняя потребность, которая диктует вступать в половые сношения как можно чаще и в течение как можно более продолжительного времени, притупляет в такой период ценный в экономическом плане сексуальный позыв, поскольку получение регулярного удовлетворения с одной и той же партнершей становится слишком знакомым и обыденным процессом. Мужчина обнаруживает, что у него рождаются не только дети от этой женщины, но и появляется пренебрежение к ней, которое переходит в презрение. Неизбежно возникает желание к разнообразию и новизне. Оно приводит к полигамным отношениям даже в том случае, если причины, о которых уже говорилось, отсутствуют.

В-пятых, на этой стадии уже могут дать знать о себе такие два очень важных свойства человеческой натуры, как личная гордость и честолюбие. Во всяком случае, они не чужды и первобытному дикарю с примитивными запросами. Ибо оба этих чувства возникают совершенно естественно из выгод, следуемых за материальными успехами, которые могут быть совершенно случайными в такое время и в таком месте, как это часто бывало на практике. И помимо всего прочего, следует указать на то обстоятельство, что зачатки тщеславия и собственнического инстинкта можно наблюдать при ухаживании самцов за самками у одних видов животных и в тенденции к накоплению у других.

В первых ячейках человеческого общества, возникавших совершенно стихийно, зачатие как можно большего количества детей, в особенности сыновей, играло огромную роль, поскольку этот путь вел к сравнительно быстрому накоплению собственности, разумеется в примитивных формах, и позволял выделиться в массе своих соплеменников, то есть приобрести большее влияние, или, попросту говоря, возможность диктовать им свою волю. Естественно, наличие одной жены – моногамия – резко ограничивало возможности амбициозного дикаря, и потому он стремился обзавестись огромной семьей, видя в ней основную предпосылку успеха. У некоторых племен сыновья не только были воинами, но и работали, а дочери, помимо занятий типично женскими видами трудовой деятельности, как, например, растениеводство, приносили еще доход в виде выкупа за невесту. Другие мужчины испытывали зависть к человеку, занявшему такое положение в роду или племени, и старались повторить его успех, следуя тем же путем, каковым на данном уровне развития общества являлась полигамия.

Существовала и еще одна причина, обусловившая возникновение полигамных отношений. Характерной особенностью жизни в первобытную эпоху был высокий процент смертности не только среди мужчин, значительное количество которых погибало на охоте или в межплеменных конфликтах в расцвете своих половых производительных сил, но и среди детей, по вполне очевидным причинам умиравших в младенчестве. Рождаемость оставалась на низком уровне по тем же причинам: несоблюдение элементарных правил гигиены, невежество, основывавшееся на предрассудках, озабоченность другими проблемами, простая беспечность и бессознательная жестокость неразвитых умов.

Общая картина полигамных отношений, формировавшихся на раннем этапе развития человечества, везде, где возникали эти первые зародыши общества, выглядит достаточно полной с учетом вышеупомянутых соображений. Однако некоторые факторы, в равной степени характерные для рудиментарных обществ, сдерживали распространение этого обычая, сделав полигамию привилегией немногих. В те суровые дни уже сложилась непреложная схема отношений, которая оставалась неизменной при любом типе «социализма» или «коммунизма», когда-либо существовавшем на нашей планете. И даже если форма социологического и политического контроля менялась на противоположную, это никак не влияло на суть данной схемы. Бедняки или неимущие всегда составляли и по сей день составляют плохо организованное большинство той или иной народности или нации, а богатые или имущие – малочисленное, но хорошо организованное общество. Конкретный смысл терминов «бедный» и «богатый» менялся время от времени и от места к месту. Например, в наши дни, с точки зрения индийского крестьянина, американский издольщик является вполне состоятельным человеком. Однако сам издольщик считает себя нищим по сравнению с любым своим соотечественником, занимающимся каким бы то ни было бизнесом. И даже в том земном рае, каким являются сейчас Соединенные Штаты Америки, большинство населения считает себя «бедняками», в то время как граждане любой другой страны придерживаются на этот счет противоположного мнения.

В джунглях первобытного общества так же, как и в современных городах нашего мира, наслаждение в полной мере всеми благами полигамии и всеми материальными благами являлось прерогативой сравнительно богатого человека. Поэтому на протяжении всей этой книги, посвященной главным образом «стреноженным», если можно так выразиться, обитательницам гаремов, мы будем иметь дело с институтом, владение которым является таким же признаком процветания, как обладание первоклассной конюшней на ипподроме или трансатлантической пароходной линией, и оба этих термина получат должное объяснение.

Этот вопрос необходимо прояснить, дабы избежать ненужных двусмысленных толкований. Не то что бедняк, но даже человек, принадлежавший к «среднему классу», в какую бы эпоху и в каком бы месте он ни жил, то ли в доисторические, то ли в исторические времена, в любой точке нашей планеты никогда не смог бы владеть «гаремом» в современном англосаксонском толковании этого слова – как здания, в котором он держал бы с полдюжины или хотя бы трех-четырех молодых женщин для ублажения своего тщеславия и физических прихотей. Люди, принадлежащие к верхушке общества, всегда и везде жили в иной категории социальных измерений. Но это уже другая история, которая будет изложена в том месте, какое ей диктует логика повествования. Пока что все, что необходимо понять и запомнить, сводится к следующему: утверждение, что первобытный человек всегда стремился иметь «гарем», безусловно, соответствует истине, однако истиной является и то, что обзавестись таковым было не всегда легко.

Существовали определенные условия, которые ограничивали распространение полигамных отношений в любом сообществе в целом до такой степени, что в нем преобладала моногамия, несмотря на то что все его мужчины стремились к противоположному идеалу. К таковым следует отнести: во-первых, приблизительное численное равенство обоих полов или излишек мужчин; во-вторых, отсутствие очень состоятельных или располагающих значительной властью мужчин, вследствие чего для женщин нет особой выгоды выходить замуж за уже женатого мужчину; в-третьих, это всеобщий, очень низкий уровень жизни, или, попросту говоря, жуткая нищета; в-четвертых, рост социального статуса женщин, которые начинают пользоваться определенным уважением, и потому в дело включается такой фактор, как естественная ревность, и, наконец, начинает развиваться тот вид исключительной страсти к одному конкретному лицу, который лишь долгое время спустя наделал столько шума в мире. Сначала это явление было характерно лишь для немногих племен и могло существовать на заре человечества не только у первобытных людей, но и у определенных видов животных и птиц, у которых эта страсть продолжает проявляться. Время от времени она наблюдается даже у самых примитивных племен, которые еще обитают в далеких уголках Земли и доступны нашему наблюдению.

Эти обстоятельства, противодействующие развитию полигамии, не единственные. Сюда можно еще отнести и искусственные, и иррациональные правила, ограничивающие браки, которые рассматриваются как кровосмесительные. В свое время эти правила были настолько запутанными и всеобъемлющими, что стали препятствовать нормальному росту общества, а стало быть, его процветанию. Во всех случаях своим появлением эти правила обязаны ошибочным представлениям о генетике.

И все же все факторы, свидетельствующие против полигамных отношений, при ближайшем рассмотрении оказываются малозначимыми в сравнении с факторами, говорящими в их пользу. Условия, в которых существовало человечество до того, как начала формироваться современная христианская Европа, были таковы, что мужчины умирали гораздо раньше и чаще, чем женщины. И даже в наши дни средний житель – мужчина цивилизованного Запада – вряд ли может рассчитывать на то, что ему удастся прожить столь же долго, как, например, его сестре. Что же до нехватки богатых мужчин, то в качестве контраргумента можно указать, что с тех пор, как закончилась до историческая эпоха, в мире существовало весьма немного по-настоящему эгалитарных обществ, да и те поражали своими относительно крошечными размерами. Неизбежно напрашивается вывод: если сообщество людей вступает в достаточно устойчивую фазу своего существования, которую можно определить как процветание, в нем должно происходить имущественное расслоение. Все его члены не могут быть настолько бедны, чтобы они могли позволить себе иметь только одну жену. И хотя в наши дни в свете новых научных данных невозможно согласиться с тезисом Джона Стюарта Милля, гласящим, что женщины всегда жили в состоянии подчинения мужчине, поскольку иногда дело обстояло совсем наоборот даже в очень давние времена, также невозможно не признать тот факт, что на стадии развития общества, характеризующейся низкой организованностью, простая физическая слабость женщин по сравнению с мужчинами обычно приводила к тому, что к ним относились как к игрушкам и рабыням, пока они были молоды. Когда же процесс старения брал свое и женщины утрачивали свои привлекательные черты, они приобретали статус исключительно рабынь. Разумеется, это происходило до наступления матриархата.

Что же до тенденции, которая была характерна для человеческих существ на любой стадии эволюции, за исключением самой ранней, и заключалась в том, что они удовлетворялись общением с одним партнером, то в отсутствие магических или религиозных, в конечном счете моральных табу в действие вступали мощные сдерживающие факторы, о которых уже упоминалось выше. Они не давали развиваться этой наклонности, в существовании которой не приходится сомневаться. Относительно табу, которые затем появились, следует сказать, что в целом они не обладали серьезной запрещающей силой по крайней мере до сравнительно недавнего времени.

До того как появились и начали действовать такие условности, полигамные отношения обладали чрезвычайной привлекательностью для представителей обоих полов по причинам практического и личного характера. Обычай верности одной жене зачастую ведет к формированию у мужа такого качества, как раболепие. Это объясняется тем, что женщины по своей природе всегда готовы обратить в свою пользу безрассудство страсти, которую испытывают к ним мужчины, а последние по своей природе с большой неохотой вступают в споры с упрямыми и иррационально мыслящими женщинами, которых они домогаются так сильно в других отношениях, что не могут им долго сопротивляться. Правление женщин на этой зачаточной стадии племенной жизни страдало бы серьезными недостатками как с точки зрения организационного построения семьи, так и в других сферах. Истории известны многие случаи, когда значительное закулисное влияние женщин или их прямое вмешательство в управление страной приводило к губительным последствиям. Это относится прежде всего к гаремам Османской империи и Французского королевства. Достаточно вспомнить Хафсу, жену Селима I, прозванного Грозным, или знаменитую Роксолану, любимую жену Сулеймана II Великолепного. В результате происков первой султанский трон не достался законному престолонаследнику Ахмеду, а прежний султан Баязид II, уступив власть мужу Хафсы, был через месяц отравлен. Вторая же не только правила империей в отсутствие Сулеймана, который часто уходил в походы, но и оклеветала законного наследника Мустафу, сына другой жены. Будучи уверенным, что сын готовит против него заговор, Сулейман приказал удавить невинного молодого человека. В результате трон достался сыну Роксоланы Селиму II. Во Франции же политика взбалмошной и беспечной Марии-Антуанетты привела к гибели не только ее саму и ее царственного супруга Людовика XVI, но и всю французскую феодальную систему, что явилось началом великих потрясений в Европе конца XVIII – начала XIX в.

Однако и жене в конце концов надоедало общение с мужем, которого не приходилось делить с другими женщинами. В результате моногамные отношения утратили притягательность и стали рассматриваться как обуза.

Исходя из вышесказанного, будет вполне разумно предположить, что в первобытном обществе, несмотря на всю примитивность его организации, мужчина, как правило, тяготел к полигамии в том смысле, что он обычно стремился вступать в половую близость более чем с одной женщиной. И помешать ему реализовать это стремление могли только неблагоприятные обстоятельства, о которых уже упоминалось выше, и лишь в том случае, когда они начинали играть чрезвычайно активную роль. Это не обязательно означало, что он начнет обзаводиться гаремом, однако это могло означать, что он возьмет себе еще одну жену, как только подвернется подходящая возможность. Этот вывод найдет свое подтверждение, когда мы начнем исследовать более преуспевающие сообщества на примере остатков их материальной культуры.

Например, в Халдее при раскопках одного из древнейших, обнесенных стенами поселений были обнаружены остатки жилищ, из которых явствовало, что в доме мужчины, располагавшего лишь средним достатком, для женщин были устроены отдельные покои. Ничего подобного не потребовалось бы, будь у этого человека только одна жена. Схожую историю можно увидеть, рассматривая роскошные дворцы Древнего Египта. Об этом же свидетельствуют Библия и бессмертное творение Гомера «Одиссея», древние рукописи Вавилона, Персии, Аравии, Индии и Сиама, не говоря уже об изустных, но тем не менее дошедших до нас преданиях индейцев Перу, имевших хождение до испанского завоевания.

Во всех античных обществах гаремы в техническом смысле этого слова принадлежали состоятельным мужчинам. Это слово, которое часто используют слишком свободно, произошло от арабского «харим» (harim), означающего «то, что запрещено». Арабские авторы, а вслед за ними это стали делать и их коллеги из других народов, применяют этот термин как для обозначения части дома, отведенной для женщин, так и для обозначения женщин, которые там живут. «Харим» на арабском языке означает любое священное место, каким, например, в исламский период является храм в Мекке. Однако люди, принадлежащие к англоязычным национальностям, в наши дни подразумевают под «гаремами» места обитания женщин в странах, которые могут совсем не иметь арабского населения либо быть населенными арабами лишь частично. Для выражения схожего понятия мы также используем слова «зенана», «сераль» и «пурдах».

Зенана (правильный вариант «занана», от персидского «зан» – женщина) в основном упоминается в связи с Индией. Англичане, колонизировавшие эту страну, обнаружили, что местные жители часто употребляли это слово.

Слово «сераль» (от ит. seraglio – огороженное место, зверинец) использовалось в качестве синонима «гарема» первыми европейцами, принявшими христианство. Это были итальянцы или греки, поселившиеся в Италии, которые навещали Левант, делая это обычно по торговой надобности. Обнаружив, что у турок женщины живут в отдельных покоях, они поинтересовались, как такие покои называются. Турки по большей части народ малоразговорчивый, а уж если темой разговора являются их женщины, а собеседником – неверный, то и подавно. Со сдержанным достоинством турок обычно отвечал «сарай» (sarai). Это турецкое слово означает всего-навсего просторное здание или постройку любого типа. В сельской местности этот термин обозначал приют или постоялый двор так же, как хорошо известное слово «караван-сарай» (caravansarai), которое вошло в англоязычную литературу в этой форме. Итальянцы ошибочно соединили слово «сарай» со своим собственным, похожим по звучанию словом «серрато» (serrato), означавшим «закрытый» или «запертый». Результатом этого словообразования стало слово «сераль» (seraglio), которое они употребляли, говоря о гареме.

«Пурдах» происходит от слова «пардах» (pardah), что на языке хинди означает занавес. Поскольку в Индии женская половина обычно отделяется от остального дома занавесом из плотной ткани или шторами, это слово стало в конце концов употребляться для обозначения всего того, что находилось за таким пардахом.

Работая в Телло, археологи обнаружили развалины халдейского дворца, который, как предполагают, был построен в начале 3-го тысячелетия до Рождества Христова. Судя по расположению остатков стен, дворец имел три части, одну из которых ученые идентифицировали как апартаменты для женщин. Они состояли из сообщавшихся между собой комнат, расположенных вокруг открытого двора. Попасть туда можно было, лишь пройдя по узкому коридору, начинавшемуся в той части здания, которая служила, очевидно, чем-то вроде гостиной. Этот коридор имел форму бутылки, но с двумя горлышками, поэтому доступ в женские покои был так же затруднен, как вход внутрь театра или на железнодорожную платформу в современных городах, где стоят контролеры, проверяющие билеты. Через неприметную дверь в одной из боковых стен гарема можно было выйти на улицу.

Еще один античный гарем археологи нашли во дворце ассирийского царя Саргона¹, погибшего в 705 г. до н. э. Он был пристроен сбоку к главному зданию и состоял, как и халдейский дворец, из богато разукрашенного центрального двора под открытым небом, вокруг которого располагались многочисленные маленькие комнаты различных размеров. Скорее всего, они выполняли функцию женских спален. Одна из этих комнат значительно превосходила по своему размеру все остальные помещения. Можно предположить, что она предназначалась для женщины, которая в тот или иной момент пользовалась наибольшей благосклонностью Саргона. Не исключено, что в ней время от времени по тем или иным причинам жил и сам царь. В обоих концах комнаты находились платформы, которые образовывали широкие и глубокие альковы. Не совсем ясно, почему там были устроены два спальных места. Поскольку они, похоже, были совершенно идентичны, сомнительно, чтобы одно из них использовалось для какой-либо другой цели, в качестве места жертвоприношения или же имело какое-то иное религиозное предназначение. Возможно, это было обусловлено каким-то предрассудком или формой ритуала, требовавшего, чтобы в разное время спящий находился в разных местах. Существует также предположение, что монарх желал иметь запасную наложницу, ожидавшую его в готовности на втором ложе, на тот случай, если первая наложница по каким-то причинам не могла удовлетворить его желание.

Маска ассирийского царя Саргона

Древнегреческий гарем гинайкейон (gynaikeion) обычно располагался в глубине зала и состоял из трех комнат, каждая из которых уступала другой по размеру. Первая комната выполняла функцию гостиной, вторая являлась общей спальней для наложниц, а третья предназначалась для прислуги. Однако гарем Одиссея на Итаке относился к более раннему типу архитектуры, который оказался более долговечным, чем обычный греческий дизайн, и типичным для восточных стран и в наши дни. Он отличается тем, что состоит из просторного центрального помещения и меньших по размеру палат, располагающихся по его периметру.

Что за женщины жили в этих гаремах, существовавших в дохристианские, а значит, и в доисламские времена? Мы знаем, что, например, в Аравии, где мужчина мог взять себе столько жен, скольким он мог обеспечить сравнительно комфортабельные условия существования – пищу, одежду и кров, – эти многочисленные жены пользовались уважением и свободой куда большими в любом смысле этих слов, нежели потом в дни Мухаммеда, когда им пришлось жить по законам ислама. Женщины древней Аравии были искушенными в литературе, науках и даже в искусстве войны. Они наложили неизгладимый отпечаток на древнюю арабскую поэзию. В те времена они выступали не только в роли поэтов, но и как администраторы, жрицы и даже возглавляли отряды воинов на поле боя.

Те же самые черты мы находим у многих женских персонажей Ветхого Завета, таких как Юдифь, Руфь и Рахиль, которые, похоже, делали все, что им заблагорассудится, подобно любой женщине ХХ в., живущей в Европе или Америке. Вместе с тем совершенно очевидно, что такие уверенные в себе и достаточно независимые личности ни в коем случае не являлись единственными женами своих мужей, да и вообще могли быть простыми наложницами. Из тысячи официальных постельных партнерш героя многих легенд, третьего царя Израильско-Иудейского государства Соломона (965–928 до н. э.), семьдесят имели в своих жилах царскую кровь и потому, вне всякого сомнения, обладали независимыми взглядами на жизнь.

В Древней Персии женщины оказывали настолько огромное влияние на государственные дела, что некоторые ученые даже пришли к выводу, что фактическое, повседневное управление царством находилось в их руках. И это несмотря на то, что изоляция, в которой они находились, была строже, чем в каком-либо другом обществе того времени. Например, мужчина не мог сидеть в присутствии своей матери без ее разрешения. Зороастр², или Заратуштра, пророк и основатель иранской религии зороастризма, который, по мнению большинства ученых, был реальным лицом и жил в X–VI вв. до н. э., выступал за предоставление женскому полу привилегий, почти неслыханных в те дни на Востоке. Мужья имели право взять вторую жену лишь в том случае, если первая оказывалась бесплодной, то есть в течение девяти лет не могла родить ребенка. Женатый мужчина не мог развестись ни с одной из своих жен. Зороастризм осуждал даже случайные любовные связи мужчин на стороне, квалифицируя их как измену и тяжкий грех.

В Вавилоне и Ассирии так же, как и в Персии той эпохи, даже женщины, принадлежавшие к среднему классу, читали и часто писали стихи, причем в Иране женщины продолжали делать это вплоть до нашего времени. Многие из них хорошо пели и играли на музыкальных инструментах. Они умели шить и стряпать. Иногда они даже занимались торговлей. Иранки наших дней в целом более добродетельны, экономны, опрятны и верны семейному очагу, чем большинство женщин в других частях мира. Их мужья и дети чуть ли не идеализируют их, причем последние зачастую видят в них истинных оракулов мудрости. Поскольку Иран является одной из самых консервативных стран и бережно хранит свои древние традиции, вполне разумно было бы предположить, что в дни расцвета его политической и культурной мощи, до того как лидерство в этих сферах в Средиземноморье перешло к грекам, персиянки, которые унаследовали еще более древние традиции Вавилона и Ассирии, во многом были такими же, как их далекие потомки.

В связи с этим следует заметить, что греки придерживались гораздо более низкого мнения о женщинах и подвергали их беспощадным насмешкам в комедиях Аристофана³, а Платон⁴ вообще считал жен презренными созданиями.

Именно греки оказали решающее влияние на формирование того отношения к женщинам, которое доминировало в Европе до начала раннего Средневековья, когда арабы познакомили европейцев с понятием рыцарства. Однако и в наши дни этой восточной концепции приходится соперничать с цинизмом, имеющим греческие корни и столь характерным для западного менталитета, хотя на всем Американском континенте и в латинских странах Европы рыцарское отношение к женщине является мощной социальной силой и с ней приходится считаться.

Из всего вышеизложенного мы должны заключить, что до того, когда в Афинах Перикла⁵ зародилась чисто мужская цивилизация, она просуществовала недолго в политическом плане, однако оказала такое поразительное духовное воздействие на всю последующую историю, что даже во времена обскурантизма в Европе Аристотель⁶ пользовался большим авторитетом в нехристианских странах. Однако до той поры можно твердо утверждать, что «рука, которая качала колыбель, правила миром».

Эту точку зрения подтверждает и бросающееся в глаза преобладание богинь и жриц в древних религиозных легендах.

Как утверждает большинство авторов, брак в доисламской Аравии не регулировался никакими правилами. Люди поступали так, как считали нужным, однако женщины могли выйти замуж, только если у них имелось приданое. Оно оставалось собственностью жены, которая могла разорвать брачные отношения, если считала, что муж ведет себя плохо и не выполняет своих обязанностей. После смерти мужа жена становилась наследницей его имущества. Сам Мухаммед, до того как стал пророком и основал ислам, взял в качестве первой жены одну из таких богатых вдов.

В античной арабской поэзии значительное внимание уделяется теме богатых и капризных женщин, не связанных постоянными узами ни с одним мужчиной. Эти женщины странствуют подобно некоронованным королевам так, как это делали в XVIII и XIX вв. некоторые знаменитые европейские актрисы, наслаждаясь жизнью и вызывая восхищение у всех, кроме своих соперниц. Однако, когда они выходили замуж, муж покрывал себя вечным позором, если не мог достойно содержать их. Причем если при этом его мать, отец или дети влачили жалкое существование на грани голодной смерти, то это не вызывало никакого порицания со стороны общества.

Следует признать, что в целом положение женщин было вовсе не таким завидным, каким могло показаться постороннему наблюдателю. Однако это касалось семей с относительно низкими доходами, в которых рождение дочери рассматривалось в лучшем случае как досадная неприятность, а в худшем – как бедствие. Случалось, что отчаявшийся отец убивал новорожденную дочь, едва та успевала оставить лоно матери. Однако арабы, безусловно, прекратили бы свое существование как нация задолго до появления Мухаммеда и зарождения ислама, если бы такое преследование женщин было повсеместной практикой.

В действительности женщины из высших слоев общества в доисламском арабском мире играли чрезвычайно важную роль в жизни нации, и это дает основания утверждать, что они нередко несли ответственность за кардинальные политические решения, и даже войны развязывались иногда по их прихоти. И в немалой степени именно их влиянию обязана своим подъемом арабская литература, в особенности поэзия, расцвет которой продолжался до первой четверти VII в. Во времена ислама она так и не смогла достигнуть подобных высот, тем более что на первых порах Мухаммед и его последователи с религиозным рвением выступали против поэзии как привычной формы выражения племенной языческой идеологии. Язык древней доисламской поэзии поражает прежде всего колоссальным запасом слов, разработанностью форм и гибкостью синтаксических оборотов.

Наибольшим признанием среди поэтесс пользовалась аль-Хамса. Уважение к рафинированности мысли и чувства, присущей творчеству арабских поэтесс, существовало в течение долгого времени и после смерти Мухаммеда; и после завоевания арабами Испании оказало глубокое воздействие на европейское общество того времени, отличавшееся гораздо более грубыми нравами. Последняя жена самого пророка, Айша, которая намного пережила своего мужа, стала одной из этих первых «Брунгильд»⁷ и пала на поле боя. Всю свою жизнь она активно занималась политикой и военными делами.

Разумеется, нельзя не учитывать того, что в последующие эпохи происходила определенная идеализация золотого века женщин, которые принадлежали к этим древним восточным нациям и еще не испытали на себе воздействия совершенно иных идеологий Древней Греции и Рима, ислама и христианства. Однако при всем при том никак нельзя отрицать тот факт, что определенные женщины в определенных местах в этот период мировой истории по общей оценке достигли едва ли не равенства с мужчинами во многих отношениях. Следовательно, именно здесь, а не в христианской Европе мы должны искать корни того уважения к чисто женским качествам ума и сердца, здравой интуиции, практической сметке, верности и состраданию, кульминацией которого явилось почитание христианами Мадонны. В более поздние периоды, когда религия перестала играть доминирующую роль, это почитание обрело форму общепринятых норм учтивости и вежливости в отношениях с женщинами.

Тем не менее большинство героинь Античности жило в обычных условиях строго охранявшихся гаремов. Ибо само уважение, которое оказывали им мужчины, достаточно чувствительные, чтобы ценить их за иные качества, помимо привлекательной внешности, делало личность женщины самоценной, нуждавшейся в защите от невежества. Их требовалось защищать от посягательств любого рода. Однако если дело касалось искушения плотью, куда более сильного, чем взятки или ненависть, даже восточный деспот, не говоря уже о простом купце или военном вожде, не всегда мог доверять своим подданным, слугам и последователям, а также личным друзьям или родственникам, пусть даже они отличались лояльностью, безупречной во всех других отношениях.

Исходя из этого соображения владелец гарема должен был позаботиться о надежной охране. Однако тут же сразу возникала проблема, гораздо позднее сформулированная Ювеналом⁸: «А кто же будет охранять самих охранников?»

Как можно было гарантировать, что они не поддадутся плотским желаниям и не вступят в тайные половые сношения с обитательницами гарема? Ведь у них для этого будут все возможности, а женщины всегда испытывают естественный интерес к тем, кто защищает их. Ответ напрашивался только один. Требовалось сделать так, чтобы охранники гарема физически не могли насладиться прелестями женского тела.

Первый документированный случай использования евнухов для охраны гарема встречается в описании Ксенофонтом⁹ дворцового быта персидского царя Кира¹⁰. Это описание относится ко времени завоевания Киром Вавилона в 539 г. до н. э. Однако, скорее всего, такая практика была распространена тогда во всем цивилизованном мире. Совершенно точно известно, что в Китае она существовала задолго до падения Вавилона.

Царь Кир II едет на колеснице со своей рабыней

Задолго до царствования Кира II в Персии появился обычай кастрировать пленников, захваченных в битвах, для использования их в качестве охранников гаремов. Похоже, что родоначальниками этого обычая были самые первые персидские цари, желавшие обеспечить целомудрие своих наложниц и избежать порчи династической родословной.

Кир заметил, пишет Ксенофонт, что «евнухи были равнодушны к любым семейным привязанностям, и потому он подумал, что более всего они будут уважать и ценить тех, кто имел наибольшие возможности к щедрому их вознаграждению и мог защитить их в случае, если их кто-либо обидел, и назначить их на почетную должность, и никто, подумал он (Кир), не мог превзойти его в раздаче милостей подобного рода. Кроме того, поскольку евнухи были предметом презрения и насмешек со стороны всех остальных обычных людей, уже по этой одной причине они нуждались в хозяине, который был бы их покровителем. Ибо нет такого человека, который бы не подумал, что ему принадлежит право помыкать евнухом при каждой возможности сделать это, если только ему в этом не помешает тот, кто располагает высшей властью. Однако нет причин, по которым даже евнух не мог превзойти всех других в верности своему хозяину. Однако он не считал, как многие, возможно, были склонны полагать, что евнухи являются слабыми существами. И он вывел это заключение также на примере других животных. Например, норовистые жеребцы, будучи холощенными, перестают кусаться и вставать на дыбы, это уж точно, однако, несмотря на это, они не теряют своей пригодности для службы на войне. И быки, когда их кастрируют, во многом утрачивают свой гордый дух и непокорность, однако их сила или рабочие способности от этого не становятся хуже. И точно так же псы, когда их кастрируют, перестают убегать от своих хозяев, но тем не менее также пригодны для сторожевой службы и охоты.

Также и мужчины, если с ними поступили подобным образом, становились более кроткими, будучи лишенными этого желания, но проявляли не менее заботы и тщания о том, что им доверялось. Они ни в коей мере не становятся менее ловкими всадниками, или менее искусными копейщиками, или менее честолюбивыми мужчинами. Напротив, как на войне, так и на охоте они показывают, что в их душах все еще сохраняется дух соперничества. А что до их верности, то лучшим ее доказательством является их поведение в то время, когда их хозяева попадают в бедственное положение. Ибо никто еще не служил своему хозяину в несчастье более беззаветно, чем евнухи. А если думают, и тому есть некоторое основание, что они уступают в физической силе, все же на поле боя сталь делает слабых такими же сильными. Признав все эти факты, Кир отобрал евнухов на все должности при своем дворе, начиная с привратников».

Это высокое мнение великого царя о евнухах как о классе не часто находит подтверждение в других источниках. В действительности же имеются все основания полагать, что операция, которой подвергались евнухи, оказывала отрицательное воздействие на их характеры. Разумеется, нельзя отрицать, что это правило имело много исключений. В конце концов, исследовав множество противоречивых фактов, можно прийти к заключению, что евнухи, взятые в целом, не хуже и не лучше, чем обычные человеческие существа. И если они ощущают себя обделенными счастьем, то не в большей мере, чем другие. Утерянное ими в одной сфере человеческой жизнедеятельности с лихвой компенсируется – точнее сказать, компенсировалось, так как эта порода людей вымирает, – в других сферах. На этой стадии повествования можно упомянуть о двух таких компенсациях. Первой было огромное политическое влияние, которым они пользовались благодаря доверию, оказываемому им хозяевами, как предлагает Кир. Второй компенсацией являлся тот очевидный, но чрезвычайно странный факт, что женщины, которых они охраняли, зачастую проникались к ним чувствами отнюдь не сестринскими или дочерними. Ибо, во-первых, евнухи не обязательно полностью лишались способностей испытывать сексуальное влечение и связанные с этим радости полового общения. И во-вторых, евнухи приобретали изощренные навыки по части неординарного полового общения, которое некоторые женщины предпочитают обычному сексу, поскольку лишь оно дает им возможности достигать оргазма.

Сюжет и действующие лица романа Монтескье¹¹ «Персидские письма» являются, безусловно, плодом воображения автора, однако совершенно очевидно, что он был достаточно хорошо информирован о положении дел в этой сфере. В романе содержится сцена, аналог которой нетрудно найти в произведениях, принадлежащих перу восточных авторов. В письме IX, где повествование ведется от лица евнуха, Монтескье пишет: «Я вошел в сераль, где все словно нарочно заставляло меня глубоко скорбеть о том, что я потерял. И худшим из моих несчастий было то, что я вечно принужден был созерцать мужчину, который был счастлив. В этот период, когда чувства мои были так возбуждены, всякий раз, когда мне приходилось отводить женщину к ложу моего повелителя и раздевать ее, я возвращался к себе с яростью в моем сердце и ужасным отчаянием в моей душе».

«Я помню, как однажды, когда я помогал одной женщине войти в ванну, я настолько перестал управлять собой, что осмелился положить руку на самую сокровенную часть ее тела. И у меня сразу же мелькнула мысль, что этот день станет последним в моей жизни. Однако мне повезло, и я смог избежать тысячи смертей. Тем не менее мне пришлось уплатить немалую цену за молчание красотки, которая стала свидетельницей моей слабости. Я потерял всякую власть над ней, и она вынудила меня делать ей поблажки, в результате чего я тысячу раз оказывался на волосок от гибели».

Этот вымышленный корреспондент добавляет, что теперь, в пожилом возрасте, он ненавидит женщин.

В одной из сказок сборника «Тысяча и одна ночь», рассказываемой от лица черного евнуха, говорится о том, что его кастрировали в возрасте двенадцати лет, то есть удалили ему яички. В то время он был рабом в доме влиятельного и богатого араба. Причиной операции стало неосторожное поведение подростка и его подружки, дочери хозяина, которой было десять лет. Играя друг с другом, эти два вполне здоровых ребенка с горячей кровью внезапно ощутили непреодолимое желание совокупиться и не стали ему противиться, отдавшись воле своих инстинктов. На Востоке такие случаи не являются чем-то экстраординарным. Девочку тут же поспешили выдать за местного брадобрея, причем пришлось принять особые меры, чтобы убедить этого честного ремесленника в том, что его невеста сохранила девственность. По просьбе маленькой невесты и с согласия ее мужа, поскольку тот ничего не знал о ее предыдущих интимных отношениях, мальчику позволили остаться при бывшей подружке в качестве евнуха.

В турецком гареме. XVI в.

Однако затем рассказчик спокойно добавляет: «Я продолжил целовать и сжимать ее в своих объятиях и наслаждаться ее телом, как и прежде, пока не скончались все: ее муж, мать, отец и наконец она сама». (С точки зрения физиологии такое явление вполне могло иметь место даже при отсутствии яичек у главного действующего лица этой истории.)

Таким образом, евнух, являвшийся столь важной фигурой в дохристианские времена и в течение долгого времени после утверждения христианства, но только в восточных странах, действительно мог, как уже предполагалось, быть щедрым, благоразумным и просвещенным, как, впрочем, мог являть собой и полную противоположность этим качествам. Ибо в то время как полная кастрация приводила к появлению таких «полулюдей», как их называли римляне, алчных, нетерпимых и невежественных, подобно слишком аскетическим персоналиям современности, частичное холощение, нередко применявшееся в определенные периоды истории и в определенных странах, особенно в Античности, имело своим результатом людей вполне добродушных. Учитывая их характерные особенности, позволявшие им иметь интимные отношения с женщинами, можно утверждать, что они испытывали чувство, близкое к самодовольству, которое основывалось на полном сексуальном удовлетворении, делающем мужчину покладистым. Как в древности, так и в наши дни евнухи, белые и черные, часто обнаруживали склонность к хвастовству, самолюбованию, питали пристрастие к декоративным животным, птицам и цветам, а также не были чужды шумных, почти детских забав. Другими словами, для них были типичны многие черты скорее артистического, а не меркантильного темперамента.

В услужении у султанов Османской империи находилось около четырехсот черных евнухов. Многие из них занимали высокие административные должности при дворе и пользовались огромным влиянием. Среди этих высших евнухов наиболее могущественным считался тот, кто присматривал за наложницами царствующего султана, а не предыдущего монарха. Следующим после него в иерархии евнухов был начальник евнухов матери султана, или, как ее называли, валиде-султан. Затем шли евнух, ведавший челядью сыновей султана; казначей, смотритель главного помещения гарема, смотритель малых комнат, окружавших главное помещение, и два имама, или священнослужителя, мечети гарема. По традиции начальник всех евнухов, как это ни абсурдно могло показаться на первый взгляд, имел свой собственный персональный гарем.

Пальму первенства в определении трех категорий презренных «полулюдей» следует отдать древним римлянам, народу энергичному и мужественному, не слишком склонному к благотворительности и относившемуся к калекам с гораздо большим пренебрежением, чем большинство народов Востока. К первой категории они относили кастратов, тех, кто был лишен всех внешних детопроизводящих органов. Эти создания заслуживали самого полного доверия, так как были не в состоянии в буквальном смысле слова соблазнить подопечных, и поэтому на рынке рабов за них давали самые большие деньги. Из всех евнухов они считались самыми сварливыми и обычно отличались дурными манерами и склонностью к мошенничеству. У них были безбородые лица, скрипучие, тонкие голоса и долгая продолжительность жизни. Если ко всему этому добавлялась безобразная внешность, стоимость кастратов еще более возрастала. Их регулярно осматривали, чтобы удостовериться, не начали ли вновь отрастать у них утраченные органы, подобно тому как отрастают конечности и хвосты у ящериц.

Ко второй категории относились спадоне. У них сохранялся пенис, но ампутировались оба яичка. Третью категорию составляли тлибиа (thlibiae), у которых яички оставались на месте, однако их подвергали сильному сжатию. Евнухи последних двух категорий не теряли способности к половым контактам и проявляли к ним интерес. Сохранявшаяся у них секреция предстательной железы позволяла им достигать оргазма. Это качество делало их особенно ценными в глазах распутных женщин высшего света. И все же, поскольку спадоне и тлибиа довольно быстро теряли потенцию, а случаи зачатия от них детей были чрезвычайно редки, тем, кто не мог позволить купить себе кастрата, приходилось довольствоваться услугами евнухов именно этих двух категорий. И те и другие носили бороды и говорили нормальными голосами. Они отличались более высоким интеллектом, чем кастраты, однако жили, как правило, недолго. Белые евнухи были в гораздо большей степени подвержены различным болезням, чем черные.

Темнокожий евнух в гареме

В начале XIX главы капитального труда «История упадка и разрушения великой Римской империи» знаменитый английский историк Эдуард Гиббон описываем положение евнухов в Риме в середине IV в. н. э. после смерти первого христианского императора Константина Великого¹² и восшествия на престол его порочного сына Констанция¹³.

Гиббон пишет: «Разоренные провинции империи снова соединились в одно целое благодаря победам Констанция; но так как этот слабодушный монарх не имел никаких личных дарований ни для мирных, ни для военных занятий, так как он боялся своих полководцев и не доверял своим советникам, то успехи его оружия привели лишь к тому, что утвердили над римским миром господство евнухов. Эти несчастные существа – старинный продукт восточной ревности и восточного деспотизма – были ввезены в Грецию и Рим с заразой азиатской роскоши. Их успехи были очень быстры; во времена Августа¹⁴ на них смотрели с отвращением, как на уродливую свиту египетской королевы, но после того они мало-помалу втерлись в семьи матрон, сенаторов и самих императоров.

Строгие эдикты Домициана¹⁵ и Нервы¹⁶ препятствовали их размножению, гордость Диоклетина¹⁷ благоприятствовала им, а благоразумие Константина низвело их до очень скромного положения; но во дворцах недостойных сыновей Константина они скоро размножились и мало-помалу приобрели сначала знакомство с тайными помыслами Констанция, а потом и управление ими.

Отвращение и презрение, с которыми все относились к этим уродливым людям, точно будто развратили их и придали им ту неспособность ко всякому благородному чувству или благородному поступку, которую приписывало им общее о них мнение. Но евнухи были искусны в лести и интригах, и они управляли Констанцием то при помощи его трусости, то при помощи его лености, то при помощи его тщеславия. В то время как обманчивое зеркало представляло его взорам приятную картину общественного благополучия, он из небрежности не мешал евнухам перехватывать жалобы угнетенных провинций, накоплять огромные богатства продажей правосудия и почестей, унижать самые важные должности раздачей их тем, кто покупал у них деспотическую власть, и удовлетворять свою ненависть к тем немногим самостоятельным людям, которые из гордости не искали покровительства рабов. Между этими рабами самым выдающимся был Евсевий, управлявший и монархом, и двором с такой неограниченной властью, что, по саркастическому выражению одного беспристрастного историка, Констанций пользовался некоторым кредитом у своего надменного фаворита».

Из книги великого английского историка явствует, что он не разделял мнения персидского царя относительно евнухов. К вышеприведенному отрывку Гиббон добавляет следующее примечание: «Но продолжительный опыт не оправдал ожиданий Кира. Действительно, бывали такие случаи, что евнухи отличались своей преданностью, своим мужеством и своими дарованиями; но если мы рассмотрим историю Персии, Индии и Китая, мы найдем, что могущество евнухов всегда обозначало упадок и гибель всех династий».

Как утверждает древнеримский поэт Клавдиан¹⁸, который жил на стыке IV и V вв. н. э. и, возможно, был христианином, в политике евнухи проявляли коварство и полную беспринципность.

В одной из сатир поэт подверг резким нападкам Евтропия, евнуха, пользовавшегося огромным влиянием при дворе римского императора Аркадия¹⁹, и заодно выразил свое отвращение ко всей практике использования евнухов.

Эти стихи были написаны в то время, когда на медицинском поприще подвизались многие армяне и евреи. «Вверх поспешает армянин, – пишет К лавдиан, – поднаторевший в обращении с безжалостным и точным скальпелем, который женственными делает мужчин, и с такой потерею они становятся созданиями еще более отвратительными. Он иссушает жидкость, из двух источников текущую и жизнь дающую, и одним ударом лишает свою жертву способности отца и мужа звания».

В статье Картера Стента, опубликованной в 1877 г. в «Журнале Королевского Азиатского общества», описывается практика кастрационных операций, распространенных в Китае того времени. В этой чрезвычайно консервативной части мира с медицинскими традициями, уходящими корнями в почти доисторическое время, существовала своя специфика кастрационной хирургии.

«Операция осуществляется следующим образом. На нижнюю часть живота и верхнюю часть бедер во избежание слишком сильного кровотечения накладываются тугие белые повязки. Конечности, которые предстоит оперировать, три раза омывают горячим настоем перца. Мужчина, которому предстоит стать евнухом, занимает горизонтальное положение. После того как нужные части тела будут достаточно вымыты, их отрезают как можно ближе к телу маленьким кривым ножом, иногда имеющим форму серпа. После оскопления рану накрывают бумагой, намоченной в холодной воде, и тщательно перевязывают. После перевязки пациента заставляют ходить по комнате в течение двух-трех часов. При этом его с обеих сторон поддерживают два человека. По истечении указанного времени кастрированному позволяют прилечь. Пациенту не разрешают ничего пить три дня, и все это время он часто испытывает страшные муки. Причем его мучит не только жажда. Он страдает также от невозможности отправлять в это время естественные потребности. Через три дня повязку снимают, и страдалец наконец-то может облегчиться. Если этот процесс проходит удовлетворительно, пациент считается вне опасности, и его поздравляют с удачным завершением операции. Однако если бедняга не может сходить по малой нужде, он обречен на мучительную смерть, ибо протоки распухают, и ничто не может его спасти».

Древнеримские женщины

Далее в статье описываются некоторые особо интимные обязанности китайских евнухов.

«Когда император желает видеть в своей опочивальне какую-то определенную наложницу, он дает дежурному евнуху ярлык и бирку, на которой написано имя этой женщины, и тот относит ей эту вещь, после чего евнухи несут ее в портшезе в спальню императора. Прибыв туда, леди не осмеливается лечь в постель императора в обычной манере, то есть со стороны изголовья или сбоку. Этикет требует, чтобы женщина заползала туда с подножия постепенно, пока не окажется вровень со своим царственным партнером. Снаружи вход в спальню стерегут два евнуха, и перед рассветом они будят наложницу и уносят ее в портшезе назад, в ее собственные покои. Факт посещения наложницей спальни императора и разделения ею ложа с последним регистрируется в специальной книге, куда заносятся имя этой леди и дата визита. Затем под записью ставит подпись сам император на тот случай, если понадобится подтвердить законность рождения ребенка у наложницы, забеременевшей в ту ночь».

В других регионах Востока кастратам после удаления одним взмахом бритвы детопроизводящих органов вставляли в уретру трубочку. Затем рану прижигали кипящим маслом и после этого пациента сажали в кучу свежего навоза. В период выздоровления его держали на молочной диете. Пациенты, не достигшие полового возраста, чаще всего благополучно переносили этот радикальный курс лечения. Однако всю оставшуюся жизнь им приходилось мочиться через трубочку.

В античные времена кастрацию применяли не только с целью получения надежных стражей. В Египте и Риме эта операция зачастую была всего лишь мерой наказания. Ее осуществляли как публичный акт правосудия за изнасилование и тому подобные преступления. Нередко таким образом обманутые мужья мстили любовникам своих жен. Кроме того, в крупных поместьях, где требовалось выполнять значительную работу по дому, евнухи использовались для оказания помощи рабыням. С экономической точки зрения это было выгодно, так как последние не пренебрегали своими обязанностями ради частых совокуплений. Рабынь также не приходилось освобождать от работ на длительные сроки в связи с беременностью и родами, чего нельзя было бы избежать, если бы челядь состояла из физически полноценных мужчин.

Семирамида²⁰, царица Ассирии, кастрировала физически слабых мужчин, дабы те не плодили себе подобных. Таким способом она намеревалась улучшить генофонд своего населения.

Кроме того, во всех странах, где была широко распространена содомия, прежде всего в языческой Греции, Риме и на Востоке, процветала торговля кастрированными мальчиками. Однако возрастание количества евнухов, вызванное вышеперечисленными причинами, не связанными с охраной гаремов и осуществлением административных функций в них, естественно, привело к тому, что предложение на соответствующем рынке увеличилось, и лица, приобретавшие евнухов для собственного ублажения, теперь получили возможность гораздо более широкого выбора. И мужчина, ставший жертвой судебного возмездия или личной мести, имел немалые шансы закончить свои дни в гареме, в обстановке, которой обычно завидовали мужчины, не утратившие своих половых органов и функций.

Учитывая все вышеизложенное, автор берет на себя смелость предположить, что до появления христианства как дикари, так и мужская часть «цивилизованных стран» в целом решили, что идеалом сексуального поведения является полигамия, а не моногамия. Однако на практике подавляющее большинство мужчин по экономическим причинам было вынуждено оставаться в рамках моногамных отношений. И все же, поскольку узы таких моногамных браков в дохристианские времена не считались обязывающими или священными, частым явлением в семейной жизни становились разводы, вызванные такими факторами, как бесплодие, рождение только девочек и простое желание сменить партнера.

В результате религиозной революции, произведенной христианством в Европе, начали укореняться моногамные отношения, рассматривавшиеся и как идеал, и как долг. Впоследствии в течение многих веков к тому же пришли и многие восточные народы, убедившиеся в социальной необходимости моногамии. Подобная форма брака не могла оказаться совершенно незнакомой, но воспринималась как серьезное отступление от традиции, казавшейся большинству людей совершенно логичной, а в некоторых обществах рассматривавшейся как божественный промысел, существующий с незапамятных времен.

Глава 2. Европейская ересь²¹

Первые века христианской эры вплоть до официального принятия этой религии римским императором Константином I Великим на первом экуменическом соборе в Никее прошли под властью языческих цезарей²², пришедших на смену августам.

Римское законодательство, подобно греческому, признавало моногамию как нормальный институт, способствовавший стабильности семейной жизни, а значит, социальной и политической организации. Однако характерное для рядового грека презрительное отношение к своей жене – благородные женщины, персонажи греческих трагедий, считались полубогинями – римлянином не разделялось. В представлении этого гораздо более аскетичного народа матери и жены суровых воинов и справедливых повелителей-мужчин не могли быть слабыми или фривольными созданиями, о чем убедительно свидетельствуют истории о Корнелии²³, Кориолане²⁴ и многие другие легенды, известные теперь большинству школьников.

Женщины в доме любого рядового римского гражданина играли видную роль, несравнимую с тем положением, которое они занимали в семье у других народов в течение долгого времени как до периода расцвета Римского государства, так и после него, если не считать домов богатых персов или арабов. Однако в Риме, где так рано утвердились республика и мораль стоиков²⁵, женщины находились в сравнительно стесненных обстоятельствах. В чрезвычайно милитаризованном Римском государстве менталитет граждан во многом определялся образцовым для того времени, детально разработанным законодательством, которое в этом отношении из всех греческих городов-полисов походило лишь на спартанское. Поэтому такое государство ожидало от женщин высокой гражданственности, а не простого подчинения мужчинам в смысле удовлетворения инстинкта продолжения рода или превращения в объект уважения и почитания за заслуги на данном поприще в прошлом.

В Древнем Риме женщины отличались не большим затворничеством, нежели в современной Испании или Италии. Пользуясь терминологией ХХ в., можно сказать, что жена римлянина выступала в качестве партнера мужа. Ей отдавали должное за ее здравый смысл и ум. Она несла ответственность за свое поведение перед судом и подвергалась серьезному наказанию не только за супружескую измену, если факт таковой был доказан в установленном законом порядке, но и в случае ненадлежащего исполнения ею своих обязанностей. В то время в Греции или восточных странах ее за это избил или даже убил бы муж, без всяких церемоний, прямо на месте, и суд не привлек бы его к ответственности, так как такое деяние не считалось уголовным преступлением. Римляне не имели гаремов в том виде, в каком они существовали на Востоке или даже в Греции. Впрочем, в последней существовали не гаремы, а женская половина дома. Средний римлянин мог иметь лишь одну законную жену и несколько рабынь в качестве наложниц, которые находились в распоряжении жены. Разумеется, в такой ситуации для женщин требовались отдельные апартаменты. Однако доступ в них не был затруднен и регулировался лишь обычаями конкретного дома и хорошими манерами.

Пришествие христианства, которое проповедовал апостол Павел²⁶ и которое принесло с собой беспрецедентный доселе страх перед половым общением, рассматривавшимся в лучшем случае как унизительная необходимость, оказало влияние на отношение римлян к этим вопросам, и оно постепенно начало меняться.

Причина столь медленного внедрения этих идей в массовое сознание заключалась в противоречии между аскетизмом, находившим опору в суровом характере римлян, и иррациональным началом в душе, отвергавшим их. Лишь восхищение экстраординарными подвигами первых святых, совершавшимися на ниве умерщвления плоти, и пример истинного величия, достигавшегося теми, кто одерживал победу над своими собственными влечениями, приводя их в состояние сублимации, во взаимодействии с комплексом факторов иного порядка, достаточно хорошо известных, чтобы не приводить здесь их детальный перечень, обеспечили наконец триумф в Европе официального христианского отношения к женщинам.

Некоторые ученые, и прежде всего финский антрополог профессор Эдвард Александр Вестермарк, преподававший с 1907 по 1930 г. социологию в Лондонском университете, утверждают, что заслуга в деле внедрения моногамных отношений на Западе не принадлежит христианству. Действительно, древние иудеи, чьи деяния считались ортодоксальными христианами выше всякой критики, могли брать себе любое количество жен, если имели возможность обеспечить им сносные условия существования, а моногамия была распространена во всем мире, и мы уже имели возможность убедиться в этом, задолго до возникновения христианства. Кроме того, всем известно, что Новый Завет не запрещает полигамию среди мирян, а первые христианские короли Франции и сам Карл Великий²⁷ были многоженцами, и что Лютер²⁸ слишком уважал Авраама²⁹, чтобы серьезно осуждать практику, санкционированную этим патриархом, и что анабаптисты³⁰ и мормоны³¹, несмотря на их приверженность к полигамии, считали себя единственными среди своих современников христианами, достойными этого звания.

Рынок невольников. Худ. Фредерик Ремингтон

Однако большинство христиан не следовало примерам патриархов, королей и сектантов-еретиков. И христианский брак во многом отличался от моногамии, навязанной мужчинам чем угодно, но не моральными соображениями. Идея одной постоянной жены как предписание религии не пользовалась значительной поддержкой в какой-либо части света, пока Европа не стала христианской, хотя до этого и имела определенное хождение. Но лишь с приходом христианства моногамия впервые обрела вид этической нормы. Однако с глобальной точки зрения она все же остается доктриной меньшинства.

Римский вариант христианства был не единственным. В Византии – втором крупном центре греко-римской цивилизации, находившемся восточнее, – дела обстояли несколько иначе (термин «греко-римская цивилизация» употребляется здесь потому, что Рим к этому времени был в культурном отношении почти настолько же греческим, насколько и римским). Восточные провинции Римской империи, включавшие в себя Грецию, Центральные и Восточные Балканы, Малую Азию, Сирию, Палестину и Египет, уже при Диоклетиане получили самостоятельное управление и в 395 г. окончательно отделились от Рима. Византийская империя существовала вплоть до захвата Константинополя турками в 1453 г., и до того времени там были гаремы и евнухи, принадлежавшие состоятельным людям, называвшим себя христианами. В действительности именно пышное великолепие дворов византийских императоров и персидских царей послужило примером для менее развитых народов Ближнего Востока, позаимствовавших оттуда идею гарема. Сначала это сделали арабы, приняв ислам во времена Мухаммеда (в середине VII в.), а затем турки, пришедшие в Византию как завоеватели восемь веков спустя.

Как мы уже убедились, у арабов до Мухаммеда не существовало никаких особенных правил, регулировавших брачную жизнь. В то время арабские женщины пользовались значительными свободами. Усилиями пророка эта относительно идиллическая ситуация претерпела кардинальные изменения. Согласно его установлениям, отныне лицо женщины имели право видеть лишь ее отец, братья и му ж. Перед всеми остальными мужчинами женщины должны были закрывать свое лицо чачваном (черной густой сеткой из конского волоса), являвшимся обязательной частью паранджи – халата с ложными рукавами, покрывающего женщину с головой. Коран разрешает женщине показывать свое лицо также свекру и племянникам. Однако эти кровные родственники имели право входа на женскую половину лишь в дни великих праздников, а также по случаю свадьбы, рож дения ребенка или обрезания. Хозяин дома не должен был есть за одним столом со своей женой. Каждый раз, когда его женщины покидали стены дома, их должны были сопровождать евнухи. На улице женщина не должна разговаривать ни с кем, даже со своими близкими родственниками.

Что касается турок, то они не всегда следовали этим правилам до последней буквы. В действительности указ об обязательном ношении женщинами чачванов издал султан Осман III только в XVIII в. Следует отметить, что этот монарх постарался компенсировать другими способами упущения своих соотечественников в этой сфере. Он был настолько одержим соблюдением правил ограниченного доступа в гарем, что, перед тем как отправиться на женскую половину, всегда одевал туфли, подбитые серебряными гвоздями. Их громкое цоканье о каменные плиты, которыми был выложен пол коридора, слышалось даже в самых дальних уголках гарема, и предупрежденные таким оригинальным способом о появлении своего повелителя женщины имели время спрятаться. В его распоряжении было не менее пятисот жен и наложниц, и поэтому такая предосторожность представлялась вполне разумной со стороны истинно набожного мусульманина, который не желал, чтобы его искушало столь много соблазнов одновременно, хотя и до и после него правили султаны, совершенно не разделявшие подобных взглядов на эту проблему.

Вернемся, однако, к пророку. Он предоставил жене определенные юридические права, превосходившие те, которыми ранее пользовались арабские женщины. Вместе с тем он наложил на нее обязанности, которые сузили возможность для нее играть хоть мало-мальски заметную роль в жизни общества и еще более подавляли развитие ее личности. Мухаммед преследовал демократическую цель, если применить современное толкование этого понятия, распространенное в России. Он хотел уничтожить среди женщин то, что британский победитель при Ватерлоо впоследствии назвал «проклятым достоинством». Пророк не видел причин, по которым одна женщина могла считать себя лучше другой в физическом, моральном или интеллектуальном отношении. Все они должны были быть равными не только перед законом, но и перед судом общественного мнения. И с его точки зрения, никто в этом плане не мог пользоваться какими бы то ни было привилегиями.

Естественно, это недостижимый идеал. Однако, несмотря на то что личное отношение Мухаммеда к женщинам носило патерналистский характер, внедрение его уравнительной доктрины, как это уже неоднократно случалось при реализации на практике подобных теорий в других местах и в другие времена, привело к падению статуса арабских женщин по сравнению с тем, что существовал ранее.

Его взгляды на семейную жизнь мало чем отличались от взглядов многих «строгих отцов» среди моногамных еретиков христианской Европы, появившихся позднее. Эта новая строгость довелась до крайностей в арабской гаремной системе, позаимствованной у персов и византийцев. Пророк, несомненно, намеревался помешать богатым и умным женщинам творить сумасбродства, как они это делали в прошлом. Точно так же европейский «социализм» возник на почве возмущения излишествами феодальных аристократов. Подобно многим либеральным мыслителям, Мухаммед, ограничивая свободы, изо всех сил пытался не выходить за те рамки, которые считал абсолютно необходимыми. Например, он вывел собственность жены из-под контроля ее мужа. Однако эта разумная уступка в обстоятельствах того века и региона привела к нежелательному размежеванию интересов мужа и жены. Они «расходились», как мы выражаемся сегодня, как в моральном, так и в финансовом плане. Со временем представители двух полов начали вести жизни, которые практически не имели между собой ничего общего, кроме полового акта. Последствия, как только сейчас начинает осознавать Восток, в целом оказались пагубными для «величайшего счастья величайшего числа». И все же они действовали на Востоке в течение тринадцати веков и до сих пор продолжают оказывать определяющее влияние на уклад жизни в мусульманских странах.

Если в доисламские времена мужчина мог иметь в своем гареме неограниченное количество жен, то Мухаммед ограничил его четырьмя женами. Прелюбодеяние, совершенное любым из супругов, каралось сотней ударов плетью. Однако если дело касалось жены, то она признавалась виновной лишь в том случае, если ее вину могли подтвердить четыре дееспособных свидетеля. В противном случае обвинитель, будь то ее муж или кто-либо еще, признавался виновным в клевете и в наказание получал то же количество ударов плетью.

Как уже упоминалось, женщины, находившиеся вне дома, на улице, базаре или общественном месте, были обязаны закрывать свои лица чем-то вроде вуали, дабы не вводить в искушение посторонних мужчин, которые могли начать приставать к ним. Это имевшее благие намерения, но оказавшееся близоруким правило не достигло своей цели, как, впрочем, и многие другие попытки мусульманских богословов-законоведов покончить с поведением, в корнях которого они мало что смыслили. Таинственные, безликие существа на улицах, укутанные с головы до ног в плотную ткань, привлекали мужчин, охочих до любовных приключений, гораздо сильнее, чем если бы они обнажали лица и другие части тела, которые благодаря природе зачастую могли и не быть настолько соблазнительными, чтобы оправдать риск, которому подвергался волокита, решивший приударить за замужней женщиной. Более того, теперь женщины могли уходить из дома, не рискуя быть опознанными где-либо своими мужьями или другими любопытными лицами. Паранджа с чачваном привела к тому, что адюльтер стал в мусульманских странах гораздо более частым явлением, чем раньше.

Такая мера предосторожности встречалась на Востоке задолго до прихода ислама. О ней упоминает Тертуллиан³², один из первых западных христианских теологов.

Однако, как указал британский сексолог Хавелок Эллис (причем он первым обратил на это внимание), вуаль, или чачван, зачастую воспринималась просто как защита от «дурного» глаза.

Простота развода, разрешенного Мухаммедом, оказалась гораздо более действенной и разумной, чем паранджа. Развод по-мусульмански стал более сильным противовесом ограничению женской свободы, чем сам пророк имел в виду. Жена могла потребовать у мужа развода по причине жестокого обращения, несовместимости характеров или нарушения какого-либо из многочисленных обязательств, которые он брал на себя, вступая в брак, например отказа от уплаты выкупа за жену, содержания ее и ее служанок в ненадлежащих условиях и т. д. После развода дети женского пола оставались у бывшей жены вплоть до достижения ими брачного возраста, то есть восьми лет. Отпрыски мужского пола также жили с матерью и переходили под опеку бывшего мужа, когда им исполнялось шесть или семь лет. Однако бывшая жена могла потребовать, чтобы в этот период муж принимал участие в материальных расходах на содержание детей.

Муж, желавший развестись со своей женой из-за ее непослушания или несовместимости характеров, мог добиться этого, сделав не менее трех раздельных во времени заявлений на этот счет в присутствии свидетелей. Если он делал только одно или два таких заявления, жена могла остаться по взаимному соглашению, восстановив в их отношениях статус-кво. Развод с беременной женой не допускался. У женщины должна была быть отмечена менструация три раза подряд, прежде чем произносился фатальный вердикт. Щедрость пророка в этой связи по отношению как к жене, так и к мужу просто поразительна, если сравнить ее с официальным христианским, особенно римско-католическим, отношением к разводу. По законам ислама ни один мужчина и ни одна женщина не должны быть связаны пожизненными узами даже с партнером, обладающим просто тяжелым характером, не говоря уже о преступнике, сумасшедшем или неизлечимом инвалиде. Европейские ортодоксы, так рьяно выступавшие за моногамные отношения, вполне определенно подразумевали совершенно буквальное толкование Нового Порядка.

Что касается предварительных условий брака, то Мухаммед настаивал на праве отца выдавать замуж или женить своих детей, выбирая им мужа или жену по своему усмотрению, лишь бы предполагаемый партнер не был калекой, рабом или бедняком. Относительно последнего условия имелась оговорка: этот человек не должен быть беднее, чем сын или дочь, которым предстояло вступить в брак. На практике брачный возраст детей не превышал пятнадцати лет, и поэтому их согласие обычно добывалось без труда, о каковом обстоятельстве не следует забывать. Пророк требовал, чтобы отец всегда спрашивал свою дочь, согласна ли та выйти замуж за данного жениха. Если она не давала ответа – а ей в это время могло исполниться всего девять лет, – считалось, что ее согласие получено.

Первоначальной причиной столь раннего брачного возраста у восточных народов, особенно у кочевых племен, была неуправляемость девушек, достигавших половой зрелости. Уследить за ними оказывалось подчас невозможно. В городах их обычно помещали в гарем после того, как им исполнялось десять лет. Однако в сельской местности или в шатрах, раскинутых в пустыне, практически не удавалось обеспечить условия для такого затворничества. В действительности в мусульманских поселениях формальный брак превращался в фактический лишь после достижения юными партнерами реальной половой зрелости, то есть в возрасте пятнадцати лет или даже более, хотя брачными узами оба партнера могли сочетаться за шесть-семь лет до этого, то есть в возрасте восьми-девяти лет. В любом случае брак считался юридически действительным лишь после того, как от мужа поступил первый взнос в счет выкупа за невесту. В большинстве случаев выплата всего выкупа занимала значительное время.

Предполагается, что добропорядочный мусульманин, в отличие от других лиц, практикующих полигамные отношения, не должен держать в своем гареме наряду с женами еще и наложниц. Однако любой муж, желавший побольше разнообразия в своих сексуальных ощущениях, без труда обходил этот запрет. Весь фокус заключался в том, что каждой его жене полагались служанки-рабыни, которые в силу своего зависимого положения не могли отклонить домогательств хозяина. Однако он мог принудить их к этому, только если не опасался пойти на риск вызвать недовольство какой-либо из своих официальных жен, которая могла тут же попытаться избавиться от этой девушки. При этом жизни последней могла угрожать серь ез ная опасность. С другой стороны, жена чаще всего проявляла полнейшее безразличие к амурным похождениям своего мужа на стороне, если только при этом он продолжал оказывать ей должные знаки внимания. Но даже если случалось противоположное, она могла принять этот факт как неизбежность. В целом ее реакция обычно диктовалась скорее практическими соображениями, а не ревностью и уж совсем не сентиментальными понятиями о личной гордости и т. п.

За исключением вопросов, касавшихся брака и развода, власть мужа в гареме, порядки в котором определялись законами Мухаммеда, теоретически оставалась абсолютной. Если какая-либо из его жен намеревалась покинуть пределы дома или позвать в гости подружек, то она должна была предварительно испросить его разрешения. Точно так же требовалось его разрешение, если женщина хотела посетить свадьбы или похороны кого-либо из своих родственников или друзей, навестить тех из них, кто заболел или был в трауре, совершить паломничество, побывать на местном кладбище или в общественной бане, игравшей такую важную роль в жизни мусульманских женщин. Посещения кладбищ могут быть уподоблены европейским пикникам, поскольку они, как правило, бывают такими же веселыми, а бани на Востоке выполняют функции европейских женских клубов. Однако, принимая во внимание все эти увеселения и развлечения, можно утверждать, что на практике реализация деспотической теории патернализма, выдвинутой Мухаммедом, в значительной степени зависела от личностей как мужа, так и жены.

Не может не обращать на себя внимание тот факт, что упорядочение пророком полигамной жизни, введение ее в официальное религиозное русло по времени почти совпало с переходом Европы к христианской моногамии. Скорее всего, это и есть совпадение. И все же четкость и ясность, с какими аргументируются все эти правила, разительно подчеркивают, что Мухаммед в этом вопросе бросил сознательный вызов «неверным» в Европе, желая показать им, что установления, освященные древностью, могут выдержать любую критику со стороны христиан. Таким образом, при любой оценке аргументов за и против какого-либо метода контроля за половой жизнью общества следует прежде всего учитывать мусульманский тип регламентации, который с течением времени распространился на большую часть населения мира.

В мусульманских странах, как и повсюду, встала проблема защиты гарема, постоянного и по большей части незримого присутствия евнухов. Однако Коран запрещает кастрацию мужчин мусульманского вероисповедания, следовательно, евнухов приходилось «импортировать» из тех мест, где исповедовали иную веру. После операции евнухов публично обращали в ислам и лишь затем допускали к исполнению своих обязанностей в гареме.

Считалось, что лучше всего для этой цели подходят негры, и потому арабские торговцы этим весьма специфическим товаром зачастили в Нубию³³ и Абиссинию³⁴.

Обычно рекрутирование других иностранцев, в том числе европейцев, для этих функций, игравших теперь важную роль, осуществлялось путем набегов, которыми так изобилует вся история арабов и которые были для них привычным делом. Спросом пользовались как мальчики, так и взрослые мужчины. Первым доверяли менее ответственные поручения, для выполнения которых они имели право свободного передвижения между гаремом и остальной частью дома, а также могли выходить на улицу. Они были на побегушках, выполняли простейшие ремонтные работы, помогали на кухне, носили дрова и воду, а также сопровождали женщин и старших евнухов, когда те отправлялись в город. Муж теперь в таких случаях, как правило, не присутствовал.

Общая картина гарема как института, присущего всему цивилизованному миру до того, как христианская моногамная Европа начала оказывать сколько-нибудь ощутимое влияние на другие континенты, не может быть представлена так же подробно, как мы можем представить себе другие характерные черты дохристианского общества, например гражданские и военные структуры, торговлю, обычаи и традиции, религию, литературу и искусство. Как уже указывалось, остатки античной архитектуры подтверждают, что в более или менее крупных постройках существовали специальные покои для женщин. Эти руины дают возможность идентифицировать основные принципы дизайна и структуры таких мест. Однако до XVI века христианской эры в распоряжении ученых имелось совсем немного документов, описывавших жизнь тех, кто обитал в этих жилищах, да и то сведения, содержавшиеся в них, были скудными и разрозненными.

В сказках из «Тысячи и одной ночи» и в сборниках рукописей на санскрите мы часто находим упоминания о гареме, но не описания его внутренних покоев и жизни, протекавшей в нем. Рассказчиков гораздо больше интересуют события, чем место, где они происходят, тем более что фон, на котором разыгрываются любовные сцены, и так прекрасно знаком их аудитории, но не читателям, отдаленным во времени и пространстве. А поскольку мужья довольно редко заходили в свой гарем, да и посещения эти были связаны с необходимостью совершить акт уже достаточно знакомый, а потому не нуждающийся в описании, о мужских подвигах на этой ниве в повествовании содержится крайне мало смысла, если не считать случайных иллюзий, имеющих отношение к не таким уж редким тайным проникновениям в это святилище любовников.

Точно так же рассказчиков почти не интересовало, что делали, чувствовали или думали женщины в то время, когда они не общались с мужчинами. Женским действиям, эмоциям или идеям не придавалось почти никакого значения. Мужчины вообще лишь с недавних пор стали проявлять интерес к подобным материям, и корни их любопытства следует искать в процессе общей эмансипации, начавшемся в XVIII в. во Франции.

Сдержанность или даже умалчивание деталей семейной жизни гораздо более характерны для документов, относящихся к Античности и к нехристианским странам, и приписать эти особенности литературы того времени влиянию европейских сторонников моногамных отношений было бы опрометчиво. Частично это явление можно объяснить тем, что такие домашние дела сами по себе не считались достаточно интересными, чтобы их делать темой какого-либо описания, документального или художественного. При чтении восточной литературы, резко контрастирующей с западными романами, в которых почти всегда глубоко затрагиваются вопросы семейной жизни, создается впечатление, что никого ни в малейшей степени не заботило, что происходит внутри гаремов. Интерес представляло лишь то, что происходило за их пределами. И иностранцы, которых более интересовала первая тема, никогда не получали шанса заглянуть внутрь гарема и составить более или менее достоверный отчет о том, что им удалось увидеть собственными глазами. Так обстояли дела по крайней мере до сравнительно недавнего времени.

И все же некоторые детали быта, которые были затем обнаружены, помогли в какой-то мере пролить свет на более древние традиции. Ибо, во всяком случае в этом отношении, если не во многих других, Восток не менялся веками. А поскольку Америка и Африка, исключая, разумеется, ее средиземноморское побережье от Египта до Марокко, оставались в основном неисследованными в течение долгого времени уже и после утверждения христианства, картину этого явления, исчерпывающую или нет, можно воссоздать, лишь опираясь на сведения, поступившие из Азии и Северной Африки. В последнем регионе преобладала цивилизация восточного типа. Следовательно, чтобы сформировать хоть какое-то представление о частной жизни женщин в гаремах от Алжира до Сиама, существовавших за тысячи лет до того, как Европа начала избавляться от наследия варваров, мы можем воспользоваться сообщениями путешественников, которые посещали эти страны за последние три-четыре века.

В 1599 г., например, Томас Даллам, мастер, изготавливавший органы для королевы Елизаветы³⁵, отправился в Константинополь, чтобы руководить там сборкой инструмента, который она подарила султану Османской империи Мехмеду III³⁶.

Судя по всему, Даллам был не только первоклассным мастером своего дела, но и типичным представителем той породы англичан, которая получила развитие именно в царствование Елизаветы I. В нем идеально сочетались такт, личное обаяние, ненасытная любознательность. Первые два качества позволили ему заручиться дружбой одного из старших евнухов султана. Последнее качество обеспечило ему согласие нового приятеля показать самый знаменитый гарем мира Старый Сераль³⁷, построенный Мехмедом-Завоевателем³⁸ в начале второй половины XV в.

Эта же черта характера Даллама, отмеченная выше, проявляется в его описании того, что произошло.

«Когда он показал мне много других вещей, которые меня поразили, мы прошли затем через маленький квадратный двор, выложенный мраморными плитами, и он показал мне калитку в стене, куда мне надлежало войти, однако он сам знаками объяснил, что ему туда заходить нельзя. Когда я подошел к калитке, то увидел, что она вделана в очень толстую стену и с обеих ее сторон поверху шла очень прочная железная решетка, и через ту решетку я увидел тридцать наложниц великого Султана, которые играли в мяч в другом дворе. Сперва, увидев их, я подумал, что это были молодые мужчины, но когда я заметил, что волосы у них на голове были заплетены в косы и свисали на спины и в нижней части переплетены лентой с мелким жемчугом, а также по другим явственным признакам я понял, что передо мной женщины, и притом очень хорошенькие.

Окошко в гареме

На головах у них не было надето ничего, кроме маленьких шапочек из золотой ткани, которые едва прикрывали их макушки; на шеях у них не было повязано ничего, кроме красивых жемчужных ожерелий и драгоценностей, висевших у них на груди, и сережек у них в ушах; их платья похожи на те, что носят солдаты, некоторые из красного сатина, некоторые из лазурного, и некоторые других цветов, подпоясаны они ремешками иного цвета; их ноги были облачены в штаны из красивой ткани, изготовленной из хлопка-сырца, белой, как снег, и тонкой, как батист, ибо я мог различить сквозь нее кожу их бедер. Длина их такова, что они доходят до колена. Некоторые из них носили изящные высокие ботинки со шнуровкой из кордовской цветной кожи, а у других ноги были голые, с золотым кольцом между щиколоткой и икрой, а на ступнях – бархатные туфли высотой в 4 и 5 дюймов. Я стоял так долго, глядя на них, что тот, кто проявил ко мне всю эту доброту, начал сильно сердиться на меня. Он скривил губы и топнул ногой, чтобы я перестал смотреть, и эта команда была выполнена мною с великой неохотой, потому что это зрелище доставляло мне огромное удовольствие».

Очевидно, эта решетка и оказалась последним пунктом в экскурсии, которую охочий до приключений создатель органов совершал по гарему. Безусловно, ему повезло, что он смог забраться так далеко. Можно с полной уверенностью утверждать, что, за исключением очень немногих врачей, которых вызывали при исключительных обстоятельствах, и, разумеется, чужеземных солдат и пиратов, которые забредали туда, совершая налеты на прибрежные города, ни одному христианину, будь то мужчина или женщина, не удавалось побывать в каком-либо восточном гареме в качестве гостя вплоть до начала XIX в.

Не стала исключением из этого правила и известная великосветская дама, леди Мэри Стюарт Уортли Монтегю, блиставшая остроумием в английском обществе XVIII в. Вместе с тем ей есть что сказать о быте гарема в Константинополе в 1716–1717 гг., когда ее муж был британским послом при Высокой Порте³⁹.

По ходу дальнейшего повествования мы еще обратимся к ее воспоминаниям. И ни один человек нехристианского вероисповедания – ни мужчина, ни женщина – не оставил каких-либо записок, мемуаров или писем, в которых рассказывалось бы о посещениях гаремов или пребывании там. Объясняется это очень простой причиной: эти люди считали такой опыт слишком заурядным и потому не заслуживающим подробного описания, поскольку, с их точки зрения, оно вряд ли могло вызвать интерес у читателя. Они, конечно же, не предполагали, что читателем может оказаться человек, живущий далеко за пределами Османской империи и совершенно незнакомый со всеми деталями соответствующего быта.

Халиф Мансур, отстраивавший в VIII в. Багдад, страдал от постоянных болей в желудке и в надежде избавиться от них однажды призвал к себе врача-перса, который исповедовал христианство и поэтому являлся сторонником моногамных отношений. Христианин добился успеха там, где потерпели неудачу правоверные мусульманские лекари. Мансур послал ему в знак благодарности три тысячи дукатов и трех прекрасных девственниц, о цвете кожи которых не упоминается. Однако непреклонный новообращенец не польстился на такой, казалось бы, непреодолимый соблазн и вернул девушек нетронутыми, деньги же оставил себе. Вместе с девственницами он отправил письмо халифу, в котором объяснял, что христианская религия запрещает ему приближаться к какой-либо женщине, кроме своей собственной жены, с целью совокупления. Несмотря на то что последняя к тому времени давно уже миновала тот возраст, когда могла еще вызывать какое-то половое влечение, – ей уже исполнилось далеко за шестьдесят, как и самому врачу, – он оставался верен христианским заповедям, находясь в ситуации, которая, с точки зрения мусульманина, была прискорбна во всех отношениях.

Портрет Мэри Стюарт Уортли Монтегю в турецком костюме

Нет никаких оснований подозревать этого врача в лицемерии. И его искреннее чистосердечие и самодисциплина сослужили ему добрую службу в конце концов. Ибо Мансур, абсолютно сбитый с толку и покоренный этим доказательством богоподобного аскетизма, с тех пор стал регулярно вызывать лекаря в гарем, где тому приходилось лечить многочисленных и постоянно хворавших жен и других родственниц халифа, не говоря уже об огромном, отличавшемся постоянной текучестью штате наложниц. Было бы интересно знать, осталась ли добродетель старого врача такой же незапятнанной в этих беспрецедентных обстоятельствах, которые, должно быть, еще долгое время служили темой различных пересудов в Багдаде. Однако эта история, подобно многим историческим анекдотам, обрывается именно тогда, когда повествование достигает самого интригующего момента.

Конечно, еще с апостольских времен в христианских странах имели хождение бесчисленные слухи и сплетни о гаремах, большая часть которых была чрезвычайно далека от истины. По прошествии времени, равного жизни нескольких поколений, моногамные европейцы и не только стали проявлять очень назойливое любопытство к этой теме. Возможно, их к этому побуждали воспоминания, сохранившиеся от предков на генном уровне, или даже недовольство брачной системой, которая все еще была сравнительно нова. Крестоносцы могли бы самым подробным образом описать гаремы, тем более что многие из них обосновались в различных частях Малой Азии и переняли существовавшие там обычаи и институты без каких-либо изъятий. Однако они не сделали этого. Помешала эпоха, которая хотя и не отличалась полным невежеством, зато стремилась ввести свою литературу в русло назидательности. Как бы то ни было, но церковные цензоры позаботились, чтобы документы, в которых восхвалялась полигамия, не имели шансов попасть в Европу.

Путешественники, отправлявшиеся на Восток частным порядком, как Марко Поло, а не выполнявшие какие-то официальные поручения, волей-неволей удовлетворялись описаниями внешнего великолепия и всяких странностей по эту сторону пурдаха, который являлся самым близким аналогом «железного занавеса», существовавшим когда-либо до наших дней. В «запретные города» – Пекин, Лхасу и многие другие в Северной Африке и Азии – любопытному европейцу всегда удавалось проникнуть куда легче, чем в женскую половину самой бедной и жалкой лачуги где-нибудь на окраинах крупных международных сеттльментов, таких как Танжер, Александрия или Бомбей.

Нашими первыми источниками сведений о гаремах за пределами Турции, достоверность которых не подлежит сомнению, оказались английские гувернантки – племя более неукротимое и упорное, чем любой исследователь Африки или тропиков, – и французские аристократы XVIII в. О последних можно сказать, что они составляли, возможно, самую любознательную в интеллектуальном отношении касту, которую когда-либо видел мир. Незваные гости обоих полов и обеих категорий допускались в гаремы лишь благодаря престижу, которым пользовались в то время их государства среди восточных властителей, презиравших их до тех пор, пока прогресс в сфере коммуникаций не открыл глаза обеим сторонам. То, что европейцы видели и слышали в этих случаях, а также то, что было доступно их обонянию и осязанию, может восприниматься как очень близкая к действительности картина жизни женщин в доме состоятельного мужчины. Особенно это верно, если речь идет о воспоминаниях гувернанток, зачастую живших очень подолгу на женской половине. Следует иметь в виду, что эта картина могла наблюдаться везде с тех пор, как цивилизация достигла той ступени в своем развитии, на которой начали появляться состоятельные мужчины. Исключение составляли христианские страны.

В 1866 г., например, маркиз де Бовуар посетил остров Ява. Его отчет об этом представляет больший интерес, чем рассказы его предшественников, побывавших там за сто лет до него. И дело не только в том, что маркиз располагал лучшими возможностями и отличался коммуникабельностью, но и в том, что, будучи аристократом до мозга костей, принадлежавшим к породе, которая уже тогда начала вымирать, он обладал складом характера писателя, забирающегося в поисках новых тем и впечатлений в самые отдаленные уголки планеты. Особенно много таких людей появилось после окончания последней мировой войны.

В гареме

В странствиях по свету компанию маркизу составляли два молодых отпрыска королевской орлеанской династии, с семьей которых он находился в близких отношениях. Султан Явы, должно быть, слышал, что Франция являлась одним из лидеров индустриального мира, хотя в действительности к тому времени она уже начала утрачивать ведущие позиции в Европе. Поскольку высокие французские гости выразили настойчивое и, с точки зрения азиата, едва ли не бесцеремонное, если не сказать больше, желание осмотреть гарем, индонезийский суверен оказал им такую любезность, лично выступив в роли гида.

Де Бовуар пишет: «Нашим взорам представилось изобилие позолоченных предметов, ковров, арабесок и кроватей с причудливыми цветастыми украшениями. Мы увидели крутые винтовые лестницы из сандалового дерева, с обеих сторон которых на значительной высоте были установлены некие, похожие на алтарь, сооружения, размером с небольшую голубятню. Вокруг них висели чаши, в которых горели благовония, издававшие приторно-сладкий запах. Клубы дыма, наполовину скрывавшие эти сосуды, отрывались от них и, плывя в воздухе, постепенно таяли. Казалось, что в этих огромных покоях, которые в длину достигали почти пятисот футов, находятся горы и долины. Там было множество ажурных ширм, создававших настоящий лабиринт, в котором словно тени исчезли испуганные нашим появлением женщины. Однако султан прикрикнул на них. И вскоре нас окружила женская компания, очарование которой зависело скорее от ее юности, чем от цвета кожи тех, кто ее составлял. Там было сорок женщин, и все они заискивающе улыбались своему повелителю и принимали томные позы. Казалось, что перед нами стоят блестящие восковые куколки. Их обнаженные груди, отличавшиеся безупречностью форм, были украшены лишь ожерельями и драгоценностями, а бедра обтягивали саронги розового цвета. Мне все это показалось сказочным сном, навеянным сюжетами из «Тысячи и одной ночи». Султан представил нас своей матери и четырем другим достопочтенным пожилым леди, которые также принадлежали к числу жен его почившего отца. Затем наст у пил черед его дочерей, все одеяние которых в большинстве случаев сводилось к нескольким алмазам. Таковых насчитывалось сорок восемь. Султан женился в двенадцать лет, и за каждый год у него в среднем родилось по три дочери, не считая двух сыновей».

Можно предположить, что черты этого непременного атрибута султанской власти почти не претерпели изменений с тех пор, как на Яве более чем за тысячу лет до описанного выше посещения гарема появились первые султаны. Вполне естественно, объектами подобных посещений становились лишь более грандиозные гаремы, что являлось результатом происков западных противников многоженства, преимущественно итальянцев или англичан, имевших место с начала XIX в. и до наших дней. Однако задолго до этого времени полигамия, распространенная среди более удачливых жителей, населяющих большую часть цивилизованной поверхности планеты, возбуждала, как уже упоминалось выше, сильное любопытство и иногда даже еще более сильную зависть неугомонных приверженцев моногамии из Европы, которые в то время являлись самыми мобильными из всех человеческих существ.

Хотя до нас дошли документы крестоносной братии, от которых веет ледяным безразличием и презрением, весьма вероятно, что в устном варианте они имели совершенно иное звучание. Разграбление восточного города, когда в гаремы, как в европейские женские монастыри в подобных случаях, врывалась солдатня, вне всякого сомнения, описывалось в выражениях, рассчитанных на то, чтобы у тех, кто уклонился от участия в походе и остался во время непрерывных войн на Западе, потекли слюнки. Ибо жены и дочери сарацин⁴⁰ – вернувшийся воин наверняка не упускал возможности подчеркнуть это обстоятельство- ни в малейшей степени не были похожи на робких, дурно пахнущих, тощих и неопытных обитательниц монастырей, у которых в жилах текла рыбья кровь.

По их описаниям, это были женщины сильные духом, жившие в роскоши, искушенные в любви и, конечно же, потрясающей красоты.

В одном из своих рассказов Жюль Леметр⁴¹ потчует читателей изысканным описанием сцены, во время которой крестоносец впервые в своей жизни входит в гарем.

Отрывок из этого рассказа передает суть широко распространенных представлений о жизни восточных красавиц.

«Мессир Ори пинком ноги распахивает «дверь», ведущую в покои женщин. И вот они, – продолжает автор, – предстали его глазам – лежавшие среди подушек на ковре, ворсистом, как густейшая трава, пышнотелые создания, с накрашенными лицами, разодетые в яркие шелка. Свет, проникавший сюда через окна из цветного стекла, был явно недостаточным, чтобы полностью осветить это дьявольское место. С расставленных то здесь, то там жаровен вились вверх спирали голубого дыма, издававшего ядовито-приторный запах.

Самая красивая из этих женщин извивалась у Ори в ногах, плача и произнося мольбы на сарацинском языке. Она обвила его своими руками и перемежала ласки и нежные взгляды своими мольбами. Он не мог понять ее слов, но он знал вполне достаточно, чтобы понять, что эта язычница хочет ввести его в соблазн. И сейчас он не осознавал ничего, кроме ее материальной и земной красоты. Он видел только ее, тугобедрую, осыпанную дождем шелковистых янтарных волос, пахнущую свежим медом, и эти миндалевидные глаза, такие черные под густыми ресницами».

Мессир Ори, конечно же, не поддался чарам соблазнительной сарацинки. Во-первых, рядом с ним оказался его капеллан. Во-вторых, он дал клятву на верность своей возлюбленной, оставшейся во Франции. А в-третьих, этот рассказ был опубликован в тот период, когда даже во Франции по-настоящему амбициозные писатели не могли позволить себе игнорировать сексуальный кодекс, официально действовавший среди христиан – сторонников моногамии. И поэтому этот в высшей степени надуманный персонаж крестоносца просто ударом ноги отшвырнул прочь несчастную девушку и бросился к выходу из этого «дьявольского места» вслед за своим, исходившим потом, капелланом. Можно лишь констатировать, что в реальной жизни мало кто из крестоносцев следовал его примеру.

Именно благодаря сказкам такого рода, которыми изобиловали XIX и XX вв., и возникла легенда о типичном гареме как о месте, где процветает более или менее рафинированный разврат. Однако такие сцены могли иметь место только там, где владелец гарема был одновременно и очень богатым, и очень сладострастным человеком. В любое время средний гарем вполне преуспевающего восточного мужчины не содержал ничего экстраординарного. Там обычно находились четыре-пять молодых наложниц сравнительно привлекательной наружности, однако не красавицы, от которых захватывало дух, и рабыни-служанки разного телосложения и цвета кожи. Иногда там могли находиться и одна-две жены, еще не совсем утратившие былой привлекательности. Остальные женщины – бабушки, тети и другие родственницы – составляли подавляющее большинство и либо находились в преклонном возрасте, либо отличались безобразной внешностью, а порой сочетали в себе и то и другое.

Что бы там ни рассказывали легенды, навеянные затворничеством восточных женщин с загадочными темными глазами, скрывающимися под непроницаемым чачваном, их лица совершенно заурядны, а иногда даже безобразны. А если подходить к морщинам и дряблым телесам с европейскими мерками, то самой молодой из обитательниц гарема порой можно было дать в лучшем случае лет тридцать. Однако крестоносцы, попивая затем вино за домашним столом, возможно, хвастались, что познали восточных женщин в полной мере и в конце концов решили предпочесть сомнительным радостям полигамии сравнительно большую свободу, разнообразие и пикантность, присущие сексуальным отношениям, протекающим под эгидой христианского закона, который обязывает к моногамии. К этому же заключению рано или поздно приходили и те, кто оставался на Востоке, соблазненные скорее легкой наживой и властью, а не гаремными наслаждениями.

В великом споре, который продолжается до сих пор и имеет своей целью выяснить, какой же метод более предпочтителен для обеспечения сексуального здоровья общества – полигамия или моногамия, еще ни в коей мере не считается доказанным, что самая древняя и широко распространенная традиция – плюрализм официальных партнеров женского пола (если к таковому существуют материальные предпосылки) – является лучшим решением с любой точки зрения. Что в этой связи совершенно ясно, так это то, что средний мужчина во всем мире, каковы бы ни были его традиции, скорее предпочтет иметь интимные отношения с несколькими молодыми женщинами либо одновременно, либо поочередно, чем ограничить себя одной любовницей или женой, будь она молодая, среднего возраста или же старая. Вопрос женской сексуальности не так прост, будучи усложнен вмешательством мощных материнских и семейных инстинктов. Однако, возможно, основная тенденция здесь развивается так же, как и у мужчин.

Глава 3. Турецкое наслаждение

I

Турки неизменно, с самого первого упоминания о них в истории, относящегося к XIII в., и вплоть до самого недавнего времени, были известны большинству европейцев лучше других восточных народов; хотя в наши дни большая часть внимания Запада приходится на долю жителей Индии и Дальнего Востока, не говоря уже об африканцах. Следовательно, даже современный европеец, думая о гаремах, думает, подобно Делакруа⁴², прежде всего о том, что они представляли собой в Турции.

В Турции полигамию официально запретили в 1926 г. Однако этот запрет вызвал куда менее радикальные последствия, чем можно было ожидать. Даже до этой даты редкий турок со скромным достатком мог позволить себе иметь больше одной жены. Справедливости ради следует заметить, что он мог вступать в половые сношения со своими служанками, используя их таким образом в качестве неофициальных наложниц.

В XIII–XIV вв. турецкие султаны находились в состоянии перманентного конфликта с императорами Византии, ближайшей европейской соседки Турции, и так продолжалось, пока Мехмед II Завоеватель не овладел столицей империи в 1453 г. В 1492 г. судьбу Константинополя разделил Белград. Затем владычество османов распространилось на весь Балканский полуостров, Богемию⁴³, Далмацию⁴⁴ и Эгейские острова.

Сын Баязида II Селим I Явуз, что по-турецки означает Грозный, правил Османской империей с 1512 по 1520 г. и добавил к ее владениям Египет и Месопотамию. Отношение этого султана к женщинам отличалось своеобразием. Как пишет его современник англичанин Ноулз, «он (Селим I) не терпел присутствия своих жен при дворе, и если и бывал в их обществе, то преследовал при этом единственную цель – воспроизведение рода, и даже тогда не выказывал никаких симпатий или привязанностей: будучи не особенным почитателем женщин, но получая большее наслаждение от неестественных развлечений». Сын Явуза Сулейман I Великолепный находился на троне с 1520 по 1566 г. и за это время завоевал почти всю Венгрию, осадил Вену которая выстояла лишь чудом, захватил Персию и оккупировал Йемен. Как и его предшественники, Сулейман сначала придерживался полигамных отношений, но затем воспылал страстью к наложнице славянского происхождения Роксолане, с которой в 1533 г. сочетался официальным браком. Ради Роксоланы султан отказался от всех других женщин своего гарема и до конца своих дней жил только с ней, то есть стал довольствоваться моногамным браком.

Султан в гареме

В результате всех вышеперечисленных территориальных приобретений площадь Османской империи вместе с Малой Азией и Северной Африкой составила около 2 400 000 кв. миль. На этой территории проживало 60 миллионов человек.

Роксолана

С этого периода и до начала ХХ в. Турция и Европа поддерживали между собой тесные и продолжительные контакты, одним из результатов которых явилось более или менее подробное знакомство европейцев с турецкими социальными институтами, в частности с гаремом. Причем о том, что он представляет собой в Турции, на Западе знали несравненно больше, чем об аналогичных заведениях во всех других нехристианских странах. Большая часть документов относится к собственному гарему султана, или сералю, как его вскоре стали называть ближайшие европейские соседи турок – итальянцы.

Венецианский посол в Турции, служивший там в XVII в., пишет, что комплекс строений, известный под этим именем, включал множество зданий и павильонов, соединенных между собой террасами. Главным из них являлся великолепный резной павильон, где находился тронный зал. Вся прислуга этого и других зданий, а также гарема состояла из мужчин. Сам гарем своим видом и внутренней композицией походил на огромный монастырь, где размещались спальни, трапезные комнаты, ванные и прочие помещения разного рода, призванные создать удобства для обитавших там женщин. Его окружали огромные цветочные клумбы и фруктовые сады. В жаркую погоду обитательницы гарема гуляли по кипарисовым аллеям и наслаждались прохладой, исходивший от фонтанов, которые там были устроены в немалом количестве.

В гареме жили 3000 женщин. В это число входили молодые наложницы, женщины постарше, надзиравшие за ними, и невольницы. Все наложницы были иностранками, некоторые стали добычей янычаров и других турецких солдат, других приобретали на невольничьем рынке, а третьи приходили сами, по своей собственной инициативе. Их всех учили играть на музыкальных инструментах, петь, танцевать и готовить. Видные сановники и военачальники, желая заслужить расположение монарха, часто дарили ему юных девственниц, которые также становились затворницами гарема. Они либо покупали их специально для этой цели, либо отбирали из числа своей челяди. Всех этих молодых женщин сразу же принуждали принимать мусульманскую веру. Для этого требовалось поднять к небесам палец и повторить традиционную формулу «Нет Бога, кроме Аллаха, и Магомет – пророк его». Интересно знать, сколько девушек отказалось сделать это, однако таких фактов либо не было отмечено, либо их нигде не регистрировали, поскольку в архивах не сохранилось никаких упоминаний на этот счет. После обращения в ислам девушек в обязательном порядке подвергали проверке, каковая в наше время именуется тестированием. Проверялись их физические данные и умственные способности. Этим обычно занималась старшая по возрасту из наставниц. Затем девушек размещали в различных комнатах согласно их возрасту и достоинствам, группируя вместе тех, кто находился на одном уровне развития, точно так же, как это делают в современных образовательных учреждениях. Каждая спальня была рассчитана на сто девушек и устроена таким образом, что вдоль стен размещались диваны, а центральное пространство оставалось свободным, как в госпитале, чтобы по нему могли ходить наставницы, каковых приходилось по одной на каждые десять наложниц. Ванные, туалеты, мануфактурные склады и кухни находились рядом с дортуарами. Днем наложниц обучали турецкому языку, рукоделию и музыке. Им предоставляли великолепные возможности для отдыха и развлечений как в самом гареме, так и снаружи, в окружавших его садах, где они играли в различного рода игры, в том числе очень подвижные и шумные. В такие моменты они давали выход своей нерастраченной физической энергии и становились похожими на детей, шаловливых и проказливых. Если не во всех деталях, то в принципе это заведение, должно быть, в значительной степени походило на привилегированную закрытую школу для девочек, какие появились в XX в. в Англии. В таких школах резвые юные ученицы, находившиеся во всех других отношениях под строгим присмотром, прекрасно проводили время и сохраняли о своем пребывании в «альма-матер» самые добрые воспоминания даже в преклонном возрасте. Единственная ощутимая разница, помимо присутствия евнухов, заключалась в причине, которая привела в сераль всех его обитательниц. В этом заведении их готовили вовсе не к тому, чтобы они стали женами и матерями тех, кто принадлежал к правящей касте, а к тому, чтобы они, время от времени отдаваясь своему повелителю, ублажали его как можно более изощренными ласками. Возможно, последняя цель не отражала в соответствии с представлениями, бытовавшими на Западе, такого высокого идеала, как первая; и тем не менее для ее достижения требовалась не менее тщательная подготовка.

Танец наложницы в гареме

Султан, как пишет посол, никогда не видит и не посещает этих молодых женщин, если не считать того случая, когда их ему представляют на официальной церемонии. Если же они ему вдруг понадобятся для какой-либо цели, пусть даже ему захочется всего лишь послушать их игру на турецкой флейте и пение или же посмотреть их танцы, он уведомляет об этом дежурную наставницу. Она затем выстраивает девушек в шеренгу, и монарх инспектирует их, подобно тому как офицер осматривает строй солдат на плацу. Однако здесь все сходство заканчивается. Ибо, когда он смотрит особенно пристально на какую-либо девушку, это вовсе не означает, что она «одета неподобающим образом» или ей нужно сделать более аккуратную прическу. Это значит, что позднее она должна будет провести с ним ночь. Иногда в таких случаях султан еще более конкретизирует свой выбор, бросая носовой платок в сторону приглянувшейся девушки.

Девушку, которой улыбнулось счастье – ибо такое внимание султана может означать множество привилегий впоследствии, – готовили к свиданию с монархом со всем тщанием. Ее купали в ванне, натирали душистыми маслами, выщипывали ненужные волосы, массажировали, наряжали и украшали. Все эти процедуры длились, как правило, многими часами и всеми своими хлопотами, беготней и суматохой превосходили приготовления любой европейской невесты к ее моногамному браку.

Наконец в портрете наложницы поставлен последний штрих, и несколько пожилых черных невольниц ведут ее в личные спальные покои султана, которые находятся там же в гареме. Пара этих негритянок остается в спальне всю ночь, и каждые два-три часа им на смену приходят новые стражи женского пола. Их главной обязанностью является присмотр за двумя факелами, которые горят всю ночь. Один из этих факелов находится у двери, а другой – у подножия кровати. Утром султан встает первым и надевает чистую одежду, а не ту, в которой он пришел прошлым вечером. Эту одежду вместе со всеми деньгами, хранящимися в ее карманах и зачастую составляющими немалую сумму, он оставляет в качестве подарка спящей наложнице.

Если позднее выясняется, что эта девушка беременна, ей тут же присваивают титул «султанши года». Если у нее рождается мальчик, этот титул подтверждается пышной официальной церемонией, и счастливой наложнице на время поручается управление всем гаремом. В ее подчинение поступают даже все наставницы. Вне всякого сомнения, такое положение является верхом мечтаний любой школьницы в любой стране.

И это еще не было пределом. Могут последовать и другие почести. Султан мог даже в исключительных обстоятельствах жениться на ней, наделив ее, как того требует закон пророка, приданым. Однако этот подарок должен соответствовать сану дарителя и масштабу благотворительной деятельности, которой должна заниматься султанша. Своей пышностью он должен поражать воображение, достигая сотен тысяч цехинов, и поэтому даже из турецких монархов немногие могут пойти на такие расходы. Придворные, которые также имеют виды на эти деньги, всегда поощряли колебания султана в этом вопросе.

Но даже если до свадьбы дело не доходит, «султанша года» получает право на свиту из тридцати евнухов и соответствующего количества невольниц. Когда она покидает пределы дворца, улицы очищают от прохожих и зевак. Если же она и ее свита намереваются совершить прогулку по Босфору в катерах, то гребцы выходят из них и отворачиваются в сторону, ожидая, пока женщины займут свои места в палубных каютах, которые завешены плотными шторами и находятся под усиленной охраной. Помимо наложниц, которых еще называют одалисками, от турецкого слова odal, означающего «палата», и фавориток из их числа, «кадин», которые по рангу делятся на первых, вторых и третьих, а также наставниц и невольниц, в гареме живут тетушки, сестры и дочери султана. Если султан решает выдать кого-либо из своих родственниц замуж, то, по обычаю, он обязан дать за ними очень богатое приданое, в которое должны внести свой вклад все остальные обитатели гарема, в том числе евнухи и невольницы, нравится им это или нет. Если будущий муж этой родственницы не в состоянии обеспечить свою высокую невесту достаточно многочисленной и хорошо вышколенной челядью, как того требует ее положение, или же у него нет роскошного дворца, султан дает ему таковой за счет казны. Однако на этом финансовому везению жениха наступает конец, так как он не только сам обязан найти средства для выплаты довольно значительного выкупа, но и тратить немалые деньги на удовлетворение всяческих прихотей своей новой жены, которой он уступает в социальном смысле, независимо от должности, занимаемой им до и после этого знаменитого события. Как правило, эта леди прилагает все усилия к тому, чтобы он не забывал, какую честь она ему оказала, став его женой.

Многие наложницы, естественно, так никогда и не удостаиваются чести разделить ложе с султаном. Их более удачливые товарки презирают этих несчастных девушек и издеваются над ними, делая это с чисто женской изобретательностью. Однако в конце концов эти страдания бывают не напрасными и в определенной степени вознаграждаются. С течением времени девушка, на которой монарх ни разу не задержал своего взгляда, становится наставницей просто по выслуге лет и получает возможность отыграться на тех, кто ее тиранил. Достаточно часто менее привлекательные молодые женщины оказываются самыми хитрыми и в итоге поднимаются по служебной лестнице очень высоко. Что касается женщин, родивших султану детей, то обычно он больше не спит с ними, но отсылает в другие имперские гаремы, откуда им нетрудно вырваться, если они находят себе достойную пару и с согласия повелителя выходят замуж.

Однако в то время как фаворитки и «султанши года» могут приходить и уходить, одна женщина постоянно держит в своих руках бразды управления всем заведением. Это мать монарха, которая носит титул Sultana Valide – валиде-султан. Ее помощницей является старшая наставница. Затем идет длинный список должностей ниже рангом, от важной леди казначейства до такой мелкой рыбешки, как хозяйка шербетов (напитков из фруктовых соков) или, например, главная подавальщица кофе. Каждая женщина, входившая в эту иерархию, например старшая горничная, хозяйка платьев, смотрительница бань, хранительница драгоценностей, чтица Корана и старшая кладовщица, имела в своем подчинении группу учениц, из которых и назначалась ее преемница. Из этих групп рождались более или менее постоянные маленькие компании, объединенные своими собственными интригами и амбициями как в частной, так и в публичной сферах, и каждая такая компания пыталась опередить соперниц в борьбе за благосклонность валиде-султан, старшей наставницы или наиболее могущественного евнуха.

Гарем обычного турецкого торговца или чиновника, разумеется, никак не мог претендовать на хотя бы отдаленное сходство со всем этим великолепием. Он обычно располагался на верхнем этаже в передней части дома и оборудовался отдельным входом. Он имел свой собственный двор и сад. Селамлик (мужскую половину) и гаремлик (женскую половину), как правило, разделяла запертая дверь, ключ от которой хранился у хозяина дома. Рядом с дверью был устроен люк, и через него пища, приготовленная женщинами, могла подаваться мужчинам, которые никогда не ели с ними за одним столом. Несмотря на подобное затворничество, женщины, принадлежавшие к среднему классу, вполне могли положиться на своих образованных мужей и законодательную систему, которая не только в значительной степени благоволила к ним, но и довольно эффективно функционировала. Они редко терпели те унижения и оскорбления, которые выпадали на долю их сестер в Марокко, Персии или Индии. Вышесказанное относится по меньшей мере к турчанкам, проживавшим в европейской части Османской империи.

Обстановка гаремлика в доме средне зажиточного турка состояла из жестких диванов, настенных ковров и половиков. Решетчатые окна позволяли обитательницам наблюдать за происходящим на улице и в то же время не давали возможности прохожим заглянуть внутрь. В центре гаремлика находился просторный зал, или гостиная, откуда открывался доступ в комнаты меньшего размера, располагавшиеся по обе стороны этого зала. План такого гарема почти полностью совпадает с тем, что удалось обнаружить в результате археологических раскопок. В стене зала, в другом его конце, напротив входа, как правило, имелось несколько окон и иногда устраивался просторный альков, причем его пол был приподнят примерно на один фут⁴⁵ относительно основного уровня. С трех сторон вдоль стен шел низкий диван, и в одном углу высилась стопка плоских прямо угольных, довольно жестких подушек, на которых обычно сидела хозяйка гарема. Она принимала гостей, держа в одной руке шкатулку с драгоценностями, а в другой – зеркало. Помимо вышеперечисленных предметов, здесь мог находиться еще столик с мраморным верхом, на котором стояли зеркало и канделябр. Столик помещался у стены, а с обеих его сторон находились ниши с полками, где хранились флаконы с розовой водой, кубки со шербетом и различные украшения и безделушки. В XIX в. к этому обязательному перечню обстановки добавилось несколько простых стульев европейского образца. Помимо этого, рядом с диванами обычно стояло несколько круглых ореховых столиков, инкрустированных перламутром, предназначавшихся для пепельниц, спичек (после изобретения последних), чашек с кофе и т. п.