Читать книгу: «Пельмени»

Name: Пельмени
Author: Диника Деми

Шрифт:

Предисловие

Если бы Толик знал, что пельмени станут той самой спичкой, с которой начнется пожар событий, сметающий его привычную жизнь, он бы, конечно, взбунтовался против семейной традиции. Но незнание – не оправдание. Что сделано, то сделано, и обратный путь, словно след на подтаявшем снегу, безнадежно растаял.

Толик немного женатый, а в паспорте холостой, он наслаждался жизнью и работой. А еще свободой, которая была ему верной и щедрой женой: с головокружительной карьерой, с правом выбирать, чье теплое тело, пахнущее духами или просто солнцем согреет его вечер.

Семья? Для Толика это слово пахло, как родительский дом – воскресными пирогами, старой древесиной и вечным уютом. Это было раз и навсегда. Всё время искал ту единственную, с которой захочется повторить этот надежный мирок, обрести свои традиции и детей.

Одна из таких традиций, пахнущая мятой и хвоей, ждала его каждое тридцатое декабря: лепка пельменей с сюрпризом для новогоднего стола. И в этот раз честь спрятать в тесто с мясом обещания будущего года доверили Толику, как старшему великовозрастному ребенку, который легко доставал рукой до потолка и занимал неплохую должность на работе.

На неглубокой тарелке лежали крошечные металлические предсказания: колечко, монетка, пуговица. Их значения, как священный свиток, младшая сестра вывела на листе и водрузила на камин в зале.

Толик торопился. От него пахло свежестью и дорогим одеколоном, темные непослушные волосы были смирно уложены. Он уже облачился в рубашку, которую три часа гладил с почти религиозным рвением, выжигая каждый крошечный мятый намек, и заправленную в идеально сидящие брюки. Ему бы только заскочить в свою новую, еще пахнущую ремонтом ипотечную квартиру, но душа, как всегда, тянулась в старый отчий дом, пропахший детством.

Свой шрам на губе он считал клеймом, поставленным мячом в шестом классе, и не догадывался, что вместе с карими глазами, оттененными густыми, как у сестры-красавицы, ресницами, он придает лицу не неуклюжесть, а характер.

Вот и всё. Последний сюрприз утонул в прохладном, упругом тесте. Толик, отряхивая с пальцев бархатистую муку, подошел к выстроившемуся на столе полку не совсем ровных, но оттого еще более душевных пельменей. Он замер над ними и, проводя ладонью в сантиметре от белых кругляшей, начал что-то шептать, словно заговаривая тесто.

– Толя, ты это о чем? – пронзила тишину сестра.

– Да так, ни о чем, – он вздрогнул и прекратил шепот. – Посмотрим, что всем нам выпадет в Новом году!

– Посмотрим, посмотрим, кто у нас везунчик, – голос матери доносился из-за спины, где она вытирала стол. – Я не хуже тебя налепила, а уж в кипятке они все станут на одно лицо, как солдаты на параде. Главное, чтобы не развалились! Ты сейчас куда?

Услышал вопрос матери, уже выходя из кухни.

– У меня корпоратив, завтра буду с вами, – он вернулся, поцеловал маму и как в детстве дождался, когда она перекрестит его.

С легким сердцем и материнским благословением за пазухой, Толика наконец-то отпустили.

«Утро тридцать первого или уже вечер Нового года? Кажется, в висках засел молотобоец. Боже, как раскалывается голова!» Он вытащил занемевшую руку из-под одеяла и потянулся к выключателю настольной лампы, но ладонь наткнулась на незнакомое тепло. На кровати кто-то лежал. «Имя… А помню ли я, как её зовут?» Пытаясь повернуть тяжёлую, свинцовую голову, не отрывая её от подушки, он лишь стонал – получилось жалко и неуклюже. – «Надо разбудить и вежливо попрощаться, пока я снова не отключился».

Он провел рукой по бархатной, тёплой коже плеча, и в следующее мгновение ладонь девушки звонко, с хлопком, врезала ему по уху. Не говоря ни слова и не глядя на Толика, незнакомка поднялась и, молча натянув на себя тёплую, грубоватую кофту и брюки, вышла из спальни. Через минуту глухо хлопнула входная дверь, звенящей тишиной падая в пустоту квартиры.

Толя лежал в полной прострации, не в силах осознать произошедшее. Он привык, что девушки просыпаются томные и обнажённые, пытаются задержаться в его квартире подольше, заварить кофе, завязать разговор… Но чтобы вот так – спала одетая с вечера – да еще и лещя отвесила ни за что? Анатолий остался в полнейшем, кислом недоумении.

Кое-как раскачавшись к обеду, он вспомнил, что не купил еще подарки родным. Все бы простили, но вот бабушку – ту самую, что пахнет яблочным пирогом и добротой, – обижать не хотелось. Толя вылез из машины и осторожно доплелся до первого попавшегося магазина и зашел внутрь.

Магазин буквально окутал его воспоминаниями – он был точной копией бабушкиного шкафа: мягкие груды пряжи всех цветов радуги на полках, в стеклянных баночках: пуговицы-бусинки, забавные пластиковые глазки, крошечные носики, россыпи цветочков и листиков. Бабушкина кровать всегда укрыта пледом, который она связала себе на юбилей, все бесчисленные кофточки, жилетки, свитера и даже забавные носки с вязаными тапочками для всех домочадцев – дело рук любимой бабушки. На стене в её комнате висели три удивительные картины, вышитые уже дряблыми, исчерченными морщинами, но такими умелыми пальцами.

«Так что же ей подарить?» – в отчаянии задумался Толик, от этого калейдоскопа ярких пятен голова заныла с новой силой.

В воздухе магазина причудливо сплетались запахи: терпкий дух клея, сладковатый аромат сушеных трав и, кажется, дешёвый чай в пакетиках, помешанный с душистым мылом. В носу противно защекотало, и Толик громко, на весь магазин, чихнул. Хор женских голосов тут же пожелал здоровья как минимум на год вперед.

Анатолий подошел к прилавку, где аккуратной стопкой лежали наборы алмазной мозаики. Две женщины придирчиво перебирали коробки, заворожённо разглядывая сияющие образцы будущих картин. Так и не сумев выбрать что-то подходящее, он пошел к продавцу за советом.

Женщина средних лет внимательно выслушала его сбивчивое и невнятное объяснение:

– Скажите, а ваша бабушка, как к религии относится? – поинтересовалась та.

– Думаю, нормально, она в храм часто ходит, если вы об этом. Кажется, все бабушки там бывают, – с излишней уверенностью произнес он.

– Прекрасно! А как зовут-то вашу бабушку? выясняла продавщица.

– Елизавета, прямо как королеву, – гордо произнес Анатолий.

– Тогда могу предложить вам именную икону святой Елизаветы, для вышивки бисером. Со зрением у бабушки как? – женщина посмотрела поверх очков.

– Книги читает без очков, а вяжет в очках, – с теплотой вспоминая родное лицо, рассказал Толик.

– Вот и отлично! Подарок что надо, вашей бабушке обязательно понравится, а когда вышьет, можно в храме её и освятить.

Подарок торжественно упаковали, он расплатился и выпорхнул на свежий, морозный, обжигающий лёгкие воздух. В городе трескучий мороз ни на шаг не отступал, зима полноправно хозяйничала, укрывая все клумбы пушистым снежным одеялом, украшая окна ажурными, ледяными узорами и румяня щеки прохожих в сочный, ярко-красный цвет.

Толик стрелой забежал еще в три магазина и помчался к родителям. Машина уверенно шла по заснеженной каше, бережно неся его к любимому дому, где ему всегда и искренне рады.

Первом, что оглушило Толика при входе, стал восторженный, знакомый до слёз голос бабушки. Сначала прошел к сияющей елке и положил все подарки в растущую общую кучу. Потом повернулся к бабушке, которая неотступно проследовала за ним в гостиную.

– Внучек, ты мне вчера звонил и торжественно пообещал познакомить со своей невестой, – в голосе Елизаветы не было и тени шутки.

Толя остолбенел и уставился на любимую Елизаветушку. Мозг яростно отказывался верить и принимать эту дикую информацию. Бабушка, невысокая, почти миниатюрная, стояла напротив, и на её морщинистом, как печёное яблоко, лице он видел только добрую, лучезарную улыбку. Из-под праздничного, нарядного платочка, подобранного в тон вязаной кофте, выбивались серебряные прядки. Она давно в шутку называла себя старухой, но заряжающая энергией бодрость в её движениях ясно говорила: маразм ей не грозит, а значит, она не выдумала, и этот кошмар – явь. Елизавета терпеливо ждала ответа.

– Я… с невестой? – переспросил он, и голос его дрогнул.

– Ну не притворяйся, внучек, будто не расслышал, – ты чётко пообещал нам познакомить с невестой.

Из коридора донеслись голоса, и бабушка пошла посмотреть на гостей. Толик сдавленно вздохнул, лихорадочно достал телефон и в ужасе уставился на вчерашние звонки. «Был звонок… Около одиннадцати. Но я не помню, что я пил и где я был?!» Вопросы пока лишь висели в воздухе, без ответов. Не успел он сунуть телефон в карман, как тот пронзительно зазвонил.

– Слушаю. Да, это я. Кого? И вы хотите сказать, что я заказал коней? Мужчина, вы там сами-то в порядке? Ах, это я был не в себе, когда заказывал? Погодите… – Толик пытался протолкнуть комок, вставший в горле, – как в детстве, когда грозили ремнём. – Я их уже оплатил? А можно узнать, что я ещё такого наговорил?

Он слушал внимательно, замирая, иногда с силой прикладывая ладонь ко лбу, закрывал глаза и безнадёжно качал головой.

– Да, ваше предложение… заманчиво, чтобы просто так отказаться. А можно? Я вас правильно понял? Но… чего уж там. Я соглашаюсь. Что же мне теперь делать, раз наговорил – отвечай. Я подписываюсь и жду этих саней с рысаками да как и заказывал на то число.

На том конце убедились, что человек заказчик трезв и отдает отчёт в своих действиях, отключились. Толик расширенными глазами уставился на экран смартфона.

Разговор окончен. Толя, с трясущимися от волнения пальцами, решил срочно просмотреть входящие и пропущенные звонки, а главное – куда он сам звонил, натворив дел. Не успел он коснуться экрана, как телефон вновь залился трелью, на этот раз бодрой и знакомой. Звонил старый друг Олег. «Ну, хоть один луч света в этом царстве тьмы!»

– Олежек! С наступающим!

– Толь, ты где пропадаешь? Мы вчера тебя так и не дождались, пельменей налепил, хватит наверное на весь год?

– Как «не дождались»? Погоди, я вчера после обеда уже мчал к вам.

– Толь, ты это… еще не отошел? Мы тебя с пятницы не видели, а вчера был корпоратив, и ты, между прочим, его благополучно пролюбил.

– Олег, хватит зубы скалить. Говори правду!

– Да ей-богу, тебе весь коллектив подтвердит, что тебя на корпоративе не было, а еще замдиректора зваться изволишь.

Толик уставился на телефон, словно этот кусок пластика и стекла вдруг заговорил на древнешумерском.

– Так где я тогда был? – выдохнул он, и в голосе его прозвучала нота настоящей, щемящей тоски.

– Толян, да ты в порядке?

– Ни-че-го не помню, что вчера было.

В этот момент в комнату, словно наряд десанта, вошли брат Николай, бабушка и сестра Катя. Толя, торопливо попрощавшись с другом, ощутил, как последняя хлипкая надежда на прояснение ситуации рухнула в тартарары. Он оказался в еще более причудливом и пугающем положении.

Бабушка, увлеченно жестикулируя, повела внука и внучку в гостиную, уселась на диван и погрузилась в рассказ. Толик решил сделать ноги и подняться в свою комнату, которая, даже после его отъезда в собственную квартиру, оставалась его личным, нетронутым святилищем. Сделав несколько шагов к коридору, он услышал голос брата.

– Анатолий, я хотел бы поинтересоваться, с какой целью тебе понадобился воздушный шар в такой адский мороз? Я, конечно, списал всё на ночную шутку, но все же…

Вопрос брата застопорил его на месте, словно удар об лед. Толик буквально выпал в осадок. Глаза от ужаса стали круглыми, как блюдца, рот беззвучно открылся. Руки беспомощно поднялись, бессильно опустились, но ничего, кроме мычания, издать он не смог.

– Это… Как тебе… Ну… Вообще-то…

Николай лишился и последних капель терпения и, резко перебив брата, отрезал:

– Меньше пить надо, я так и думал. Когда же ты, наконец, за ум возьмешься? Не приспособлен твой организм к спиртному – и не трави себя совсем.

Толик в очередной раз бессильно махнул рукой и покинул поле боя, оставив бабушку наслаждаться общением с любимыми, примерными внуками. Поднявшись в комнату, он с размаху плюхнулся на кровать и, закрыв глаза, попытался выудить иззакоулков памяти хоть что-то из вчерашнего дня.

«Так. Я вышел из дома… Вызвал такси? Вроде да. Я ехал на корпоратив, а значит, собирался вовсю гулять… Почему я сегодня приехал на своей машине? Она же стояла у моего подъезда, а не здесь… Значит, был дома. Выходит, я сначала заехал к себе, а уже потом… Куда? Логично… Хотя какая уж тут логика!»

В дверь негромко, но настойчиво постучали.

– Входите, открыто! – автоматически, по городской привычке, крикнул Толя.

На пороге его комнаты стояла мама, в домашнем, уютном халатике и слегка замусоленном фартуке. В руках она сжимала тряпку, о которую вытирала набело пальцы.

– Сынок, скажи мне честно… Куда ты это вляпался?

От маминого вопроса, произнесенного тихим, дрожащим голосом, по спине Толика пробежала стая ледяных мурашек.

– Почему ты… так решила? Что такого?

– Отец, после твоего вчерашнего звонка словно в воду опущенный. Уже полдня буквально не разжимает губ. Сидит, думает о чем-то да тяжело вздыхает.

Толик потерял дар речи. Он резко встал и, бормоча что-то невнятное о том, что сейчас во всем разберется, пулей вылетел из комнаты на поиски отца. В доме его не оказалось. Толик на лету накинул дубленку, нахлобучил шапку и вынырнул в морозный, безмолвный двор.

Отец оборудовал двор с истинно немецкой педантичностью: заезд для машины и аккуратный гараж скромно притулились сбоку участка. Снегом основательно завалило деревянную беседку в глубине сада; тут же стояли вместительные качели на тросах в зимнем уборе походили на хрустальный гроб, подвешенный на цепях. Дорожки были безупречно почищены, но отца нигде не было видно. Толя направился в гараж – верное отцовское убежище, куда он прятался, когда на душе скребли кошки.

Толя скрипнул тяжелой дверью, озарив скучным светом лампочки Ильича пустующие стеллажи с банками, но бати внутри не оказалось.

– Дело приобретает совершенно криминальный оттенок, – прошептал Толик и тут же услышал, как со стороны бани глухо, словно выстрел, хлопнула дверь.

Он посмотрел на неказистое строение в углу сада, и сердце Толика ёкнуло: из трубы весело вился в морозный воздух плотный, жирный дым. Отец топил баню.

– Как же я забыл. Священный ритуал, мыться 31 декабря, но уже, видимо, без моего участия… Видимо, пельменей я и впрямь не заслужил, – бубнил под нос Толик, направляясь к бане.

На дорожке кто-то разлил воду, и она, схваченная колючим морозцем, превратилась в коварный, почти невидимый лед. Толик нелепо взмахнул руками, поскользнулся и с размаху шлепнулся на правый бок. Дубленка отчасти смягчила падение, но вбок вгрызлась тупая, нарастающая боль. Толя поморщился, потер ушибленное место, отчего боль вспыхнула с новой силой. Теперь он поднялся и, прихрамывая, вошел в баню, выпустив на улицу клубы душного, белого пара.

– Отец, ты здесь?

Из-за густых, молочно-белых клубов пара Толик стоял, как в слепой пелене, абсолютно ничего не видя. Он беспомощно вытянул руки вперед и пошел на ощупь, сделал неуверенных пять шагов и вдруг услышал сзади спокойный, глуховатый от влаги голос отца.

– Раздевайся, сынок, давай-ка прогоним хворь!

Пар слегка рассеялся, обнажив знакомые очертания, но ноги по-прежнему тонули в этой белой, ватной дымке.

– Пап, что случилось? Я вчера что-то ужасное сказал? Прости, ради бога, но не игнорируй маму… Ты же знаешь, если она всерьез расстроится – это на месяцы угрюмого молчания.

Отец сидел на некрашеной лавочке, которую они с таким усердием мастерили лет пять назад, вместе же и вскрывали лаком, пахнущим на всю округу. Батя шлепнул по собственным голым коленкам, встал, весело побарабанил по пивному животику и подошел к раскаленной двери в парилку.

– Бр-р-р, зябко! Пошли, погреемся. Да ты ни в чем не виноват, просто глаза мне открыл на то, как я раньше жил. Вот теперь думаю, как залатать свои явные косяки.

Толик решил не оставлять батю наедине с такими сумрачными мыслями, хотя сам толком ничего и не прояснил. Что же такого он наговорил по телефону отцу?

Предбанник быстро принял в свои объятия одежду Толика, обнажив на правой ноге внушительный, цвета спелой сливы синяк. «И как так умудрился? Неужели я так смачно, по-идиотски, припечатался?» Он осторожно, с искривлением мимики потрогал сине-багровый овал на ноге, открыл дверь и нырнул в обжигающую гущу парилки.

А через время вся семья уже уютно сидела за большим, ломящимся от яств столом и пила чай. Отец с матерью вели самую, что ни на есть идиллическую беседу, батя то и дело сыпал шутками, и на душе у Толика постепенно воцарялись мир. «А может, это и к лучшему, что я ничего не помню? Судя по всему, мой ночной бред пошел отцу на пользу» – мелькнуло в голове. Блаженно потирая руки, он съел очередной треугольник яблочного пирога, хотел было встать за добавкой, но телефон вежливо, но настойчиво предложил Толе остаться на месте.

– Да, я слушаю.

В ответ прозвучал женский голос с сильным, певучим, южным акцентом. И после того, как она произнесла лишь пару фраз, Толик буквально подскочил, накинул на плечи дубленку и вылетел на улицу, забыв переодеть домашние тапки.

На улице у дома, стоял серебристый Лексус. Он сверкал лакированным боком под зимним солнцем, как огромная хищная рыбина, заплывшая в спальный район. Пока Толик неспешно двигался по утоптанной тропинке, в его голове успел пронестись целый калейдоскоп вариантов: его сейчас похитят, начнут требовать деньги, или же он в пьяном угаре наобещал чего-то такого, отчего теперь встают дыбом волосы. Страха он, впрочем, не испытывал – лишь едкое, щекочущее нервы любопытство. Толик вышел за калитку и медленно, стараясь сохранить хоть каплю достоинства, подошел к машине.

Едва он приблизился к блестящему агрегату, как бесшумно открылась дверь, откуда хлынула на морозный воздух томная цыганская песня, и из салона, будто яркий попугай, выпорхнула женщина в пышной, цветастой юбке. «Вот этого только не хватало! – пронеслось в голове. – И этим я должен?»

Толик замер в молчании, разглядывая это фантасмагорическое явление. Голова пожилой женщины была покрыта темным платком с буйством ярких цветов, в ушах поблескивали тяжелые серьги с васильковыми камнями в снежно-белом обрамлении. Ее лицо было изрезано морщинами, словно старинная карта, – точь-в-точь как у бабушки Елизаветы, такие же жилистые и исписанные временем руки. Но дорогая, отличного покроя черная дубленка говорила не о бродячей гадалке, а о состоятельной деловой женщине. Из-под полушубка выбивался длинный, пёстрый подол юбки.

– О, сынок! Чем же отблагодарю тебя, еле-еле отыскали! Помнишь, ведь долг платежом красен, – в глазах цыганки поблескивали самые что ни на есть настоящие слезы.

Этого Толик уж точно не ожидал. Он стоял перед ней, вколоченный в землю, не в силах ни сообразить, как реагировать, ни понять, что вообще думать. Но та лишь с материнским терпением ждала, взглядом лаская его растерянное лицо.

– Уважаемая, простите великодушно, но я… я не припоминаю вашего имени, – сдавленно начал Толя.

– Меня Сара зовут, – мягко ответила пожилая дама.

– Уважаемая Сара, может, не стоит этих громких благодарностей? Ну, что там я мог такого свершить-то?

– Как что?! Ты детей моих от верной смерти вырвал! Неужели и ты пострадал? – ее глаза широко распахнулись от внезапной догадки. – Наверно, от взрыва и тебе досталось, ничего не помнишь, вай – вай… – Она резко открыла дверь и крикнула в салон: – Сёма, а ну-ка, выходи!

С другой стороны машины проворно выскочил цыган средних лет и почти бегом подошел к Саре. А та приблизилась к Толику вплотную, заглянула в самые глубины его запутанных мыслей, потом крепко, по-матерински взяла его за руку и сказала:

– Детей-то моих спас, а вот пострадал ты не от взрыва. Ты и впрямь герой, но рассказывать не стану – сам узнаешь, тебе так надо. Вспомнишь, сынок, когда пельмени с сюрпризами есть будешь. Главное, чтобы нужный сюрприз в рот попал! Сёма, доставай подарки для нашего спасителя, вполне заслужил. Я теперь молится за тебя, Анатолий, буду, сердце ты мое спас!

Семён щелкнул багажником и достал оттуда плетеную корзину, ломящуюся от заморских фруктов, два солидных темных пакета и маленькую, бархатистую коробочку, перевязанную белой атласной ленточкой.

Сара взяла эту загадочную коробочку и торжественно протянула ее Толику.

– Вот, лежит здесь то, что тебе в ближайшем будущем пригодится. Откроешь, когда сам дойдешь до сути, а пока и в мыслях не держи этого делать, иначе все пойдет по кривой дорожке. Ты вспоминай, вспоминай, да найди то, что сын мой, Рустам, тебе вручил.

Толик смотрел на цыганку, чувствуя, как разум его беспомощно блуждает в лабиринте из вопросов без ответов.

– А что ваш сын-то мне дал? Хотя бы подскажите, что это и где искать! – взмолился он.

Но Сара уже садилась в машину, лишь придержала дверь. И произнесла напоследок, бросила, словно ключ от потайного замка:

– Там, где крестов много. Найдешь, способный! – И глухо захлопнула дверь, отсекая его от разгадки.

Толик проводил взглядом удаляющиеся огни машины, потом беспомощно посмотрел на бархатную коробочку, что дала цыганка. Слегка ошарашенно почесал затылок, запихнул подарок в карман, поднял пакеты в одну руку, в другой обхватил корзину и направился к дому.

С неба обильно, словно кружевная занавесь, повалил снег. Пушистые, ажурные хлопья, точно фигурные хворостинки, медленно спускались на землю. Толя замер на мгновение, охваченный внезапным порывом ностальгии. В детстве он мог подолгу стоять так, запрокинув голову, ловил ртом холодные снежинки и пробовал их на вкус, похожий на свежесть и легкую сладость. «Какой же хворост печет Дед Мороз, что получаются такие узоры?» – даже в письме когда-то спрашивал. «Дедушка очень занят, у него нет сил отвечать на все вопросы детей», – мягко уклонялась мама.

Внезапно, словно вспышка, перед его внутренним взором мелькнуло воспоминание. «Вчера тоже шел снег. Девушка переходит дорогу… в белом, пушистом, как пуховый кролик, полушубке. Снежинки запутываются в ее волосах, создавая нежную, сияющую вуаль. Такую, что рука тянется открыть дверь и познакомиться…»

Яркая картинка растаяла, как сама снежинка на ладони, но, словно послевкусие от дорогого шоколада, осталось смутное, томное ощущение. «Неужели я не остановился? Не подошел? Где был тот перекресток? Но было еще светло… Значит, я ехал домой?»

Поток размышлений прервала мама. Она открыла входную дверь, от изумления всплеснула руками и поправила сбившиеся очки.

– Сынок, ну зачем же такие траты? Мы же все к столу уже купили!

– Мам, честно, это не я. Подарок нашей семье от… добрых людей, – уклончиво ответил Толик, не став вдаваться в подробности.

На кухне устроили настоящий разбор трофеев. «Подарки, достойные короля», – слегка ошеломленно констатировал Толик, но перед глазами все стоял тот же призрачный образ – девушка на пешеходном переходе в магическом ореоле снегопада. Мама то и дело ахала и охала, разглядывая съестные припасы, и то, что могло подождать, бережно убирала вглубь холодильника – до самого Рождества.

Бабушка Елизавета, вечно хлопотливо поправляя платочек, с пристрастием изучила содержимое пакетов, отобрала слабосоленый, розоватый кусок красной рыбы и попросила дочку:

– Ниночка, порежь, дорогая, рыбки на стол, сделай бутербродов.

– Мам, а хватит ли у тебя сил справиться с таким деликатесом? – не удержался от шутки Толя, нежно целуя мать в щеку.

В кухню зашла сестра Катя. Она неспешно обошла стол, любопытно заглянула под крышки кастрюль, стоявших на плите. Потом достала из корзины наливное, яблоко, помыла его и с громким, сочным хрустом откусила. Капля прозрачного сока упала на пол. Катюша смешливо вытерла рот рукой, прожевала и сказала:

– Братик, ты нужен. Пойдем, посмотришь, что там с моим ноутбуком.

– Кать, что с ним случилось? Я очень спешу.

Сестра заговорщицки наклонилась и прошептала ему что-то на ухо. Лицо Толика вытянулось. Он торопливо поднялся к ней, а Катя с уже готовым бутербродом побежала следом.

В ее комнате царил таинственный полумрак. Густые шторы не пропускали дневной свет, и только разноцветные огоньки гирлянды весело бегали по стенам, отбрасывая причудливые тени.

Толик прошел к письменному столу, где стоял ноутбук.

– Ну, и что здесь стряслось? Катерина, я повторяю, я очень тороплюсь! Мне еще миллион дел нужно успеть до Нового года!

– Тебе тут одно видеосообщение оставили, – таинственно улыбнулась сестра, откусила бутерброд.

– А почему ты решила, что именно мне? – искренне удивился Толик.

– Сам посмотри.

Она щелкнула мышкой, и на экране запустилось видео. На записи был пожилой мужчина в утепленной шапке-ушанке, с густыми, седыми усами, в добротном темном полушубке. Судя по дате – съемка была сегодня. Мужичок явно нервничал, некоторые слова, проговаривая по нескольку раз. Произнеся первую часть своего монолога, он медленно снял с руки меховую варежку и достал из внутреннего кармана замусоленный клочок бумаги. Мужичок четко продиктовал номер машины и назвал имя владельца. А под конец выдал фразу, от которой у Толи похолодело внутри: «Анатолий, можешь не верить, но загляни ко мне, в то место, где много крестов. Пароль ты знаешь. Я отдам ту вещь, что оставил на сохранение».

Конечно, в сети полно розыгрышей и приколов, и можно было бы списать все на них. Но номер, марка машины и имя владельца были названы абсолютно верно. Это была его автомобиль. Теперь гадать уже не приходилось – он точно знал, о каком кладбище речь. Там лежал его дед.

Толя сорвался с места словно ошпаренный. Спустившись в кухню, он,вместо того ,чтобы снять дубленку, поцеловал в щеки самых любимых женщин и быстро направился к выходу.

– Мама, бабуль, не волнуйтесь! Я обязательно вернусь к Новому году! – крикнуть он и хлопнул дверью.

Машина бесшумно тронулась с места и поплыла по заснеженным улицам города, взяв курс на кладбище. «Что, скажи на милость, могло занести меня вчера на погост? Неужели кого-то хоронили? Или я сам вызвался в провожатые? Хорошо хоть, сторожа можно будет спросить…»

Дороги предстали в виде снежно-грязевой каши. Не переобутые машины бессильно буксовали, создавая многочасовые, неподвижные пробки. Нетерпеливые водители отчаянно сигналили, кроя матом на чем свет стоит нерасторопных ездоков.

Толик, знавший свой город как свои пять пальцов, принялся нырять по дворам и переулкам. Вот он вынырнул на очередную дорогу, но и здесь его ждал все тот же железный затор. Нужно было проехать всего один квартал, чтобы свернуть в проулок, а там – рукой подать до кладбища. Машина встала. Толик не нервничал – он отчаянно пытался пробить стену в памяти. Но из вчерашнего дня всплывала лишь одна картинка: как он садится в машину, чтобы поехать домой переодеться на корпоратив.

Сначала он смотрел на свои пальцы, впившиеся в руль, потом поднял голову и начал вглядываться в окружение, словно ища подсказки в лицах прохожих, в чужих автомобилях, в самых обыденных уличных звуках.

Возле «Детского мира» стояли три Деда Мороза и целых три Снегурочки. Толик разглядывал девушек: их накладные парики с белоснежными прядями липли и неестественно прикрывали настоящие прически. Две из них курили, затягиваясь с видом заправских кочегаров и выпуская в морозный воздух едкие клубы дыма. Толика передернуло от брезгливости – в их семье не курили, а его собственная армейская проба так и не переросла в привычку.

И в этот момент перед глазами снова, словно наваждение, возникла та девушка в белом полушубке. Он недоверчиво протер глаза – видение растаяло, оставив лишь щемящую пустоту. «Нужно во что бы то ни стало найти ее! Она ключ ко всему этому безумию».

Машины с надрывным ревом тронулись с места, медленно и с пробуксовками поползли вперед. Соблюдая дистанцию, Толик начал по-настоящему нервничать, но вот – желанный поворот, и дорога, чистая и пустынная, побежала меж заснеженных частных домов, уводя на выезд из города, прямиком к кладбищу.

На месте его встретила небольшая, почерневшая от времени часовенка – та самая, где отпевали его дедушку, – и сторожка у входа. К машине тут же подбежали, виляя хвостами, три лохматые собаки – верные стражи этого места, всегда ждущие от гостей чего-нибудь съестного. Под оглушительный, радостный лай Толик вошел в калитку кладбищенской ограды.

Из низенького домика вышел сторож – тот самый, что был на видео.

– Приехал, родной! Не забыл дорогу, – радостно заулыбался старичок, и его лицо покрылось паутинкой морщин.

– Не буду врать, память – пусто. Помогло только ваше видео. Может, расскажете, что здесь происходило? Я был совсем не в себе?

– Да нет, сынок! Трезвый как стеклышко, – старик даже рукой махнул, словно отгоняя саму мысль. – Мне самому бутылку дорогого коньяка вручил, да с таким сожалением, мол, за рулем, нельзя… – сторож говорил, слегка оправдываясь, и снова поправил свою потертую ушанку.

– Скажите, а что именно я вам оставил? – Толик не скрывал нетерпения.

Старик вместо ответа развернулся и зашаркал в сторону сторожки. Поднимаясь по скрипучим, проваливающимся ступенькам, он невнятно бурчал на собак, успевших занять крылечко и мешавших пройти.

– А ну, пошли вон, обжоры! – крикнул он басисто, но беззлобно. – Ужин – по расписанию, еще рано!

Толик смотрел на старика и думал: «Вот жизнь – без суеты и вечной гонки. Никуда не торопится. Пожалуй, я бы и сам не прочь так пожить… Хотя бы немного. Вон этот год, под самый Новый, сколько проектов завершили, отгрузили, отправили… А у этого деда, может, и никого нет. Вот это обидно – встречать праздник в кругу лишь четвероногих друзей».

Собаки, словно понимая каждое слово, уселись у заснеженной лавочки в примерном ожидании. Дверь со скрипом отворилась, и старичок появился на крыльце с аккуратной квадратной коробкой в руках. Ни одна собака не сдвинулась с места.

Он спустился по скрипучим ступенькам и протянул коробку, завернутую в нарядную, с новогодним принтом, бумагу и перевязанную шелковой лентой. Но один угол был испачкан темно-бурыми, подсохшими пятнами. «Похоже на кровь…» – сжалось сердце у Толика, пока он разглядывал предмет, который, если верить цыганке, передал ей сын.

– Скажите, я что-нибудь говорил, когда отдавал вам эту коробку? И вообще… что я делал вчера на кладбище?

– Сынок, – старик хитро прищурился, покручивая седой ус, – если бы я сам этого не видел, ни за что бы ни поверил!

Сторож достал из кармана замятый кисет, неспешно скрутил толстую папиросу и чиркнул серной спичкой. Едкий дымок поднялся в морозный воздух белым призрачным облачком. Запах горькой махорки ударил в нос, и Толик тут же чихнул.

– Будь здоров, – прохрипел старик, и в его глазах мелькнула улыбка. – На долгие годы.

Тем временем над кладбищем один за другим зажглись тусклые желтые фонари, отбрасывающие длинные, пляшущие тени. От этого мрак между памятниками сгустился, и на душе стало тоскливо и неуютно. Лишь снег, укутавший мир в безмолвную, белую вату, смягчал гнетущее впечатление.

Толик, почти машинально, перекрестился. Сторож, прищурив один глаз, будто целился в прошлое, сделал затяжку и начал свой рассказ.

– Вчера это случилось, в аккурат перед моим вечерним обходом. Я в шесть часов территорию проверяю. Только вышел – а тут ты и подъезжаешь.

– На машине? – не удержался Толик.

– Ну, да. Хотя, ясное дело, появись ты на тройке с бубенцами, я бы и глазом не моргнул. Тут и не такое видывали. Не перебивай, ладно? Расскажу – тогда и спрашивай.

Толик послушно приложил палец к губам, давая понять, что теперь – лишь слушатель.

– Видок у тебя был… смертный. Пиджак в каких-то бурых разводах, брюки по колено в грязи, лицо – будто сажей измазано. Мне кажется, приди ко мне кто из здешних обитателей, – старик кивком очертил круг вокруг себя, – так и те выглядели бы куда презентабельнее. Ты метался по площадке, словно бес приснившийся: хлопал дверьми, что-то искал в салоне. Честно, глядел я на тебя как на порохового. Потом достал из машины эту коробку, вот эту самую, – он ткнул пальцем с пожелтевшим ногтем в сверток, – вручил мне и так, знаешь, сурово приказал: «Без пароля – никому!». Сказал, скоро вернешься… Но так и не появился. Вот я и попросил внучка записать то видео. Сработало. Единственное, кошку, что ты оставил, удержать не смог – улизнула, шельма, – старик развел руками, и в его жесте читалось искреннее сожаление.

– Какую кошку? – Толик почувствовал, как у него подкашиваются ноги.

– Как какую? Пушистая, серая в дымку, почти голубая. Только мяукала так, басисто, будто добрый кот. А еще же медведь, – вспомнил сторож, – в пакете, с красивой ленточкой. Видимо, подарок.

Он сходил в сторожку и вынес большого белого плюшевого медведя, который нелепо и трогательно болтал лапами.

– Меня вот что волнует, – Толик сглотнул ком в горле. – Ладно, подарки… но зачем? И почему именно здесь, в этом месте?

– А там, на перекрестке, авария была. Цыганская кибитка с грузовиком столкнулась. Вот эти подарки, да коробка, видимо, тебе мешали – ты на заднее сиденье цыганку с ребятишками посадил и в больницу их повез.

– Хорошо, а почему они коробку с собой не забрали? – Толик в отчаянии водил пальцами по вискам, пытаясь выжать из памяти хоть каплю логики.

– А кто его знает… Может, в суматохе. А может, ты ее по ошибке мне и сунул, все в одну кучу.

Толик окончательно запутался. Он стоял, бессмысленно хлопая ресницами, и решал для себя дилемму: искать теперь эту проклятую кошку или плюнуть и везти коробку цыганам в больницу, как просила та самая женщина. Он провел ладонью по шуршащей бумаге, и вдруг…

Перед ним, как кинокадр, возникла картина: женщина в длинной, цветастой юбке, с испуганными, полными слез глазами, судорожно впихивает ему в руки эту самую коробку, что-то горячо и бессвязно умоляя. А рядом, в разбитой кибитке, лежит без сознания темноволосый мужчина. «Вспомнил! – почти крикнул он про себя. – Не цыгане, а цыганка! Она мне ее отдала!»

– Как вас зовут-то? – очнувшись, спросил он у сторожа.

– Петя я. По паспорту – Петр.

– Пётр, – Толик говорил уже более собранно, – кошка, выходит, мне тоже потребуется. Осмотришь тут свои владения авось, найдется? – Он протянул старику свою визитку. – Вот мой номер. Очень прошу.

Они попрощались. Толик аккуратно уложил коробку на заднее сиденье, сверху, как молчаливого попутчика, усадил белого медведя, развернулся и поехал в сторону городской больницы. Машина вновь нырнула в снежную кашу, разрезая ее темным клином.

Впереди сквозь кружащуюся снежную крупу, показались долгожданные таблички с красным крестом. Еще несколько метров – и он на месте. Парковка перед больницей была пустынна и призрачна: те, кого выписали на праздники, уже дома, а вечерние посещения давно закончились. Толик вышел из машины и почти бегом направился к дверям приемного покоя.

Массивная железная дверь была заперта. Он нажал на звонок и стал ждать, переступая от нетерпения. В освещенном окошке он увидел, как из-за стола медленно и величественно, словно линейный корабль, поднялась тучная фигура медсестры и неспешно поплыла к выходу.

Дверь со скрипом отворилась, и на Толика пахнуло густым, антисептическим воздухом, пахнет больницей – сладковатым йодом, хлоркой и чем-то незримо грустным. На пороге стояла внушительных размеров женщина, которая буравила его пристальным, изучающим взглядом. От этого взгляда стало не по себе, и Толик инстинктивно отступил на шаг назад. Он лихорадочно соображал, как спросить у этой грозной крепости о вчерашних цыганах, но та опередила его.

Неожиданно женщина широко шагнула вперед, с легкостью, не соответствовавшей ее габаритам, сгребла Толика в охапку и, подняв в воздух, принялась трясти в объятиях, словно медведица – нерадивого медвежонка.

– Поставьте меня на землю, я высоты боюсь! – выпалил он первое, что пришло в голову, задыхаясь от сдавливающих объятий.

Женщина послушно, но с некоторым сожалением, опустила его на пол и, не удержавшись, с грохотом похлопала по плечу, приговаривая хрипловатым голосом:

– Вот это мужик! Настоящий герой, чего уж там!

От такой неожиданной и мощной похвалы грозная медсестра вдруг стала выглядеть в его глазах почти симпатичной. Ее пышные, соблазнительные формы могли бы, он был уверен, сразить наповал добрую половину мужского населения города, а искусно уложенные завитушки мягко ниспадали на плечи, смягчая мощь шеи. Вкус, что и говорить, у дамы был отменный – из-под медицинского халата выглядывало элегантное платье, умело скрывающее полноту.

– Да какой я герой, что вы! – перевел дух Толик, все еще чувствуя, как хрустят ребра.

Но женщина не унималась и громоподобно крикнула вглубь коридора:

– Света! А, Свет! Иди-ка сюда, погляди, кто к нам пожаловал!

Из дальнего кабинета донесся мелодичный, уставший голос:

– Что, Дед Мороз с подарками?

– Лучше! Беги сюда, пока его у нас опять кто-нибудь не утащил!

Толик не понимал ровным счетом ничего, но жажда, наконец, прояснить свою судьбу приковала его к месту. Наконец, появилась Света – худощавая, с серыми глазами за толстыми стеклами очков. Она поправила оправу и внимательно, будто изучая редкий экспонат, разглядывала Толика.

– Молодой человек, да вас просто не узнать! – изумилась она. – Вчера вы были похожи на бомжа в дорогом костюме – грязный, помятый… Страшно было смотреть! – И она снова важно поправила очки.

– Дорогие женщины, ну скажите же, что я вчера натворил? – взмолился Толик, чувствуя, как драгоценные минуты до Нового года тают на глазах. – Я ведь цыган привозил… Мужчина тот хоть жив?

– А, так это вы тот самый… – просияла Света. – Да жив-жив ваш цыган, чего с ним будет! Его заштопали, ногу в гипс «замуровали». У жены его – сотрясение, легкое. Детей бабушка забрала. Все у них в порядке, благодаря вам!

– Вот, мне нужно передать им эту коробку, – обрадовался Толик. – Поможете пройти?

Тучная медсестра, Люда, принесла бахилы и с такой материнской нежностью вручила их Толику, будто снаряжала в дальний путь.

– А своего-то брата навестить не хочешь? – подмигнула она ему.

– Брата?! – Толик остолбенел, и ноги его снова стали ватными. – Какой еще брат? У меня здесь брат лежит?

– Брат? – Толик смотрел на медсестер с неподдельным изумлением. – У меня один-единственный брат, здоровый как бык, и он сейчас дома. Даже двоюродных нет, вот так мне на роду написано – куковать в окружении сестер.

Анатолий с трудом переставил ноги, сделал глубокий вдох, будто готовясь к прыжку в бездну, и заявил с решимостью:

– Понимаете, я сначала должен отдать коробку. Это – самое важное дело на свете! А потом хоть к брату, хоть к марсианину.

Люда осталась на посту, а Света повела «героя» по бесконечным, пропахшим антисептиком коридорам городской больницы. Поднявшись на третий этаж, она указала на дверь с грозной табличкой «Реанимация».

– Ваш брат там. Заглянем к нему потом, после цыган.

«Мой брат… в реанимации? Что за бред? Неужели я вчера нашел какого-то потерянного родственника? – в голове у Толика пронеслись самые невероятные предположения. – Что это за день такой? День безумных открытий!»

Наконец, они вошли в палату. У стены справа лежал смуглый, черноволосый мужчина с ногой, закованной в белоснежный гипс до самого бедра.

– С наступающим Новым годом! – тихо, но тепло произнес Толик. – Желаю всем скорейшего выздоровления.

– А это, кажется, ваше, – он поставил коробку на тумбочку. – Не довез вчера.

– Хорошо, что живой остался! – прокомментировала Света. – Наш герой лично доставил. Анатолий, только ненадолго, а то к вашему брату можем опоздать.

Медсестра вышла. И в тот момент, когда Толик встретился взглядом с больным, память ударила как обухом по голове.

Яркая, шумная, ужасающая картина встала перед глазами: две искореженные машины, перевернутая кибитка, и испуганная лошадь, бешено рвущаяся из упряжи. Крики, дым, искры. Он вытаскивает сначала кричащую цыганку, потом – детей. Женщина хромает, но, повинуясь его властным крикам, отходит подальше. А он кричит, перекрывая гам:

– Прочь от машин! Быстрее! Вещи бросайте!

Дети, рыдая, тянут какие-то коробки. А Толик в это время из последних сил пытается вытащить водителя. Из-под капота валит едкий, черный дым. Дверь не поддается. Тогда он ныряет через пассажирскую сторону, отодвигает водительское кресло… и слышит стон. Живой! Сантиметр за сантиметром он высвобождает ноги цыгана и вытаскивает его как раз к вою сирен скорой помощи. А потом – оглушительный взрыв, и его самого отшвыривает волной жара, он падает, чувствуя острую боль в ноге…

Толик тряхнул головой, возвращаясь в тишину палаты. Больной осыпал его благодарностями, он лишь кивнул.

– Давай знакомиться, я Толик.

– Рустам. Приятно познакомиться со своим спасителем.

– Да брось, любой бы на моем месте так поступил.

– Если родится сын – назову его в твою честь. Анатолием.

– Спасибо, – Толик смущенно улыбнулся. – Неожиданно, но приятно. Ладно, выздоравливай. И передай своей матушке, что я… еще не все вспомнил, но уже близок к разгадке.

Он пожал Рустаму руку и вышел. В коридоре его уже ждала Света, чтобы вести в реанимацию. Часы посещений, конечно, вышли, но для «брата» и «родственника врача» в канун Нового года нашлась лазейка.

Спустившись этажом ниже, Света принесла из кабинета комбинезон бирюзового цвета – целый космический скафандр для входа в стерильную зону.

– Надевай, наш космонавт.

Толик достал телефон и сделал селфи на память. «Чтобы было доказательство, а то завтра опять ничего не вспомню».

Все приготовления были выполнены, руки вымыты до хирургической чистоты.

– Я готов!

– Тогда пошли, а то, хоть будь ты лично министром, больше не пустят, – с напускной строгостью сказала Света, подталкивая его к дверям реанимации.

Дверь в палату тихо закрылась за ним, и Толик замер на пороге, его словно облили ледяной водой. На больничной койке, опутанное проводами и трубками, лежало маленькое, хрупкое тельце. Аппарат искусственной вентиляции легких мерно, с шипением нагнетал воздух, заставляя детскую грудную клетку ритмично подниматься и опускаться.

В собственной груди у Толика остро кольнуло, а к горлу подкатил горький, неприятный ком. Две предательские слезы покатились по щекам сами собой. Он сделал несколько глубоких, сбивающихся вдохов, пытаясь взять себя в руки, но увиденное сжимало сердце стальными тисками и не оставляло шанса на отступление.

Личико мальчика было синевато-багровым от отеков, распухшим и обезличенным. Толик вглядывался, пытаясь разглядеть черты, но болезнь сделала свое страшное дело.

Его резко затошнило от щемящей жалости, от бессилия и нервного потрясения. Он заставил себя сделать шаг вперед, осторожно, будто боясь разбудить, взял в свою ладонь теплую детскую ручку и нежно погладил пальцами.

– Братик… – голос его сорвался на шепот, губы задрожали. – Держись… Выкарабкивайся, ладно? Я с тобой в футбол еще не играл…

В палату заглянула Света и махнула рукой, время вышло. Толик вышел, вытирая лицо и громко шмыгая носом. «Вот я брат, – с горькой иронией подумал он. – Даже имени его не знаю». Он тут же решил: спросит имя и попросит бабушку, чтобы она поставила свечу в церкви за здравие этого малыша.

Едва они вышли из отделения, Толик, с трудом справляясь с дрожью в руках, пытаясь снять защитный костюм, обратился к Свете:

– Простите… я забыл спросить, как зовут мальчика…

– Никита, – тихо и печально ответила медсестра. – Ему всего четыре годика. И такая беда…

Они молча спустились на первый этаж. Люда была занята новым пациентом. Света проводила Толика к выходу, и уже в дверях он, не в силах уйти, обернулся:

– А можно… я завтра приду? К брату?

– Хорошо, я предупрежу. Оставь свой номер.

Толик продиктовал, она набрала – и в его кармане отозвалось коротким жужжанием.

– Это мой, – сказала Света. – Запиши.

– Света… а в чем я, собственно, герой? – спросил он, чувствуя себя самозванцем.

– А ты и правда не помнишь! – в ее глазах блеснули слезы, но она улыбнулась. – Ты вчера был единственным донором с первой группой. Отдал свою кровь для Никиты. Стал ему братом, в прямом смысле. Ты его спас, теперь он обязательно выживет!

Такого поворота Толик точно не ожидал.

– Я?… Который при виде иглы бледнеет и готов в обморок упасть? – с силой провел ладонями по лицу, словно пытаясь стереть шок.

Он долго сидел в машине, не в силах тронуться с места. Время словно остановилось. Анатолий не видел снега за окном, не слышал городского шума – перед его глазами стояло опухшее личико Никиты, и он думал, думал, думал… чем еще он может помочь своему новому, самому маленькому и главному брату.

Недалеко от больницы из-за снежных крон парка, поплыл густой, певучий благовест. «Рядом храм… Если сам не знаешь, как помочь, – ищи ответ у Бога. Так, всегда наставляла меня бабушка».

Толик вышел из машины и пошел на зов колоколов, как когда-то в детстве.

Возле небольшого, будто игрушечного храма столпился народ и о чем-то оживленно спорил. Подходя ближе, Толя уловил обрывки фраз: «Совсем голос сорвала…», «Сердцем перенервничала…», «Говорят, вчера парня какого-то от смерти спасла…»

Анатолий поднялся по обледеневшим ступенькам, посыпанными песком, и шум голосов остался сзади. Тяжелая дверь закрылась, и его окутало теплое дыхание храма – воска, ладана и вековой тишины. Анатолий хотел спросить о чем-то у женщины в свечной лавке, но в этот момент из алтаря вышел священник. Свечница едва заметно подняла палец к губам. Толик замер осматриваясь. Высокие стены, уходящие в полумрак купола, были сплошь покрыты ликами святых и библейскими сюжетами. Трепетные огоньки свечей отбрасывали на них живые тени, навевая умиротворение и мысль, что все мирское – суета.

Благодаря Елизавете он понимал церковнославянский, но исполнить заветную мечту бабушки – увидеть его чтецом на клиросе, а то и в священническом облачении – так и не решился. «Это твоя мечта, бабуль, а не моя, – сказал Толя ей как-то. – Боюсь, мне не по силам такой груз». После этого она отступила, оставив ему выбор пути, и дорога в храм стала забываться. Но сейчас пришел ради мальчика с лицом цвета мела, один на один бьющегося за жизнь.

Едва священник скрылся в алтаре, а Царские врата тихо закрылись, Толик подошел к свечнице.

– Простите, вы не в курсе, как там мальчик… Никита? – поинтересовалась та.

– В реанимации, но состояние стабильное, – он ответил на автомате.

А потом немного помолчав, спросил.

– А вы, за какого мальчика спрашиваете?

– Как за какого мальчика? Вы же вчера рассказывали. Что мальчик, по имени Никита лежит в реанимации и нужна помощь. Мы вашу просьбу передали вчера в монастырь игуменье, пообещали помолиться, – серьезным тоном ответила свечная.

– Уже и здесь побывал, простите, ничего не помню. Вчерашний день стерт из памяти..

– Бывает, – кивнула женщина с пониманием. – От сильных потрясений память отшибает. А вы ведь ему кровь сдавали, а потом, говорят, вина выпили для сил… Мозг – загадочная штука, одному Богу ведомо, для чего это все. – Она перекрестилась. – Главное, ребенок на поправку пошел.

Толик купил свечей, прошел по храму, который изнутри оказался просторным, высоким, и поставил их у образов святых, истории про них читал и помнило его сердце. Вернувшись к лавке, он застал женщину, надевающую очки и что-то старательно записывающую в толстую тетрадь.

– Извините, что снова отвлекаю… Может, я вчера еще сообщал? Оставлял какие-то поручения?

– Нет-нет, только о мальчике. Но вам бы лучше с Еленой поговорить, с нашей певчей с клироса. Это она вас вчера помогала до дома добраться – вы еле на ногах стояли.

В душе Толика что-то екнуло. Дорога в квартиру, где спал – это хорошо, но пазл снова не сходился: он приехал в храм на своем автомобиле, а после вина должен был как-то добраться без нее. Но машина-то оказалась у дома!

– А как мне найти эту Елену?

– Увы, она сегодня не пришла, голос пропал, совсем. Оставьте ваш номер, когда она появится, я ей передам.

Толик достал визитку, жирно подчеркнул одиннадцать цифр и протянул женщине. Та, кивнув с одобрительной улыбкой, аккуратно убрала ее в ящик стола, словно запечатывая очередную ниточку его загадочного вчерашнего дня. Анатолий еще раз неспешно обошел храм, остановившись у Распятия. Он постоял в молчании, не в силах вспомнить слов молитвы. Потом все же набрался смелости и рассказал Господу о потери памяти, о Никитке и, попросив здоровья названному брату, взглянув на страдальческое лицо на кресте Иисуса Христа, извинился и направиться к выходу.

На улице у храма, уже никого не было. Он прошел через безлюдный, завороженно тихий парк, и его шаги глухо отдавались в хрустальной тишине. Подняв голову, он увидел, ночное небо, будто вымытое морозом, все усыпано бриллиантовыми искрами звезд. В ледяном воздухе чудился тонкий звон – то ли отзвук колокола, то ли сам мороз пел свою ледяную песню. «Вот тебе и погода, – усмехнулся Анатолий про себя. – Днем – снежная круговерть, а к ночи – ясно и звонко, как в сказке».

Толик запрокинул голову и медленно поворачивался на месте, пытаясь отыскать на небе знакомые очертания Большой Медведицы. Мимо него, торопливо шурша снегом, проходили люди – одни спешили домой, к теплу и уюту, другие – на ночную службу. Пар от их дыхания смешивался в морозном воздухе, создавая мимолетные, призрачные облачка, и в этом была вся прелесть наступающего волшебства.

Наконец, он отряхнулся от звездной пыли и направился к машине. «Ну что же, расследование почти завершено. Кажется, я вспомнил все главное. Остался последний штрих – как же я все-таки добрался до дома?» Толик по привычке похлопал себя по карманам и нащупал ту самую бархатную коробочку. Вытащил ее, повертел в пальцах, чувствуя подушечками легкую, приятную мягкую поверхность. Рука сама потянулась открыть крышку, но он вовремя вспомнил твердый наказ цыганки: «Еще рано это делать!» Что же могло быть внутри, что требовало такого терпения?

Он почти нежно положил коробочку на панель перед рулем, поймав на мгновение отражение в лобовом стекле. Повернул ключ зажигания – и машина послушно рванула с места, легко разрезая белоснежные, пушистые волны сугробов, неся Толика домой, к финалу этого невероятного дня.

Сначала Толик направился к родителям, но в последний момент, будто невидимая рука выкрутила руль, свернул к своему дому. Привычное место у подъезда пустовало. Анатолий заглушил двигатель и поднялся на третий этаж. Ключ со скрежетом повернулся в замке, открыв дверь в его холостяцкое убежище.

В прихожей стояла глубокая, почти осязаемая темень. Сделав неосторожный шаг и запнулся обо что-то мягкое и тяжело рухнул на пол.

– Пипец! – выругался он, потирая ушибленную коленку. Вспыхнувший свет явил ему причину падения – объемную картонную коробку, притаившуюся у полки для обуви.

«Странно… Этого утром точно не было. Или я, как слон в посудной лавке, просто не заметил?» – Толик присел на корточки и, затаив дыхание, приоткрыл створки.

В это время в зале медленно и величаво пробили куранты: восемь вечера. «До Нового года – четыре часа. Нужно двигаться».

В коробке лежала роскошная, в кожаном переплете книга с иконами Богородицы и изящная кукла в народном костюме, бережно упакованная в шелк и перевязанная широкой лентой. Толик, окончательно сбитый с толку, плюхнулся на пол рядом с коробкой. Схватился за голову руками, чувствуя, как его снова затягивает в воронку неразрешимых загадок.

Единственная здравая мысль, которая пришла ему в голову, – пройтись по квартире и провести настоящий обыск. Что еще появилось здесь загадочным образом?

На кухне сверкала чисто вымытая посуда. Уборщица? Нет, ее день – пятница. В гостиной на спинке дивана, небрежно лежал тонкий ажурный платок. В ванной на стиральной машине ждал своей участи корпоративный костюм – чистый, выстиранный и аккуратно сложенный.

Анатолий вернулся в зал, взял в руки платок и медленно, почти благоговейно, поднес его к лицу. Легкий, цветочно-мускусный аромат духов ударил в нос, и в памяти, как вспышка, возник образ: незнакомка с румяными щечками и светлыми волосами, выбивающимися из-под этого самого ажурного платочка. Она сидела за рулем его же машины и заливисто смеялась, выслушивая его, видимо, не совсем трезвые шутки.

«Так я опьянел не от вина, а от ее смеха… – Толик снова вдохнул пленительный запах, пытаясь удержать ускользающий образ. – Я должен найти ее! Она последний ключ ко всей этой истории».

Достал из кармана телефон, полистал номер своего закадычного друга, который работает в полиции. «И что я ему скажу? Ищите девушку по этому платку?» – потом он вспомнил, что приближается Новый год и нужно ехать к родителям.

Толик бережно положил платок на коробку. Сердце подсказывало, что все вещи – звенья одной цепи. Но как найти девушку, от которой остался лишь призрачный шлейф духов, смутный образ в памяти и эхо ее смеха?

Он наскоро накинул куртку и, громко хлопнув дверью, шагнул на лестничную площадку. Из соседней квартиры вышел Дед Мороз в чуть помятом костюме и, закуривая, хрипло поздравил его с наступающим. В этот момент из квартиры донесся настойчивый звонок телефона. Толик хлопнул по карманам, а телефон оставил на диване. Пришлось вернуться.

– Алло? Слушаю внимательно! – почти крикнул он в трубку, полный предчувствий.

В ответ донеслось лишь шипение, прерывистое дыхание и какие-то хрипы – но не человеческий голос.

– Мне плохо слышно! Перезвоните! – с досадой бросил он и уже был готов положить трубку, как вдруг…

Наконец, прорезался голос – тонкий, детский, серьезный:

– Дядя, а вы передадите Деду Морозу, чтобы он мой подарок привез?

– Я-я… передать? – Толик почувствовал, как язык заплетается. – А где твои родители?

– У мамы горло болит, она не говорит, охрипла. Очень болит.

– Малышка, может, ты ошибся номером?

– Нет, – последовал уверенный ответ. – Мама правильно набрала. Напомните дедушке, я заказывала книгу и куклу.

Толик замер, его взгляд упал на злополучную коробку. Тяжелый, осознающий вздох вырвался из его груди. В голове мелькнул слова свечной: «Наша Елена охрипла»

– Хорошо, а адрес свой напомни, куда Деду Морозу приходить?

– Морская, тридцать четыре. Передадите? – в голосе послышалась трепетная надежда.

– Непременно! Обязательно передам.

В трубке отчетливо зазвучали короткие гудки. «Вот это поворот… Теперь мне искать Деда Мороза, чтобы отвезти подарок ребенку, а заодно и платок его маме Елене, если я правильно догадался. Где я сейчас костюм найду?»

Анатолий выскочил на лестничную площадку и застучал в квартиру к соседу. Из-за двери доносились звон бокалов и пьяное веселье – там вовсю провожали Старый год.

– Сосед! Выручай, как друг! Нужен костюм Деда Мороза срочно, дело не ждет!

Дверь приоткрылась, и на пороге показалась улыбающаяся пьяная рожа Семена. Тот, недолго думая, снял с вешалки нарядную, подбитую белым мехом шубу, бороду, шапку и с шумом вытащил из угла посох. Воткнул все это в руки Толику со словами:

– Он… счастливый! Я в нем свою Катюшу встретил! Желаю и тебе такого же счастья, браток!

Дверь захлопнулась. Толик, не теряя ни секунды, схватил коробку с подарком, вылетел из квартиры и, громко топая, снесся вниз по лестнице к своей машине, словно за ним гнался сам Новый год.

Навигатор привел Толика к аккуратному домику на Морской, 34. Окна горели уютным светом – девочка ждала Деда Мороза. Припарковавшись, он наскоро облачился в костюм, напялил колючую бороду, подтянулся кожаным поясом и, взяв посох и коробку, превратился в долгожданного зимнего волшебника.

Едва он подошел к калитке, как на ее скрип из-за угла выскочил лохматый страж и принялся яростно и громко облаивать незваного гостя. Но тут же на крыльце появилась маленькая фигурка.

– Пират, место! Я кому сказала – на место!

Собака, виновато виляя хвостом, тут же юркнула в свою будку.

– Дедушка Мороз, вы не бойтесь, он лает, но не кусается! – крикнула девочка. – Проходите к нам в дом!

– Спасибо, внученька, иду, иду, – пробурчал Толик, стараясь говорить как можно басистее.

Он вошел в дом, и его очаровало царящее внутри тепло. Воздух в комнате густо пропах мандаринами и свежей хвоей. В углу, переливаясь всеми цветами радуги, сияла гирляндами нарядная елка, а стол был празднично накрыт.

– Здравствуйте, хозяева этого дома! – еще раз громогласно провозгласил он.

– Дедушка, я вас так ждала! Я стихотворение выучила, сейчас расскажу! – девочка, вся сияя, встала у елки и, сложив ручки на груди, громко и выразительно начала декламировать.

Толик слушал, умиленно улыбаясь под седой бородой, но его взгляд скользил по комнате в поисках хозяйки. На стене висели фотографии: счастливая семья – улыбающиеся папа, мама и та самая девочка.

– Ну вот, молодец! А как же тебя зовут-то, внученька? – спросил он, когда стихотворение закончилось.

– Меня Саша. Но я уже большая, мне в Новом году семь будет, и в школу пойду. Так что можно меня Александрой называть!

– Хорошо, Александра, – кивнул «дед». – А где же твои родители?

– Мама вышла… А папа… в командировке, – ответила она, и в ее голосе на мгновение прозвучала неуверенность.

Толик торжественно вручил ей коробку и, сделав вид, что кряхтит от старости, направился к выходу. На пороге он обернулся, чтобы в последний раз взглянуть на белокурую Сашу, и… чуть не сбил с ног женщину, которая как раз входила в дом.

– Ох, простите великодушно! – начал он, заглянув ей в лицо, и замер. Она стояла так близко, что он снова уловил тот самый, пьянящий цветочный аромат духов. И тут же перед ним всплыло веселое личико и звонкий смех из его обрывочных воспоминаний. Сердце «деда» екнуло. – Я так понимаю… это вы вчера спасли мужчину по имени Толик? Он… велел передать вам платок. И попросил рассказать, что же вчера случилось. И… ничего не помнит, и ему ужасно стыдно. Пить не умеет, а тут вино… и крыша съехала.

Девочка звонко рассмеялась над его словами про «уехавшую крышу». А вот ее мама не проронила ни звука. Лишь отчаянно махнула рукой и вышла на улицу, наспех накинув на плечи пальто и шаль.

Под светом фонаря Толик разглядел ее получше. Нет, это была не женщина, а совсем юная девушка, чья внешность обманчиво скрывала ее настоящий возраст. Вопрос застрял у него в горле – он только смотрел на хозяйку.

– Спасибо, что не отказались привезти подарок Александре, – голос ее был тихим и усталым. – Она еще верит в Деда Мороза… Пусть верит. Видела она в жизни мало чудес… – Она горько вздохнула и сделала шаг к дому.

Толик непроизвольно протянул руку, останавливая ее.

– Скажи… – он наклонился так близко, что его шепот коснулся ее уха. – Это ты была сегодня ночью в моей кровати?

Щеки Лены вспыхнули густым румянцем, дыхание сразу участилось.

– Назовите ваше имя… Я буду молиться за вас, попрошу бабушку… Вы спасли мне жизнь!

– Лена, – выдохнула она почти беззвучно.

– Елена, надеюсь, это не прощание? Я хочу с тобой встретиться. Завтра?

Она лишь молча покачала головой, и в ее глазах мелькнула непроходимая печаль.

– Ты должна рассказать мне, как добрались до дома! – Анатолий настойчиво пытался поймать ее взгляд, но хозяйка всячески избегала и старалась не смотреть в его сторону. – Я что… позволил себе что-то лишнее? Лена, прости! Скажи, как мне искупить вину? И как… у тебя может быть такая взрослая дочь? Ты выглядишь совсем девочкой!

Он бережно взял ее руку и легко, почти с благоговением, прикоснулся губами к ее пальцам. Да, теперь он вспомнил их – именно она помогала ночью ему.

– Прощайте, Анатолий. Вы… прекрасный человек. Но нам нельзя встречаться. Прощайте! – она попыталась вырвать руку, но он сжимал ее крепко, не в силах отпустить.

В этот момент дверь распахнулась, и детский голос позвал:

– Мама, иди скорее, концерт начинается!

Его хватка ослабла. Лена высвободила руку и, не оглядываясь, скрылась в доме. Дверь глухо захлопнулась, и этот звук будто вырвал Толика из сна. «Домой! Пора к родителям, встречать Новый год!»

Машина ожила и устремилась вперед, унося его по ослепительно-белой, накатанной дороге в город, где совсем скоро президент скажет свои важные слова, и миллионы людей поздравят друг друга с новым счастьем.

«А будет ли оно, это счастье?» – одинокий вопрос повис в тёплом салоне машины, не находя ответа.

Когда он, наконец, добрался до родительского дома, семья уже сидела за праздничным столом. Толик предстал перед ними в полном боевом облачении Деда Мороза, вызвав дружный смех и удивление. Костюм он пообещал вернуть позже, но частичка того, согревающего душу тепла из дома на Морской, осталась с ним. Анатолий будто проснулся после долгого сна: вся прежняя жизнь, в вечной суете и погоне за каким-то призрачным успехом, вдруг показалась ему пустой. А вчерашний день, такой сумбурный и непонятный, наоборот, подарил нечто гораздо более важное – ощущение, что он может быть по-настоящему полезен и нужен.

Отец неожиданно произнёс тост за старшего сына, назвав его мудрым, хотя этот титул по праву много лет носил средний брат, Николай. Толик лишь отхлебнул ананасового сока, стараясь внимательно слушать семейные планы на Новый год, но его мысли были далеко – в маленьком доме, где пахло мандаринами и хвоей.

Внезапно в кармане зазвонил телефон. Томный, заигрывающий женский голос был ему неинтересен.

– Новый год – время для семьи, – сухо отрезал Толик. – Я с родителями.

Не слушая оправданий, он выключил аппарат и устроился у телевизора в ожидании президентского поздравления.

Сестра Катя с серьезным видом разложила на столе бумажки, ручки и зажигалку для новогоднего ритуала с горящими желаниями. Николай, бурча, что-то в телефон, прямо перед обращением президента схватил со стола ключи от Толиковой машины, на ходу накинул драповое пальто и куда-то умчался.

Мама с папой, уютно устроившись рядышком, строили планы на дачный сезон, полностью погруженные в свой мирок. Бабушка Елизавета, не дожидаясь официальных речей, удалилась в комнату на вечернюю молитву и отход ко сну.

Толик механически выслушал поздравление, сделал с семьей несколько глотков шампанского, и все дружно вышли на улицу запускать фейерверки. Огненные залпы один за другим взмывали в темноту и раскрывались над головой ослепительными, пушистыми шарами, а соседи через дорогу пускали римские свечи, что рассыпались в небе дождем из сотен медленно угасающих искр.

Едва отгремели последние залпы, к дому, плавно забирая в сугроб, подкатила родная машина Анатолия. Из автомобиля вылез Николай и, с истинно рыцарской галантностью, обошел капот, чтобы открыть пассажирскую дверь и подать руку своей спутнице.

«Вот это сюрприз! Наш-то угрюмец превратился в галантного кавалера», – едва не сорвалось с губ у Толика, но вовремя остановил себя. А потом взгляд его скользнул по силуэту девушки, и сердце замерло от неожиданного предчувствия.

Гостья вышла из машины, легко поздоровалась, взяла Николая под руку, и они направились в дом.

«Ну что ж, выбор… Глаз у братца намётан, – с долей иронии подумал Толик. – Неужели это та самая Ксения, о которой Колька уже два месяца родителям голову морочит? Видал я такое «счастье» – до первой фразы «у меня кредиты». Надо будет брату, потом дедовский способ подсказать – как проверить чувства на прочность». Он потер замерзшие руки о снег и пошел следом.

В доме снова зазвенели бокалы, пошли тосты, на стол водрузили румяного, дымящегося гуся, а по телевизору беспрерывно шла концертная программа. Толик раз пять судорожно набирал номер Лены, но так и не решился нажать «вызов» – слова путались, не складываясь в нужные предложения. А когда собрался с духом, то не смог найти телефон. Выключенный аппарат молчал, не выдавая себя ни звонком, ни вибрацией, и поиски зашли в тупик.

Толя не дотянул даже до трех ночи и ушел спать. Москва встречала Новый год уже без Анатолия, а его самого свалил с ног тяжелый, как свинец, сон.

Проснулся он оттого, что косой луч зимнего солнца бил прямо в глаза, напоминая, о первом дне Нового года, который требует действий. Он сладко потянулся, мысленно выстраивая план:

«Итак, по пунктам:

1. Заказаны те самые сани с лошадьми – жду после обеда, вот будет зрелище!

2. Цыганка нагадала: вспомню все детали, как только съем «счастливые» пельмени. Осталось сварить.

3. В машине забыл ту самую бархатную коробочку – умри от любопытства, но что внутри?

4. Навестить Никиту. Купить игрушку… А пускают ли с подарками в реанимацию? Надо спросить у Светы.

5. И… самое сложное. Встретиться с Леной. Но для начала найти телефон!»

Толя сбросил с себя одеяло, быстро натянул джинсы и толстовку и спустился. Мама уже привела кухню в идеальный порядок и теперь пила чай с отцом.

– Мам, телефон не попадался?

– Давай я позвоню?

– Не поможет, я его вчера выключил.

Толик вернулся в зал и принялся за бесплодные поиски, обшаривая все углы. Уже отчаявшись, он увидел, как из своей комнаты вышла бабушка Елизавета и молча протянула ему потерянный аппарат.

– Бабуль, родная, зачем он тебе понадобился? – удивился Анатолий, но без упрека.

– Чтобы ты глупостей по ночам не натворил, – строго сказала Елизавета, но в глазах светилась доброта.

– Спасибо, я постараюсь. И еще просьба: помолись, пожалуйста, за мальчика Никиту, он в реанимации.

Бабушка, не задавая лишних вопросов, перекрестилась и тихо прочитала короткую, но горячую молитву о здравии болящего младенца. Потом поцеловала внука, поздравила с Новым годом и удалилась на кухню.

Толик включил телефон. На экране вырос список пропущенных вызовов. Среди них был и тот самый – от Саши, с просьбой к Деду Морозу. Он улыбнулся. С громким сердцебиением нажал на вызов Лены…

Но услышал лишь холодные гудки и бездушный автоответчик: «Абонент временно недоступен…»

Николай вышел из своей комнаты, торопливо прикрыв за собой дверь. Толику не нужно было обладать даром ясновидения, чтобы понять: брата всерьез и надолго опутали чары. Но, судя по неестественной округлости фигуры красавицы, мелькнувшей в дверном проеме, неприятности только начинались. Эта «Ксюша» была явно беременна. Толя тяжело вздохнул, ощущая, как по спине бегут мурашки.

– Брат, прости, – я не успел ничего сказать, как она схватила коробку и вскрыла её, – слова Николая прозвучали виновато и сбивчиво.

– Кто? Что раскурочил? – Толик почувствовал, как у него похолодели пальцы.

– Я всё возмещу! Куплю такую же брошь, как только ювелирный откроется! – Николай говорил быстро, боясь, что из-за двери могут услышать.

– Какую брошь? – Толик не понимал, но у него в висках застучало.

– Да ту, что в коробочке! Твой ангелок-хранитель… Ксюше он так понравился…

Толик открыл рот, чтобы высказать всё, что думает о таких людях, роющихся в чужих вещах, но вдруг вспомнил слова цыганки, прозвучавшие как пророчество: «Всё перевернется, коль откроешь раньше времени».

Он лишь с силой провел рукой по лицу, смахнув усталость и раздражение, резко развернулся и направился в прихожую. Наскоро накинув пальто и прихватив костюм Деда Мороза, он уже был у двери.

– Толик, хоть кофе выпей! – донесся с кухни голос матери.

– Потом, мам! Ты уж свари те пельмени, я скоро! – крикнул он в ответ, уже выскальзывая за дверь. Приветливый смех родителей остался за спиной, а его самого захлестнула новая волна тревоги.

Снег, будто белое покрывало, укутал ночные следы, предлагая начать год с чистого листа. Но в салоне машины ждало доказательство обратного: на полу лежала распотрошенная коробка и порванная упаковочная лента. Толя с силой шлепнул ладонью по рулю. «Свершилось. Теперь главное – успеть предотвратить последствия».

Машина резко рванула с места и помчалась по тому самому маршруту, где ему было и отказано, но он почувствовал нечто настоящее. Анатолий мчался к дому Лены, не замечая ничего вокруг. Резко затормозив у знакомой калитки, он едва не вылетел в сугроб. Сердце бешено колотилось. Он посидел несколько минут, пытаясь сосредоточиться с мыслями, подобрать слова… Но, подойдя к калитке, снова растерялся.

Однако выяснилось, что уговаривать было некого. На свежем снегу четко отпечатались две пары следов – взрослой женщины и ребенка, уводящие от дома. Они куда-то ушли совсем недавно.

Толик снова сел в машину, но не завел мотор. Он в который раз набрал номер Лены. В ответ – та же мертвая тишина. «Куда можно уйти рано утром первого января?» – этот вопрос повис в морозном воздухе, не находя ответа.

Толик еще немного посидел в машине, вглядываясь в пустые окна дома Лены, а потом вышел. Охваченный странным порывом, он принялся лепить снеговика. Глаза сделал из двух гаек, найденных в бардачке, рот выложил сухой веточкой. Внезапно в кармане зазвонил телефон. На экране – имя, от которого воротило теперь, как от скисших щей.

«Опять она…» – с тоской подумал он, глядя на подпись «Алиса». Они встречались несколько месяцев, но все давно закончилось. Вернее, закончилось для него, но не для Алисы, которая упорно не желала отпускать «перспективного жениха».

– С Новым годом, Толик! – раздался в трубке сладкий, нежный голос. – Где ты пропадаешь? Я жду тебя! Приезжай, у меня и шампанское, и икра… Встретим год вместе, как подобает.

– Алиса… – Анатолий попытался перебить, но она не слушала.

– Я серьёзно настроена, Анатолий. Пора нам определяться! Папа говорит, что нужно бы тебя… то есть нас… ввести в совет директоров. Приезжай, обсудим наше будущее!

«Будущее… С твоим папой в придачу? Нет уж, спасибо», – горько усмехнулся он про себя.

– Алиса, я… занят. Семья. В другой раз.

– Опять твоя семья?! – голос в трубке мгновенно потерял сладость. – Ты всегда…

Он вежливо, но твердо попрощался и отключил телефон. Звонок оставил после себя неприятный осадок. Чтобы отвлечься, он с новым рвением взялся за снеговика.

Нос, за неимением морковки, пришлось вылепить из снега, получился забавный бугорок. Толик достал из кармана шелковую ленточку от коробки и торжественно повязал ее снежному стражу на шею. Оценив работу, остался доволен. Затем он вылепил подобие кармана и, как важное послание, вложил свою визитку.

Слегка успокоенный, он вернулся домой. Часы показывали одиннадцать. На кухне суетилась бабушка Елизавета, напевая под нос старинный рождественский тропарь.

– Толик! – окликнула она, заслышав его шаги. – Иди-ка, пельмени поспели! Ты же сам просил!

Он разволновался, словно школьник перед выпускным экзаменом. Пройдя на кухню, он сел на свое привычное место у окна и взял с большого блюда три пельменя. «Главное – съесть правильный… – вспомнились ему слова цыганки. – Но как его вычислить?»

Он сидел, не решаясь поднести вилку ко рту, и разглядывал их, будто пытаясь прочитать скрытый знак. Вернувшаяся бабушка застала его в этой задумчивости.

– А что не кушаешь, внучек? Не по нраву?

– Да нет, бабуль, горячие очень, – соврал он, и первый пельмень, наконец, отправился в рот.

Нежный, тающий вкус домашнего теста, сочная мясная начинка и густая, прохладная сметана – Толик закрыл глаза от наслаждения. Бабушка с улыбкой наблюдала, как он смакует. В первом пельмене сюрприза не оказалось. С облегчением выдохнув, также медленно и внимательно съел второй – тоже пустой.

«Ну, всё. Последний шанс», – взгляд Толика упал на третий пельмень. Тот сильно разлезся и больше походил на бесформенный вареник. «Точно мой! – с горькой иронией подумал Анатолий. – Я всегда лепил хуже всех».

Он наколол его на вилку, тщательно собрал с тарелки остатки сметаны и, затаив дыхание, отправил в рот.

Пельмень оказался самым обычным, таким же вкусным и пустым, как и его предшественники. Не в силах остановиться, Толик продолжал брать из блюда один за другим, заедая ими непонятную тоску, пока тяжесть в желудке не напомнила о себе. В блюде остался один-единственный, сиротливо лежащий у края пельмень. Толик отложил вилку и встретился взглядом с родными: мамой, папой, сестрой и бабушкой, которые с нескрываемым любопытством наблюдали за его загадочной трапезой.

– Сынок, ты как? Не стошнит? – осторожно, с материнской тревогой спросила мама.

– Он вчера плохо поужинал, да и нервы… Что-то случилось, – высказал предположение отец.

– Да всё у него отлично! – подвела итог бабушка Елизавета, и глаза ее хитро прищурились. – Толик просто влюбился! Ваш папка, Егорушка, пока за Ниночкой ухаживал, по целому блюду таких «ушек» за раз уплетал – и ничего как огурчик! – все дружно рассмеялись.

Толик скептически улыбнулся:

– Ладно, смешно. А где же все те сюрпризы, ради которых я это представление устроил?

– А мы ждали-ждали тебя! – вступила в разговор сестра Катя. – Тот поднос, что с сюрпризами, съели без тебя. Николаю кольцо попало – сватается, видать! Его Ксюше – соль, посолила ему жизнь, бедолаге. Бабушке – сахар, да с перцем разварился, сладкая, да с перчинкой! Маме – морковка, к удаче! А денежка – папе, к прибыли!

– Ну а тебе что перепало? – поинтересовался Толик.

– Мне – лавровый лист! – с комичной важностью объявила Катя. – Буду знаменитой!

– Погодите… – Толик вдруг нахмурился, в памяти всплыла важная деталь. – Кать, а ну-ка, неси-ка сюда тот листок с камина, где мы все записывали!

Сестра стрелой слетала в гостиную и вернулась с помятым листком. Толик быстро пробежался глазами по списку и ткнул пальцем в одно слово:

– Пуговица! Я точно помню, клал в один пельмень синенькую, с двумя дырочками. Кому она попалась?

– Может, кто съел и не почувствовал? – предположил папа.

– Да что мы, по-вашему, не жували их? – фыркнула мама. – Такую твердую не заметить!

Толик задумчиво посмотрел на последний, одинокий пельмень. Шепот цыганки снова отозвался в памяти. Он мысленно загадал желание, наколол пельмень на вилку и отправил в рот. Зубы легко прорезали нежное тесто и сочный фарш, а затем… с характерным щелчком уперлись во что-то твердое. И почувствовал на языке гладкую, поверхность пуговицы.

Осторожно вынув ее, он показал всем синенький кружок с двумя дырочками. И в этот самый миг, словно по волшебному сигналу, в кармане пронзительно зазвонил телефон.

Анатолий чуть не выронил смартфон, торопливо поднеся его к уху:

– Алло! Анатолий слушает!

Родные, поняв, что разговор важный, тактично разошлись, оставив его наедине с внезапным звонком.

– Я вас слушаю, – повторил он мягче, заслышав на том конце лишь нервное дыхание.

И тогда, собравшись с духом, он выложил свое предложение, словно вытаскивал на свет заветное желание:

– Можно я к вам подъеду… часа в два? Я не буду мешать, я просто… хочу пригласить вас с дочкой покататься. Приедет тройка с бубенцами, настоящие сани. Мы прокатимся, устроим пикник на природе… Я всё возьму.

На другом конце провода последовала пауза, показавшаяся ему вечностью, а затем прозвучало тихое, но четкое согласие. Толя с облегчением убрал телефон в карман. «Сбылось… Самое простое и важное желание сбылось». Он посмотрел на часы – времени было целое море. Встряхнувшись, он оделся и выскочил на улицу.

Снег падал большими, ленивыми хлопьями, ветер стих, и мир замер в предвкушении чуда. Толик действовал быстро, составив план в голове. Вернул соседу счастливый костюм, заскочил в «Пятерочку» за фруктами и провизией для пикника, на рынке выбрал Никите развивающего робота. Не забыл Анатолий и о новых знакомых: заехал в больницу, поздравил Рустама, где снова, будто из-под земли, появилась та самая цыганка и, загадочно сверкнув глазами, шепнула: «Не суди по первому взгляду, сынок, истина глубже».

По звонку Светы его пропустили в реанимацию. Он ненадолго заглянул к Никите, передал игрушку его благодарным родителям и шепнул спящему мальчику ободряющие слова.

Выходя из больницы, он взглянул на время – нужно было спешить. Сани с тройкой должны были подъехать без пяти два.

И вот, подъезжая к дому, он увидел нечто, отчего у него перехватило дыхание.

Картина, открывшаяся ему, была достойна цирка шапито. Поперек узкой улицы стояла тройка лошадей, запряженная в нарядные сани, а возница, слегка пошатываясь, что-то невнятно бормотал, явно находясь в иной реальности. С обеих сторон образовалась пробка, нетерпеливые водители били в гудки, пугая и без того нервных животных. Толик, рухнув в духе, свернул к соседнему дому, выскочил из машины и помчался к саням, отчаянно жестикулируя водителям, чтобы прекратили этот адский концерт.

Ловким движением он взобрался на облучок и взял в руки вожжи. Лошади, почувствовав уверенность, тут же успокоились.

– Но-о, пошли, кормильцы! – громко скомандовал он, плавно направляя упряжку влево.

Кони послушно тронулись, сначала шагом, затем рысцой, вытягивая сани из хаотичной пробки. Водители, теперь уже смеясь, разъезжались, махали ему и кричали новогодние поздравления. Сделав небольшой круг, Толик вернулся к дому. Вместе с отцом они деликатно перенесли бесчувственного возницу в коридор, укрыли пледом, а бабушка, подсунула тому под голову пуховую подушку.

Толик быстро перегрузил провизию из багажника в сани, переоделся в дубленку и ушанку, а на ноги натянул дедовские валенки, доставшиеся от отца.

Бабушка Елизавета, перекрестив его, шепнула:

– С Богом, внучек. Ангела-хранителя в дорогу.

Он занял место в санях, щелкнул вожжами, и упряжка плавно тронулась в путь. Полозья бесшумно скользили по накатанной снежной дороге. Не спеша, кони, направляемые Толиком, удалялись от дома. Он позволил воспоминаниям нахлынуть на него.

Анатолий вспомнил, как Лена, хрупкая, но терпеливо помогала ему подняться в квартиру. Как он, обессиленный и бледный после потери крови, умолял ее не уходить. Как сполз с кровати на колени, хватая Лену за руки, и она осталась несмотря на страх и неловкость. Толя вспомнил ее заботу: сладкий чай, которым поила, и свой пьяный и сентиментальный звонок бабушке, где он славословил какую-то «самую добрую девушку на свете».

«Что же в ней такое? – ломал голову. – Я был не в себе, но… интуитивно тянулся именно к ней. Я же не позвонил ни разу Алисе. Надеюсь, эта загадка станет последней».

Вот и знакомый дом. Кони, словно понимая всё без слов, сами остановились у калитки. Толик уже достал телефон, но дверь распахнулась. Первой, с визгом вылетела Саша. За ней слегка смущенная, вышла Лена с дорожной сумкой.

Не слезая с саней, Толик крикнул:

– Плед захватите получше! А то, не ровен час, просквозит вас – мне потом отвечать!

Лена скрылась в доме, а Саша, устроившись в санях, уставилась на Толика с пристальным, изучающим взглядом, от которого ему стало неловко, словно школьнику на экзамене.

– Что, не нравлюсь? – не выдержал он.

– Мне-то так себе, староват, – с детской непосредственностью заявила Александра. – А вот маме ты понравился. Очень.

– То есть, для тебя я уже старик? – притворно оскорбился Толик. – Как же жалко.

– Ага. И сани ты у Деда Мороза украл.

– Не украл, а взял напрокат! Я его официальный помощник, вот! – он повернулся к ней и подмигнул.

– Какой же ты помощник? – фыркнула девочка. – У него Снегурочка есть и гномы. А на гнома непохож. Ты мошенник! Я по телевизору видела, как таких ловят!

– Думаешь, я и вас обманываю?

– Еще как! Мама наотрез отказывалась куда-либо ехать, а ее приглашали и путевки предлагали. С тобой согласилась сразу. Это подозрительно!

В этот момент из дома вышла Лена. Толик спрыгнул и подал ей руку, помогая устроиться в санях. Он заботливо укутал обеих пушистым пледом, щелкнул вожжами, и тройка плавно тронулась в путь, звеня бубенцами. Снег звездочками взлетал из-под копыт и серебряной пылью осыпал пассажиров. Саша, окончательно освоившись, встала и попросилась к Толику.

– Ты у мамы спросила разрешения?

– Мам, можно я к дяде Толе?

Лена кивнула, и девочка ловко перебралась на облучок. Когда сани въехали в царство заснеженных елей и берез, склонившихся под тяжестью шапок, уже Лена не удержалась – достала телефон, чтобы запечатлеть эту нетронутую красоту.

– А куда мы, собственно, едем? – прохрипела она, прикрывая рот.

– Я знаю одно волшебное место! Как раз для пикника!

– А лошади? Они тоже устанут. Ты подумал об их ужине?

Толика будто огорошили. В суматохе и впрямь забыл о «живой тягловой силе».

– Леночка, посмотри-ка под брезентом, – сообразил он.

Она приподняла грубую ткань и радостно улыбнулась: там лежал аккуратный мешок с овсом.

– Всё в порядке, «бензин» для наших скакунов есть! – еле слышно произнесла она, и Толик с облегчением перевел дух.

Вскоре они выехали на поляну. Толя спрыгнул с саней и быстро расчистил от снега стол и лавки, а Саша покорила горку. Пока Толик разводил костер, воздух наполнился аппетитным запахом жареной колбаски. Они весело пообедали, накормили лошадей, но уговорить Сашу возвращаться было нелегко. Александра упиралась, как маленький ослик.

– Хорошо, – сдался Толик, и в глазах его блеснула хитрая искорка. – Тогда уговор такой: завтра все вместе идем в кино. На «Чебурашку».

– Правда? – девочка мгновенно замерла.

– Правда. Но только если мы сейчас, без споров, поедем домой. Мама совсем охрипла, пока с нами воевала. Надо ее пожалеть.

Они посмотрели на Лену; та с благодарностью кивнула. Саша тут же сама отряхнула полы шубки и бойко запрыгнула в сани.

Пока Лена собирала вещи, Толик поспешил помочь. Они работали молча, и когда всё было почти готово, он решился поинтересоваться.

– Можно задать один вопрос? Очень важный… для меня.

Она кивнула, и в ее глазах мелькнуло понимание.

– Лена… что именно произошло тогда в моей квартире? Я умолял тебя остаться, но… память вычеркнула всё, кроме чувства, что было что-то… значимое.

Лена попыталась ответить, но голос окончательно изменил ей, превратившись в беззвучный шепот. Она лишь бессильно развела руками. Толик, не говоря ни слова, бережно подхватил ее на руки, усадил в сани, уложил вещи и, ловко взмахнув вожжами, тронул лошадей в обратный путь.

Он ехал и думал: «Не судьба сегодня поговорить… Но будет завтра. Главное – чтобы она не слегла совсем».

Высадив их у дома, он пообещал вернуться, как только рассчитается с конюхом. Дорогой в голове снова закрутилась карусель вопросов: «Почему Лена не ушла, если замужем? С кем оставила в ту ночь дочь? И главный, самый страшный: что делать, если у нее есть муж?»

У своего дома он увидел машину скорой помощи. Сердце упало. Толик осадил лошадей, и навстречу ему, уже протрезвевший и полный благодарности, выбежал возница. Мужик сунул в руку пятьсот рублей за «отличную работу», забрал вожжи и, пришпорив коней, они помчались на конюшню.

Толик влетел в дом:

– Что случилось? Кому плохо?

На шум вышла бабушка Елизавета и строго погрозила ему пальцем:

– Тише ты! С невесткой Николая беда приключилась.

– С Ксюшей? – выдохнул он с невольным облегчением. – Ну, слава Богу…

– Как это «слава Богу»? – вся вытянулась от негодования старушка.

В этот момент спустились врачи.

– У девушки угроза прерывания беременности. Покой, постельный режим, никаких волнений. Лекарства оставили, на столе.

«Лекарства – это Николай осилит, – ядовито подумал Толик. – А вот насчет отцовства я бы поспорил. Сомневаюсь, что брат так проворно смог заделать».

– Всем пока, я поехал! – бросил он на ходу, целуя бабушку в щеку.

Он спешил к Лене, как на крыльях, надеясь на чашку чая и долгожданный разговор. По дороге заскочил в магазин, набрал целый пир сладостей – торт, пирожные, конфеты, словно собирался отмечать нечто большее, чем просто вечерний чай.

Машина бесшумно подкатила к знакомому домику. Толик позвонил, и на пороге, словно заводная, появилась Саша.

– Мы тебя уже заждались! – звонко прокричала она с крыльца.

Толик, не скрывая улыбки, вошел в дом, вручил маленькой хозяйке торт и пакет со сладостями и разулся. Воздух был наполнен уютными ароматами хвои. Без лишних церемоний он прошел на кухню.

– А где же Лена? – поинтересовался он.

– Мама сейчас, она там, в кабинете, сообщение важное отправляет, – со знанием дела объяснила девочка.

– Что ж, тогда накроем на стол и будем ждать маму вместе, – предложил Толик, включая электрический чайник.

Чайник давно вскипел и остыл, а Лена все не выходила. Толик беспокойно посмотрел на указанную Сашей дверь, постучал… В ответ – гробовая тишина. Он постучал снова, и наконец, приоткрыл дверь.

– Я стучался… Можно?

За письменным столом, в свете настольной лампы, сидела бледная, как полотно, Лена. По ее щекам безмолвно текли слезы. Она что-то лихорадочно печатала, не отрывая взгляда от монитора. Увидев Толика, она сделала попытку улыбнуться, но получилось это неестественно и грустно. Он подошел ближе, сознательно отводя глаза от экрана, но дикое желание узнать, кто посмел довести ее до такого состояния, глодало его изнутри.

– Может, я могу чем-то помочь? – тихо спросил он.

– Нет… Это… мои личные проблемы, – голос ее был слабым и беззащитным.

– А я бы очень хотел, чтобы у тебя их не было вовсе.

– Так не бывает, – она горько усмехнулась.

– Тогда пошли пить чай. Иногда за чашкой чая проблемы… рассасываются сами собой.

Они заварили душистый чай с листьями лесных ягод, и кухня наполнилась сладким летним ароматом посреди зимы. За чаем они вспоминали прошедший день. Александра без умолку тараторила о лошадях и горке и о жаренных на костре сосисках. Под конец Саша, сделав важный вид, заявила:

– Как здорово, что ты попросил сани у Деда Мороза! Передай ему от меня огромное спасибо!

С этими словами она неожиданно чмокнула Толика в щеку и убежала смотреть мультики.

Толик замер, но Лена ласково похлопала его по руке.

– Тебе повезло, – прошептала она. – Ты первый мужчина, которого она так… благословила.

В этот момент в кармане Лены пронзительно зазвонил телефон. Она взглянула на экран – и вся кровь отхлынула от ее лица. Румянец исчез, а в глазах вспыхнул животный, неконтролируемый страх.

– Кто этот человек? – Толик тихо произнеся, глядя на ее перепуганное лицо. – Тот, кто заставляет тебя так бледнеть?

Вопрос повис в воздухе. Лена не ответила ни ему, ни тому, кто звонил. Затем она сделала над собой усилие, улыбнулась и спросила, переходя на шепот:

– Еще… чаю?

– С удовольствием. – Он прикрыл ее руку своей ладонью. – Лена, я хочу быть твоим другом. Пока твой… муж в командировке, как сказала Саша. Я рядом. Я смогу вас защитить.

Лена посмотрела на него, и крупные, тяжелые слезы, которые она так долго сдерживала, покатились по ее щекам. Она отвернулась, сделала глоток теплого чая, пытаясь унять дрожь в руках. Было видно, как она борется сама с собой, и проигрывает эту битву. Наконец, она встала, прикрыла кухонную дверь, как бы защищая дочь, села и начала рассказ. История была обрывочной, чувствовалось, что она многого не договаривает, но и услышанного Толику хватило, чтобы кровь похолодела в жилах.

– Понимаешь… когда моя сестра Катя погибла при… странных обстоятельствах, мне пришлось продать ее убыточный бизнес в другом городе. Чтобы просто выжить. Одной. С крошечным ребенком на руках. – Лена замолчала, глотая воздух. – Прошло уже несколько лет, и я… начала встречаться с одним мужчиной. Друг знал все о моих проблемах. Тогда у меня не было ни работы, ни поддержки… – Она снова сделала глоток чая, будто он мог придать сил. – Он помогал. Советом, деньгами на Сашу… навещал нас в больнице. Он ждал, что я соглашусь выйти за него. И умом я понимала – такого заботливого, верующего человека я больше не найду. Но сердце… оно молчало. Оно воспринимало его только как брата.

Толик слушал, и внутри у него закипала ярость. «Почему я не встретил тебя тогда, когда ты была так беззащитна?» – пронеслось у него в голове.

– А как же… муж? – переспросил он, сбитый с толку. – Или… отец ребенка? Почему он не помог? Или там… совсем темная история?

Лена горько покачала головой.

– У Саши… нет отца. Ну, ты понимаешь… конечно, она родилась… при участии мужчины. Но отца у нее нет и никогда не было.

– А про командировку?..

– Это… мы так придумали. Чтобы лишние вопросы не задавали. Чтобы отвадить первых встречных.

– Сработало, – усмехнулся Толик беззвучно. – Не поспоришь.

Лена слабо улыбнулась в ответ.

– А этот мужчина… он теперь преследует меня. Говорит, что суд отнимет у меня Сашу, если я не выйду за него.

– Дай мне его номер. Я с ним по-мужски поговорю, – Толик сжал кулаки.

– Это… еще не все. – Ее голос дрогнул. – Несколько дней назад, прямо перед тем, как ты появился, мне пришло письмо, где было написано, чтобы я отдала Сашу. А теперь вот звонки… Говорят, «день икс» приближается. – Она смотрела на него, и в ее глазах был животный, немой ужас. – Как я могу отдать ее? Кому? Я просто… я с ума сойду от страха.

Она встала и бессильно подошла к окну, вглядываясь в темноту, полную неизвестных угроз. Толя подошел сзади, желая ее утешить, но его прикосновение стало той последней каплей, которая переполнила чашу. Лена обернулась и, потеряв всякую осторожность, уткнулась лицом в его грудь, и рыдания вырвались наружу – долгие, горькие, исцеляющие.

Он понимал, что ей нужно выплакаться, выпустить наружу весь накопленный ужас, чтобы в сердце осталось место для чего-то светлого. А сам в это время лихорадочно обдумывал, к кому из своих влиятельных знакомых можно обратиться, чтобы выяснить, кто стоит за этой травлей.

– Вам оставаться здесь одним – нельзя и точка! – твердо заявил он, когда ее плечи перестали вздрагивать. – Сегодня я ночую здесь, на вашем диване. А завтра вы собираете самые необходимые вещи, и мы все переезжаем к моим родителям. Там полный дом людей, и Саша всегда будет под присмотром.

– Зачем тебе это? – прошептала она, все еще не веря. – Зачем тебе наши проблемы?

Он посмотрел в ее заплаканные, но по-прежнему прекрасные глаза и почувствовал, как что-то окончательно и бесповоротно перевернулось в его душе.

– Знаешь, я фанат приключений, – ответил он с легкой улыбкой, стараясь снять напряжение. – А у вас тут, я смотрю, целый сериал с триллерами разворачивается. Как я мог пройти мимо?

Наконец, она улыбнулась, и Толик, отпустив ее, задал вопрос, который жег его изнутри уже два дня:

– Лена, скажи на милость… что я такого тебе вчера наговорил, что ты осталась со мной, с незнакомым пьяным мужчиной?

– А если я скажу, ты перестанешь к нам ездить? – сделала она слабую попытку пошутить.

– Ни за что! – рассмеялся он. – Я еще планирую отбить вас с Сашей у того хама и лично с ним побеседовать.

В кухню влетела Саша, напилась воды и снова умчалась к мультикам. Толик достал телефон и написал другу: «Шурик, дело принципа! Срочно пробей, кто звонил сегодня на этот номер (прикрепил скрин), терроризирует моих… близких. Очень надо» Почти мгновенно пришел ответ: «Я на смене. Завтра утром всё будет. Держись».

С облегчением убрав телефон, он посмотрел на Лену – такую хрупкую в своей беззащитности, и в этот момент готов был встать горой за нее и ее дочь.

– Ну так что насчет моего вопроса? – не отступал он.

Лена рассказала, как их преследовала машина, и она, благодаря знанию дворов, сумела оторваться. А потом Толик, пусть и пьяный, оказался джентльменом: он буквально не пускал ее одну в ночь, умоляя остаться, боясь за ее безопасность. Пришлось звонить соседке, бабушке Нюре, чтобы та переночевала с Сашей.

– А еще… ты мне кое-что пообещал, – тихо и смущенно добавила она.

– И что же я такое наобещал? – он поднял брови в комичном ужасе.

– Что будешь… самым любящим мужем на свете и замечательным отцом нашим детям, – она произнесла это, пряча улыбку. – Но ты был не в себе, так что… считай, что договор недействителен.

Толик сморщил нос, изобразив удивления, и громко чихнул.

– Правда. Я если обещаю, то выполняю свои обещания. Где мне можно лечь спать?

Проблема с ночлегом разрешилась с почти детективной интригой: детская кроватка оказалась категорически мала для Толика, а альтернативой был лишь диван в зале или… кровать Лены.

– Не бойся, я сплю как сурок и не ворочаюсь, – пошутил он, стараясь снять неловкость. – Но на полу я геройствовать не буду, это слишком даже для моего хобби.

Лена рассмеялась, а Саша, окончательно приняв его в стаю, прыгала вокруг, пока не уснула прямо на ходу, обняв его за шею. Толик осторожно, как бомбу сапера, поднял ее и перенес в кроватку.

И вот настал тот самый щемяще – неловкий момент. Двое взрослых людей оказались в одной постели, разделенные сантиметрами и целой вселенной невысказанного. Лена прилипла к стене, укрывшись отдельным одеялом, Толик потушил свет и улегся на самом краю, боясь пошевелиться.

Уснули они только под утро, инстинктивно она развернулась и прижалась к его груди, а его рука лежала на талии Елены, словно оберегая от всех ночных страхов.

Разбудила их Саша, вставшая с первыми лучами:

– А меня вы кормить собираетесь?

Лена открыла глаза и на секунду застыла в изумлении: перед ней была широкая мужская грудь, она чувствовала его ровное, теплое дыхание и уверенный стук сердца. Проснулся и Толик, но, боясь спугнуть хрупкое спокойствие, лишь поднял руку и строго погрозил девочке пальцем. Та, фыркнув, ретировалась.

С кухни вскоре донеслись характерные звуки прогресса: зажужжала микроволновка, зашипел чайник, залилась реклама по телевизору. «Поколение Z в действии», – с улыбкой подумал Толик, не отпуская Лену. И поймал себя на странной мысли: «Рядом спит красивая женщина, а в голове – ни тени вожделения. Только… покой. И дикое желание, чтобы никто и ничто не потревожило ее сон. Что со мной, постарел? Заболел?»

В дверь снова постучали:

– Завтрак готов! Вставайте, а то одеяло стяну!

– Сашенька, нельзя! – встрепенулась Лена, смущенно отодвигаясь. – Прости, Анатолий, если она, что задумала…

– Да я, в отличие от тебя, уже час, как проснулся, – он подпер голову рукой и с улыбкой наблюдал, как убирает с лица волосы. – Просто лежал и наслаждался моментом.

В это мгновение она и правда выглядела не как взрослая, много пережившая женщина, а как растрепанный, беззащитный ребенок, и это зрелище било в самое сердце. «Кто же тот негодяй, что воспользовался ее доверчивостью и бросил одну с ребенком?» – пронеслось в голове у Толика с внезапной яростью.

Он закрыл глаза, глубоко вздохнул, чтобы прогнать черные мысли, и поднялся с кровати. «Интересно, это… ревность? Или просто желание заступиться за того, кто не может постоять за себя?»

В дверь снова просунулся любопытный нос.

– Ну что, опять про еду? – не удержался от улыбки Толик.

– Ну все уже остывает! – с деловитым видом заявила Саша.

– Бежим! – пообещала Лена, смущенно глядя на Толика. – Прости за такой… хаос.

– О чем ты? Я об этом всю жизнь мечтал, – он отмахнулся, а потом сказал совсем уж серьезно: – Просыпаться под топот маленьких ног и слышать: «Доброе утро, папа!». Кажется, я созрел для этого, как тот банан на солнце.

Он не видел, как взгляд Лены наполнился чем-то теплым и безгранично нежным. За завтраком с тортом и печеньем в кармане у Толика вибрировал телефон. Сообщение от Шурика было лаконичным и тревожным: «Номер призрак. Зарегистрирован на покойника. Ты влез во что-то серьезное. Срочно звони».

«Ох, Шурик, если бы ты знал…» – мысленно усмехнулся он, убирая телефон. – «Я и сам бы рад это понять».

Заметив тревогу в глазах женщин, он сразу перешел в режим решительных действий.

– Никаких паник. План прост: сегодня же переезжаете к моим. Мои – это толпа, шум и сто процентов безопасности. Возражения не принимаются.

– Толя, подожди… – робко начала Лена. – Как я появлюсь перед твоей семьей? С ребенком на руках… Это же шок для них!

– Вчера мой брат явился с беременной невестой, и все лишь пожали плечами. Уверен, меня они уже морально подготовили. Я ж им 30-го звонил и радостно сообщил, что женюсь! – Он увидел, как Лена испуганно замахала руками, и смягчил тон. – Никаких ответов от тебя не требую. Просто дай мне возможность вас защитить. Хотя бы пока.

Лена не стала спорить, смирившись с его напором. Они быстро собрали самое необходимое, и Толик таскал вещи в машину как вьючное животное. Через пару часов дом был пуст. Лена сбегала к соседке, бабушке Нюре, оставила на передержку кошку, соврав про внезапную путевку в дом отдыха. Толик тем временем позвонил домой, коротко предупредив: «Везу гостей. Надолго».

Бросив последний взгляд на запертый дом, Лена вздохнула.

– Не переживай, он никуда не денется, – успокоил ее Толик, запирая калитку. – Ну что, мои принцессы, поехали домой!

И тут сзади раздался холодный, уверенный голос, врезавшийся в спину ледяным лезвием:

– А моя невеста, позвольте поинтересоваться, в какой такой дом собралась?

Слово «невеста» прозвучало для Лены как удар хлыста, а у Толи внутри всё сжалось в тугой, холодный узел. Он медленно обернулся. Перед ним стоял мужчина немолодой, с неопрятной жидковатой бородкой, придававшей ему сходство с затравленным козликом. Первый позыв вмазать ему за наглость мгновенно испарился, сменившись почти жалостью. «Бедолага», – промелькнуло в голове.

Толик сделал шаг вперед, сознательно демонстрируя превосходство в росте и осанке, и протянул руку:

– Анатолий.

Соперник, явно не жаждавший знакомства, по правилам приличия, все же пожал ее, холодными пальцами.

– Виктор.

Воздух наэлектризовало. Лена, бледнея, подошла ближе, попросила Анатолия подождать и увела друга к калитке дома. Со стороны это выглядело как напряженный, но тихий спор. И вдруг Виктор, не выдержав, резко схватил ее за запястье и рванул к дороге.

Толик сработал на рефлексе. В два шага он оказался рядом, железной хваткой вывернул руку Виктора и заставил того с гримасой боли согнуться, чуть ли не уткнувшись лицом в снег.

– Толя, отпусти! – вскрикнула Лена. – Мы всё обсудили! Витя… ты для меня как брат. Прости, но я не могу тебя полюбить. Брак без чувств – это обман, так нас учили. Наш союз был бы обречен. Спасибо за всё, что ты для нас сделал… Но нам пора расстаться.

Толик отпустил захват. Виктор, потирая онемевшую руку, выпрямился, его лицо перекошено обидой и злостью.

– Милейший, – корректно, но с ледяной вежливостью, обратился к нему Толик. – Позвольте урегулировать вопрос. Назовите сумму, которую вы потратили на «вложение в будущую семью».

– Я не считал! – прошипел Виктор.

– Очень зря. Придется восполнить этот пробел. Пришлите мне детализированный счет, и мы закроем вопрос. А так всё. – Толик протянул ему свою визитку и с притворным дружелюбием, хлопнул по плечу. – Счастливо оставаться.

Проводив Лену до машины и усадив ее, Толик на секунду вернулся к Виктору, наклонился к самому его уху и тихо, но не оставляя возможности для возражений, сказал:

– И забудь о ней. Она тебе не по зубам. Поверь, у тебя не было ни единого шанса.

Он сел за руль, повернул ключ, и мощный двигатель ответил рычанием. Внедорожник тронулся с места, навсегда увозя маму с дочкой из этой жизни. Лена сидела молча, беспрестанно теребя и разглаживая перчатки на коленях – единственный выход для нервной энергии.

– Леночка, – Толик заговорил осторожно, глядя на ее застывший профиль. – Могу отвезти вас ко мне в квартиру. Сменим номер, будем действовать как в шпионском боевике. И охранять буду лично, пока не найдем, кто за этим стоит. Я просто не понимаю… как можно отнять ребенка у матери, которая дышит ради нее?

Лена молчала, уставившись в окно, и эта тишина была красноречивее любых слов.

– Я понимаю, что давлю, – тише добавил он. – Но это единственное, что приходит в голову. Если будет некомфортно – в любой момент вернемся.

Лена тяжело вздохнула, и в этом вздохе была вся ее усталость и отчаяние.

– Дядя Толя, а у вас дома есть собака? – вмешалась Саша, своим детским любопытством разряжая напряжение.

– Есть, Александр! И собака, и кошка, а у моей сестры – настоящий болтливый попугай. Он выбалтывает все семейные тайны первому встречному.

– Мама, слышишь? Там попугай! – девочка захлопала Лену по плечу.

– Слышу, дочка, слышу, – Лена накрыла ее маленькую ручку своей и сжала, будто ища в ней опору.

– Мама, ты не бойся. Всё будет хорошо. Ты же видела – Дед Мороз настоящий пришел, а дядя Толя – его самый лучший друг!

Толик и Лена неуверенно переглянулись и улыбнулись.

– Вот так аргумент! С этим не поспоришь, – с пафосом согласился Толик.

Вот они и у дома. Едва машина остановилась, из-за забора потянул дымок от мангала, а воздух наполнился умопомрачительным ароматом жареного мяса. Толик распахнул калитку, и навстречу с радостным лаем вынесся огромный Лорд, едва не сбив хозяина с ног. Саша испуганно прижалась к маме, но пес, обнюхав новых членов стаи, лизнул девочку шершавым языком и помчался обратно к мангалу – выпрашивать свою долю.

У костра стоял Николай и с нескрываемым любопытством разглядывал гостей. Лена с дочкой подошли поздороваться.

– Добро пожаловать, Катерина, – неожиданно галантно поклонился Николай.

– Брат, ты перепутал, это Лена, – Толик внёс исправления.

Но Николай, игнорируя поправку, подошел ближе и снова, глядя прямо на Лену, уверенно повторил:

– Очень приятно, Катерина. Мы вас давно ждали.

Толик с неподдельным интересом наблюдал за немой сценой: Лена, слегка смущенная, а Николай с присущей ему въедливостью, изучал ее паспорт, громко и с расстановкой зачитывая данные, словно протокол допроса.

– Крапивина Елена Сергеевна… Дата рождения – третье марта девяносто шестого. Отлично! Теперь я знаю, когда заказывать торт для нового члена семьи. А я – Николай. Надеюсь, мой брат не наговорил вам про меня лишнего?

– Только хорошее, – парировала Лена, и в ее глазах мелькнула искорка. – А что он рассказывал обо мне?

– Увы, ни-че-го, – с комичной скорбью развел руками Николай. – Наш Толик – человек-сфинкс. Про себя и не такое скроет.

– Вы точно про одного человека говорите? – не удержалась Лена.

В этот момент Толик решительно вмешался.

– Прерву этот лингвистический поединок! Леночка, пойдем, я представлю тебя главной аудитории, – он бережно взял ее под локоть и направил к дому, а сам на секунду задержался, бросив брату многозначительный взгляд.

– Где подарок? – тихо, но твердо спросил он. – Я не намерен ждать. Если нужно, из-под земли достану.

– Завтра привезут, уже заказал, – отмахнулся Николай, и вдруг его лицо озарилось догадкой. – Стой… Я ее помню! Она получала золотую медаль в мэрии вместе со мной!! Найду архивное фото, докажу! – И, уже отходя, бросил: – Скупердяй!

– От такого слышу! – фыркнул Толик и быстрыми шагами направился догонять своих «девочек».

– Заходим, чувствуйте себя как дома! – распахнув входную дверь, он громко объявил на всю квартиру: – Семья, встречайте… мое счастье!

Лена аж подпрыгнула от таких слов, но промолчала, лишь густо покраснев. Фанфар, конечно, не было, но атмосфера была теплой. В зале телевизор тихо бубнил, а на диване, убаюканная его мерным гудением, дремала бабушка, сжимая в руках начатый носок.

Не желая будить бабушку, Толик знакомым жестом показал наверх. Саша стрелой взлетела по лестнице и сразу же распахнула первую дверь. Оттуда на них пахнуло резким запахом лекарств – девочка поморщилась и тихонько прикрыла ее. Следующая дверь поддалась не сразу, но за ней оказалась заветная клетка с ярким попугаем.

– Можно я к нему? – Саша повернулась к взрослым с мольбой во взгляде.

– Успеешь, доченька, – мягко, но настойчиво остановила ее Лена. – Сначала посмотрим нашу комнату. Помни, мы в гостях, и нужно вести себя прилично.

– Да вы что! – возразил Толик, открывая дверь в свою комнату. – Вы теперь дома. Прошу любить и жаловать.

Комната была просторной, мужской, с книжными полками и большим окном.

– Толя, но это же твоя комната! – растерянно воскликнула Лена. – Где же ты будешь…?

– Разберёмся, – успокоил он ее, но в этот момент скрипнула дверь напротив.

На пороге стояла темноволосая девушка, хозяйка попугая.

– Привет! Я Катя! – весело бросила она.

– Привет! – Саша, забыв обо всем на свете, сделала шаг навстречу. – А можно к вашему попугаю? Меня зовут Саша, но в этом году я уже почти Александра! – сообщила она с огромной важностью.

Лена ласково погладила дочку по голове, тихо призвав к порядку, но Катя уже весело махнула рукой, приглашая Сашу в свое царство.

– Не волнуйся, – Толик мягко коснулся руки Лены. – У Кати в комнате целый музей диковинок. Не удивлюсь, если наша Саша захочет там прописаться навсегда.

Лена вошла в комнату. Толик раздвинул тяжелые портьеры, и пространство залилось потоками зимнего солнца. С окна открывался вид на ослепительно-белую крышу, снег на которой искрился и переливался, усиливая свет.

– Ну, как тебе твои новые апартаменты? – с гордостью спросил он.

– Толя, можно спать и на больничной табуретке, главное, чтобы было не страшно, – тихо ответила она, и в ее голосе снова зазвучала усталая тревога.

Он видел, как тень снова наползает на ее лицо. Подошел ближе, положил руки ей на плечи. Елена не ответила, и тогда он просто обнял, прижал к себе, чувствуя, как она сначала едва заметно вздрогнула, а затем расслабилась в его объятиях.

– Не бойся, – прошептал он.

– Я просто… устала бояться. Пора учиться верить в хорошее.

– Отличный настрой, – он улыбнулся, глядя на ее волосы, сиявшие на солнце, как спелая пшеница. Вспомнился тот самый, сводящий с ума запах духов, что остался в квартире как призрак ее присутствия. Он нежно поцеловал ее в макушку, не в силах отпустить.

Тихий стук в дверь заставил их оторваться друг от друга. На пороге стояла бабушка Елизавета с хитрой, понимающей улыбкой.

– Детки, простите, что вторгаюсь. У нас тут народное решение созрело: Саша упросила Катюшу оставить ее на постой. Думаю, вы не против? Вам тоже не помешает побыть наедине, – она многозначительно подмигнула.

– Бабуль, ты – гений! – рассмеялся Толик. – Знакомься, это моя Лена!

– Добро пожаловать в нашу семью, дочка! – бабушка широко раскрыла объятия, и Лена, смущенно улыбаясь, шагнула в них.

Пока бабушка повела Лену на экскурсию по дому, щедро сдабривая ее домашними историями, Толик пошел за вещами.

За большим и круглом столом, царила шумная, по-настоящему семейная атмосфера. Все ели сочный шашлык, смеялись, вспоминали новогодние приключения. В самый разгар веселья, из кармана домашнего халата Лены раздался настойчивый звонок.

Она еще улыбалась, поднося трубку к уху:

– Алло, слушаю вас…

И в одно мгновение улыбка исчезла с ее лица, будто ее стерли. Руки задрожали, и смартфон с глухим стуком упал на пол.

Толик поднял телефон и приложил его к уху. Из динамика донесся хриплый, раздраженный голос:

– Что, побежала встречать? Готовь вещи девочки. Она не твоя. Пора возвращать долги.

Щелчок, и в ушах зазвучали короткие гудки.

Он посмотрел на Лену. Она стояла неподвижно как статуя, с белым как снег за окном, лицом. В ее широко раскрытых глазах плескался чистый, немой ужас. Она что-то бессвязно пробормотала в оправдание и, не глядя ни на кого, выбежала из кухни.

Саша и Катя, к счастью, ничего не заметили, поглощенные своим веселым разговором. Толик, сделав вид, что ничего не произошло, извинился и вышел вслед за ней.

В комнате он застал ее сидящей на краю кровати. Плечи ее отчаянно вздрагивали, а по лицу беззвучно текли слезы. В этот момент она была похожа на испуганного, промокшего котенка, брошенного посреди незнакомой улицы. Толя сел рядом, крепко обнял ее и прижал к себе, чувствуя, как вся она напряжена в тихой истерике. Он гладил ее по волосам, и в голове отчаянно крутилась одна мысль: «Где же у них тут завод кончается?»

И тогда он нашел свой, грубый, но действенный способ.

– Лена! – его голос прозвучал резко и властно, нарушая гнетущую тишину.

Она испуганно подняла на него заплаканные глаза. И в этот миг он действовал – быстро, не дав ей опомниться. Толик наклонился и нежно поцеловал ее в губы. Елена попыталась что-то сказать, но звук застрял у нее в горле. Он чувствовал, как ее тело постепенно расслабляется, становясь податливым и беззащитным в объятиях.

«Главное – не спугнуть. И дверь, черт возьми, не закрыта…» – пронеслось в голове трезвой мыслью.

Толя не торопился, ведя ее за собой в танец этого неожиданного поцелуя, исследуя и даря тепло. И она, потерявшая всякую волю, медленно и доверчиво отвечала ему, подчиняясь его порыву, как корабль – надежному течению.

Анатолий не выдержал легкое, почти неуловимое движение – и ее голова оказалась в его ладонях, а светлые волосы рассыпались по подушке сияющим ореолом. Он слегка отстранился, заглядывая ей в глаза. В них бушевала целая буря – испуг, удивление, и зарождающаяся ответная нежность.

Толя старался сдерживать себя, желая утешить лишь прикосновением губ, но поцелуи внезапно стали взаимными, немного неуверенными, но от этого – еще более искренними. Лена отвечала, и он чувствовал, как сам теряет контроль, его рука исследовала ее упругую грудь. Последние остатки здравого смысла где-то кричали, что пора остановиться…

И в этот самый момент рядом с ухом раздалось тихое, но настойчивое:

– Мяу!

Он оторвался от губ Лены и опустил взгляд. На кровати, с видом оскорбленной невинности, лежала кошка Матильда, чей хвост Толик по неосторожности прижал. Пока ее царственный сон ничто не тревожило, кошка молчала, но теперь требовала компенсации.

Еще одно, уже более громкое и жалобное «Мяу!» – и Лена не сдержала смеха. Толику пришлось с неохотой сесть. Слезы на ее щеках высохли, его «терапия» сработала безотказно, подарив обоим море неожиданных и приятных ощущений.

– Лена, прости… Я не знал, как еще тебя успокоить, – сказал он, все еще переводя дух. – Изобрёл только такой способ. Хотя… тебе понравилось?

– Надеюсь, ты не подумал, что я какая-то… распущенная, – прошептала она, пряча покрасневшее лицо.

– Мне показалось, я целовал самую что ни на есть невинность, – улыбнулся он.

От этих слов у Лены покраснели даже кончики ушей. Кошка, демонстративно встряхнувшись, спрыгнула с кровати и принялась скрестись в дверь.

– Я выпущу ее, – Лена поднялась, смущенно поправила волосы и запахнула халат.

– А мы пойдем есть, – встал и Толик. – Нас спасла кошка. Буквально.

Не успели они выйти, как по коридору к ним с грохотом мчалась Саша.

– Я вспомнила! Вспомнила! – кричала она. – Вы же обещали на «Чебурашку»! Катю с нами возьмем?

– Точно! – хлопнул себя по лбу Толик. – Совсем вылетело из головы!

Он достал телефон, и через пару минут четыре электронных билета уже лежали в виртуальном кошельке.

В полумраке кинозала Толик усадил Лену рядом. В самые трогательные моменты фильма он брал ее руку в свою, нежно сжимал и подносил к губам, целуя кончики пальцев. Она улыбалась, и в этот миг ему хотелось верить, что все их проблемы разрешатся так же легко и светло, как в доброй сказке.

Вечер наполнился смехом и теплом. И лишь одна фраза, которую Саша умудрилась повторить раз пять по дороге домой, не переставала всех веселить:

– Гена, тепленькая пошла!

Катя заливалась хохотом, а вслед за девочками улыбались и взрослые.

Ужин прошел в расслабленной, почти студенческой атмосфере. Николай, угрюмо поставив на поднос стакан кефира и сухие хлебцы, удалился к себе. «Странно… В обед она уплетала шашлык за обе щеки, а сейчас – диетический паек», – мелькнуло у Толика.

Катя и Саша, словно ветер, умчались в свою комнату. Лена сделала движение последовать за ними, но Толик мягко удержал ее за руку.

– Солнышко, не надо. Кате можно доверять. Так же, как и мне, – тихо сказал он.

Он остался сидеть за столом, в ожидании. Лена тем временем ловко помогала Нине Михайловне убирать со стола. Подавая тарелки, она ненавязчиво спросила:

– Нина Михайловна, а как вы такое тесто делаете? Оно просто воздушное!

«Бинго! Попала в яблочко, тесто – мамина слабость», – не без гордости подумал Толик, краем уха слыша их разговор. Диалог плавно перетек на книги, и Лена снова блеснула эрудицией, чем окончательно расположила к себе будущую свекровь.

Вскоре вернулся брат и, не задерживаясь, вышел во двор. Толик, накинув куртку, последовал за ним. Во дворе его радостно встретил Лорд, а от Николая осталась лишь цепочка следов, уводящих вглубь сада. Но если Толик что-то решил, он найдет тебя даже на краю света. Следы привели его к заснеженной беседке.

– Что, загрызла совесть? – спросил он подходя.

– Так заметно? – буркнул Николай не поворачиваясь.

– Для всех – нет. Для меня – да. Ты никогда не умел лгать, а тем более – самому себе.

Николай безнадежно мотнул головой.

– Так вышвырни ее! Если беременна, то точно не от тебя, – Толик сел рядом. – Брат, я не сомневаюсь в твоей мужской силе, но всё уж слишком скоропалительно. Прости, что лезу, свечку не держал.

– Признаю, в этот раз ты оказался мудрее, – горько усмехнулся Николай. – А дочь… совсем на тебя непохожа.

– Какая дочь? – удивился Толик. – А, Саша? Нет, она не моя. Но я бы с радостью стал ей отцом. Она чудо. Живая, умная, настоящая.

– И откуда в тебе столько… счастья? Будто ты всех денег мира выиграл.

– Не завидуй, братан. И твоя пора придет. Лучше скажи, зачем ты Лену Катей назвал?

– Потому что я готов поклясться на Библии – мы получали дипломы вместе! Надо альбом найти… Может, у нее есть сестра-близнец?

– Поверишь, я о ее прошлом почти ничего не знаю, – признался Толик. – Но это поправимо.

– Легкомысленным был, таким и останешься.

– А ты на себя посмотри! – Толик указал на окно комнаты брата. – Хочешь дельный совет?

Николай молча кивнул.

– Бесплатный, – Толик расчистил лавку и сел напротив. – Устрой при ней телефонный разговор с «начальством» о твоем внезапном увольнении. И смотри на ее реакцию. Если не сработает – будет план «Б».

Николай достал сигареты. Толик высоко подпрыгнул, выхватил у него пачку и с силой швырнул в сугроб.

– Не смей! Одна эта авантюра не стоит твоего здоровья! Пошли домой, спать. И если почую запах табака – носом снег хрустеть будешь. А ты знаешь, я не шучу.

Провожаемые верным Лордом, они вернулись в дом. Толик прошел в гостиную, где отец в одиночестве досматривал свой сериал. На кухне было тихо. Он поднялся, а из-за двери Катиной комнаты доносилась ритмичная музыка. Он постучал и приоткрыл дверь.

– Чем занимаетесь, пираты?

Две пары глаз восторженно поднялись на него с ватмана, разложенного на полу.

– Не подглядывай! Мы секретный подарок рисуем! – хором ответили они.

– Отбой, десант! Завтра – великий день!

– Какой? – Саша закрыла фломастер.

– Раз у вас есть тайны, то и у меня имеются, – таинственно произнес он. – Всё решится завтра. Спокойной ночи.

Толик прикрыл дверь и подошел к своей комнате. И тут его будто осенило. Он впервые с полной ясностью осознал: он практически ничего не знает о Лене. Ни о ее прошлом, ни о ее семье. Можно верить на слово, но если появляются сомнения… их нужно развеять.

Толик взялся за ручку, замер на секунду, мысленно выстраивая план разговора, глубоко вздохнул, мысленно досчитал до десяти и вошел внутрь.

В комнате царила тишина, почти звенящая темнота, сквозь которую лишь призрачным серебром пробивался лунный свет. На широкой кровати, свернувшись калачиком у самого края, лежала Лена. «Не может быть, чтобы уснула так быстро», – мелькнуло у него, и Толик сделал шаг вперед.

Нога его запуталась в ремнях сумки, он громко загремел и с проклятием ударился коленом о твердое кресло. Лена не пошевельнулась.

«Вот теперь точно не спит», – с внутренней усмешкой заключил Толя.

– Лена, прости, я как слон в посудной лавке, – произнес он, потирая ушибленное колено.

– Это я виновата, сумку посреди комнаты оставила, – послышался Лены тихий, испуганный голос из темноты.

– Ты… боишься? – искренне удивился он.

В ответ – молчание.

– Я тебя тронуть не смею, – он начал раздеваться, бросая вещи на то самое злополучное кресло. – Но после сегодняшних поцелуев… мне нужна правда. Не подумай плохого, я не считаю тебя легкомысленной. Давай сыграем? По пять вопросов. Честных ответов. Мне от тебя скрывать нечего.

Он сидел к ней спиной, но услышал, как одеяло зашуршало, и уловил ее легкое движение.

– Ну что, согласна на условия капитуляции? – поинтересовался Толик, снимая футболку.

Подходя к кровати, увидел, как лунный свет выхватывает из мрака ее силуэт. Лена лежала на боку, и он физически почувствовал ее пристальный взгляд на себе. Глупая мужская гордость заставила его инстинктивно напрячь мышцы, прежде чем скользнул под одеяло.

– Лена, ты согласна? – его голос стал низким, хриплым от сдерживаемого волнения.

– Да, – был почти беззвучный ответ.

– Тогда я начинаю, раз предложил. Я работаю в местной фирме, мы строим мебель на заказ.

– «Уютный угол»? – неожиданно уточнила она.

– Именно! – он удивленно приподнял бровь. – Ты знаешь эту компанию? Может, работаешь там?

– Это был твой первый вопрос, – послышался ее тихий, но уже более уверенный голос. – Отвечаю: нет, не работаю и никого не знаю. Просто видела вашу мебель в женской консультации. Теперь моя очередь. Я работаю в роддоме акушеркой.

Воцарилась пауза, наполненная ночными звуками дома. Толя ждал, а Лена молчала.

– И… какой у тебя вопрос? – прервал он тишину.

– Думаю… – она ненадолго замолкла. – Ты веришь в судьбу?

Вопрос застал его врасплох.

– Сказать «не верю» – будет неправдой, – честно ответил Толя, вглядываясь в потолок. – Но я считаю так: Бог дает нам миллион дорог. А какую выберешь в ключевой момент по, той и пойдешь до конца. Ответ годится?

Лена кивнула в темноте, Толик заметил и повернулся к ней набок, опираясь на локоть.

– Меня не отпускают слова брата, – начал Анатолий осторожно. – Николай клянется, что получал медаль в мэрии вместе с тобой. Не раскроешь секрет?

– А, так вот в чем корень твоих двадцати вопросов, – в ее голосе послышалась легкая усталая улыбка. – Спросил бы прямо, не надо было затевать весь этот спектакль. Я же говорила, у меня была сестра. Катя. Старше на год, но все принимали нас за близнецов. Да, она окончила школу с золотой медалью и была на той церемонии. Потом уехала в столицу… А через три года вернулась и… трагически погибла.

– Прости, что заставил тебя снова пережить прошлое, – искренне вырвалось у него.

– Пустое. Прошлое всегда со мной. Это неносовой платок, его не выбросишь в помойное ведро. А теперь о себе: я панически, до дрожи в коленках, боюсь пауков. Сейчас мой вопрос.

Толик молча переваривал услышанное, его взгляд задумчиво скользил по ее силуэту в полумраке.

– Сколько тебе лет? И когда день рождения? – спросила она.

– Тридцать. Шестого августа.

– Теперь моя очередь, – в ее голосе, кажется, появились нотки азарта. – Я не выношу мятую одежду и люблю одеваться стильно.

– Это и так видно, – фыркнул он. – Ничего нового.

– Хорошо, будет тебе откровенность, – его голос стал серьезным. – С женщинами у меня правило: один раз – и я стираю имя и лицо из памяти. Жестко? Зато честно. Теперь мой вопрос.

Лена затаила дыхание.

– Скажи… кто отец Саши? – ему было важно всё: любила ли она его, было ли счастье, куда он исчез.

– О… это долгая история. Если вкратце… Училась на акушерку, жила в общаге. Молодость, глупость… Ему ребенок был не нужен. Я закончила учебу, родила дочь. И всё. – Она замолчала.

– У меня ощущение, будто я только и делаю, что причиняю тебе боль, – он протянул руку, чтобы коснуться ее, но остановился в сантиметре от плеча. – Прости.

– Нет… Это прошлое. Уже не больно, – но легкая дрожь в голосе выдавала ее. – Теперь мой вопрос. В чем твои главные жизненные ценности?

Вопрос застал Толика врасплох. Казалось бы, простой, но требующий копания в душе.

– Ценности… – он перевернулся на спину, уставившись в темноту потолка. – Первое – это семья. Хочу, как у моих родителей: они даже ссориться не умеют, только мило ругаются. Второе… Я верю в Бога. Не так, как бабушка, с постами и молитвами, но я знаю – Он есть. И помогает. И третье… ненавижу ложь. Горькая правда всегда лучше сладкого обмана. – Толик тяжело вздохнул. – Ну ты и вопросы задаешь…

Елена тоже перевернулась на спину. В комнате воцарилась глубокая тишина, в которой каждый слышал учащенное биение своего сердца.

– Можно… еще один вопрос? – тихо спросил Толик.

– У тебя по уговору еще два осталось.

– Скажи… а ты любила отца Саши?

– Наверное… да. Но это было так давно и так незрело… Отвечу заодно и на следующий вероятный вопрос. После него у меня не было ни ухажеров, ни романов. Никого не любила. Ни с кем не была.

Толик не сдержал короткого смешка.

– Я что, настолько предсказуем? – спросил он скорее у самого себя. – Видимо, да.

– А твоя заветная мечта?

– Мечта? – Толя улыбнулся в темноте. – Жить счастливо с семьей. Куча детей. И путешествовать на собственной яхте, все вместе. А твоя?

– Моя?.. Перестать бояться. Знать, что дочь никто и никогда не отнимет.

Эти слова вонзились в Толика как нож. Он резко сел на кровати. Ему отчаянно хотелось помочь, защитить, но КАК? Ее телефон, вероятно, на прослушке, нужно ждать нового звонка, чтобы вычислить источник…

Толик вскочил с постели, накинул первый попавшийся халат и быстрыми шагами вышел в коридор, оставив дверь приоткрытой. Ему нужен был воздух. И решение.

Тихо приоткрыв дверь в комнату сестры, Толик застыл на пороге: в мягком свете ночника Саша крепко спала, прижимая к щеке потрепанного медвежонка, а Катя с наушниками на ушах, утонула в подушках под тихую музыку. Он бережно поправил сбившееся одеяло и также тихо ретировался.

Спустившись на кухню, он налил себе стакан апельсинового сока и устроился у окна, выходящего на улицу. Внимание Толика сразу же привлекла призрачно-серая иномарка, медленно проползавшая мимо и замершая у дома соседей, которые, как он точно знал, были в отъезде. Ледяная струйка беспокойства пробежала по спине. Толик гасит свет на кухне, превращаясь в невидимого наблюдателя.

Внезапно на улице раздался яростный лай Лорда. Не раздумывая, Толик на лету накинул дубленку на домашнюю одежду и выскочил во двор.

– Эй, кто там?! – голос его прозвучал громко и угрожающе в ночной тишине. – Выходи, стрелять буду! – блефовал он, не разжимая кулаков.

В ответ послышался шорох и быстрые шаги, а Лорд с лаем рванул вдоль забора. Толик пулей помчался к калитке, но успел увидеть лишь убегающие задние огни скрывшейся за поворотом машины. Марку в темноте разглядеть не удалось.

Осознание происходящего пришло позже, когда он, стоя по колено в снегу и домашних тапочках на босу ногу, понял, что промочил и проморозил ноги вдребезги. Ворвавшись обратно в дом, он с трудом сдержал зубовный стук от холода.

Он крадучись пробрался в спальню и юркнул под одеяло, стараясь не потревожить Лену. Едва он начал согреваться и проваливаться в сон, как тихая, но настойчивая вибрация разрезала тишину.

Лена села на кровати, ее лицо осветил голубоватый свет экрана.

– Что-то серьезное? – сиплым от сна голосом спросил Толик.

– Вызывают на смену, – прошептала она с тревогой. – Коллега заболела. А дети… им не объяснишь, что в стране новогодние каникулы. Что мне делать с Сашей?

– А делать-то, что? – он перевернулся набок, чтобы видеть ее лицо. – Ровным счетом ничего. У Кати каникулы, я до обеда дома, родители, бабушка… Целый штат нянек. Не волнуйся, утром я тебя отвезу.

– Толя, прости, что мы вот так… вторглись в твою жизнь и повисли на шее, – голос Елены дрогнул.

– Да перестань, – он мягко прервал ее. – Я счастлив, что могу помочь.

Она помолчала, а потом тихо, будто признаваясь в самом сокровенном, сказала:

– Ты… наш ангел-хранитель.

И он почувствовал, как ее губы легко и нежно, как прикосновение мотылька, коснулись его щеки. Рука Толика сама потянулась к ней, прижимая теплое, уютное тело к себе.

– А теперь… согрей меня, – попросил он, и в его голосе зазвучала наигранная жалоба. – Я продрог до костей. Обещаю вести себя прилично, но я так вечность не согреюсь. Ноги просто ледяные! Ты же медик, прояви профессиональную солидарность, спаси пациента от гипотермии!

Лена сдернула одеяло, дотронулась до его ступней и ахнула:

– Да они же ледяные! – ее пальцы, теплые и живые, принялись энергично растирать его замерзшие мышцы. – Ты где это так искупался? Кто выходит голышом на тридцатиградусный мороз?! Детей, я смотрю, тебе совсем не хочется!

Толик блаженно лежал, слушая ее ворчание, но на последнюю фразу вскинулся как ужаленный.

– Это ты зря! Детей я хочу. И знаешь, если первой будет дочка, будем стараться, пока сына в родзале не дождемся!

– Ну, раз хочешь наследников, хозяйство беречь надо, а не морозить, – с профессиональным видом заключила она, заканчивая массаж и укутывая Толика одеялом.

Потом она завела будильник и устроилась поудобнее. Толик подвинулся, притянул ее к себе вместе с одеялом, создав уютное гнездышко.

– Так теплее. И уснем быстрее, – прошептал он ей в ухо.

Она не сопротивлялась, ее тело постепенно расслабилось в его объятиях.

Утро началось с суматохи: Лена в панике искала свой халат и вдруг вспомнила, что оставила его на стуле в своей квартире.

– Как же я на работу пойду без формы? – растерянно прошептала она.

Видя расстроенное лицо Лены, Толик тут же взял ситуацию в свои руки.

– Успокойся, все решаемо! Сначала заедем за халатом, потом я тебя на работу.

Они помчались к ее дому. Лена выскочила из машины, через минуту вернулась с белым халатом и упаковала его в сумку.

– Лена, а эта синяя машина тебе ничего не говорит? – Толик указал на иномарку, припаркованную напротив.

– Какая? А, это… – она взглянула и махнула рукой. – Сосед Гена. Он их как перчатки меняет. Жена все грозится новую купить.

– Но эта-то далеко не новая, – заметил Толик нахмурившись.

Он отвез ее к женской консультации, заскочил к себе в квартиру за вещами и вернулся к родителям. Девочки уже поднялись, и Саша сразу же начала искать маму.

Толик, чтобы отвлечь всех, предложил поездку в аквапарк. Но Катя воспротивилась:

– Это будет нечестно! Лена тоже должна с нами поехать.

– Мы завтра поедем! – важно объявила Саша. – Всей нашей большой семьей!

Перед тем как ехать за Леной, раздался звонок Шурика. Тот сообщил результаты: те, кто названивает, – мелкие сошки. Но за ними стоит крупная фигура. Шурик не мог понять, зачем богатому воротиле дочь простой акушерки. Эта новость поставила Толика в тупик.

«Кто-то явно лжет. Если докопаться до правды, станет ясно, что им нужно», – промелькнуло у него.

Он спросил Шурика про синюю машину, друг пообещал пробить номер. В конце разговора Шурик добавил:

– Копнем глубже. Все ниточки ведут в Москву. А раз туда – дело нечистое. Береги себя, если что – я на связи.

На следующий день, как и было задумано, состоялась долгожданная вылазка в аквапарк. Катя, уже искушенный посетитель, с восторгом гида-профессионала посвящала Лену и Сашу во все тайны этого шумного водного царства.

– Мы тут точно заблудимся и потеряемся, – смеясь, заметила Лена, с изумлением оглядывая огромные стеклянные купола и лабиринты горок.

– Не бойся, это только сначала кажется страшным! Через пять минут будешь тут как рыба в воде! – ободряюще похлопала ее по плечу Катя и, ухватив Сашу за руку, рванула вперед.

– Вы куда?! – инстинктивно окликнула их Лена.

– Куда мы денемся? Мы же в одних купальниках, здесь каждый шаг на камере! Расслабься! – Катя лукаво подмигнула Толику. – Мы в детскую зону, там сегодня по случаю «лета среди зимы» – бесплатная анимация! Аривидерчи!

Толик с Леной накатались на самых крутых горках, наплескались в бассейне с искусственными волнами и, наконец, нашли уединенный уголок под шум водопада, среди заморских пальм и уютных шезлонгов. Лена первое время то и дело порывалась сбежать, проверить Сашу, но после третьего забега, убедившись, что дочка в полном восторге под присмотром Кати, наконец, расслабилась. Чего Толик и добивался.

– Не переживай, здесь все под контролем, – он обнял ее за плечи. – Камеры везде, Катя – девочка ответственная.

– Знаю, но сердце все равно не на месте…

– Лена… – он внезапно стал серьезным. – Можно я сделаю вам подарок?

Он ловко выбрался из воды, подошел к своему халату и достал из кармана маленькую бархатную коробочку. Помог ей подняться и торжественно вручил ее. Лена заинтересованно, но с легкой тревогой открыла крышку. На черном бархате лежали два изящных серебряных кулончика в виде ангелочков.

– Это вам… тебе и Саше. Пусть хранят вас, – тихо сказал Толик.

Лена молча надела один кулон себе на шею, а второй бережно зажала в ладони, чтобы отдать дочке. В ее глазах блеснули не только капли воды, но и неподдельная благодарность. Она сходила к дочке, та, радуясь подарку, прибежала и, обвивая руками шею Толика, чмокнула в щеку и тихо произнесла.

– Я бы хотела иметь такого папу! Можно, мы еще поплаваем? – она ввела его в замешательство, и он не знал, что сказать.

– Недолго, скоро домой! – посмотрев на большие часы под потолком аквапарка, предупредила Лена.

Они решили еще раз окунуться в воду и собираться домой. Лена подплыла к Толику, и с ее губ сорвались переполненные благодарности слова, но он лениво улыбнулся и приложил палец к ее губам, останавливая поток.

– Никаких речей, – прошептал он, притягивая ее к себе и показывая на щеку пальцем.

Лена потянулась к его щеке, но в этот миг Толик повернул голову – и их губы встретились. Она не оттолкнула его, а лишь глубже растаяла в объятии, и он почувствовал, как её тело в воде стало податливым и безвольным, полностью доверяющим ему. Этот поцелуй обещал продолжиться вечером, наедине, без посторонних глаз…

Внезапный крик, пронзивший шум воды и веселья, разорвал идиллию.

– Саша! Саша пропала! – Катя, с лицом, искаженным ужасом, подбежала к краю бассейна, размахивая руками. – Ее нигде нет! Я везде искала!

– Может, в туалете? – Толик мгновенно выпрыгнул из воды, его лицо стало каменным.

– Нет! Я уже проверила!

– А где ты была, когда она пропала? – Лена, побледнев, накидывала халат дрожащими руками.

– Я… я отошла в туалет, всего на минуту!

Толик уже мчался к посту охраны, одним движением набирая номер Шурика.

– Шурик, срочно! Пропал ребенок! Аквапарк «Оазис»! – он бросил в трубку, не слушая вопросов. Друг лишь коротко бросил: «Выезжаю».

Обшарив все горки и бассейны, они ничего не нашли. Помогли два мальчика, указавшие, что видели, как Саша разговаривала с парой у искусственных пальм.

– Мяч ее туда укатился, – пояснили они.

Запись с камер наблюдения была безжалостной. На ней было видно, как Саша поднимает мяч, а незнакомцы – улыбчивая женщина и мужчина – заводят с ней непринужденную беседу. Девочка кивает, улыбается и доверчиво идет с ними. На развилке она пытается свернуть к бассейну, но женщина наклоняется и что-то шепчет ей на ухо. Саша послушно следует за ними дальше. В раздевалку заходит только женщина, и они выходят оттуда уже одетые. Мужчина ждет снаружи. Далее троица направляется к выходу на парковку.

– На парковке есть камеры? – голос Толика был низким и стальным.

– Есть, – охранник, бледнея, уже копировал запись. – Там свой пост. Я перешлю вам видео и позвоню своему, если он на смене… чтобы быстрее нашли машину. Полицию уже вызываем.

Когда Толя и Лена, сжавшись от пронизывающего ветра, выбежали из шумного аквапарка на пустынную парковку, их уже ждали Шурик и группа оперативников. Толик молча, сжав кулаки, передал видео с камер оперуполномоченному – напарник Шурика был уже в курсе и деловито кивнул.

Они быстро прошли в вагончик охраны. Мерцающий экран показал ту же безжалостную картину: девочка, доверчиво взяв женщину за руку, садится в салон, а мужчина торопливо захлопывает дверь. Камера крупно выхватила номерной знак.

– Опять она! Та самая синяя иномарка! – сквозь зубы вырвалось у Толика, и он с силой ударил кулаком по столешнице.

Он посмотрел на Лену, и его охватило горячее, беспомощное желание отмотать время назад. Она стояла неподвижно, словно ледяная статуя. Мороз здоровым румянцем выжег ей щеки, но в широко раскрытых глазах плескалась одна лишь черная, бездонная пустота. Ни слез, ни криков – только оцепенение, страшнее любой истерики.

Катя уже подняла на уши весь дом, и телефон Толика разрывался от звонков. Он крепко обнял Лену, чувствуя, как она мелко дрожит, и прижался губами к ее виску:

– Мы найдем ее. Мы найдем нашу дочку. Я обещаю.

От этих слов Лена вздрогнула, словно очнувшись от кошмара, и, сорвавшись с места, разрыдалась, уткнувшись лицом в плечо. Ее плечи судорожно вздрагивали, а в бессвязном бормотании сквозь слезы он разобрал лишь одно слово: «Саша…» Он не перебивал, просто крепко держал ее и гладил по волосам, пока рыдания не пошли на убыль. Она отстранилась, ее заплаканные глаза искали в его взгляде ответ.

– Ты… теперь оставишь меня? – прошептала она, и в голосе слышалась затаенная надежда и отчаяние.

– Даже мысли такой не допускай! – страстно, почти сердито, ответил он. – Мы найдем Сашу, скрутим в бараний рог этих нелюдей, а потом махнем все в горы. Ты ведь любишь горы?

Она не успела ответить. К ним уже подходили Шурик с напарником, готовые задавать вопросы. И в этот момент оглушительно зазвонил телефон Толика. Он автоматически поднес его к уху.

– Брат, что там у вас стряслось? – раздался взволнованный голос Николая. – В чем Катя провинилась?

Услышав вопрос брата, Толик мгновенно нашел взглядом Катю. По его лицу пробежала судорога ярости, и он глухо выругался, почти не осознавая этого. Швырнув в карман, замолчавший телефон, он широкими шагами направился к сестре.

Катя стояла у вагончика охраны, съежившаяся и бесконечно маленькая, ее плечи судорожно вздрагивали. Сестра только что закончила давать показания, и на ее лице застыла маска отчаяния и вины.

– Толя, прости… – голос ее сорвался на шепот. – Я не думала… Я не знала, что за нами следят… – она уткнулась лбом в его грудь, ища защиты.

Он крепко обнял ее.

– Кать, тише, сестренка, тише, – его голос был твердым, но мягким. – Ты здесь ни в чем не виновата. Слышишь меня? Никто тебя не винит. Забудь даже о такой мысли.

– Но Лена… – Катя всхлипнула, вытирая лицо рукавом куртки. – Она на меня даже смотреть не хочет…

– Ей сейчас в десять раз тяжелее, чем тебе. Единственное, чего я сейчас боюсь, – это чтобы вы все с воспалением легких не слегли. Немедленно в машину! – скомандовал он, направляя ее к автомобилю. – Сейчас заведу и печку на полную включу.

Усадив женщин в салон, он резко повернул ключ зажигания, и двигатель отозвался натужным рычанием. В этот момент пронзительно зазвонил телефон Лены. Она механически, почти не глядя, поднесла его к уху.

– Да… Я слушаю… – ее голос был безжизненным, как у робота.

Не раздумывая, Толик высоко подпрыгнул, выхватил у нее из рук смартфон и прижал его к своему уху, затаив дыхание. Вся сущность Анатолия превратилась в один большой слух, готовый уловить в помехах и хрипах хоть какую-то зацепку.

Из динамика донесся хриплый, раздраженный мужской голос:

– И не ищи! Всё равно не найдёшь. Ты же договор подписывала! Ребёнок – не твой!

Толик, не отрывая взгляда от Лены, слово в слово повторил услышанное. Его голос был металлическим и холодным.

– Объясни. О каком договоре они говорят?

– Я… я же рассказывала тебе, пока ждала полицию… – Лена смотрела на него растерянно, словно не понимая, как он мог забыть.

– Тогда повтори! – он резко скомандовал, сдерживая подступающую ярость. – Я ничего не понял! Если ты и говорила, то сквозь слёзы и панику!

Лена сдавленно вздохнула, ее пальцы беспомощно сжали край куртки.

– Саша… она не моя дочь по крови. Катя… моя сестра… приехала из столицы беременная. Жила в центре, веселилась, наслаждалась жизнью… Потом родила. А прямо перед той роковой аварией… привезла ко мне Сашу. И сказала: «Никому её не отдавай. Ни за что…» – Слёзы снова потекли по её щекам, но теперь она даже не пыталась их смахнуть.

– Постой! – Толик схватил ее за руки, заставляя сосредоточиться. – Значит, Саша – твоя племянница?

– Да… – она кивнула, и в ее глазах читалось отчаяние.

– Ты это полиции сказала?

– Да…

Не говоря больше ни слова, Толик резко распахнул дверь, бросил на ходу Кате: «Сиди с ней!» – и почти бегом направился к Шурику. В голове у него стучало, как молотком: «Не твой ребенок… Договор…» Ужасная догадка, от которой кровь стыла в жилах, начала обретать черты.

«Неужели… её сестра была суррогатной матерью? И теперь заказчики требуют «товар» обратно?»

Навстречу ему уже шел Шурик, его лицо было сосредоточенным.

– Запеленговали, откуда звонили. Опергруппа уже в пути, – доложил он.

– Шурик, – Толик схватил друга за локоть, понизив голос до шепота. – У меня версия… Суррогатное материнство. Сестра Лены, возможно, была сурматерью.

– Уже в работе, проверяем все возможные клиники и агентства, – кивнул Шурик. – Слушай, Толик, не морозь тут своих девчонок. Вези их домой. Телефон Лены на прослушке, вы здесь только мешаете. Как что-то станет известно – я сам позвоню в любое время суток.

– Ясно одно, – мрачно заключил Толик. – Выкупа они не потребуют. Им нужен сам ребенок.

– Всё указывает на это, – тяжело вздохнул Шурик. – Теперь, друг, поезжайте. Домой.

Шурик кивнул на прощание и быстрым шагом направился к своему «уазику», где его команда уже заводила двигатель. Толик медленно вернулся к своей машине. Из приоткрытого окна доносился тихий, монотонный голос Кати – она рассказывала какую-то забавную историю из их детства, где Толя неизменно представал героем. Он мысленно поблагодарил сестру за эту тонкую психологическую поддержку.

Машина бесшумно тронулась с места.

– Толя, мы куда? – Лена словно очнулась от забытья. – А Саша? Как же Саша?

– Леночка, ее похитили здесь, но искать ее будут везде. Сидеть на парковке – терять время. Поедем домой, приведем нервы в порядок, успокоим родных и будем ждать звонка от Шурика. Они делают свое дело.

– Толя, умоляю… – ее голос сорвался на шепот. – Заедем в храм. Я подам записку… попрошу, чтобы молились за здравие дочки…

– Конечно, – он без лишних слов резко развернулся на ближайшем перекрестке, взяв курс на знакомую церковь. – Как это мне самому в голову не пришло? Катя, позвони бабушке, пусть подключит свою «молитвенную бригаду».

Катя набрала номер, но мудрая Елизавета уже всё знала и, как выяснилось, час назад отслужила молебен о здравии болящей младенца Александры.

Они подъехали к храму, в котором Толик за последнюю неделю побывал больше, чем за предыдущие десять лет. Лена выпорхнула из машины и почти побежала к церковным дверям. Толик с Катей последовали за ней.

Навстречу им, шумя и переговариваясь, выходила из храма цыганская семья. Пожилая женщина во главе клана, увидев Толика, вдруг замерла на месте. Она подняла иссохшие руки к небу и громко, на всю площадь, запричитала:

– Вай-вай! Открыл коробку раньше времени, не дождался! Горе-то твое неродное! Не отказывайся, помогай – девочка-то пропала! Вай!

Толик остолбенел.

– Добрый… вечер, – с трудом выдавил он. – Что… что нам делать?

– Трудно будет! – цыганка покачала головой, и в ее темных глазах читалась неподдельная скорбь. – Хорошо, что ангела ей отдал… Все жизни ваши – в руке Господней. Больше ничего не скажу! Смерть будет, слезы будут… но всё – по воле Его!

Толик инстинктивно схватил ее за руку, пытаясь просить, уговаривать, но в горле стоял ком.

– Матушка, ну хоть слово!

– Сынок, не могу! – она с удивительной легкостью высвободила свою костлявую руку. – Поклялась Господу не мешать Ему. У Всевышнего свой план. А я… я могу все испортить. Вам остается только верить и ждать. Жить каждый день, как последний.

И она понеслась прочь по тропинке к своей семье, что садились в машину, оставив Толика, стоять в оцепенении с леденящей душу пророческой вестью.

Толя вошел в храм, всё еще под впечатлением от слов цыганки. Ее пророчество висело в сознании тяжелым камнем, но Анатолий твердо решил не делиться своими опасениями с Леной – и без того измученной женщине незачем было знать о возможной смерти.

В храме царила особая, торжественная суета: золотистый свет лампад заливал старинные фрески, в воздухе стоял густой запах воска и ладана. Прихожане неторопливо ставили свечи, писали записки, а у свечной лавки выстроилась терпеливая очередь.

Толя беспокойно обошел все приделы, всматриваясь в каждую женскую фигуру, но Лены нигде не было. Сердце его сжалось от дурного предчувствия.

Наконец, он заметил пожилую женщину, которая тщательно очищала подсвечник от наплывов воска. Он подошел, стараясь не беспокоить ее благоговейную работу.

– Простите, вы не видели девушки в белом полушубке? – тихо спросил он.

Женщина медленно подняла на него глаза, поправила платок и сурово спросила:

– Это ты нашу Леночку обидел?

Вопрос прозвучал как удар хлыста.

– Она… она вам сама это сказала? – Толя почувствовал, как земля уходит из-под ног.

– Она у нас молчаливая. Никогда ни на кого не жалуется. Только в уголке плачет, – женщина покачала головой, и в ее глазах читалось строгое осуждение.

– Нет, вы не поняли! Я не обижал ее, я хочу помочь! Скажите, где она?

– Не мешай ей, сынок. Она с батюшкой беседует. Присядь на лавочку, подожди. Скоро выйдет.

Женщина, видимо, хотела продолжить разговор, но Толя, получив нужные сведения, уже развернулся и направился к свечной лавке. Он покорно отстоял очередь, купил целую охапку тонких восковых свечей и, обходя храм, зажигал их одну за другой перед каждым образом, шепча одни и те же слова:

– Спаси и сохрани рабу Божию Александру…

Наконец, из боковой двери в притворе появилась Лена в сопровождении священника. Толик, почему-то ожидавший увидеть молодого и высокого настоятеля, с удивлением разглядывал невысокого, седовласого старца с добрыми, лучистыми глазами, чей облик дышал таким умиротворением и мудростью, что на душе сразу стало спокойнее. Лена мягко подтолкнула Толика вперед.

– Батюшка, благословите, – Толя, вспомнив бабушкины наставления, почтительно сложил ладони.

Священник перекрестил его широким, неторопливым жестом и возложил на его голову теплую, исхудавшую руку, от которой пахло ладаном и древностью.

– Будем молиться, чадо. И вы не забывайте взывать ко Господу. Всё в Его руках, – тихо произнес он и, перекрестившись, скрылся в алтаре.

– Куда теперь? – спросил Толя, обращаясь к Лене.

– Мне на работу. Сегодня ночная смена.

– Может, отпросишься? – он с надеждой смотрел на нее. – Как ты будешь работать в таком состоянии?

– Мне будет легче, если я буду занята делом. Там некогда думать о плохом… – она посмотрела на него умоляюще. – Но если что-то узнаешь… позвонишь?

– Непременно! – он крепко обнял ее, чувствуя, как она вся напряжена. – А завтра утром я за тобой заеду. И не спорь!

Лена тяжело вздохнула и на мгновение уткнулась лицом в его плечо, ища опоры. Выйдя из храма, они пошли по тропинке, но Лена неожиданно свернула к небольшой, ухоженной могилке. Она достала из сумки небольшую лампадку в алом стекле и, достав припасенные спички, зажгла фитилек. Трепетный огонек, как капля крови, заметался в сумерках.

Возвращаясь, они остановились у беседки. Лена молча указала на скамейку.

– Она тут любила играть… – ее голос дрогнул, и по бледным щекам снова потекли слезы.

Толик заглянул в залитые слезами глаза и, не раздумывая, поцеловал. Лена сначала уперлась ладонями в его грудь, но через мгновение ее руки разжались, и она отдалась порыву, в котором смешались отчаяние, страх и жажда хоть какого-то утешения. Толик на миг поймал себя на мысли, что не место и не время, но остановиться уже не мог.

– Мне так стыдно… – выдохнула она отрываясь. – Дочь пропала, а я… я как продажная…

– Во-первых, ты – бесценная, – строго перебил он. – Во-вторых, я тебя никуда не заманивал. А в-третьих, снять стресс – это естественно. Мы найдем Сашу, и все вместе поедем в те самые горы.

Он снова поцеловал ее, но на этот раз мягко, нежно, давая ей расслабиться и забыться.

– Прости, это мой единственный рабочий способ тебя успокоить.

Проводив Лену на работу, он к вечеру вернулся с Катей домой, где пришлось успокаивать встревоженных домочадцев. Собрав всех в гостиной, он разложил все события по полочкам, стараясь быть максимально объективным.

После ужина Толя позвонил Лене, но та, запыхавшись, сказала, что принимает роды и перезвонит, как только выдастся минута. Он не чувствовал ни малейшей усталости, но, чтобы хоть как-то убить время, лег в кровать, включил приглушенный свет ночника и открыл книгу.

И в этот момент тишину разрезал настойчивый звонок телефона на тумбочке.

Толик схватил телефон, надеясь услышать голос Лены, но в трубке прозвучал знакомый бас Шурика.

– Спишь? – голос друга был усталым, но собранным.

– Нет. Лена на смене.

– И хорошо, что ее нет рядом. Есть две новости – хорошая и плохая. С какой начать?

– Зная твою работу, Шурик, известия обычно либо плохие, либо… катастрофические, – мрачно пошутил Толик.

– Зря ты так. Я ведь не в морге работаю, – в трубке послышался короткий, безрадостный смешок.

– Начинай с плохой.

– Мои худшие подозрения подтвердились. Точка, куда выехала группа, оказалась подпольной лабораторией. Похоже, занимались изъятием органов.

Слова прозвучали как приговор. Толик чуть не выронил телефон, мир на мгновение поплыл перед глазами.

– Что?! – его собственный голос прозвучал хрипло и неестественно. – И это… это плохая новость? Или хорошая?

– Так. Новость следующая: девочки там не нашли. Ни тела, ни следов операции. Они просто не успели бы, – Шурик сделал паузу, давая ему осознать сказанное. – Толя, рот на замок. Объявлен план «Перехват». Ведем прочесывание.

– Шурик, ты обязан найти ее! Слышишь? Живую! – Толик с силой сжал аппарат, словно пытаясь передать свою решимость через эфир.

– Найдем. Пока всё. Я на связи.

Тишина, наступившая после звонка, давила на перепонки. Толик медленно, слово за словом, повторил про себя весь разговор. И его охватил леденящий, животный ужас. Пока он думал о суррогатном материнстве, это была одна боль. Но мысль, что ребенка могли… использовать, была на порядок чудовищнее. Это перешагивало все границы человеческого.

Он с силой провел руками по лицу, взъерошил волосы, встал и щелкнул выключателем. Яркий свет залил комнату. Взгляд упал на бархатную коробочку на тумбочке – ту самую, в которой Николай принес ангелочков, долг.

«Инструкция по применению», – с горькой усмешкой мелькнуло у него в голове. Он неторопливо развернул вложенный внутрь листок, выпал ценник. И замер.

Оказалось, в этих ангелочках была встроена система GPS-слежения. «Вот почему они такие дорогие!» – пронеслось в голове. Прочитав указания еще раз, он до конца не верил в удачу. Но выполняя инструкцию, зашел на указанный сайт, скачал приложение и вбил номер первого чипа.

Экран телефона ожил. Открылась карта, и почти мгновенно на ней вспыхнула ярко-алая точка, безжалостно отмечая местоположение украшения.

Толя увеличил масштаб карты. Алая точка стабильно пульсировала в здании больницы – Лена была на работе. Облегчение сменилось новым приступом адреналина. Он с дрожащими от волнения пальцами ввел номер второго чипа. Каждая секунда загрузки казалась вечностью, растянутой в мучительном ожидании.

Новая карта выплыла на экран. Алая метка язвой горела на самой окраине города, в глухом районе у реки. Холодная ясность обожгла сознание: это было то самое место.

«Шурик!» – единственная мысль пронеслась в голове. Он лихорадочно сделал скриншот, отправил его голосовым сообщением, затем продублировал саму геолокацию. Не дожидаясь ответа, он сорвался с места.

Анатолий выбежал из комнаты, на ходу натягивая дубленку. На улице его встретил Лорд, но Толя лишь мельком потрепал пса по загривку не останавливаясь. Реветь завел двигатель и рванул с места, шины взрывали снежную кашу.

Пока выезжал со двора, в голове стучал один вопрос: «Куда? К Шурику на подмогу или сразу туда, к реке?»

Проскочив два квартала, Толя подъезжал к развилке. Решение нужно было принимать сейчас. Он резко затормозил, включил поворотник и начал разворот, чтобы ехать к опергруппе. Движение машин ночью на порядок меньше.

И опять все пошло не по плану. Толик инстинктивно вжался в кресло, увидев, как огромный внедорожник, летел по встречке прямо на него. Лобовое столкновение было неизбежным и ужасающим. И в этот миг последовал оглушительный удар. Машину швырнуло на обочину. Стекло осыпалось тысячами осколков, металл заскрежетал, сминаясь. «Будут трупы!» – вспомнил Толик слова цыганки. – «Господи, спаси Александру!» Теряя сознание, подумал он. Все движения, звуки, мысли – все смешалось в один оглушительный, бесконечный момент, после которого наступила тишина.

Сознание возвращалось к Толику мучительно медленно, сквозь густой туман. Он очнулся в стерильной, пропахшей антисептиком больничной палате. Тяжелый гипс сковывал ногу, подвешенную на вытяжке, рука ныла от иглы капельницы, а голова была туго перебинтована. Он попытался приподняться, но острая, сверлящая боль в ребрах и ноге пригвоздила его к кровати.

– Лежите, вам нельзя двигаться, – раздался спокойный женский голос где-то сбоку.

Толик закашлялся, отчего в висках застучали молотки, но сознание к его облегчению, оставалось ясным.

– Слушайте… Мне нужно видеть опера… Александра Крылова! – его голос звучал хрипло и слабо. – Где мой телефон? Позовите кого-нибудь! – Он попытался говорить громче, но это вызвало новый приступ кашля.

– Успокойтесь, пациент! За всю неделю вы вели себя тише воды, а тут вдруг… – хозяйка голоса, женщина в синем медицинском костюме, наконец возникла в поле его зрения. Она деловито поправила простыню, проверила капельницу и с легким упреком добавила:

– Сегодня вас переведут из реанимации в палату. А то ваша жена уже ходит сюда, как на работу.

– Жена?.. Лена? – он с опаской выдохнул имя, проверяя, не повреждена ли память.

– Она самая. Раз работает в больнице, вот и пользуется положением, – медсестра покачала головой, пряча в карман использованные перчатки. – Слишком много воли этим медикам дали.

Толик молча разглядывал ее, сдерживая саркастический вопрос: «А вы, выходит, не медик?». Главное, что он услышал – его собираются переводить. Мысль, что он пролежал без сознания целую неделю, повергла его в ужас. Что за это время успели сделать с Сашей? Добрался ли Шурик до того места на карте?

Ожидание стало невыносимым. Толик успел трижды провалиться в короткий, тревожный сон, его покормила кашей какая-то юная практикантка, а время тянулось, как раскаленная смола. Каждая минута в этой палате казалась предательством по отношению к той маленькой девочке с ангелочком на шее.

После мучительных трех часов ожидания его, наконец, перевели в обычную палату. И первое, что он увидел Лену. Она стояла, прислонившись к подоконнику, и молча наблюдала, как медбратья осторожно, кряхтя, перекладывали его с каталки на больничную кровать и снова подвешивали ногу в гипсе навытяжку.

Толик изо всех сил старался не морщиться от боли, стиснув зубы. Лишь когда санитары, громыхая каталкой, скрылись за дверью, и шум их шагов затих в глубине коридора, он позволил себе расслабиться и выдохнуть.

Лена бесшумно подошла к кровати, поправила одеяло и присела на стул рядом.

– Как ты?.. – ее голос дрогнул, выдавая сдерживаемое волнение.

– Увидел тебя – и словно свет в конце тоннеля зажегся, – Толик ответил, закрывая глаза, чтобы скрыть гримасу боли, пронзившую все тело.

– Я так рада, что ты… что ты жив. Ты родился в рубашке. Тем, кто был на встречке, не повезло… Двое погибли, один в коме.

– А я… я виноват? – спросил он, все еще не открывая глаз.

– Нет. Виноват лихач, который проскочил на красный. Твою машину выбросило на обочину… Ногу зажало в смятой двери. Тебя вырезали оттуда спасатели.

– Ты… ты это видела? – он с ужасом представил ее, наблюдающую за этой картиной.

– Нет, слава Богу. У меня в тот день роды за родами шли, некогда было голову поднять. А под утро позвонила тебе… и трубку взял Шурик. Он всё и рассказал. Я прибежала в реанимацию. Медсестра Соня сначала гоняла меня, а потом, когда я с официальным разрешением от главврача явилась, смирилась. Тебе больно? Давай обезболивающий сделаем, чтобы не так ломило.

– А что видно? – смущаясь, открывая глаза, произнес Толя.

– Не строй героя. Знаю, что несладко, при мне можешь не пыжиться, – улыбнулась Елена, глядя в его глаза.

– Постой… – он поморщился, и главный вопрос вырвался наружу. – Где Саша?

Лена не успела ответить. Дверь распахнулась, и в палату буквально ворвалась жизнь. Вошла бабушка Елизавета, держа за руку сияющую Сашу. А чуть погодя подтянулись и отец с матерью. В этот момент в кармане Лены зазвонил телефон. Она, извиняюще взглянув на него, отошла в угол, чтобы ответить. Потом вернулась, нежно поцеловала его в щеку и направилась к выходу.

– Ты куда? – окликнул он ее.

– Там Ксюше плохо, на сохранение положили. Пойду, узнаю, чем могу помочь.

Толик недоуменно проводил ее взглядом. Его замешательство мгновенно растворилось в счастье, когда к кровати подбежала Саша и крепко обняла его за шею. Она была здесь, живая и невредимая. Самое страшное позади.

Лена, перед уходом, нежно прикоснулась губами к волосам дочери и вышла из палаты, торопливо захлопнув за собой дверь. Толик проводил взглядом Елену, а затем его внимание полностью переключилось на родных. Внутри у него кипела настоящая буря из вопросов, адресованных всем, но терпеливо ждал момента, чтобы задать. Саша жива, а информация о том, как ее спасли, узнаю позже.

Мама водрузила на прикроватную тумбочку целый арсенал домашней стряпни, перечисляя тараторя.

– Вот душистый куриный суп, прозрачный, как слеза. А это бабушка с Сашей готовили – румяные пирожки. – Мама суетилась, доставая тарелку, чтобы налить бульон и покормить сына, но Толик решительно поднял руку.

– Бабуль, мам, спасибо, я сытый, – он постарался, чтобы в голосе звучала благодарность, а не раздражение. – В реанимации покормили так, что до вечера хватит. Я поем позже, честное слово.

Толя замолчал и через силу улыбнулся, показывая, что все хорошо. А потом продолжил:

– Пап, мам, я уже взрослый и, как видите, целый и почти невредимый. Не надо надо мной так трястись.

Родители слегка растерянно переглянулись и, поняв, что не уговорить, в качестве компромисса отправились на поиски лечащего врача, чтобы из первых уст услышать прогноз.

А вот бабушка Елизавета проявила настоящую дипломатическую гибкость. Не в силах накормить внука, она с тем же радушием принялась угощать его соседей по палате. Словно добрая фея, она обходила койки с пирожками, и мужчины – один со сломанной рукой, другой с перебинтованной грудной клеткой – благодарно улыбались и с аппетитом пробовали угощение.

Сама Елизавета, устроившись на краешке его кровати, то и дело вопросительно смотрела на внука, выспрашивая о самочувствии, и на прощание пообещала навещать его каждый день, «пока совсем не окрепнешь».

И только когда в палате установилась относительно спокойная атмосфера, Толик, наконец, смог обернуться к Саше. Он взял ее за руку и, глядя в ее сияющие глаза, тихо спросил:

– Ну, а теперь, моя храбрая путешественница, рассказывай. Где ты была все это время?

Саша осторожно присела на стул рядом с его кроватью, поджав ноги под себя.

– Дядя Толя, ты поправляйся скорее, – она шмыгнула носом, и ее голосок дрогнул.

– Не переживай, скоро меня отсюда выгонят, – он улыбнулся, стараясь, чтобы улыбка выглядела уверенной. – Сашенька, а ты… с тобой все в порядке? Никто тебя не обидел?

– Я виновата… – она прошептала, опустив глаза. – Я не должна была уходить с той тетей… Но она сказала, что отвезет меня к папе.

– К папе? – Толик почувствовал, как похолодело все внутри. – К какому папе?

– Я… я всегда думала, что мама обманывает, говоря папы нет. Я так хотела его увидеть! Спросить, почему он нас бросил… – Слезы покатились по ее щекам, и она беспомощно вытерла их кулачками. – А тот дядя… он сказал, что у меня другие родители. Что меня… украли. Я не хотела верить!

Каждое ее слово било Толика прямо в сердце. Он с трудом, превозмогая боль, дотянулся и накрыл ее маленькую, холодную ручку своей ладонью.

– Александра, слушай меня, – он говорил тихо, но очень четко. – Твоя мама никогда тебя не обманывала. Она самый честный и любящий человек на свете. А те дядя и тетя… они лгали. И хотели тебя обидеть и украсть.

– А еще… – Саша всхлипнула. – Та тетя, что живет с дядей Колей, сказала, я вам мешаю… Что лучше бы меня… разобрали. Я не понимаю… Я же не конструктор «Лего»…

Гнев, горячий и слепой, подступил к горлу Толика. Он с силой сжал ее пальцы, стараясь передать всю свою уверенность.

– Сашенька, я бы отдал все, чтобы оказаться там и защитить тебя. Мы еще не раз поговорим с этой Ксюшей, поверь мне.

Внезапно Саша соскочила со стула и, стараясь не задеть его больную ногу, осторожно прижалась к нему, обняв за шею. Ее худенькое тельце мелко дрожало. У Толика сжалось сердце, а в горле встал ком. Он крепко, но бережно прижал ее к себе, гладя по мягким волосам.

– Саша… – его голос сорвался, и по щеке, вопреки всем усилиям, скатилась единственная, скупая мужская слеза. – Я всегда мечтал… о такой вот дочке. Как ты.

Бабушка Елизавета, завершив свой благотворительный обход, подошла к кровати внука и мягко опустилась на стул рядом.

– Внученька, ты нашего папку совсем затискала, – ласково пожурила она Сашу, лукаво подмигнув Толику. – Ему еще силы копить надо.

– Я очень переживала за дядю Толю! – Саша оживилась, и ее лицо озарилось. – Мы с мамой ходили в храм и молились! Я просила Богородицу, чтобы ты скорее поправился! – Ее голос звенел, словно колокольчик, разгоняя мрачные тени в палате. – Папа, а помнишь, ты обещал, что мы с мамой в горы поедем?

– Поедем, солнышко, – Толик улыбнулся, и боль на миг отступила. – И в горы, и на море, и куда наша мама захочет.

Атмосфера в палате, наконец, потеплела. Разговор плавно перетек к домашним любимцам – верному Лорду и болтливому попугаю. В самый разгар беседы вошел дежурный врач, бегло проверил пульс, посветил в глаза фонариком и строго объявил:

– Всем родственникам – благодарю за визит, но больному необходим покой. Сейчас до четырех – тихий час. Навещать можно будет вечером.

Все поочередно поцеловали Толика на прощание. И только Саша, не в силах уйти, снова крепко обняла его, вызвав умиленные улыбки у окружающих.

– Мы ведь вечером приедем? – доверчиво спросила она Нину Михайловну, вцепившись в ее руку.

– Конечно, приедем, – кивнула мама Толика. – Нужно же и твою маму с работы забрать, чтобы ей одной по морозу не топать.

Дверь тихо закрылась, и Толик, наконец, расслабился, позволив усталости и боли, взять верх. Нога ныла тупой болью, в висках стучало. Он геройски терпел все это время, лишь бы не омрачать радость родных.

Он тихо подозвал соседа по палате – мужчину с перевязанной головой и гипсом – и попросил позвать медсестру. Та, без лишних слов, сделала обезболивающий укол. По телу разлилось долгожданное облегчение.

И только теперь, в тишине, его мысли вернулись к рассказу Саши. Он так и не понял до конца, что с ней происходило. Но в памяти ярко горели другие ощущения: тепло ее доверчивого объятия, хрупкость маленького тела и то самое, впервые произнесенное ею слово – «папа». Обращенное к нему.

Мечтая сначала о том, чтобы эта девочка стала его дочерью, потом о большой семье, шумной и счастливой, он постепенно погрузился в глубокий, исцеляющий сон.

Он проснулся под вечер от холодного, влажного прикосновения к тыльной стороне ладони. Открыв глаза, Толик увидел перед собой знакомую фигуру в белом халате, которая казалось здесь чужеродной. Это был Шурик, его друг детства. Короткая, щетинистая стрижка «ёжиком» и темно-карие, всегда немного насмешливые глаза – при виде их на лице Толика сама собой возникла слабая улыбка.

– Ну что, друг, как держишься? – спросил Шурик, бесшумно пододвигая стул.

На тумбочке снова выросла гора фруктов. Толик был безмерно рад видеть человека, который знал не понаслышке всю подноготную дела.

– Да жив-здоров, нога ноет временами, но это, говорят, на погоду, – отшутился он, глядя в окно на падающий снег.

– Прости, что не смог заскочить раньше. Пока всех не повязали и не допросили до ниточки, не оторваться было, – объяснил Шурик. – Но это уже вопрос техники.

– Каких «всех»? Шурик, давай по порядку, – Толик почувствовал, как внутри закипает знакомое, едкое беспокойство. – Я так понимаю, дело еще не закрыто наглухо?

– Формально – банда обезврежена. Но заказчики пока в тени. Хорошо, поехали сначала. Твоя геолокация сработала на все сто. Опергруппа молниеносно выдвинулась по адресу. Взяли с поличным целую подпольную лабораторию. Занимались… изъятием органов для последующей продажи.

– Ублюдки… – Толик от возмущения даже приподнялся на локте, игнорируя боль. – И много таких гнойников в нашем городе?

– Друг, если будешь так заводиться, я рот закрою, – строго предупредил Шурик.

– Ладно, ладно, – Толик с усилием опустился на подушку. – Я спокоен. Дальше.

– Девочку мы нашли в момент, когда ее уже готовили к «процедуре». Ребята сработали чисто. Хорошо, что им нужен был только «биоматериал» на месте. Если бы повезли в столицу – иголку в стоге сена искали бы.

– Ангелок, Шурик! С датчиком! – не без гордости в голосе произнес Толик.

– Не обольщайся, – Шурик покачал головой. – С нее его могли за секунду снять и выбросить. Но Саша – молодец, держалась стойко. Думаю, даже не до конца понимала, что происходит.

– Да… – Толик задумчиво вздохнул.

– Теперь раскатываем банду по полной, выходим на заказчиков. Вам всем надо быть начеку. Ни шагу в одиночку. Сашу – под семью замками, жену тоже. Кстати, о жене… – Шурик прищурился. – Друг, называется! Тайком женился?

– Оклемаюсь – позову, – буркнул Толик и громко чихнул.

– Будь здоров. Слушай, а вы официально-то не расписаны? – Шурик смотрел на него с внезапным подозрением.

В этот самый момент в дверном проеме появилась Лена. Увидев незнакомую мужскую фигуру в халате, склонившуюся над кроватью, она инстинктивно сделала шаг назад, собираясь закрыть дверь. Но Толик уже заметил белый халат и знакомую фигуру.

– Леночка, а ты куда? Я тут соскучился, – позвал он, и в голосе его прозвучала такая теплая, неподдельная радость, что она остановилась.

Она слегка смущенно вошла в палату и подошла к кровати.

– Добрый вечер, – тихо улыбнулась она, кивнув обоим мужчинам.

– О, а вот и главная героиня прибыла! – Шурик тотчас встал, излучая дружелюбие. – Давайте знакомиться поближе. Я Шурик. Соратник по песочнице и всем последующим шалостям этого товарища, – он указал большим пальцем на Толика.

– А это моя Лена, – быстро, почти перебивая, представил ее Толик, и в его взгляде, брошенном на друга, читалось одновременно и предупреждение, и просьба не шутить лишнего.

Шурик понимающе подмигнул.

– Ну что ж, миссия знакомства выполнена! – он хлопнул Толика по ладони в знак поддержки. – Мне пора, докладывать начальству. Выздоравливай, друг, налегай на витамины, – он кивнул Лене. – Рад был познакомиться. Береги его.

И с этими словами он проворно вышел из палаты, оставив их наедине.

Лена заняла робко почетное место у его кровати. Она смотрела на него внимательным, теплым взглядом, в котором плескалась смесь облегчения, усталости и нежности.

– Я так рада, что все позади, – тихо начала она, опустив глаза и нервно перебирая край своего больничного халата. – Мы с Сашей… можем вернуться в свой дом. Мы ведь и так слишком много места заняли в жизни твоей семьи.

Толик смотрел на нее, и сердце его сжималось от желания удержать и от досады, что он сейчас беспомощен, как ребенок.

– А может, вы останетесь? Со мной, – он произнес это не как просьбу, а как твердое, выстраданное решение. – Я не представляю, как теперь буду просыпаться утром и не слышать топот маленьких ног по коридору. И не видеть тебя. Я настаиваю.

Она тяжело вздохнула, и в этом вздохе было столько – страх снова стать обузой, желание сохранить остатки независимости и та самая, уже прорастающая в душе, надежда на что-то постоянное.

– Ну, за тобой-то пока ухаживать надо… Останемся, – уступила она, и в уголках ее губ дрогнула слабая, смущенная улыбка.

– Вот и отлично! – он оживился, ловя ее согласие. – Потому что мне как раз нужны надежные союзники. Есть одна важная миссия, – Толик понизил голос, делая вид, что делится стратегическим секретом. – Надо помочь мне выселить из родительского дома одну кикимору. Прозрачную, вонючую, которая отравляет воздух моему брату. А уж потом… – он взял ее руку, и его голос стал мягким и уверенным, – …потом мы все вместе – ты, я и Саша поедем в горы. Поможешь мне в этом государственном перевороте?

Палату постепенно наполнили вечерние посетители, а вскоре к ним присоединились Саша и отец Толика, Георгий Тимофеевич. Девочка сияла от гордости: в одной руке она сжимала связку бананов «за хорошее поведение», а в другой – сетку мандаринов «за помощь бабушке Нине на кухне».

– Мам, смотри, я сама заработала! – радостно объявила она и, не дожидаясь ответа, выпалила праздничное стихотворение про Деда Мороза, а затем уже собралась затянуть песню, но Лена мягко, но твердо ее остановила.

Саша подскочила к кровати Толика и, прикрыв рот ладошкой, прошептала ему на ухо:

– Папа, мы сейчас были у тети Оксаны в аптеке. Ей какой-то массажист смску прислал.

– И что там? – Толик насторожился, но сделал вид, что просто поддерживает разговор.

– «Соскучился. Вечером приеду», – деловито процитировала она.

– Ты… это сама прочитала? – еще тише спросил он.

– Я же уже читаю! – возмутилась она и громко переспросила у Лены: – Мама, я читаю?!

– Читаешь, подтверждаю, – с улыбкой кивнула Лена, отвлекая дочку.

– Сашенька, придется нам немного подождать, – громко, на всю палату, сказал Толик. – Как только гипс снимут, найдем управу.

– На кого это вы управу собрались искать? – поднял бровь Георгий Тимофеевич.

– Да на нашего Лорда! – с ходу сориентировался Толик, указывая на Сашу. – Он ее в сугроб целиком закопал, чуть не потеряли!

– А, на пса… Ну, это на него, похоже, – рассмеялся отец, протягивая сыну руку. – Ну как ты тут? Мать твоих любимых блинчиков с мясом напекла, Сашенька помогала.

– Я специально для папы старалась, – сконфуженно прошептала девочка.

– Да вы меня, как на убой откармливать собрались, я же один все не съем! – пошутил Толик, но глаза его светились благодарностью.

Вскоре Георгий Тимофеевич забрал Сашу, чтобы отвезти домой, оставив Лену на минуту наедине с Толиком.

– Прости, – тихо начала она, – я говорила с ней, чтобы не называла тебя так… но она упрямая, как ослик.

– А мне нравится, – перебил он ее, глядя прямо в глаза. – Пусть называет. Если только… тебе это не неприятно. А с главным предложением я, конечно, запоздал. Неловко это делать, прикованным к кровати. Но, Лена… подумай. Пожалуйста.

Она молча улыбалась, в ее глазах плескалась целая буря чувств, но слов не было. Вместо ответа она открыла контейнер с пышущими паром блинчиками и протянула ему.

– Без тебя не буду, – Толик надул губы, изображая обиженного ребенка. – Несправедливо.

– Ладно уж, – сдалась она, взяв один блинчик. – Но нам, правда, пора. Бабушка волнуется.

– Хорошо, хорошо, – он взял блинчик, но не отпускал ее взгляд. – Подай, пожалуйста, телефон. И… береги себя. И подумай.

Лена быстро наклонилась, коснулась губами его щеки и также быстро вышла из палаты. Толик замедленно прикоснулся к тому месту, где осталось тепло ее поцелуя, улыбнулся, откусил кусочек блинчика и с новыми силами принялся искать в телефоне номер брата.

Толик набрал номер брата, прислушался к длинным гудкам и бросил телефон на одеяло. Не дозвонившись, он потянулся к контейнеру, достал еще один румяный, дымящийся блинчик и погрузился в наслаждение – аромат поджаренного мяса, золотистого лука и домашнего теста был лучшим лекарством.

В этот момент завибрировал отложенный смартфон. Толик, не торопясь, поднес его к уху и услышал встревоженный, сдавленный голос Николая:

– Что случилось? Ты в порядке?

– Привет, братец. Можешь заскочить ко мне? Без лишних глаз.

– Да, конечно. Сейчас заеду к Ксюше, передам передачку от мамы, и сразу к тебе.

– Только чур, ей ни слова, что ко мне, – Толик сделал голос таинственным.

– О-о-о, секретики? – послышалось в трубке легкое недоумение.

– Придешь – узнаешь. Жду.

Ожидание затянулось. В палате разгорелся нешуточный спор двух соседей о военной операции. Они, оба после ДТП, горячились и говорили громче, повышая голос, а Толика от их взаимных обвинений начала раскалывать голова.

– Эй, стратеги! – не выдержал он, повысив голос. – Может, сначала на фронт съездите, а потом уж будете умничать?

После этой резкой, но справедливой реплики оба мужчины на мгновение опешили, а затем обрушились с гневными высказываниями. Толик мудро промолчал, и, к его удивлению, его слова сработали как холодный душ. Спорщики неохотно замолчали, а через минуту уже ворчали о чем-то менее кровожадном. Толик, наконец, смог задремать.

Его разбудил легкий толчок в плечо. На стуле у кровати сидел Николай, лицо брата было напряженным и усталым.

– Привет, большой брат, – произнес он без обычной иронии.

– Не прошло и полгода, – потянулся Толик и скривился от онемения и боли в загипсованной ноге. – Я уж думал, ты передумал.

– Ну, так что за тайна? – Николай наклонился вперед, всем видом показывая готовность слушать.

– Не так быстро. Сначала ты. Как дела у твоей… драгоценной? – Толик сделал ударение на последнем слове.

– Навестил. Передал маминых блинчиков. Хотя ей сейчас строгая диета. – Николай тяжело вздохнул и провел рукой по лицу. – Нет, брат, я не готов. Совсем. Может, ей… аборт сделать? – он выпалил это, не глядя в глаза Толику.

Толик резко хлопнул ладонью по краю кровати.

– Постой! Ребенок-то тут при чем? – его голос стал жестким. – Маленький человек не виноват, что взрослые дяди и тети не умеют думать головой. Последствия не сотрешь, как школьную ошибку ластиком.

– Да я понимаю! – Николай сжал кулаки. – Но я ее не люблю. А после этих ее концертов с истериками я понял – жить с ней не смогу. Всю жизнь в аду просидеть. Что мне делать, а? – Он смотрел на брата широко раскрытыми глазами, словно потерянный ребенок из мультика, ища хоть какую-то подсказку.

Толик выдержал долгую, многозначительную паузу. Он сдвинул брови, наморщил лоб, изображая глубокую думу, а затем внезапно рассмеялся, и его улыбка стала едкой и понимающей.

– Не торопись с выводами, – произнес он медленно. – Посиди, остынь. А потом… поднимись к нашей Оксане. И попроси позвать ее массажиста.

– Что? – Николай уставился на него не понимая. – Какого массажиста? И что это значит?

– Боюсь, брат, тебя ждет неприятное открытие, – Толик говорил тихо, но каждое слово било точно в цель. – Она наставляет тебе рога. И делает это, судя по всему, со знанием дела. Ее «массажист» – не просто терапевт. И сегодня у них свидание. Прямо здесь, в больнице.

Удовлетворенная улыбка окончательно расползлась по его лицу. Николай медленно перевел взгляд с брата на его закованную в гипс ногу, а затем снова на его лицо, в глазах – полное непонимание и легкий испуг.

– Откуда… откуда ты такое знаешь? – голос его дрогнул. – Брат, ты что, ясновидящим стал, пока тут лежал?

– Хотел бы, наверное, – фыркнул Толик. – Но все прозаичнее. Секрет раскрою потом. А сейчас – проверь.

Николай вскочил со стула так резко, что тот с грохотом упал. Брат забегал по палате, словно раненый зверь, своим видом так напугал соседей, что те сразу же забормотали извинения за утренний спор. Затем он снова рухнул на стул, пристально уставившись на часы, будто пытаясь остановить время.

Потом, словно на автомате, он начал лихорадочно наводить порядок. Убрал с тумбочки, аккуратно разложил лекарства. Поправил пакеты с едой, механически съел банан, выбросил кожуру. Его действия были резкими, отрывистыми. Он сходил за стаканом воды, почти силой влил в брата положенные таблетки, похлопал его по плечу и, не говоря ни слова, направился к выходу, сжав кулаки.

Прошла еще одна неделя – долгая, мучительная, но наконец-то дающая плоды. Толик впервые за месяц смог, хромая и кряхтя, встать на костыли и сделать первые неуверенные шаги по больничному коридору.

На следующий день после того разговора Николай явился с огромным, праздничным тортом на всю палату. Его лицо было суровым, но спокойным. Все вышло именно так, как предсказал Толик. Коля застал Ксюшу в ее палате не одну. Ее новый «массажист» делал ей довольно откровенный массаж, не особо церемонясь с присутствием других пациентов. «И даже не смутилась», – с горьким сарказмом рассказывал Николай, и в его голосе уже не было боли, а лишь холодное презрение.

Слушая брата, Толик вспомнил ту самую печально известную корпоративную вечеринку, где Ксюша, поддавшись общему веселью, отплясывала на столе, в одном нижнем белье. Женщины тогда объединились и пригласили девушку по вызову, для поздравления мужской части коллектива с праздником – двадцать третьего февраля. И именно «девочкой по вызову» была эта самая Оксана. Если бы брат не увидел все сам, Толик мог бы раздобыть у коллег компромат, но, к счастью, правда восторжествовала без его помощи. Николай все увидел своими глазами и принял решение.

Лена навещала Толика каждый день, а если дежурила в этой же больнице – то по несколько раз. Он не мог на нее насмотреться. Его поражало, как в этой хрупкой с виду женщине сочеталась стальная сила духа, бездонная нежность и житейская мудрость. Елена строго выговаривала ему, если он халтурил с лечебной гимнастикой, но ее гнев таял, как снег на весеннем солнце, особенно под воздействием его проверенного метода.

– Леночка, успокойся, врачи всегда перестраховываются, – уговаривал он, заглядывая ей в глаза. – Они из комара могут раздуть целого мамонта, сами не заметив.

– Я тоже врач, – парировала она, пытаясь сохранить строгость, но в уголках губ уже играла улыбка. – Значит, по-твоему, и я раздуваю мамонтов?

– А ты – исключение из всех правил, – шептал он, притягивая ее к себе для поцелуя. – Тебе можно все.

И в этот миг, под звуки больничной суеты, в его мире действительно наступали мир и покой.

Толик уже объявил о своей свадьбе, и на все укоры о том, что время еще не пришло, лихо отмахивался: «Можно всю жизнь примерять, а можно за три часа понять – платье твое!» Метафора с платьем, случайно сорвавшаяся с языка после их совместного похода в магазин, стала его коронной фразой. Все готовились к свадьбе: Лена пропадала в магазинах, выбирая платье, Толик потихоньку возвращался к работе, а по вечерам они замирали в объятиях на широкой кровати. Но милая стояла на своем, как скала: никакой близости до брака. Эта внутренняя борьба между желанием и уважением к принципам невесты изматывала его пуще всякой физиотерапии.

Утро началось со сборов, в привычной теперь суете. Лена налила чай, поставила его перед Толиком и села напротив, сложив руки на столе. В ее позе чувствовалась решимость. Саша возилась в комнате, собирая новую игрушку в детский сад – оставалось потерпеть до лета, а там уж и школа.

– Мне сегодня наконец-то снимут гипс! – сиял Толя, разминая затекшую руку.

– Вот завтра и переедем отдельно, до свадьбы. В твой дом. Там и поживем, – спокойно, но твердо огорошила его Лена. – Я рада за тебя. Тебе будет спокойнее восстанавливаться.

Толик от удивления чуть не подавился чаем. Кашель сотряс его.

– Подожди, подожди… И что это вдруг за самоуправство? Ты уж без пяти минут моя жена, мы столько времени рядом, а тут вдруг – в разные дома! Может, сразу в разные города разъехаться? – в его голосе зазвучала обида и недоумение.

– Толик, я же вижу, как тебе тяжело каждый вечер, – она опустила глаза, говоря тише. – А для меня это важно. Как и для тебя, должно быть, – добавила она, вспомнив слова батюшки.

– Ладно, – он сдался, отпивая чай, чтобы скрыть досаду. – Раз это так важно для тебя, я уеду один в квартиру, но вы, пожалуйста, оставайтесь здесь, у родителей.

– Я подумаю. Хорошо?

– Да уж, подумай, – пробурчал Толик, отодвигая чашку.

В кухню влетела Саша, как всегда, в последний момент.

– Мама, папа, поехали! Я сегодня не должна опаздывать!

Родители взглянули на часы и заторопились. Лена ездила на автомобиле Григория Тимофеевича; старик отдал ей ключи, пока не восстановят машину сына после аварии. Они завезли Сашеньку в детский сад и приехали к больнице. Толик вышел из машины и ждал, пока Лена припаркует неуклюжий внедорожник и вернет ему ключи. Молча, они поднялись в травматологическое отделение.

У двери он взял ее за руку, заставив задержаться.

– Не сердись на меня, – выдохнул он. – Я просто… очень тебя хочу. И как мужчина, и как будущий муж.

Она мягко улыбнулась, прикосновение ее пальцев к его щеке было прощальным.

– Я знаю. Поэтому и предлагаю пожить отдельно. Чтобы «хочу» превратилось в «навсегда». А не выгорело за неделю.

При расставании он все же поцеловал свою невесту, пообещав сюрприз, когда будет забирать ее вечером. В голове уже зрел план, как вернуть эту нелепую дистанцию в привычное, теплое русло.

После снятия оков с ноги он, конечно, не побежал – мышцы, долго спавшие в гипсовой тюрьме, протестовали жгучей болью. Но с каждым шагом по холодному больничному линолеуму его уверенность росла. Толик с благодарностью вспоминал врачей, но в первую очередь – упрямую, требовательную Лену, которая и заставила эти мышцы работать. Без нее он бы и месяца в гипсе не вылежал.

За рулем отцовского автомобиля, от которого еще пахло гарью и больничным антисептиком, Толя чувствовал себя почти прежним. Почти. Дорога на работу пролетела непривычно быстро. В офисе он пробыл недолго – лишь чтобы подписать пачку бумаг и поймать на себе странные, слишком пристальные взгляды коллег. Затем – цветы, не банальные розы, а те самые синие ирисы, которые Лена однажды обмолвилась, что обожает. И, наконец, маленькая бархатная коробочка с кольцом. Он уже сделал предложение, но теперь хотел сделать это по-настоящему – красиво, романтично, как в кино, чтобы стереть из памяти ту больничную скороговорку.

В квартире он накрыл стол белоснежной скатертью, доставшейся от матери, и расставил свечи. Начал репетировать: «Лена… Нет. Леночка… Дорогая моя…» Слова звучали фальшиво даже для его собственных ушей. Заказав блюда из ресторана, он договорился, что их доставят по первому звонку. В голове теплилась надежда, почти уверенность: сегодня невеста не устоит. Ни перед кольцом, ни перед его мольбами. После такого вечера ее принципы должны отступить.

Толик сам забрал Сашу из сада, купив ей по дороге огромное мороженое, от которого у девочки замарались и щеки, и нос.

– Мы едем к бабушке с дедушкой, принцесса! У них для тебя сюрприз.

Дома девочку уже ждала Катя, готовая посидеть с ребенком. Толик украдкой попросил благословения у бабушки и по секрету рассказал ей о своих планах. Елизавета нежно обняла внука, и в ее глазах стояли слезы.

– Наконец-то дождалась. Вижу, как она тебя меняет. Будь ей хорошим мужем, Толик.

Когда он уже одевался в прихожей, натягивая новую рубашку, по двору раздался резкий, тревожный лай Лорда. Не предупредительный, а именно яростный. Толик нахмурился, прислушался. Выйдя на крыльцо, он заметил в густеющих сумерках, что возле его машины действительно мелькает чья-то тень.

«Надо сообщить в полицию, что в нашем микрорайоне такое творится, – мелькнула раздраженная мысль, перебивая все романтические планы. – Или, может, это уже не просто воры?»

– Лорд, фу! Иди на место! – строго скомандовал он, уже открывая калитку. – Я сам разберусь.

И, забыв и про новую рубашку, и про букет в прихожей, он вышел на темную улицу, навстречу незнакомой тени.

Возле машины, окутанная вечерними сумерками, стояла Лена. Она молча подошла и, встав на цыпочки, поцеловала его. Это был приятный сюрприз.

– Ты же должна быть на работе как минимум еще полчаса, – сказал он, отстраняясь на полшага и внимательно вглядываясь в ее лицо.

– Я отпросилась. Голова раскалывается, – монотонно ответила она, стоя у машины и ожидая, пока Толик откроет дверь. Лена никогда не ждала, чтобы он открыл дверь. Всегда делала это сама.

– Лена, ты изменила прическу? – спросил он, и ледяная струйка пробежала по спине. Стрижка была той же длины, но чёлку она всегда закалывала, а сейчас она спадала на лоб, скрывая знакомый взгляд.

– А я думала, ты не заметишь. Молодец, проверку прошел, – она неестественно рассмеялась и открыла дверь. – Замерзла я, поехали.

– Куда? Специально ждала? – в его голосе зазвучала профессиональная настороженность, которую он тут же попытался скрыть за улыбкой. – Или ты что-то запланировала?

– Нет, просто хочу побыть с тобой.

Толик сел за руль и завел машину. Его пальцы инстинктивно потянулись к бардачку, где лежал тяжелый стальной фонарик, но он сдержался. Как только мотор прогрелся, они тронулись. «Побыть со мной? Лена говорит «побыть рядом», но не это казенное «побыть с тобой». И откуда эта томная поза? Она сидит, как манекен. Странно», – безостановочно анализировал его мозг, отсекая эмоции.

– Ну, раз так – едем! – Предложение и романтический ужин были бесповоротно отменены. Теперь он, казалось, идет по тонкому льду, боясь оступиться.

Они заехали в магазин, где Толик наспех закупил продуктов. Звонок в ресторан был краток: «Перенесем на другое число. Спасибо». В трубке послышалось ворчание, но ему было не до того.

Приехав в квартиру, он попросил Лену приготовить что-нибудь, пока он съездит за хорошим вином в магазин «Красное и белое». «Коньяк» было тестовым словом. Лена терпеть не могла коньяк. Она не пила.

Пока Толя собирался, Лена неуклюже надела фартук и подошла к нему.

– Ты только не задерживайся, – игриво, но с какой-то заученной пластикой провела пальцем по его щеке, повернулась и шагнула на кухню.

Он дал ей сделать два шага.

– Любимая, а что тебе купить из напитков?

Толик шагнул за ней и крепко притянул к себе. Ладони инстинктивно коснулись желанных выпуклостей, но вместо привычной уступчивой неги тело под фартуком встретило его напряженной, почти одеревеневшей скованностью. Анатолию хватило одного мгновения, чтобы понять: это не ее гибкость, не ее запах, не ее отклик.

Она повернулась, искусственно вздохнула и сказала:

– Я не пью, – после чего поцеловала его снова, словно заученно выполняя пункт программы.

Каждый ее поцелуй теперь казался ему ловушкой. Желание испарилось, сменившись холодным, ясным расчетом.

«Неонатолог. Три операции за плечами. Шрам на левом запястье от осколка в детстве. Невозможно имитировать. Нужно проверить».

Мысль пронеслась как молния: «Это не Лена. А где же она? Кто эта женщина? И зачем?»

Толик высвободился из объятий и, силясь сохранить на лице прежнюю влюбленную улыбку, напомнив о коньяке для самого романтического вечера в их жизни.

Когда он вышел из подъезда и сел в машину, притворство рухнуло. Он схватился за голову, пытаясь выдавить панику, заставить мозг работать.

«Двойник. Профессиональный? Где Лена? Похищение? Шантаж? Цель – я? Или что-то из моего прошлого?»

Он набрал номер Лены. После трех гудков томный голос ответил:

– Ты что-то забыл?

– Кошечка моя, скажи, а сок какой ты будешь? Яблочный или апельсиновый? – спросил он, придавая голосу максимальную нежность. Лена любила виноградный.

– Купи лучше Кока-колу, – последовал неуверенный ответ.

– Хорошо. Скоро буду.

Он положил трубку, и мир вокруг поплыл. Телефон у «кошечки». Значит, Лена либо без связи, либо…

Толик завел машину. Теперь он ехал не в магазин. Он ехал к ее больнице, к последнему месту, где видел ее настоящей. Желания больше не существовало. Была только леденящая дыра в груди и один вопрос, стучащий в висках: «Где ты?»

Не доезжая до торгового центра, Толик резко вырулил к обочине. В голове сработала старая, почти забытая цепочка ассоциаций. «Ангелочки». Приложение для слежения, которое он установил в телефон Лены и в брелок Саши год назад, после первых анонимных угроз на работе. Лена знала и злилась, но в итоге смирилась «ради безопасности». Он же тогда клялся, что никогда не воспользуется. Сейчас не время для угрызений совести.

Он лихорадочно нашел приложение в глубинах телефона. Логин и пароль подсказала автозаполнение. История поисков показала два активные метки: «Сашин мишка» и «Ленин ключ».

«Слава богу», – выдохнул он. Метка «Мишка» показывала адрес родителей. Значит, Саша в безопасности. Это было главное.

Он нажал по «Ключу». Экран замер. Крутящийся значок загрузки не пропадал.

«Зависло? Нет… «Соединение потеряно. Последнее местоположение: Больница Святого Луки, 19:04». То самое время, когда он ее забрал. Или когда ее забрали».

«Как это возможно? – его мозг лихорадочно перебирал варианты. – Выключили телефон? Разрушили метку? Или… она там, где нет сигнала?» Метка была зашита в брелок ключей. Чтобы ее заглушить, нужен специальный прибор. Профессионалы.

Он вбил в поисковик запрос: «GPS-метка не передает сигнал причины». На экране выскочили ответы: Глушилка. Уничтожение устройства. Глубокий подвал…

«Господи». Стало физически дурно. Он опустил голову на руль, пытаясь отдышаться. Нужен был человек, который мыслит ясно. Технарь. Только один.

Он набрал номер Шурика, своего старого друга еще со времен армии.

Друг ответил не с первого, и даже не со второго, а с третьего звонка. В трубке раздался сиплый, явно не выспавшийся, но абсолютно трезвый голос. Шурик никогда не пил по вечерам в середине недели.

– Крылов у аппарата. Слушаю, шеф.

– Шурик, ты в порядке? Голос какой-то… – насторожился Толик.

– В порядке. Просто сплю как убитый, когда не дежурю. Говори, что стряслось. По твоему тону точно стряслось. – В его голосе не было и тени хмельной расслабленности, только четкая, собранная готовность.

Толик, стараясь говорить без паники, не опуская детали с «двойником», объяснил: Елена пропала, метка молчит с семи вечера у больницы. «И я почти уверен, что мою невесту… подменили», – с трудом выдавил он последнее.

В трубке повисла тяжелая пауза.

– Брелок с меткой у нее всегда с собой? В сумке? В смысле подменили?

– Брелок на ключах. Никогда не снимает. В моей квартире другая Лена, не моя, но похожа сильно.

– Хорошо. Два варианта. Первый – она его намеренно сняла и выключила. Второй – ей «помогли». И тогда у тех, кто помог, есть с собой либо глушилка на полосу GPS, что маловероятно для уличного похищения, либо… они отвезли в место с экранировкой. Гараж, бункер, фургон со специальной обивкой.

Слово «фургон» заставило Толика содрогнуться.

– Что делать? – спросил он, и в его собственном голосе прозвучала беспомощность, которую он ненавидел.

– Ты где сейчас? Дома с этой… не Леной?

– Нет, я выехал под предлогом за вином. Сижу в машине.

– Отлично. Значит, план такой. Я сейчас выдвигаюсь к тебе домой. Познакомлюсь с этой Леной. А ты возвращайся с магазина через час. Веди себя как ни в чем не бывало.

– А если звонить будет? – переспросил Толик, цепляясь за ясность инструкций.

– Если позвонит, скажешь, что везешь корм для собаки от родителей. У них же пес.

– Понял. До встречи.

Он бросил телефон на пассажирское сиденье и несколько секунд просто смотрел в темное стекло, собирая волю в кулак. Теперь Толик должен был вернуться и играть влюбленного жениха с женщиной, которая, возможно, знает, где его настоящая невеста.

Коньяк он, конечно, купил. Бутылка дорогого «Хеннесси» была теперь не атрибутом романтики, а частью легенды. «Целый час не торчать на улице… – подумал Толя, выезжая с парковки. – Поеду, покормлю собаку. Проверю, все ли в порядке там. И главное, выясню, не оставила ли Лена какую-нибудь записку, знак… Может, она успела».

Машина бесшумно остановилась у темного дома Лены. Толик вышел, опираясь на палку, нога горела тупой болью, напоминая о своем существовании в самый неподходящий момент. Снег во дворе не чистили, и в слабом свете уличного фонаря на тропинке четко читались следы.

Он замер, переведя дух. Любитель детективов внутри него проснулся мгновенно.

– Две пары, – прошептал он всматриваясь. – Женских. Одни следы похожи на Ленины сапожки, я их покупал. Другая… такого же размера, но другой рисунок протектора. Идут рядом. – Его взгляд скользнул к крыльцу. – У крыльца получилась каша из следов. Протоптаны следы и к Пирату. А вот из дома к дороге только одна пара. Куда делась вторая?

Пират, услышав шаги, лишь лениво вильнул хвостом из будки, не подавая голоса. Слишком знакомый. Но на соседнем участке мелькнула тень. Толик крикнул, стараясь, чтобы голос звучал ровно:

– Добрый вечер, баба Нюра!

– Анатолий, сынок, вы приехали, наконец, разобраться с утренними гостьями? – громко, с интересом, поинтересовалась старушка, выходя из-за куста смородины.

– Да нет, собаку покормить, дом проведать, – отмахнулся Толик, делая вид, что идет к будке.

– Так, ваша-то Леночка утром была. С подругой. – Баба Нюра поправила платок и тихо подошла к самому забору. – Зашли, потом вышли. И Леночка сказала мне: «Я, говорит, Нюра, сейчас вернусь». А сама – к той машине, что ждала на дороге. И уехали. Вы, шо, правда поссорились?

– Да бросьте, баба Нюра, – Толик заставил себя улыбнуться. – Она хочет, как в старину, чтобы я до свадьбы и невесту не видел. А вы… подругу ту не разглядели? Как уходила?

– Фоткаться, что ль? – фыркнула старуха. – Нет, ентого я не… – В ее кармане пронзительно залился рингтон. Бабушка махнула рукой, достала огромную трубку и заковыляла в дом.

Сердце Толика колотилось где-то в горле. «Машина ждала. Значит, приезжали. Лена сказала «вернусь»… и не вернулась».

Он дрожащей рукой достал связку ключей. Тот самый, личный ключ от дома болтался отдельно. Дверь скрипнула, открываясь в непроглядную, холодную темноту и хаос.

В прихожей на полу валялись вещи: раскрытая сумка Лены, рассыпанные по полу мелочи из ящика для ключей, сдвинутый с места коврик.

– Нет… – вырвалось у него. – Лена никогда… Это не она. Это обыск.

Он не включил свет в прихожей. Привычным движением через боль, нащупал на стене в гостиной выключатель. Свет вспыхнул, осветив продолжение кошмара: опрокинутая этажерка с книгами, открытые дверцы серванта, сдвинутая со стола скатерть.

В центре этого хаоса лежала фотография в рамочке. Толик поднял ее. Стекло было треснуто. На снимке запечатлены две девочки в одинаковых платьях, только цвет отличался: голубое и розовое. Шесть лет, два хвостика, одна улыбка на двоих. Близнецы.

«Сестра… У Лены есть сестра-близнец? Она никогда, что Катя была близняшкой … Ни слова…» Ледяной ком подкатил к горлу. Он поставил рамочку на стол, и в этот миг в кармане завибрировал телефон.

– Милый, ты где? Мы с твоим другом уже заждались, – прозвучал сладкий, но чужой голос «Лены».

– Я… заехал собаку покормить, – Толик выдавил из себя, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – Лена, напомни, как его зовут-то, а? Я забыл.

В трубке повисла тяжелая, звенящая пауза. Слишком долгая.

– Конечно, Пират, – послышался ответ, но в голосе уже сквозила раздраженная насмешка. – Как ты мог забыть? Но я сегодня его кормила. Возвращайся. Сейчас же.

– Хорошо, хорошо, ждите… – он делал вид, что сдает позиции. – А что за друг? Мы вроде никого…

– Александр! – голос в трубке стал резким, металлическим. – Он ждет тебя. И я жду.

Связь прервалась.

Толик опустил телефон, и в тот же миг где-то в глубине дома приглушенно, раздался звук. Не стук. А глухой, ритмичный удар. Бум… Бум… Бум…

Как будто кто-то бьет кулаком по дереву изнутри.

Он замер, сердце, колотясь в унисон. Звук шел снизу. Из-под пола.

С бешеной скоростью, забыв про боль, он метнулся в гостиную, отдернул палас – под ним гладкий бетонный пол. В спальне сорвал дорожку – то же самое. В кухне заглянул под линолеум – ничего.

«Погреб? Здесь нет погреба! Чердак? Звук снизу!»

Отчаяние и ярость подступали, сжимая горло. Он метался по опустошенному дому, сшибая мебель, и кричал, уже не скрываясь, голосом, полным боли и бессилия:

– ЛЕНА! Я ЗДЕСЬ! ПОТЕРПИ, РОДНАЯ! Я ПРИШЕЛ ЗА ТОБОЙ! СЛЫШИШЬ МЕНЯ? Я НАЙДУ ТЕБЯ! ОБЕЩАЮ!

И снова, в ответ на его крик, из-под пола в тишине донесся тот же приглушенный, настойчивый стук. Бум. Бум. Бум. Теперь уже явно в такт его собственному сердцу.

Он в ярости осмотрел весь пол, срывая ковры и стуча каблуком по бетону, но нигде не было ни щели, ни скрипа, намекающих на люк. Стук из-под земли прекратился так же внезапно, как и начался.

В наступившей тишине его собственное сердцебиение оглушало.

– Лена! – крик вырвался хриплый, полный отчаяния. Он выбежал на улицу, захватив с собой палку, перочинный нож, что валялся возле стола на полу, и ледяной ужас в груди. – Не сдавайся! Потерпи! Я здесь! Ты мне нужна живая!

Морозный воздух ударил в лицо, как пощечина, и на секунду выжег панику. Он прислонился к косяку, переводя дух. «Думай! Нужна голова. Где может быть вход? Не внутри – значит, снаружи. Следы…»

Пират, услышав знакомые шаги, выскочил из будки и радостно бросился к нему, виляя хвостом. И тут Толик увидел: вокруг своей конуры собака утоптала снег в плотную площадку, а от нее – цепочка четких, недавних следов.

– Ходили, они там были! – мысль пронеслась, как вспышка. – Не от калитки, а от будки! Они вели куда-то!

Сердце забилось с новой силой, но теперь это был ритм погони. Он пошел по следам вдоль стены дома и завернул за угол. Там, прижавшись к фундаменту, стояла старая, покосившаяся деревянная пристройка. Похожая на бывшую летнюю кухню или кладовку. Доски почернели от времени и рассохлись так, что, казалось, от крика развалятся. Следы заканчивались у ее порога, а дальше расстилался лишь чистый, нетронутый снег сада.

Толик схватился за скобу двери и рванул на себя. Замок щелкнул, но не поддался.

– Закрыто… Конечно, – прошипел он сквозь зубы. – Хитро… И жестко. Ну держись, сестренка, кем бы ты ни была. Вернусь в квартиру? Покойники, может, и не живут долго, но еще раз умрет точно!

Он швырнул палку в сугроб и уперся в скобу всей тяжестью тела. Рывок – и мышцы спины заныли. Еще рывок и ржавые петли заскрипели. С третьего раза дверь, с грохотом оторвавшись от косяка, слетев с петель и подняв облако пыли, свалилась в сугроб возле дома. Толик отодвинул дверь, расчищая вход в черную пасть.

Ногу ломило, боль пронизывала до сердца, но адреналин был сильнее. Он включил фонарик телефона и стал спускаться по крутым, скользким ступеням. Стены земляного колодца были покрыты густым, колючим инеем. И на этих ступенях, поверх старого снега, четко отпечатались свежие следы. Отчаяние подступало удушающим комком к горлу, он вспомнил бабушку и молитву. Пока спускался,, успел, помолится, короткой молитвой, но помощь даже от такой весомая.

– Господи, спаси и сохрани Лену!

Осталось три ступеньки. Внизу глухая, обитая железом дверь, намертво вваренная в раму.

– ЛЕНА! – его крик ударился в металл и вернулся глухим эхом. Толя стукнул кулаком по холодной стали. – Я ЗДЕСЬ! ОТЗОВИСЬ!

Из-за двери не донеслось ни стука в ответ, ни голоса. Только звенящая, леденящая душу тишина.

Дверь не открылась. С отчаянным рыком Толик плечом рванул ее на себя, и тяжелая створка с грохотом отъехала. В ледяном мраке подвала, на голой земле, прислонившись к стене, сидела Лена. Ее руки были скручены за спиной, ноги связаны у лодыжек. Тряпичный кляп глубоко впивался в рот. От света фонарика она болезненно зажмурилась. Волосы прилипли к влажному от слез лицу, а милый носик был испачкан грязью и кровью.

Толя рухнул перед ней на колени. Лезвием перочинного ножа он перерезал веревки на руках и ногах, дрожащими пальцами развязал узел кляпа.

– Дыши, родная, дыши, – твердил он, пока освобождал ее. Снял с себя дубленку и с трудом, будто одевая ребенка, помог ей засунуть в рукава коченеющие, побелевшие руки. Она дрожала мелкой, неконтролируемой дрожью, как в лихорадке. Подняться самостоятельно она не смогла. Он подхватил ее на руки и вынес из ледяной ямы. Прислонил выломанную дверь к проему, поднял палочку и опираясь, поддерживая Лену, потихоньку повел к машине.

В салоне он усадил на сиденье. Завел двигатель, выкрутил печку на максимум и принялся растирать ее ледяные, почти негнущиеся пальцы между своими ладонями, пытаясь вернуть в них жизнь.

– Любимая… Солнышко мое… Я здесь. Все кончилось. – Его голос срывался, в горле стоял ком. – Я так испугался… когда понял, что та… не ты.

Лена молчала. Только тихий, прерывистый стук зубов отвечал на его монолог. Она закрыла глаза, и из-под сомкнутых ресниц медленно, одна за другой, покатились слезы, оставляя белые дорожки на грязных щеках.

– Мы справимся. Я найду на них управу, клянусь, – шептал он, дыша теплом на ее пальцы и целуя каждый.

Он поднял взгляд и увидел в ее глазах пустоту. Ту самую, безжизненную, что бывает у людей после слишком сильного шока. Достал платок, смочил его из бутылки с водой и нежно, как ребенку, вытер грязь с носа, слезы со щек. Она не сопротивлялась, но и не реагировала. Тогда он наклонился и поцеловал ее ледяные, безвольные губы. На вкус они напоминали мороженое яблоко. Он целовал ее настойчиво, отчаянно, пытаясь не столько разбудить в ней ответ, сколько убедить себя, что она жива и здесь. Плакать она перестала. Казалось, она где-то очень далеко.

– Поедем домой, – сказал он уже спокойнее, пытаясь вернуть реальность. – Куда? В квартиру или к родителям?

– Где… – ее голос был хриплым, чужим шепотом. – …дочка?

– У родителей. В безопасности.

– А… она? Моя сестра? – вопрос прозвучал не с ненавистью, а с какой-то бесконечной усталостью и горечью.

– Та «покойница»? – Толик позволил себе короткую, жесткую ухмылку. – В нашей квартире. Под присмотром. У меня там друг Шурик. Он знает все и держит оборону. Ждет моего сигнала. Я бы тебя сейчас усадил в самую горячую ванну на свете, потом растирание бабушкиной настойкой и под три одеяла. Согласна?

– А она… не сбежит? – в ее глазах мелькнула тень животного страха.

– От Шурика еще никто не сбегал. Сейчас позвоню, и он ее «арестует» по-серьезному. А мы, родная, едем к маме. Там тепло, безопасно, и Саша рядом. – Он не удержался, снова прикоснулся губами к ее лбу.

Он вышел из машины, чтобы не пугать ее своим разговором. Набрал номер Шурика. Один гудок… пять… десять. Трубку не брали. Ледяная дрожь, на этот раз не от холода, пробежала по спине. «Шурик на связи не бывает только в двух случаях: когда спит мертвым сном или не может ответить. Зима начинает лютовать». План рушился на глазах. Теперь спасать нужно было не только Лену, но и друга.

Они подъехали к дому родителей. Лорд не лаял, а тихо скулил, лизал Лене руку, пока они медленно шли в дом. Не вдаваясь в объяснения перед перепуганными родителями, он поднял ее в комнату, помог переодеться в теплый халат, запустил в ванну почти кипяток.

– Я отлучусь ненадолго. Ты грейся, хорошо прогрейся, и никуда не выходи. Хочешь есть – крикни маме. Я скоро. Жди меня.

Он поцеловал ее в макушку – она все так же пассивно приняла поцелуй – и вышел, тихо прикрыв дверь. Спустился на кухню, взволнованная мама подошла к Толику. Подняв руки, как перед сдачей солдаты, он, отходя к входной двери, предупредил:

– Все расспросы потом, Лена может рассказать сама, если спустится, – он поцеловал маму в щеку и выскользнул из дома.

Горячая волна адреналина накрыла с головой, заглушив боль в ноге. Теперь он ехал не на разборки. Он ехал на войну. И «покойница» в его квартире была первой точкой входа на это поле боя.

Дорога домой не заняла много времени, но нога ныла нестерпимо, и он поднимался по лестнице, ковыляя и хватаясь за перила. Открыв дверь, вместо ожидаемой тишины или признаков борьбы, он услышал страстные стоны и громкий, притворно-истеричный крик: «Ещё! Да, ещё!»

Звуки неслись из спальни. Толик, сбросив обувь, прошёл внутрь на цыпочках и прикрыл дверь. Скинув дублёнку прямо на пол, он тяжело опустился в кресло и, стиснув зубы от боли и ярости, решил дождаться развязки этого гротескного спектакля.

Первым из комнаты вышел Шурик, небрежно натягивая брюки. Толик молниеносно встал, перегородив ему путь.

– Неплохо устроился, опер. А ничего, что это, по документам, моя невеста? – его голос был тихим и опасным, как шипение лезвия.

Толик резко занес руку, делая вид, что собирается ударить, но из комнаты бесшумно вышла сестра Лены. Она была закутана в простыню, а на ее лице играла смесь наглой усмешки и любопытства. Толик с явным отвращением отпустил рукав Шурика и повернулся к ней:

– Лена! Как ты могла? Завтра свадьба, а ты… с первым встречным! – Из-за пронзительной боли в ноге его голос естественным образом сорвался на хриплый шёпот, что придало непреднамеренную убедительность.

– Это не я! Он меня изнасиловал! Хотя… да, куда лучше тебя, – она цинично махнула рукой и провела ладонью по растрепанным волосам, демонстрируя полный контроль.

Толик не выдержал и разразился коротким, сухим, почти истерическим смехом. Псевдо-Лена высокомерно подняла бровь.

Шурик, наконец застегнув ремень, прислонился к косяку и с удовольствием наблюдал за происходящим, как зритель в первом ряду.

– Знаешь, красотка, ты внешне точная копия. Но, – Толик сделал шаг к ней, и его взгляд стал холодным, – твоя грудь, накачанная силиконом, на два размера больше. А поцелуи… Лена никогда не инициирует. Это только моя привилегия. И самое главное, я никогда не спал с Леной. Она для меня не тело, а душа. Шурик, дружище, тебе-то понравилось?

Друг громко гоготнул, облизнувшись, словно мартовский кот после сметаны:

– Шёл ты, братан, ой как долго. Пришлось… углублять легенду. Но да, страстная наша «покойница». Пусть это будет ей в плюс – смягчение приговора за приятные воспоминания о сотруднике оперуполномоченного. – Он снова засмеялся.

– Шура, заберёшь её в отделение? – устало, но с облегчением произнёс Толик.

– Запросто! Гражданка, вы задержаны по подозрению в похищении человека, подмене личности и, блин, издевательстве над чувствами моего друга. Совсем мир сошёл с ума, – Шурик с театральным вздохом достал наручники из кармана своей куртки и с профессиональной легкостью, надел «браслеты» на её тонкие запястья. «Лена» даже не сопротивлялась, лишь презрительно усмехнулась.

– Дверь захлопнешь. Я поеду к родителям домой, к настоящей Лене и дочке, – Толя, не глядя на них, поднял с пола дублёнку, открыл дверь и вышел в подъезд. Ему нужно было скорее вернуться в тот мир, где любовь не обманка, а боль бывает не от предательства, а от старой раны, которая когда-нибудь заживёт.

На душе стало тихо и пусто, будто после шторма. «Главное – Лена и Саша в безопасности. Остался один вопрос: зачем её сестре вся эта жестокость? Но, надеюсь, Шурик всё выяснит. Он умеет разговаривать».

Домой к родителям он вернулся далеко за полночь. Пролетев по тёмному дому, как призрак, он рухнул в зале на диван, и подняться уже не было сил ни физических, ни душевных. От усталости погрузился в сон без сновидений.

Разбудили его толчок вбок и звонкий смех. Александра и Катя влетели в комнату, чтобы показать огромный, раскрашенный фломастерами плакат ко дню рождения семьи. Толик спросонья совсем забыл, что по давней традиции на старый Новый год родители отмечали свою свадьбу.

– Ну братик, ну как тебе? Маме с папой точно понравится?

– Еще бы! Просто шедевр! Подарок я уже купил до Нового года, он в шкафу.

– Ну всё, красавчик, хватит валяться! Давай вставай, раздевайся и быстренько на кухню – мама наварилала вареников с сюрпризом! – с деловитой строгостью скомандовала Катя.

– Папа, вставай! – Саша обняла его за шею и прошептала на ухо. – Мама сама готовила и секретно сказала, что самые вкусные должны достаться тебе! – и звонко чмокнула его в щеку.

– Ладно, ладно, сдаюсь! Бегом мыть руки, а плакат срочно спрятать до завтра. Тогда и вручим всем вместе, – Толя с гримасой кое-как поднялся с дивана и, прихрамывая, побрел приводить себя в порядок.

За большим обеденным столом собрались все обитатели этого, ставшего родным, дома. На столе дымились целые горы вареников и пельменей. За две недели здесь всё изменилось: Лена окончательно стала хозяйкой на кухне и незаменимой помощницей маме Нине, Саша – любимой и балованной внучкой, а Толик, несмотря на все недавние кошмары, чувствовал себя по-настоящему счастливым семейным человеком.

Он сидел за столом и молча рассматривал домочадцев. Происшествия последних дней словно отполировали их отношения, сделав блики ярче, а тени – глубже. О себе он мог теперь сказать с уверенностью: да, он готов. Готов создать семью, защитить её и быть в ней опорой.

– Ну что, приступаем? Пробуем вареники с сюрпризом? – весело предложила мама.

На столе стояли три разноцветных вида глубоких тарелок, явно отличавшихся по начинке. Толик взял вилку и, делая вид, что сильно озадачен, произнес.

– А как же опознать, где какой сюрприз? Подсказки будут?

Ему хором, перебивая друг друга, объяснили, в каждой тарелке спрятано по несколько «секретиков», встречаются одинаковые, так что выбор дело удачи.

– Бери какие хочешь, не промахнешься! – звонко произнесла Катя.

– Сынок, ты же любишь с творогом? А с вишней? А вот эти вот с картошкой и грибами, бери, кушай, не стесняйся! – радушно предложила мама Нина, подвигая к нему тарелки.

– Я беру, беру… Только, мне кажется, или вы чего-то от меня ждёте? – подозрительно прищурился Толик.

– Как же не ждать! – засмеялась бабушка. – Прошлый раз тебе достался самый последний пельмень с монеткой, тебе и начинать на счастье!

Толик церемонно пододвинул тарелку с варениками, наложил себе три штуки, щедро полил их ароматным клубничным вареньем и, сделав театральную паузу, наколол первый. Домочадцы, не выдержав, тоже принялись увлечённо поглощать дары кухни.

– Ой, опять мне лавровый лист! Ну, теперь вся наша улица будет знать, что у нас тут знаменитость живёт! – рассмеялась Катя.

– А у меня… просто творог, ничего интересного не попало, – немного обиженно надулась Саша.

– Да ты что! Творог – к новым друзьям и отличным оценкам! Ты же в школу скоро пойдешь! – сразу подбодрила её Катя.

Посидевшую тихо Лену ждала фасоль – «к детям». У Николая в пельмени оказалась карамелька – «к сладкой жизни». У родителей выпали одинаковые «подарки к путешествию» – они переглянулись с улыбкой.

Толик же, откусив первый вареник, теперь внимательно разглядывал оставшуюся половинку второго. Что-то внутри него ёкнуло. Под тонким слоем теста и творога блеснуло что-то… несъедобное.

– Странно… – пробормотал Толик, разламывая вареник. Внутри в творожной начинке, перепачканной вареньем, лежала не монетка, а короткая черная шерстяная нитка. – И кто такое мог подложить? Это же не сюрприз, а брак.

– Это была единственная такая… я её сама лепила, – виновато и расстроенно произнесла мама Нина. – Прости, сынок.

– Ничего страшного, мам. Зато теперь ясно – командировка будет, – с улыбкой успокоил отец. – А пока он в разъездах, нам Лена внуков подарит.

Все рассмеялись, и ужин продолжился под звон «сокровищ»: кольца, жгучий перец, горох и морковка. Бабушка только смотрела на это веселье и качала головой.

– Ну вот, знаете же, что все эти приметы – одна ерунда. А сами – то командировки себе нагадываете, то детей. Жизнь ваша и так всё расставит по местам.

– Мама, но ведь весело! – возразила Нина.

– Веселитесь, веселитесь… На то вы и молодые, – бабушка с нежностью погладила сына по руке.

Ужин с шутками, семейными историями и воспоминаниями затянулся до глубокой ночи. Среди общего гула раздался звонок Шурика. Тот коротко сообщил, что «гостья» даёт показания, и попросил Толика с Еленой заехать утром в участок.

Подняться в комнату Толику далось с трудом – нога гудела, а тело просило покоя. Саша и Катя в детской уже крепко спали. Перед дверью своей комнаты он остановился, прислонившись лбом к прохладной деревянной панели. Всплыли обрывки дня: ледяной подвал, пустые глаза Лены, циничная усмешка её двойницы… И главное – невыполненное обещание самому себе. Толя так и не сделал ей то самое, красивое предложение.

«И кольцо… Чёрт, кольцо так и осталось в квартире. Завтра первым делом…» – мысли путались. Он вздохнул и шагнул внутрь.

– Лена, ты уже спишь? – тихо спросил он, вглядываясь в полумрак.

– Нет. Но уже готовлюсь ко сну, – её голос донёсся от окна, тихий и ровный.

Лена стояла, завернувшись в свой халат, и смотрела в чёрное, беззвездное небо за стеклом. Толик подошел сзади и, повинуясь порыву, обнял её, прижав к своей груди. Она вся напряглась и вздрогнула.

Он почувствовал это напряжение и ослабил объятия, но не отпустил.

– Можно тебя спросить… о чём-то важном? – он с трудом подбирал слова. – Был ли у тебя… опыт? Интимный опыт?

Толя почувствовал, как она замерла. Молчание повисло в воздухе, не решаясь продолжать, ждал.

– Был. И видимо, придётся всё рассказать, чтобы между нами не осталось теней, – она медленно повернулась в его объятиях,стала смотреть ему в лицо. Её глаза в полутьме казались огромными и тёмными.

Толик тут же пожалел о своём вопросе. И ещё больше – о том, что заставил её повернуться. Её взгляд был слишком открытым и уязвимым.

– Это было на третьем курсе. Он старше меня, у него была… практика. Кажется, он и не собирался жениться никогда. Мы поссорились из-за чего-то пустякового… – она сделала паузу, чтобы перевести дух. – А потом он сказал, что я… фригидна. Я медик, Толя. Я точно знаю значение этого слова. И с тех пор… я боюсь, что и тебе будет со мной… неинтересно. Что я разочарую тебя так же.

Её голос дрогнул на последних словах. Толик, не отпуская её, одной рукой нежно погладил её по волосам.

– А ты… потом проверялась у специалиста? Не для него, а себя? – осторожно спросил он.

– Нет, – она опустила глаза, и её плечи сгорбились под гнётом стыда. – Он и был специалистом. Сексопатологом. Его диагноз… для меня стал приговором.

Толик крепче прижал Лену к груди и, нежно придерживая её голову, принялся целовать. Сначала его губы лишь касались её лёгко, как дуновение. Потом он ласково дотронулся до мочки уха, и она вздрогнула, тело непроизвольно подалось вперёд, а руки робко обвили его шею. Он вернулся к губам – теперь уже настойчивее, требовательней. Их дыхание сплелось, учащённое и прерывистое. Толик перешёл к более глубоким, требовательным поцелуям, ведущим за собой. Лена отвечала, неумело, сдержанно, но для него это была главная победа – не над её телом, а над её страхом. Толя терпеливо учил её, ведя за собой, и Лена постепенно отдавалась, доверяя. Всё её существо, весь испуганный мир сейчас сузился до стоящего перед ней Анатолия.

На мгновение страсть отступила, уступив место тишине. Толик оторвался, чтобы заглянуть ей в глаза. В них плясали отблески уличного фонаря и буря новых, незнакомых ей самой чувств – стыдливое желание, растерянность и безграничное доверие.

– Видишь? Ты не фригидная, – прошептал он, касаясь её разгорячённой щеки. – Тот «специалист» был не врачом, а самым большим дураком и подлецом на свете. Он взял твоё тело, но не смог прикоснуться к тебе настоящей. Ты… ты моя. Вся. И я не отдам тебя никому, особенно твоим страхам.

Ему было мучительно трудно, остановиться, всё тело требовало продолжения, – но он помнил о своём обещании. И о её хрупкости. Он видел, как в её глазах боролись желание и старый, въевшийся ужас.

Толя сделал шаг назад, давая ей пространство, и сел на край кровати, тяжело дыша. Она, словно в трансе, последовала за ним, опускаясь рядом.

– Теперь я могу спросить? – он взял её холодные пальцы в свои. – Расскажи мне… о сестре. Как ты могла видеть её в гробу, если она жива? Зачем ей понадобилась эта страшная мистификация? Расскажи мне свою жизнь, Лена. Всю. У нас впереди целая ночь. А потом я расскажу тебе свою. Чтобы между нами не осталось ни одной тени.

– Смерть сестры… – Лена начала говорить монотонно, как заученную молитву. – Это была авария. Машина – в лепёшку, а потом – пожар. Труп… не опознать.

– А ДНК-экспертизу не делали? – недоверчиво спросил Толик.

– Куда уж мне, простой медсестре, до такой экспертизы! – в её голосе прозвучала горькая ирония. – Машину с камер видели десятки людей. Её волосы, её любимая кофта… При взрыве отбросило номерной знак. По всем приметам и показаниям следователи закрыли дело. А у меня… на руках осталась маленькая Саша. И срочные долги сестры. И работа, которую нельзя было потерять. Мне было не до проверок. Мне надо было выживать и растить ребёнка.

Толик беспомощно почесал голову. Логика отказывалась работать. «Как можно исчезнуть из жизни собственной дочери? Добровольно? На годы? Какая причина может быть веской настолько?»

– У её «воскрешения» должна быть огромная, чёрная причина, – тихо сказал он. – Исчезнуть так надолго… это не спонтанно. Это план.

– Она теперь… заберёт у меня Сашу, – Лена всхлипнула, и её плечи снова содрогнулись, но теперь от нового страха, потери дочери.

– Ничего она не заберёт, – Толик сказал это твёрдо, почти жёстко, сжимая её руку. – Мы легко докажем, что она добровольно бросила ребёнка. У нас есть свидетели, вся ваша жизнь здесь. Интересно, что же завтра расскажет Шурик…

– Может, это будет… чистосердечное признание? – Лена укрылась одеялом по самый подбородок, как ребёнок. – Она это умеет. Очаровать, раскаяться, всех обвести вокруг пальца.

– Утро вечера мудренее, – Толик наклонился и поцеловал её в лоб. – А сейчас нам нужно спать. Завтра будет новый день. И мы встретим его вместе.

Он потушил свет, погрузив комнату в тёплую, безопасную тьму. Лена прижалась к нему спиной, а он обнял её, чувствуя, как постепенно, очень медленно, напряжение покидает её тело.

Весёлый рингтон будильника зазвонил на тумбочке. Толик открыл глаза, за окном всё ещё была густая, зимняя темень. Лена, проснувшись на секунду раньше, уже шла выключать смартфон, который весело напевал песню из мультфильма «Чучело-мяучело».

– Утро начинается, начинается! Город просыпается, просыпается! – успел пропеть телефон детским голоском, прежде чем Лена нажала на экран.

– О, а я этот мультик обожал! – Толик приподнялся на локте, его голос был хриплым ото сна. – А ты?

– Прости, это я… по старой привычке. Ставлю, чтобы не забыть вовремя Сашу в сад собрать, – она вернулась к кровати, и в полумраке он увидел её смущённую улыбку.

– А может, пусть сегодня дома побудет? – предложил он зевнув. – Пятница же, можно и побаловать.

– А нам к Шурику ехать, – напомнила Лена, садясь на край кровати и принимаясь расчёсывать пальцами свою густую, светлую гриву. – Дочку на бабушку оставим? Нет, ничего с ней не случится в садике. Пусть привыкает к режиму.

– Не спорю, – Толик сдался, посмотрев на часы. Он спустил ноги с кровати, и холодный пол немного отрезвил. – Просто если бы ехать, никуда не надо было… оставили бы. Я, кстати, выспался. Домашняя кровать она самая сладкая.

– Помню наш старый дом, где мы с родителями жили… – Лена замолчала, глядя в одну точку, и её голос стал тише, задумчивее. – Там у нас тоже были самые лучшие в мире кровати. Особенно после летнего лагеря… Мы с сестрой приезжали и целый день могли просто валяться, не слезая с них. Бабушкин дом, в котором они тогда жили… он всегда казался таким уютным гнёздышком. Надежным. Таким, из которого не хочется улетать.

Она говорила о прошлом, но в её словах слышалась тоска не столько по тому дому, сколько по тому чувству – абсолютной защищённости, которое было разрушено. Толик молча слушал, понимая, что это ещё один осторожный шаг к её доверию, ещё один обломок её жизни, который она доверяла.

– Да, я видел ту фотографию, когда искал тебя, – сказал Толик, всё ещё сидя на кровати. – Чёрно-белая, вы с сестрой, как два яблочка. А вот странно… ни снимков с родителями, ни бабушкой, ни вас постарше в том доме нет. Почему?

– Это… не тот дом, – тихо ответила Лена, отходя к комоду. – Тот, наш родной, в сорока километрах отсюда. Отвернись, я переоденусь. Как нога?

Толик покорно повернулся к стене.

– Вроде отпустила. Может, на день обезболивающее? – не дав ей ответить, он продолжил, глядя в стену. – Знаешь, о чём я ещё хочу спросить ту… Катю? Кто заказчики её суррогатной беременности?

За его спиной воцарилась тишина. Слишком долгая.

– Лена? Ты чё, молчишь? – он не выдержал и обернулся. Она стояла, застыв с кофтой в руках, её лицо было бледным и отстранённым. – Ну? О чём думаешь?

– Думаю… что она знает. И сегодня, наверное, нам обоим поведают много неприятного, – она резко надела кофту, отводя взгляд. – Пойду будить Сашу. Подожди меня, я быстро отвезу её и вернусь за тобой.

Толик не торопился. Завтрак в этом доме был особым ритуалом, таблеткой от всех тревог. Начался с родителей, к ним подсела бабушка, потом присоединился Николай. Катя и Лена, забрав Сашу, шумно уехали в сад и школу. Николай сиял – жизнь после истории с Ксюшей налаживалась, он снова получал от неё удовольствие.

Бабушка Елизавета молча наблюдала за братьями, изредка покачивая головой.

– До чего ж вы разные… От одной матери, одного отца, а характером один в деда, второй… непонятно в кого.

– Ба, это ты про меня? – с наигранной обидой спросил Николай, но в глазах играли искорки.

– Да уж, про тебя, светик. Дед и твой отец весь свой стержень Толику передали, а тебе, чьи гены достались-то?

– Знаю, конечно! Твои! – Он вскочил, обнял Елизавету сзади и громко чмокнул в морщинистую щёку. – Я на работу. Всем мир!

Пожелали ему удачи. За столом остались бабушка и Толик, допивая остывающий чай.

– Ба… – Толик задумчиво покрутил пустую кружку в руках.

– Что, внучек? – Елизавета прищурилась, разглядывая его лицо, будто читая старую книгу.

– Я… не слишком ли тороплюсь? – выдавил он, с трудом подбирая слова.

– Давай так, – бабушка отпила последний глоток и аккуратно поставила чашку. – Я тебе вопрос задам. Как ответишь тогда и скажу, торопишься или в самый раз. Хорошо?

Толик с готовностью кивнул, вся его неуверенность сменилась любопытством.

– Вот представим: два камня с острыми углами, положить в один мешок да начать трясти. Что будет? – Она сделала паузу, давая образу улечься. – А теперь вдогонку: ты что ищешь – хорошую жену? Или ты сам хочешь стать хорошим мужем? Подумай. Не торопись.

Толик замер. Ответ вертелся на языке, но был слишком прост, слишком очевиден, чтобы быть верным. Хотел сказать «и то и другое», но понял, что бабушка ждёт не этого. Он задумался по-настоящему.

В коридоре раздался звонкий, уже привычный голос Лены: она уговаривала Лорда, что сахарную косточку он получит прямо сейчас.

– Жди на крыльце! Я быстро! – крикнула она Толику, промелькнув мимо кухни.

Она заглянула в холодильник, достала завёрнутую кость и вынесла собаке. Вернувшись, спросила, вытирая руки:

– Толя, ты готов? Может, помочь с чем?

– Всё, я готов, – он поднялся, наклонился и поцеловал бабушку в макушку. – Я подумаю. Как приеду – отвечу на вопрос.

– Хорошо, сынок, – кивнула Елизавета.

Лена быстро и ловко убрала со стола посуду.

– Милая, я сама помою, – бабушка потянулась к тарелкам. – Что мне ещё-то делать целый день?

– Книжки читать да палантины вязать, – Лена по-детски, но нежно прижалась к её щеке. – Бабушка… Я вам так благодарна, что жизнь меня к вам привела.

– Благодарить будем, когда все тайны откроются да шипы из прошлого облетят, – Елизавета погладила её по руке. – Но я-то верю. Всё у вас с Толиком будет хорошо. Твёрдо верю.

Анатолий, одеваясь в прихожей, крикнул так, чтобы было слышно на кухне:

– Всё слышу! И я верю! – а потом, уже бодро, скомандовал. – По машинам! А то Шурик не ругаться, а скучать начнёт!

Они вышли на улицу. Лена крепко, почти судорожно держалась за руку Толика. Из кухонного окна за ними следила Елизавета – проводила взглядом, а потом медленно, с болью в сердце, перекрестила им вслед дорогу.

В машине Толик сразу заметил её нервозность. Она беспрестанно поправляла полушубок, ёрзала на кресле, а её руки то сжимались в кулаки на коленях, то теребили прядь волос.

– Лена, что случилось? – спросил он, трогаясь с места. – Ты вся на иголках. Боишься встречи с сестрой?

– Да… немного, – она с силой сцепила пальцы в замок, чтобы они не дрожали, и взглянула на него исподлобья.

– Интересно, про какие такие «тайны» говорила бабушка? – спросил Толик, не глядя на неё, внимательно вглядываясь в дорогу.

Лена тяжело вздохнула, но губы её сомкнулись в упрямую тонкую ниточку. Она не станет отвечать. Не сейчас. Три квартала они ехали в глухой, давящей тишине, каждый в своих мыслях и страхах. Толик вспоминал загадочные слова бабушки, зловещее предсказание цыганки… Все сходилось в одной точке: впереди, правда, которую он, возможно, не захочет узнать. «Что она может рассказать такого, отчего Лена цепенеет? Что за тайна способна разрушить наше будущее?» Он видел, как она мелко дрожит, и ему отчаянно хотелось отвернуть, избежать этого удара.

– Лена, – его голос прозвучал в салоне тихо, почти беззвучно, но с непреклонной чёткостью. – Скажи. Прямо сейчас. Что она может сказать такого, чего я о тебе не знаю?

Она лихорадочно переступила ногами, её пальцы забегали по пластику панели, но взгляд упрямо избегал лица. Она молчала. До самого конца пути.

Машина, наконец, подъехала к серому, мрачному зданию райотдела. Едва они вышли, из подъезда высыпала группа оперативников. Среди них Толик узнал тех самых двоих, что опрашивали их после происшествия у аквапарка. Те тоже его узнали.

– О, Толян! Какими судьбами в наших пенатах? Да ещё в такой прекрасной компании! – круглолицый опер с веснушками громко, по-свойски, расхохотался. – А мы тут с одной твоей… знакомой никак разобраться не можем. Говорит одно, через минуту – другое.

Лена инстинктивно прижалась к Толику, и он почувствовал, как всё её тело вздрогнуло от этого «твоей знакомой».

– Не гони, Петрович, – бросил Толик сухо, стараясь не реагировать на колкость. – Я к Шурику. Он ждёт.

– Да в том-то и дело! – Петрович развёл руками, и его лицо стало деловитым. – Ты опоздал, браток. У нас в области ЧП – труп. Весь отдел на выезде, и твой Шурик в первых рядах. Позвони ему, может, к концу дня освободится.

Толик, не сводя настороженного взгляда с опера, достал телефон. Шурик ответил на пятом гудке.

В трубке бушевал ад – крики, мат, рёв сирен, голос Шурика, перекрывающий всё это:

– …Да заткнитесь вы! Не видите, я говорю?! Толя? Слушай, сегодня никак. Вызвали на выезд, тут такое… – его голос был жёстким, как стальной трос, и обрывался от посторонних окриков. – Блин, полный завал. Вечером… нет, я сам позвоню. Как разберусь. Всё расскажу. Всё.

Связь прервалась. Толик медленно опустил телефон. Петрович, наблюдавший за ним, многозначительно хмыкнул.

– Ну что, как там Сашка? Обещает вернуться? А то наша-то «принцесса» в ИВС тоже не одна останется, погулять есть с кем.

Толик игнорировал его, беря Лену под локоть.

– Поехали. Обратно.

Они ехали молча. Но теперь тишина в салоне была иной – густой, как смог, и звонкой от невысказанных вопросов. Отсрочка была получена. Но Толик понимал: это не отмена приговора. Это – время, это на то, чтобы попытаться услышать правду друг от друга, прежде чем её оглушительно обрушат на них со стороны.

Телефон в его руке оглох. Толик тупо посмотрел перед собой, переваривая леденящую суматоху в трубке и стальную ноту в голосе друга.

– Значит, тайны подождут до вечера, – произнёс он на выдохе, больше для себя. – Лена, поехали в твой дом. Надо порядок навести, дверь в подвал хоть как-то закрепить. Или заколотить до весны.

– Поедем. – Она кивнула. – А что… Шурик сказал?

– Отбой. До вечера, – Толик завёл машину.

Лена тихо, с облегчением вздохнула, но расслабление было мимолётным. Прямо перед ними два полицейских, крепко взяв под локти, вели раскосого, бледного мужчину в рваной куртке, который бессвязно что-то бормотал, явно не понимая, что происходит. Лена инстинктивно прижалась к Толику, они сошли с дорожки, пропуская мрачный кортеж. Этот случайный, уличный кадр на мгновение вернул её в кошмар прошлой ночи – беспомощность, чужие руки.

Остаток пути они молчали. Заехали в магазин «на всякий случай» – купили обычного печенья к чаю, как будто пытаясь вернуть нормальность в этот сломанный день.

В доме витал тот же холод и запах пыли. Лена механически прошла на кухню, поставила чайник. Толик начал поднимать с пола валявшиеся книги, ставить на место стулья, собирать осколки разбитой вазочки.

– Лена, она при тебе так всё перевернула? – спросил он, поднимая фотографию в рамочке, ту самую.

– Нет… Я бы и так отдала ей всё, что она хотела, – голос Лены донёсся с кухни, ровный, но пустой. – Только бы Сашу не тронула. Но Катя… она попросила помочь найти одну банку с вареньем, сказала, уезжает надолго и хочет взять с собой. Я спустилась в подвал, она – за мной. Когда я обернулась, чтобы спросить, какую именно… – голос Лены дрогнул и сорвался в шёпот. – Она уже держала пистолет. И протягивала веревку. Велела связать себе ноги. Потом… потом сама стянула мне руки за спиной. И… запихнула в рот тряпку. Я пыталась говорить глазами, умолять… предлагала все деньги… Она сказала: «Тебя надо убить, Ленка. По-хорошему убить. Но у меня, сестрёнка, сердце некаменное». И… оставила там. В темноте и тишине.

Она замолчала. На кухне зашипел закипающий чайник. Толик стоял, сжимая в руках ту самую фотографию, и смотрел на улыбающиеся лица девочек, пытаясь совместить этот образ с монстром из рассказа Лены.

– А как вы… раньше? – он нашёл только эти слова, поворачивая рамку в руках так, чтобы свет из окна упал на неё. – Как вы друг друга находили?

Солнечный луч, пробиваясь сквозь старую плёнку и стекло, на миг размыл и осветил образы из прошлого. И в этом луче Толик заметил то, чего не видел раньше. Не на изображении, а в нём самом. Маленькое, едва заметное тёмное пятнышко будто капля – на лице одной из девочек. На щеке той, что в голубом платье.

Он перевернул рамку. С обратной стороны – чисто.

«Странно…»

Им овладело непонятное, инстинктивное желание. Он положил рамку на стол и аккуратно, лезвием перочинного ножа, поддел крошечные, ржавые гвоздики, крепившие заднюю стенку из картона.

– Лена, ты сама вставляла эту фотографию в рамку?

– Нет… Мама отдала мне её уже так, когда я переезжала сюда. Сказала: «Храни. Это единственная, где вы вместе».

Картонная задняя стенка с легким шорохом отошла. И там, между пожелтевшей фотобумагой и картоном, лежал сложенный в несколько раз, истончившийся от времени листок.

В этот момент на кухне чайник взвыл пронзительным, требовательным свистом. Они оба вздрогнули и, резко обернувшись на звук, нелепо столкнулись лбами. Но ни больно, ни смешно не было. Был только этот листок, лежащий перед ними на столе.

Самый волнительный момент наступил. Затаив дыхание, они развернули хрупкую, пожелтевшую бумагу, хранившую ту самую тайну, о которой, кажется, не знала даже Лена.

Листок был из обычной школьной тетради в косую линейку, но красные и синие полоски поблёкли до розового и серого. Буквы, выведенные когда-то синими чернилами, расплылись, выцвели, превратились в призрачные коричневые тени. Толик с величайшей осторожностью, разглаживал листок на столе, едва дыша. Лена, прикрыв рот ладонью, наблюдала, затаив дыхание.

Текст, проступавший сквозь время, больше походил на кривые, полустертые иероглифы, чем на почерк. Никак иначе нельзя было назвать эти пляшущие, рвущиеся строчки.

– Подсвети, – тихо попросил Толик.

Лена включила фонарик на смартфоне, и холодный луч, как скальпель, вскрыл прошлое. Толик начал читать. Сперва медленно, спотыкаясь, разбирая каждую закорючку.

– Я, Ксения Павловна… Сомородкова… – он поднял глаза на Лену, ища в её взгляде хоть какую-то нить понимания.

– Не знаю… Никогда не слышала, – она прошептала, качая головой. Глаза её были полны непонимания и нарастающей тревоги. – Дальше… читай дальше.

Он продолжил, вглядываясь, переводя древние «иероглифы» в страшные, чёткие слова. Прошёл час, но они его не ощутили. Только когда чайник, в который уже раз напомнил о себе сухим подрагиванием на плите, они оторвались от бумаги.

Текст, собранный по крупицам, был коротким:

«Я, Ксения Павловна Сомородкова, в присутствии свидетелей: Попова Фёдора Терентьевича и Бобыря Сергия Даниловича, – добровольно отказываюсь от двух своих дочерей, Кати (26.05.1995) и Лены (03.03.1996), в пользу Крапивина Сергея Филимоновича. Прошу сей документ считать отказом от всех прав и обязательств. Обязуюсь более никогда не появляться в их жизни. Роспись. 15 июня 1996 года».

Наступила тишина. Не просто молчание, а вакуум, в котором перестал существовать звук, дыхание, время. Они сидели по разные стороны стола, разделённые теперь не только им, но и этой чудовищной правдой.

И снова, назойливо и буднично, с кухни донёсся свист чайника. Возвращающий их в реальность, которая только что треснула по швам.

Первым очнулся Толик. Его мозг, отбросив эмоции, переключился в режим «доказательство».

Он сфотографировал на телефон бумагу с разных ракурсов, потом снимок в рамке. Действия были чёткими, автоматическими. «Зафиксировать. Сохранить. Доказать». Не глядя на Лену, он поднялся и пошёл на кухню, чтобы выключить этот безумный свист и налить чай, которого сейчас не хотел, но был частью ритуала «что-то делать».

Лена же осталась сидеть на стуле, будто впав в ступор. Её взгляд был пустым и направленным в никуда, сквозь стол и стены, в то июньское утро 1996 года, когда какая-то женщина по имени Ксения навсегда перечеркнула их с сестрой жизнь. Толик окликнул её с кухни, но она не услышала. Она была там, в прошлом, которое только что настигло её и навсегда изменило настоящее.

Он вернулся в комнату к этому проклятому столу, над которым всё ещё витал призрак только что раскрытой тайны.

– Лена, родная, – его голос прозвучал тихо, но твёрдо. – Ты хочешь увидеть тот момент, как женщина подписывала эту бумагу? Стена не телевизор, она не покажет тебе прошлое. Пойдём, выпьем чаю. Надо прийти в себя.

Он положил руку ей на плечо.

– Нет! – Она резко дёрнулась, отбрасывая его руку. – Это не женщина. Животные своих детей не бросают! А эта… эта отдала нас, как вещи! И поклялась никогда не искать! У неё вместо сердца был камень! – Голос Лены сорвался на крик, полный боли и ярости, которые, наконец, прорвались наружу. Она вскочила и, не глядя на него, бросилась в спальню, где рухнула на кровать.

Оттуда доносились приглушённые, давящиеся рыдания. Её тело содрогалось в конвульсивных всхлипах, которые, казалось, рвут её изнутри. Толик, не зная, как остановить эту истерику горя, нашёл аптечку. Достал пузырёк с валерьянкой, накапал в стакан, разбавил водой.

– Выпей. Просто выпей, – он поднёс к её губам, мягко, но настойчиво заставляя сделать глоток. – Успокойся. Если она так поступила – на то была причина. Мы найдём этих свидетелей. Мы найдём и её, если понадобится. Шурик поможет. А сейчас тебе нужно собраться.

Он помог ей сесть на кровати и, глядя прямо в её мокрые, потерянные глаза, сказал чётко, почти по-командирски:

– У нас сегодня – годовщина свадьбы родителей. Нам нужно успеть убраться здесь, купить цветы и поздравить их. Без вариантов. Планы не меняются.

Этот жёсткий, практичный тон подействовал как холодный душ. Лена беспомощно кивнула, вытирая лицо рукавом. «Интересно, это все тайны? Или только первая страница?» – пронеслось в голове Толика, пока он наблюдал, как Елена пытается взять себя в руки.

Потом они пили чай. Кофе, горький и остывший, Толя вылил в раковину. Заварил зелёный травяной, бодрящий, не такой беспощадный. Уборка прошла почти в полном молчании, затянувшись до самого вечера. Работа руками помогала не думать. Когда позвонил Шурик, они как раз выносили последний мешок с мусором. Решили встретиться в кафе – чтобы и поговорить, и поужинать на нейтральной территории.

– Лена, – спросил Толик, пока они собирались, – а что ещё тебе от родителей… от тех, кто вас растил, досталось? Какие-то вещи, документы?

Она задумалась, словно перебирая в памяти старый, пыльный бабушкин сундук. Потом беспокойно покрутилась на месте и подошла к старому серванту. За стеклянными дверцами стояли безделушки: фарфоровые слоники, хрустальные вазочки, стаканчики для кисточек. Лена лихорадочно начала перебирать их, заглядывая внутрь, сдвигая с мест. Её движения становились всё более растерянными и хаотичными. Стало ясно, она ищет что-то конкретное и не находит.

Толик подошёл и положил руку ей на спину.

– Что-то пропало?

– Мамин медальон… – она выдохнула, и в голосе снова задрожали слёзы. – Старинный, серебряный. Мама… та, что нас растила… носила его всегда. Не снимала никогда. А перед своей последней поездкой… сняла. Вложила мне в руки и сказала: «Это главная память обо мне. Храни» – Лена обернулась к нему, и в её глазах был уже не просто шок, а страх. – Подарок мамы исчез.

– Всё, – Толик сжал её руку. – Значит, его могла взять только Катя. Всё найдём. И медальон, и правду. А сейчас – по машинам. Шурик уже, наверное, заждался. И мне не терпится услышать, что он там накопал. Идём. Вместе.

Возле кафе «Изюминка» стояла вереница припаркованных машин, а тёплый свет из окон рисовал на вечернем асфальте жёлтые прямоугольники. Толик припарковался через дорогу и помог Лене выйти. Нога ныла нестерпимо, отдаваясь тупой пульсацией в каждом шаге, но он стискивал зубы и думал лишь об одном, когда этот день, наконец, закончится, и Толя рухнет на свою кровать, в тишину и темноту.

В помещении, пропитанном запахом жареного мяса и кофе, у окна сидел Шурик. На столе перед ним красовался пир одинокого волка. Стояла бутылка тёмного пива, догорающая порция шашлыка на грязной тарелке и половина вяленой рыбешки.

– Толян! Кутёж пошёл! – крикнул он, увидев их, и размашисто взмахнул рукой, в которой зажат был кусок хлеба.

Они подошли к столику. Шурик широким жестом подвинулся на диване, предлагая место рядом с собой, но Толик молча провёл Лену, напротив, и сел рядом с ней, стеной между ней и миром.

– Не в обиду, брат. Мы тут, – он потянулся за пластиковым меню, лежащим в центре стола. – А у тебя, дружище, какой праздник? Шашлык с рыбой – странная ассоциация.

– Долги вернули. С чувством удовлетворения можно и погулять, – Шурик сделал здоровенный глоток пива, и пена оставила на его верхней губе белую усмешку. Он смахнул её тыльной стороной ладони и тут же, не глядя, схватил очередной кусок рыбы. Жир брызнул, пока он с наслаждением впивался зубами, а потом принялся облизывать пальцы с причмокиванием.

– Лена, смотри, что будешь? – спросил Толик, передавая ей меню. Сам же упорно смотрел в список блюд, лишь бы не видеть, как его друг уплетает рыбу с таким сладострастием. Ему было и смешно, и противно, и безумно жаль этих потерянных минут, когда можно было говорить о деле.

Наконец, к ним подошла усталая официантка, приняла заказ: Лена, бледная, выбрала просто чай, Толик – кофе и стейк. Шурик, вытерев руки об салфетку, обвёл их оценивающим взглядом.

Наконец, официант принял заказ, и Толик смог начать разговор.

– Шурик, ну хватит играть в молчанку, – нетерпеливо сказал Толик, следивший, как тот смакует рыбу. – Ты нас вызвал. Что прояснилось?

– Да не всё так просто, братан, – Шурик, наконец, отложил кость, вытер руки и сделал серьёзное лицо, но в глазах оставался холодный, профессиональный блеск. – Я не могу выложить всё, что у меня есть. Потому что в этой каше замешана и твоя Лена. Её показания… они меняют картину. При очной ставке – увидим полную версию. А пока у меня версия одна, у неё – другая.

Толик краем глаза поймал, как Лена резко подняла голову. Её брови взлетели, глаза расширились от шока и обиды.

– Я… я не знаю, что она вам наговорила, – Лена начала говорить, опережая вопрос Толика, её голос дрожал от возмущения. – Да, у любого человека есть грехи молодости. Но я не понимаю, как мои… промахи… могут быть важны в этом деле!

– А ты расскажи, мы послушаем, – Шурик откинулся на спинку дивана, сложив руки на груди. – А то тут мой друг на пороге свадьбы, а сам, может, и не знает, с кем связался. С уголовницей, например. – Он пристально, без тени привычной шутки, уставился на Лену.

В воздухе повисло тяжёлое молчание. Толик с недоумением переводил взгляд с непроницаемого лица друга на бледное, искажённое обидой лицо невесты. Он чувствовал, как почва уходит из-под ног.

– Я… уголовница? – Лена выдохнула это слово, и в нём прозвучала не злость, а горькая, усталая горечь. – Хорошо. Расскажу. Всю свою жизнь, с того самого дня, как помню себя. Сегодня я узнала, что нас с сестрой бросили, как ненужных котят. А те, кого мы звали родителями, взяли нас по расписке…

Шурик удивился, его брови поползли вверх. Он вопросительно посмотрел на Толика, и тот коротко кивнул.

– Да, это правда, мы нашли документ.

Лена опустила лицо, упираясь лбом в сложенные на столе руки, будто пытаясь спрятаться от их взглядов. Голос её стал глухим, монотонным, как будто она читала тяжёлый, заученный текст.

– Родилась я в Каменске… Пока мы были маленькие, нас любили. Баловали. Только Катя… она всегда хотела всё моё. Игрушки, платья. Если я не отдавала, она их ломала, а вину сваливала на меня. Доставалось нам обеим. Потом… когда Катю в первый раз поймали с сигаретой, она страшно обозлилась и сбежала из дома. Мне… мне приходилось воровать еду из холодильника и носить ей. В сарай на соседнем участке… – она всхлипнула, и её плечи содрогнулись. – А как я могла её бросить? Она бы умерла с голоду! Теперь-то я понимаю… это была её манипуляция. С самого начала. Я не хотела воровать… Я просто не могла оставить сестру.

Она подняла голову. Слёз уже не было, только усталость и какое-то отчаянное решение в глазах. Теперь Лена смотрела на Шурика и Толика прямо.

– А когда Катя… переспала первый раз с тем парнем… у неё появились большие деньги. Она хвасталась ими передо мной… – Лена понизила голос до шёпота, её взгляд метался, проверяя, не слышит ли кто. – Я расскажу. Всю правду. Но у меня… есть одна просьба. Можно?

– Можно, – растерянно, уже не так уверенно, пробормотал Шурик. Его профессиональная маска дала трещину. Толик же сидел, сжав кулаки под столом. Ему не нравился этот допрос, эта прилюдная исповедь. Но Лена сама пошла на это. И он должен был её выслушать. До конца.

Друзья застыли, превратившись в один огромный, внимающий слух. Заставлять говорить громче, о таком было бы кощунством. Она продолжила, голос её стал безжизненным, как будто она читала протокол чужой жизни.

– Можно… я попрощаюсь с дочкой, перед тем как её у меня заберут? – Это прозвучало не как вопрос, а как приговор себе.

– Да что ты, Лен! Никто её у тебя не заберёт! – Шурик выдохнул с явным облегчением, махнув рукой, словно отмахиваясь от абсурдной мысли.

Но Лена, кажется, не услышала. Она уже ушла в тот страшный туннель прошлого, из которого не было выхода.

– Деньги… Катя стала приносить деньги. Разные суммы. Ночью я её почти не видела, она часто не ночевала дома. Когда я поступила в колледж, Катя пробовала во второй раз поступить на экономиста – не взяли. А потом бабушка заболела… – Лена замолчала, её горло сжал спазм. – Ей нужна была дорогая операция. У родителей денег не было. И тогда Катя предложила… продать. Продать меня. Мою девственность. Катя сказала, что уже нашла мужчину. С большими деньгами. А бабушке становилось всё хуже… нужно было специальное лекарство, его по знакомству доставали…

Елена не смогла больше говорить. Рыдания, глухие, разрывающие, вырвались наружу. Она подняла на Толика залитое слезами, искажённое мукой лицо и выдохнула одно-единственное слово, в котором была вся её вина, стыд и отчаяние:

– Прости…

– Понятно. Продала. И что дальше? – Шурик спросил это деловито, без осуждения, но и без сочувствия, как будто констатировал факт в протоколе.

Толик слушал, и каждое слово вонзалось в него, как нож. Он не хотел этому верить. Не мог. Сердце сжалось ледяной, острой болью. Он видел, как она мучится, но не мог найти в себе сил её остановить – этот чёрный гной должен был выйти наружу.

– Денег… я не увидела, – Лена выдавила сквозь слёзы. – Бабушка умерла. Если бы на эти деньги купили то лекарство… может, спасли бы. Но у Кати были другие планы. Покорять Москву. – Она уставилась на Шурика мокрыми, полными ужаса глазами. – Меня… посадят теперь?

– Да за это, дурочка, тебя максимум – по попе отшлёпать! Никто тебя под суд не отдаст! – Шурик почти крикнул, пытаясь вернуть её в реальность, и тут же, не давая опомниться, задал следующий, главный вопрос: – А теперь скажи честно. С Сашей-то что? Это ты её родила?

Лена от неожиданности резко подняла бровь, и в её глазах вспыхнул протест.

– Нет! – Она даже замахала руками, отгораживаясь от этой мысли. – Сашу родила Катя! Я была на родах как практикант, меня пустили… – И тут в её глазах сквозь слёзы, на миг блеснула чистая, светлая радость от того воспоминания. – Я спрашивала, кто отец… Она ничего не сказала. А потом… авария, похороны, маленькая Саша, кредиторы, звонки… и провальный бизнес в Москве. А дальше… Толик. И всё остальное вы знаете лучше меня.

Она сказала это и, кажется, исчерпала последние силы. Медленно, как лунатик, поднялась из-за стола.

– Простите меня, – тихо сказала она уже не им, а в пространство. – За то, что вернула вас в это грязное прошлое. За то, что напомнила.

И пошла к выходу не оглядываясь.

Толик рывком вскочил и догнал её уже в проходе между столиками.

– Лена! А ужин? Подожди…

– Спасибо. Я сыта. Сыта по горло всем этим. Всем. – Она посмотрела на него, и в её взгляде была пустота, страшнее любых слёз. – Прости, что обманула тебя. Нам нужно расстаться. Я тебе не пара. Я… я не могу. Мы уедем сегодня же. Сначала в свой дом, а потом… в другой город. Прости меня, если сможешь. За весь этот обман.

Она освободила свои плечи из его рук – движение было не резким, а бесконечно уставшим и окончательным – и вышла в холодное пространство фойе, оставив Толика одного среди запаха еды и чужих разговоров.

Толик отчаянно махнул рукой Шурику: «разбирайся сам» – и бросился догонять Лену. На улице холодный воздух обжёг лёгкие.

– Дай я тебя отвезу, – сказал он, догнав её у машины.

В голове у него гудело, как в улье:

«Что же во мне надломилось? Почему мне так тяжело было её слушать? Она же пережила ад… Но почему сразу не сказала правду? Хотя… я ведь не исповедник, чтобы с первого дня требовать вывернутую душу. Кошмар. И как теперь с этим жить? Что ещё за чудовища выползут из этого прошлого?.. Нужна простая пауза».

– Лена, послушай, – он загородил ей путь к дверце, говоря тихо, но настойчиво. – Нам всем нужно успокоиться. Да, твоя молодость была… сложной. Но это прошлое. Его уже не изменить. И никто тебя за него не судит. Ни я, ни Шурик.

Толя пытался поймать её взгляд, но Лена упрямо смотрела куда-то в сторону и темноту, будто надеясь там раствориться.

– Я сама себя сужу! – вырвалось у неё сдавленно. – Я вечно чувствую себя виноватой! Я сто раз прощала Кате всё, а она… она каждый раз придумывала новую игру, где я преступница, а она – жертва обстоятельств!

– Вот именно! – Толик ухватился за эту мысль. – Значит, нужно вытащить Катю на чистую воду! Устроить очную ставку, где ты скажешь всё, что наболело! Я так понимаю, Шурик ждал от тебя чего-то другого… Интересно, какие ещё «сюрпризы» она для нас приготовила? – Он сделал последнее усилие, мягко, но твёрдо развернул её к себе. Их взгляды встретились.

В жёлтом свете уличного фонаря он увидел её глаза не просто уставшие, а опустошённые. Казалось, из них ушли все краски, осталась лишь серая, безжизненное изнеможение.

– Я так устала, Толя… – прошептала она. – Бороться. Всегда бороться. За жизнь и кусок хлеба, за дочь и иметь счастье… Зачем всё это? Может, лучше было… остаться в том подвале?

– А ну-ка, хватит! – его голос прозвучал резко, почти по-командирски, перебивая эту опасную мысль. – Отставить нытьё и хандру. Поехали домой. Он решительно взял её под локоть и повёл к машине, не оставляя выбора.

Дома в их комнате, начался немой спектакль. Лена молча, с каменным лицом стала складывать вещи в сумку. Он сидел на краю кровати и молча наблюдал, чувствуя, как с каждым движением её рук в груди Толика нарастает холодная паника. Когда молния сумки со скрипом замкнулась, звук прозвучал в тишине как приговор.

В этот момент дверь приоткрылась, и в комнату влетела Саша.

– Мама, а ты куда это собралась? – радость от предвкушения праздника на её лице сменилась недоумением и тревогой.

– Солнышко, мы… просто переезжаем на время в наш дом. Так надо, – Лена попыталась изобразить радость, погладив дочку по голове, но улыбка получилась кривой и чужой.

– Ма-ам! – воскликнула Саша, хватая за руку. – Ты что! Там же бабушка с дедушкой ждут нас за праздничным столом! Вы же не забыли? Папа! Подарок! Мы с тётей Катей тебя ждали! – На её личико снова вернулась беззаботная радость, стёршая взрослые проблемы.

Толик будто очнулся.

– Вот чёрт, совсем из головы вылетело! – он встал и подошёл к ней. – Лена, родная, нельзя портить им праздник. Они правда расстроятся. Пошли. Поздравим. А завтра… завтра решим. Насчёт твоего побега. Или временного переезда.

Саша запрыгала от счастья: «Ура! Пойдёмте скорее!» Толик, пользуясь моментом, расстегнул молнию на сумке.

– Надеваем самое нарядное платье. Не будем портить людям праздник, – он открыл шкаф и достал оттуда большую картонную коробку, завёрнутую в яркую бумагу с роскошным белым бантом. – Вот, держи.

– А что там? – Лена спросила уже тише, автоматически начиная переодеваться. – Надо бы поздравление связать с подарком… так он будет ценнее.

– Я заказал сервиз. Тарелки, кружки с их фотографиями, молодых. А ещё настенные часы со снимком их свадьбы. Пусть время останавливается на самом счастливом дне.

– Ты… романтик, – на её губах дрогнула слабая, но настоящая улыбка.

– Да ты меня ещё плохо знаешь! – он сделал вид, что заговорщицки понизил голос. – Я после нашей второй встречи хотел заказать полёт на воздушном шаре. Но брат-реалист меня обломил.

– На воздушном шаре? – она действительно ахнула, и в её глазах на миг мелькнул тот самый, прежний, живой интерес. – Я никогда…

Потом они спустились в гостиную, где их встретили аплодисментами. Звучали тосты, смех, бесконечные крики «Горько!». Саша, сияя, подошла к юбилярам:

– Я так счастлива, что у меня есть вы! Я вас люблю! – Бабушка не выдержала, и по её щеке покатилась слеза. Дедушка лишь сгрёб внучку в охапку, пряча растроганное лицо в её волосах.

А Толик украдкой наблюдал за Леной. И видел: когда на неё не смотрели, а она была не в центре внимания, натянутая праздничная улыбка спадала с её лица. Глаза снова тускнели, становясь пустыми и далёкими. Она была здесь, но её настоящая часть осталась там, в том страшном рассказе, который разорвал что-то важное между ними. И он не знал, как это починить.

Над диваном, как знамя, висел тот самый детский плакат. Яркими красками на ватмане были изображены солнце, дом и два держащихся за руки человечка. Подпись гласила: «Любое место на земле будет раем, если там – любимый человек!»

Толик смотрел на эти детские каракули, а в голове бушевала буря.

«Чего она хочет на самом деле? Бежать? Исчезнуть? А чего хочу я? Семьи… с ней? Или это просто вспышка, которая должна потухнуть? Чего я, чёрт возьми, боюсь? Её прошлого? Или того, что не справлюсь? Что этого прошлого окажется слишком много?»

Его размышления прервал отец, Григорий Тимофеевич. Мужчина поднял фужер с шампанским и попросил слово. В комнате стихло.

– Дорогие, – начал он, – я расскажу вам историю. О том, как за три часа до нашей с Ниной свадьбы… я передумал жениться.

Даже мама семейства, его половинка, удивлённо подняла бровь. Только бабушка Елизавета сидела спокойно, с тихой, знающей улыбкой.

– Нина, это было давно, – отец посмотрел на жену с нежностью. – И прошло, как утренний туман. Но в тот день… мне принесли конверт. В нём была записка и фотографии. Такая грязная, гадкая правда о твоей семье… что сомнений не оставалось.

Нина побледнела, её пальцы сжали край скатерти.

– Ты мне ничего этого не говорила. Я снял с себя свадебный костюм, собрал удочки и уже думал, как буду объяснять всем, что свадьбы не будет. И в этот момент в комнату вошла моя мама. – Он обернулся к Елизавете, и в его глазах стояла благодарность. – Она ничего не спросила. Просто взяла мои руки, перекрестила и сказала те слова, которые я пронёс через всю жизнь. Скажи, мама, их должны услышать все.

Все взгляды обратились к Елизавете. Бабушка неспешно поднялась. Её голос был тихим, старческим, но каждое слово падало в тишину, как камень в воду, расходясь кругами всеобщего понимания.

– Для того чтобы создать семью, – произнесла она, – достаточно полюбить. А для того чтобы её сохранить… нужно научиться терпеть. И прощать. Сынок, пусть прошлое не властно над твоим будущим. Нина любит тебя. Не бойся. Всё у вас будет хорошо.

В зале на секунду повисла тишина, а затем взорвалась аплодисментами. Юбиляров стали звать «Горько!», но Толик уже ничего не слышал. Эти слова бабушка говорила не отцу. Она произносила ему прямо сейчас.

Толя резко, почти не думая, взял Лену за руку и потянул за собой из комнаты, в полумрак коридора.

Здесь было тихо. Только приглушённый гул праздника доносился из-за двери. В груди у Толика всё сжалось в один тугой, болезненный ком. Он сделал глубокий, прерывистый вдох, посмотрел в её испуганные, полные вопроса глаза… и опустился перед ней на одно колено.

– Прости меня, – выдохнул он, и голос его сорвался. – Прости за сомнения, что заставил тебя выворачивать душу, за то, что не защитил тебя от этого сразу. Давай… давай начнём всё сначала. Всё, что было до нашей встречи – забудем. Особенно ты. Оставь это как страшный сон.

Толик крепче сжал её руки, и в его глазах вспыхнула стальная решимость, которая помогала ему вставать после падений.

– Выходи за меня замуж, Лена. По-настоящему. Я не согласен на расставание. Никакое прошлое не стоит нашего будущего. Я люблю тебя. Не ту, какой ты была. А ту, какая ты есть. И ту, которой станет моей женой и будет встречать старость вместе.

За спиной Толика, словно из воздуха, материализовалась сестра Катя, держа в руках пышный букет роз. Как она оказалась здесь и когда успела, осталось загадкой.

– Братик, у тебя манер-то никаких! – звонко, с притворным укором сказала она. – Хоть бы букет для своей принцессы приготовил! И кольцо где? Папа! – она обернулась к отцу. – Как же ты сына-то воспитывал, если он не умеет делать предложение красиво?

Лена, застигнутая врасплох этим шоу, стояла в смущении посреди коридора, пытаясь поднять Толика с колен. И в тот самый миг, когда она, наконец, кивнула, прозвучало долгожданное «да», из гостиной дружно донёсся весёлый возглас:

– Горько!

И отец, Григорий Тимофеевич, – с улыбкой добавил:

– Похоже, сегодня не только нам юбилярам губы мять!

Толик поцеловал Лену – нежно, запечатывая обещание. Она вся горела от смущения, её щёки пылали ярким румянцем. Счастливее всех, кажется, была Саша, которая теперь могла с гордостью рассказывать в садике о самой дружной на свете семье. О своей семье.

Николай, взяв на себя роль распорядителя, пообещал договориться с Дворцом Бракосочетания «на любую дату в пределах разумного». Толик, кивая, пообещал подумать до утра, а потом, сославшись на усталость и ноющую ногу, поднялся в комнату. Ему нужно было побыть одному, чтобы всё обдумать.

Лена осталась помочь убрать со стола, погружаясь в привычную, успокаивающую суету. А Толик, оставшись наедине, наконец взглянул на телефон. Там горело непрочитанное сообщение от Шурика.

«Катя просит очной ставки с Леной. Назначил на завтра, после обеда. Будь готов».

Сердце ёкнуло. Он тут же набрал номер друга.

– Шура, что за игра? Чего нам ждать?

– Сегодня наша «подозреваемая» была очень разговорчива. Такой бред несла, что без Лены не разберёшь. Иначе скоро смогу книгу сказок издавать. Автор – Екатерина Живцова, редактор получается я.

– Понял. Будем к часу.

– Жду.

Успокоившись лишь отчасти, он растёр ногу разогревающей мазью и лёг в кровать. Сначала ворочался, боль была тупой и навязчивой, и ни одно положение не приносило облегчения. Потом выпил обезболивающее, подложил под ногу одну из маленьких пуховых подушечек, которые бабушка наделала ещё его матери. Только тогда тело понемногу отпустило.

Прошло ещё несколько минут, и ровный, глубокий сон, пахнущий мазью и усталостью, накрыл жениха с головой. Лена пришла намного позже, они засиделись на кухне с бабушкой Елизаветой и мамой Ниной, за неторопливыми разговорами о жизни, которые были лучше любой терапии.

Утром Толик проснулся оттого, что обнимал Лену. Она спала крепко, уткнувшись носом ему в грудь, её ровное дыхание щекотало кожу. Светлые волосы растрепались по тёмной наволочке, а ночная рубашка сползла с одного плеча, обнажив бархатистую, бледную кожу, такую хрупкую и такую манящую.

Он не стал раздумывать. Наклонился и прикоснулся губами к её плечу сначала легко, почти невесомо. Она вздрогнула во сне, сладко причмокнула, но не проснулась. Толик улыбнулся и поцеловал снова, уже настойчивее, заставляя своё тело вспомнить, а её – почувствовать даже сквозь сон, как отзывается каждый нерв. Лена потянулась, бессознательно прижимаясь к нему всем телом, ища тепла и близости. Ощущать рядом это горячее, отзывчивое тело после стольких дней вынужденного воздержания и душевных бурь было для него одновременно и блаженством, и высшей степенью терпения.

Лена открыла глаза, и Толик сразу же поцеловал её. Она ответила на поцелуй, её рука на мгновение прикоснулась к его щеке, но затем, словно спохватившись, резко выскользнула из-под одеяла и принялась быстро переодеваться.

– Мы же почти муж и жена, – тихо сказал он, лёжа и наблюдая за ней. – Может, перестанем откладывать? Прямо сегодня?

– Толик, я согласна выйти за тебя. Но как убрать этот… страх? В голове я всё понимаю, а тело… будто помнит только плохое.

– Слушай, – он сел на кровати. – Ты легко идёшь на контакт. Наши поцелуи это доказывают. Страх только в голове. Если тебе не противно, и есть хоть искра желания… я научу тебя. Только наслаждению. И только со мной. – Он сделал паузу, глядя ей прямо в глаза. – Так что, роспись сегодня?

Лена слабенько засмеялась, но в смехе слышалась нотка грусти.

– Нет, Николай вряд ли на сегодня что-то организует. Да и моё платье ещё у портнихи.

– Ладно, не сегодня. А что у нас сегодня? – он нахмурился, пытаясь вспомнить. И вдруг прозрение ударило, как обухом. – Ах да… Сегодня мы идём в участок. На встречу с Катей.

С лица Лены в одно мгновение сбежала кровь. В её глазах промелькнул настоящий ужас и застыл там немым, детским вопросом.

– Ленка, родная, не надо так, – Толик подошёл и взял её за руки. – Шурик сказал, тебе просто нужно быть там. Чтобы опровергнуть её бред или подтвердить факты. Он устал записывать её «мемуары».

– А вечером у меня ночная смена… – она заговорила быстро, перескакивая на бытовое, как на спасательный плот. – Давай посчитаем, когда у нас окно… с учётом твоей работы и моего скользящего графика…

Так ни о чём и не договорившись, они спустились на завтрак, подняв по дороге Катю и Сашу. За столом воцарилась привычная утренняя суета: каждый сам мазал масло на хлеб, нарезал колбасу и сыр. Лена налила крепкого, дымящегося кофе Толику и себе, девочкам сделала чай. И на несколько минут кухня наполнилась мирным звоном посуды и неспешной беседой.

– Мам, а когда ты уже наденешь белое платье и женишься на папе Толе? – спросила Саша, размазывая варенье по тарелке.

– Не «женишься», а «выйдешь замуж», – мягко поправила Лена.

– Ну а когда? – подключилась Катя, сестра Толика.

– Мы ещё не решили.

– Передумали, что ли? – Катя тут же уколола.

– Катюш, хватит, – строго предупредил Толик. – Свадьба будет через неделю, в субботу. Всё понятно?

– Более чем,

– Вот и отлично. Все готовы? По машинам. Я сейчас детей отвезу, а ты, родная, – он обернулся к Лене, – высчитай свои смены на этой неделе. Он поцеловал её в щёку и, подхватив девочек, вышел, чтобы они не опоздали.

Когда он вернулся, на кухне царила идиллия. Лена сидела за столом с бабушкой Елизаветой, которая рассказывала очередную байку из детства Толика и Николая. Он постоял в дверях, наблюдая, как Лена улыбается, внимательно слушает и задаёт вопросы. Её лицо было спокойным и счастливым.

– Ну что, все мои косточки перемыли? – вошёл он улыбаясь. – Я уже, наверное, чистый не только снаружи, но и изнутри.

– Да уж, – улыбнулась Лена. – Бабушка рассказывала, как вы болели, а лекарств в аптеках не было. Как она ангину вам дома лечила, когда ты отказался лежать в больнице без мамы.

Толик почтительно поцеловал бабушке руку, а Лену в щёку, сел рядом и попросил чаю. Лена без лишних слов встала, налила и поставила перед ним кружку.

– Ба, у меня есть ответ на твой вопрос про камни, – сказал Толик, делая глоток. – Если они не разобьют мешок, то обобьют друг другу острые углы. Или раскрошатся.

– Хороший ответ, – Елизавета одобрительно потрепала его по голове.

– И ещё один вопрос. Ты нас… благословишь? На брак?

– Да я уже давно в мыслях вас благословила! – старушка покачала головой. – Не пойму я, чего вы тянете?

– Это Лена не хочет, – Толик с улыбкой перевёл стрелки. – Всё откладывает.

Лена только молча улыбалась, опустив взгляд в чашку.

– Ты смотри, внучек, мою девочку не обижай, – пригрозила бабушка пальцем. – А то я вас знаю…

В этот момент зазвонил телефон. Звонил Шурик, напоминая быть к одиннадцати. Они взглянули на часы, времени в обрез осталось. Быстро поцеловали бабушку, пожелали ей хорошего дня и бросились собираться.

Дорога до участка прошла в деловых расчётах. Сопоставив графики, они, наконец, нашли свободные дни. Толик тут же позвонил Николаю, попросил договориться на конкретную дату, и брат пообещал всё устроить.

Они вышли из машины у знакомого серого здания. На крыльце, куря сигарету и щурясь на солнце, маячила одинокая фигура Шурика. Он увидел их, отшвырнул окурок и кивком показал: «За мной». Самое трудное начиналось прямо сейчас.

– Ну, наконец-то. Я уж начал думать, вы не приедете, – встретил их в холле Шурик. На нём был безупречно отглаженный китель, но под глазами легли тёмные тени усталости.

– Да мы вроде сразу выехали, – пробурчал Толик, бросая взгляд на часы. С момента звонка прошло меньше сорока минут.

– Слушайте внимательно, – Шурик понизил голос, пока они шли по длинному, ярко освещённому коридору. – Без моих прямых вопросов не вступать. На провокации не поддаваться. И главное, никаких эмоций. Здесь это враг.

Толик, стараясь отвлечься, оценивал обстановку. Шурик не врал про «евроремонт». Стены были обшиты гипсокартоном и выкрашены в два тона: светлый песочный сверху и практичный, немаркий серый снизу. «Мыть легче», – вспомнил он разговор двух уборщиц в своём офисе. Даже коридорная мебель – аккуратные банкетки в тон стенам – выглядела непривычно стильно для госучреждения. Радовали глаз и новые двери с матовыми стеклянными вставками, а не советские, обитые потрёпанной кожей.

Они дошли до кабинета. Шурик галантно распахнул дверь, пропуская их вперёд.

Первой зашла Лена. По тому, как она бесцельно перебирала ручки сумки, то открывала замок, то тут же, щёлкала им было видно, как её трясёт. Толик последовал за ней, и дверь с мягким щелчком закрылась, отсекая их от внешнего мира.

– Присаживайтесь, пожалуйста, – Шурик указал на два стула перед своим массивным, строгим столом и обошёл его, чтобы занять место во главе. Поза была официальной, но в глазах читалась предупредительная поддержка.

– А где… Катя? – Лена не удержалась, её голос прозвучал сдавленно.

– Сейчас будет. Ещё раз – держите себя в руках, – мягко, но твёрдо повторил Шурик.

И словно по сигналу, раздался чёткий, неторопливый стук в дверь.

– Войдите.

В кабинет вошла Катя, как королева с охраной, но без короны и скиптра. Голова высоко поднята, взгляд скользнул по присутствующим холодным, оценивающим лучом, а в уголках губ играла не улыбка, а нечто вроде усмешки, полной ядовитого торжества. Она была одета с подчёркнутой, почти вызывающей элегантностью, резко контрастирующей с помятой блузкой Лены.

Толик краем глаза уловил, как Лена вся сжалась, будто от внезапного порыва ледяного ветра.

– Присаживайтесь, пожалуйста, вот здесь, – Шурик указал на стул у стены, прямо напротив Лены. Его голос стал абсолютно ровным, бесцветным, казённым. – Сегодня нам предстоит выяснить ряд обстоятельств по серьёзному делу. Приступим.

Катя, не торопясь, опустилась на стул и подняла на Шурика прямой взгляд.

– Гражданин, начальник, – её голос прозвучал нарочито сладко, с лёгкой, издевательской ноткой. – Разрешите закурить? Уж больно нервы шалят.

Шурик, не меняясь в лице, молча протянул через стол пачку сигарет и зажигалку. Катя неспешно вытащила одну, щёлкнула несколько раз и, наконец, затянулась. Первый клуб дыма она выпустила не вбок и не вверх, а медленно, целенаправленно прямо в сторону Лены.

Шурик сделал вид, что не заметил этого. Он открыл папку, лежавшую перед ним.

– Итак, начнём. Екатерина Сергеевна, – его взгляд устремился на Катю, – в своём заявлении вы утверждаете, что ваша сестра, Елена Викторовна, намеренно организовала дорожно-транспортное происшествие. И что в этой аварии по стечению трагических обстоятельств, погибла девушка, имевшая… поразительное внешнее сходство с вами. Это так?

Катя, не моргнув глазом, кивком подтвердила слова Шурика. Она сделала глубокую затяжку и выпустила плотное, едкое облако дыма прямо в сторону сестры, не отводя взгляда. Лена лишь сжала губы, выдержав этот ядовитый взгляд, и промолчала, но её пальцы, скрюченные на коленях, побелели.

– Елена Викторовна, что вы можете сказать по поводу этого заявления? – голос Шурика был нейтрален, как скальпель хирурга перед разрезом.

Лена подняла на него растерянные глаза. Её видимая нервозность могла сойти и за страх разоблачения, и за шок от абсурдности обвинения. Толик, видя её состояние, молча накрыл её холодную ладонь своей. Его прикосновение, казалось, немного вернуло её в реальность.

– Лен… Вспомни, – мягко сказал он, глядя ей в глаза. – Может, ты что-то видела тогда? Что-то странное? Даже самую малость.

– Я… я не помню, – она замотала головой, и голос её дрогнул. – Простите, мне нужно собраться с мыслями… Это было так давно…

– А конкретно, сколько лет прошло? – безжалостно уточнил Шурик, сверяясь с бумагой.

– Сашеньке сейчас шесть… а та… та авария была, когда ей только три месяца исполнилось, – Лена с трудом выдавила из себя и вдруг резко обернулась к сестре, в глазах впервые вспыхнула не растерянность, а боль и недоумение. – Катя, зачем? Зачем ты всё это придумала? Что я тебе сделала?

– Нет, милая сестрица, – Катя отчеканила каждое слово, голос зазвенел холодной сталью. – Это ты придумала. Ты, которая не может иметь своих детей. Которая сгорала от зависти, глядя на мою беременность. И которая решила отнять у меня мою дочь, чтобы воспитать как свою. Ты знаешь, на что способна бесплодная женщина в погоне за материнством? На всё.

В кабинете повисла гробовая тишина. Шурик, обычно непроницаемый, слегка откинулся на спинку кресла, подавив кашель. Толик почувствовал, как его пальцы сами разжались и отпустили руку Лены. Он смотрел то на одну, то на другую, и в голове его, вопреки воле, зашевелилось червячком сомнение: «А вдруг… в этой чудовищной версии есть хоть крупица правды?»

– Я готова простить тебя, Лена, – продолжила Катя с нарочитым, театральным великодушием. – И даже разрешу видеться с Сашенькой. Но только если ты прямо здесь и сейчас признаешь свою вину. Хотя бы передо мной.

– Что?! – Лена вскочила, её стул с грохотом упал назад. Лицо её пылало не страхом, а праведным гневом. – Ты считаешь, что я могла это… Просчитать?! Подстроить смерть чужого человека, чтобы украсть твоего ребёнка? Это бред сивой кобылы!

– Леночка, а ты посмотри на этих мужчин, – Катя язвительно улыбнулась, сделав широкий жест в сторону Шурика и Толика. – Они уже верят не твоей испуганной роже, а фактам. Или ты думаешь, твои слёзы их растрогают? – Она с презрением плюнула на глянцевый линолеум.

Лена, задыхаясь от ярости и обиды, обвела взглядом мужчин. В глазах Шурика читала профессиональную отстранённость. Во взгляде Толика заметила мучительную неуверенность. Это было последней каплей. Она сделала шаг к выходу, но Шурик поднял руку, останавливающим жестом.

– Прошу садиться, Елена Викторовна. Выслушаем всех.

И тогда в Лене что-то переключилось. Дрожь в коленях прекратилась. Она медленно, с достоинством подняла стул, села и выпрямила спину. Когда она заговорила, её голос был тихим, но абсолютно чётким, без единой дрожи. В нём звучал голос не запуганной женщины, а специалиста, знающего себе цену.

– Уважаемые присутствующие, – начала она, глядя прямо перед собой, как будто читая лекцию. – Мои слова могут показаться вам не более чем словами. Однако я практикующий врач-акушер. И я заявляю: диагноз «бесплодие» – не оскорбление и не домысел. Это клинический факт, который подтверждается или опровергается анализами, гистеросальпингографией, результатами УЗИ. Всё это можно предоставить. Готова пройти независимую экспертизу сегодня, чтобы раз и навсегда закрыть этот грязный навет.

Она сделала небольшую паузу, дав информации усвоиться, и перевела холодный, стальной взгляд на сестру.

– А теперь в свою защиту. Катя, я устала. Устала столько лет ходить у тебя на поводу, уступать, бояться твоего яда. Но это кончилось. Я выросла. Я стала матерью. А материнство – это не игрушка, которую можно отнять. Это ответственность, которую я на себя взяла. И вот что я тебе скажу: я физически не могла устроить ту аварию. По одной простой причине: в тот месяц, когда произошла трагедия, я не выходила из стен областной детской больницы. Моя трёхмесячная дочь боролась с двусторонней пневмонией, и я была при ней двадцать четыре часа в сутки. Все доказательства – в её медицинской карте. Она лежит не здесь, в городском архиве, а в сорока километрах отсюда. Запросите. Это легко проверить.

В кабинете воцарилась тишина, на этот раз иного качества – тяжёлая, осмысляющая. Толик облегчённо выдохнул, и его плечи расслабились. В уголке рта Шурика дрогнула едва заметная, одобрительная улыбка.

Единственной, кто не был сломлен, оказалась Катя. Она лишь яростно закусила губу добела, вытащила из пачки ещё одну сигарету и, не глядя, с силой чиркнула зажигалкой. Комната снова начала наполняться едкой, сизой дымкой, за которой её лицо стало похоже на размытую, злую маску. Но предыдущая, казавшаяся несокрушимой, уверенность дала первую трещину.

Шурик, не давая паузе затянуться, перешёл к следующему, ключевому вопросу. Его взгляд стал ещё острее.

– Вопрос к обеим. Когда вы последний раз видели вашу биологическую мать? Ту, что родила. Он подчеркнул последние слова.

Катя, всё ещё пытаясь сохранить маску превосходства, ответила первой, но её голос прозвучал сбивчиво:

– Месяц назад. Она сама нашла меня. Рассказала, что… что эта стерва Таня украла у неё ценный медальон. – Она резко замолчала, словно осознав, что сказала лишнее.

Все взгляды переместились на Лену. Та сидела, бледная как полотно, и, кажется, только сейчас до неё начал доходить весь ужасающий масштаб лжи, в которой она жила.

– Я… до вчерашнего дня не знала, что я приёмная. Мне об этом никто никогда не говорил, – прошептала она, и в её голосе звучала не только боль, но и страшная пустота открывшейся пропасти.

Катя не выдержала. Её нервное напряжение вырвалось наружу диким, пронзительным хохотом, который тут же перешёл в истерику.

– Вот наивная дурочка! – выкрикивала она сквозь смех, больше похожий на рыдания. – Я твоя единственная родня по крови! И больше у тебя никого нет! Дуреха! Была овцой и помрёшь ею! Я пыталась тебя учить жить, красиво, по-настоящему! Но баранов не учат – их на заклание готовят! Надо было… надо было просто добить тебя тогда в том подвале! Чтобы не маячила перед глазами!

Последние слова повисли в воздухе ледяным эхом. Лена вжалась в стул, Толик резко вскочил, но Шурик был быстрее.

– Всё, хватит! – его голос грянул, как выстрел. Он нажал кнопку вызова на столе. – Уведите её. В изолятор. Для охлаждения.

В кабинет вошли два сотрудника полиции. Катя, внезапно обессилев, не сопротивлялась. Её увели, но её дикий, срывающийся смех ещё долго эхом отдавался в коридоре.

Как только дверь закрылась, Лена содрогнулась всем телом, и тихие, сдавленные рыдания, наконец, вырвались наружу. Толик прижал её к себе, обнимая крепко, гладя по волосам и шепча обрывки успокаивающих слов: «Всё кончено, милая… Всё позади… Ты молодец, ты справилась… Я с тобой…»

Шурик наблюдал за ними, его лицо смягчилось.

– Запрос в областную больницу я оформлю в первую очередь, – сказал он твёрдо. – Это ключевое алиби. В нашем деле правило железное: доверяй, но проверяй. И ищи доказательства. А у тебя, Лена, они есть.

– Мы… можем идти? – спросил Толик, всё ещё не выпуская Лену из объятий.

– Да. Подпишите пока протокол допроса. Это формальность.

Когда они ставили подписи под аккуратными строчками машинного текста, Толик снова обратился к другу, понизив голос:

– Шурик, а этот медальон… который Катя якобы украла? Его нашли?

Шурик нахмурился.

– Пока нет. Устанавливаем все её перемещения с момента, когда она напала на Лену в подвале, и до её появления у дома матери. Версий несколько, но вещь не всплыла. Будем копать.

На улице их встретил холодный, предрассветный ветер. Лена вся дрожала мелкой, неконтролируемой дрожью, зубы выбивали дробь.

– Ты замёрзла? – обеспокоенно спросил Толик, снимая с себя куртку, чтобы накинуть ей на плечи.

– Н-нет… – она с трудом выдавила. – Это… это страх выходит. Я… я правда её боялась всю жизнь. Это был кошмар…

– Всё, поехали домой, – твёрдо сказал он, обнимая её за плечи и ведя к машине. – Сначала заедем в нашу квартиру. Надо проверить, всё ли в порядке, и забрать самое необходимое. А потом будет горячий чай, тишина и отдых. Ты в безопасности.

В квартире царил странный полумрак и запустение после недавнего хаоса. Воздух был спёртым, пахнуло прокисшей едой и пылью. Лена, войдя, тут же прошла и распахнула окно, впуская струю холодного свежего воздуха. В гостиной их встретил призрак несостоявшегося праздника: безупречно накрытый стол, нетронутые свечи в подсвечниках.

– Толя, это… Катя сервировала стол? – спросила Лена с лёгким недоумением, обводя взглядом эту неловкую красоту.

– Нет, это моя работа, – он ответил, снимая куртку. – Я занимался утром после того, как отвёз тебя. А от ресторана пришлось отказаться… точнее, перенести. Я позвоню. До вечера мы свободны, я сегодня отпросился. Завтра будет завал, а сегодня даже директор всем дал выходной.

– Тогда давай, – Лена кивнула, и в её согласии был лёгкий, едва уловимый вздох облегчения. – А пока еду привезут, давай наведём порядок. Я займусь кухней, ты – комнатами.

Толик согласился, набрал номер ресторана, подтвердил заказ на прежнее время, и они принялись за работу. Он направился в спальню. Картина там была безрадостной: разобранная кровать, смятое, испачканное постельное бельё. Он сгрёб всё в охапку, отнёс в ванную и затолкал в стиральную машину. Из шкафа достал свежий, чистый комплект – цвета тёплой охры и горького шоколада и ловко застелил кровать. Вытер пыль, расставил вещи по местам.

И уже собираясь уходить, он заглянул под кровать, чисто по привычке. И ему показалось, что у самой ножки что-то слабо блеснуло в полусумраке.

Он не поленился, опустился на колено и протянул руку под кровать. Пальцы наткнулись на что-то маленькое, твёрдое и холодное. Толя поддел его пальцем и вытащил.

Подойдя к окну, он разжал ладонь. На ней лежала вещица, которой здесь быть не должно. Он точно её никогда раньше не видел. И откуда она взялась, не приходило в голову.

– Лена, иди сюда, посмотри, – позвал он, и в его голосе прозвучала лёгкая паника. – Клянусь, я сюда никого не приводил после тебя.

В комнату неспешно, вытирая руки о полотенце, перекинутое через плечо, вошла Лена. Он молча протянул ей ладонь с находкой.

– Это… – она замерла, глаза её расширились. – Бабушкин медальон.

Небольшой, овальный, размером с перепелиное яйцо. В центре, под стеклом, был миниатюрный портрет дамы XVIII века с белоснежными, как первый иней, волосами, уложенными в причудливую, воздушную причёску. По краю медальона вился замысловатый узор из виноградных лоз и акантов, выполненных, без сомнения, из драгоценного металла. Толик не был экспертом, но вещь дышала стариной, историей и немалой ценностью.

Лена бережно взяла его. Сбоку, почти незаметная, была крошечная застёжка. Она осторожно нажала ногтем, и створки бесшумно раскрылись. Внутри помещались ещё два миниатюрных портрета.

– Это они… – голос Лены дрогнул, стал тихим и волнительным. – Мои родители. Приёмные.

– Интересно… откуда такая реликвия у твоей бабушки? – Толик смотрел то на портреты, то на Лену. – Твои… предки, случаем, не из дворян? Ты у меня, выходит, леди?

– Ага, – Лена тихо, с лёгкой иронией засмеялась, и в глазах её блеснули слёзы. – Скорее уж дворовая девка у этих самых дворян.

– Слава богу, – Толик выдохнул с преувеличенным облегчением и притянул её к себе. – А то голубая кровь не позволила бы тебе связаться с простолюдином вроде меня. – Он смотрел на её просветлённое, радостное лицо и не мог оторвать взгляд. – Знаешь, я вот думаю… не задержись я тогда, с этими дурацкими пельменями и сюрпризами, наша встреча могла и не случиться.

– Случайностей не бывает, – тихо сказала Лена, глядя на медальон. – Я ведь тоже в тот день задержалась… должна была уйти раньше. И Сашу баба Нюра согласилась приютить… Она медленно сняла с шеи простую цепочку с крестиком и торжественно надела на неё медальон.

– Я куплю тебе для него другую цепочку. Золотую, – пообещал Толик, поправляя прядь её волос и касаясь пальцами тёплого металла на её шее.

Она стояла так близко. Запах её духов, знакомый и родной, смешался с запахом старинного металла и пыли. И это сочетание неожиданно ярко, как вспышка, вернуло ему тот вечер. Тот самый, когда он просил её выйти за него. Здесь, в этой комнате. Без кольца, но со всей душой.

– Секунду. Не двигайся, – сказал он вдруг и вышел из комнаты.

В зале, на книжной полке среди любимых классиков, лежала маленькая атласная коробочка цвета слоновой кости. Он взял в руки, чувствуя, как учащённо бьётся сердце, и вернулся в спальню.

Толя снова опустился перед ней на одно колено. Но на этот раз не в порыве отчаяния, а со спокойной, абсолютной уверенностью. Он открыл коробочку и протянул её Лене.

– Я уже делал тебе предложение в этой комнате. Ты согласилась. Просто в тот момент… у меня не было кольца. Сейчас вот есть.

Лена взяла коробочку и открыла её. На тёмно-синем бархате лежало изящное кольцо. В центре оправы из тонких золотых завитков, сиял маленький, но удивительно яркий бриллиант. Толик встал, не отрывая от неё взгляда.

– Ну что? Ты согласна? – спросил он, хотя ответ уже знал.

– Я согласилась ещё в прошлом году, – улыбнулась Лена, и в её глазах заплясали весёлые огоньки. – Ты же всё помнишь? А меня потом мучил сомнениями!

– Не поверишь, но вспомнил. Прямо сейчас. Вот, глядя на тебя, – он бережно взял кольцо и надел его на её пальчик. Оно село идеально. – Скажи, как такая разумная девушка согласилась выйти за меня, зная всего несколько часов?

– Это долгая история, – она загадочно прищурилась. – Я как-нибудь расскажу. А сейчас… – она огляделась, и практицизм мгновенно вернулся в её взгляд. – У меня на кухне горы немытой посуды, а у тебя смотри полы в комнате и пыль в коридоре. За работу! А то до вечера так и будем стоять посреди этого хаоса.

Лена легонько, почти невесомо прикоснулась пальцами к его щеке и, словно фея, выскользнула из его рук, направляясь на кухню.

– С тобой мне точно не придётся скучать, да? – крикнул он ей вдогонку.

В ответ из кухни донёсся её звонкий, беззаботный смех. Потом зашумела вода, зашипел включающийся чайник. С уборкой они справились быстро, действуя, как слаженная команда. Толик включил на музыкальном центре лёгкий, ненавязчивый джаз, и тихая, глубокая радость, как тёплое одеяло, укутала сердца двух влюблённых в этой, наконец-то ставшей по-настоящему их, квартире.

Раздался звонок в дверь, приехала доставка из ресторана. Вечер за окном был ещё ясным, морозным, совсем не подходящим для интимного ужина. Сообразительный Толик задвинул тёмные шторы, погрузив комнату в мягкий полумрак. И тогда, наконец, настал их черёд. Свечи в подсвечниках увидели огонь спички и принялись «плакать» от счастья, роняя тягучие парафиновые слёзы.

Открывая бутылку шампанского с тихим хлопком, Толик наполнил два бокала.

– Леночка, – начал он, поднимая свой бокал. – Я безмерно рад, что кошмар позади и ты можешь, наконец, дышать полной грудью. Но это неглавный тост. Главное, что я хочу сказать… – он замолчал, переводя дух, собираясь с мыслями. – Я влюбился в тебя той самой ночью. В церкви. Когда ты, вся замёрзшая, стояла со свечкой. И всю дорогу домой я только и думал, как бы уговорить тебя остаться. Навсегда.

Она улыбалась, и её улыбка в мерцающем свете свечей была лучшим ответом, обещанием и надеждой на то общее будущее, которое они начинали строить прямо сейчас.

И этот хрупкий, прекрасный момент разрушил смартфон. Пронзительно зазвонил телефон Шурика. И в его голосе, даже через трубку, чувствовалось не просто желание поговорить, а неотложная, тревожная спешка. Этот звонок, как ледяная струя, взбудоражил и отрезвил влюблённую пару, напомнив, что за стенами их уютного мира всё ещё бушуют шторма.

Часы неумолимо показывали, что пора. Лене нужно было собирать сумку на ночную смену, а Сашу – забирать из сада. Толик, оглядывая стол с остатками романтического ужина, предложил:

– Оставь всё как есть. Я сам приберусь после встречи с Шуриком.

Они променяли свечной полумрак на яркий свет прихожей, быстро оделись и выехали.

В детском саду дети шумной гурьбой гуляли на заснеженной площадке. Саша, заметив их машину, взвизгнула:

– Мама! Папа!

И, не обращая внимания на окрики воспитательницы, пустилась через сугробы как маленький буксир. Лена смущённо помахала следящей за ней Марине Васильевне. Саша вцепилась в них снежными рукавичками, и они, смеясь, потащили её к машине, слушая беглый рассказ:

– А мы сегодня горку волшебной делали! Я с Валей на ступеньках узоры рисовали! Марина Васильевна сказала: это самые красивые ступеньки на свете!

– Вы с Валей – волшебницы, а не художницы! – искренне восхитилась Лена.

Дома у родителей, был устроен импровизированный праздник – «чай в честь помолвки». Лена, сияя, показывала колечко. Но время, будто подхлестнутое, понеслось галопом. Пришлось лететь, чтобы Лена не опоздала на смену. У больницы он крепко поцеловал невесту и, придав лицу суровое выражение, предупредил:

– Никаких тебе там, понимаешь ли, ухажеров-медиков.

– Да если бы они ещё и рожали, – фыркнула она, и последнее, что он увидел в зеркале, – её счастливую улыбку.

Толик сел в машину и направился к Шурику. Слово «срочно», прозвучавшее час назад, теперь отдавалось в голове тревожным эхом. По пути он дважды сбросил звонки друга – было не до разговоров.

Войдя в знакомый полицейский участок, он сразу почувствовал сжатую, нервную атмосферу. Он без стука открыл дверь в кабинет Шурика.

– В чём дело? Что за пожар? – спросил он с порога.

– Я же сказал – срочно! – Шурик, явно на взводе, грубо стучал карандашом по столу. Рядом, сгорбившись, корпел над стопкой бумаг ещё один оперативник – молодой, хмурый.

– Ну, извини, брат. Семья, ребёнок, помолвка, горшки, черепки… – Толик попытался снять напряжение шуткой, но улыбка не получилась.

– Если бы ты знал, что стряслось, ты бы примчался сюда вместе со всей семьёй и этими черепками, – Шурик бросил карандаш, и тот покатился по столу. Его тон не оставлял сомнений: шутить было не над чем.

– Шура. Что случилось? – Толик спросил уже без тени улыбки, и голос его стал низким и ровным. В груди похолодело.

Шурик тяжело поднялся. Молча взял со стола толстую папку, швырнул её напарнику. Потом, не глядя на Толика, лишь резко махнув головой в сторону двери, двинулся в коридор. Толику ничего не оставалось, как молча последовать за ним.

Они прошли по длинному, слабоосвещённому коридору, поднялись по скрипучей лестнице на второй этаж. Шурик остановился перед массивной дверью с табличкой «Подполковник полиции Вадим Николаевич Соколов».

Он замер, будто собираясь с силами, выровнял дыхание. Потом, откашлявшись, чётко, почти по уставному, постучал.

Из-за двери раздалось сухое: «Войдите».

Шурик повернул ручку и открыл дверь, пропуская Толика вперёд.

– Вадим Николаевич, разрешите войти? – голос Шурика прозвучал непривычно официально.

– Привёл? – из-за двери донёсся низкий, раскатистый бас, в котором чувствовалась не столько злость, сколько усталая тяжесть.

– Да, здесь.

– Проходите.

Они вошли. Кабинет был просторным, аскетичным и тонул в полумраке из-за полузакрытых жалюзи. За массивным дубовым столом сидел мужчина лет пятидесяти с лицом, на котором годы службы высекли жёсткие, непоколебимые черты. Толик и Шурик остановились перед столом.

– Присаживайтесь, – раскатился тот же бас, уже ближе. – В ногах правды нет.

«Интересно, если он заорёт, стёкла выдержат?» – мелькнула в голове Толика нервная, абсурдная мысль.

– Анатолий Григорьевич, – начал подполковник, сложив руки на столе. – Без предисловий. Говорю напрямки. Я понимаю, какое решение вам с женой… Еленой, если я правильно запомнил? – Толик молча кивнул. – …предстоит принять. Мы вышли на заказчиков. На тех, кто хотел выкрасть вашу девочку. Это очень влиятельные люди. Обвинить их в похищении… практически невозможно. Более того, они сами вышли на связь. Хотят говорить с вами.

– Как это «невозможно»? – Толик почувствовал, как по спине побежали мурашки. – Им был нужен не ребёнок, а её внутренние органы! Разве это не преступление? Я не понимаю… это же как родить одного, чтобы убить другого! Это бред! – Его голос, несмотря на все усилия, начал срываться, набирая громкость.

– Успокойтесь, Анатолий Григорьевич. Саша, налейте воды. – Подполковник жестом остановил его. – Ваша девочка… не является их биологическим ребёнком. Екатерина Сергеевна дала признательные показания. Она уже была беременна от своего сожителя, а этих людей обманула, подделав документы о суррогатном материнстве в частной клинике.

– Значит… наша дочь им не подходит как… донор? – Толик выдохнул с таким облегчением, что на секунду у него потемнело в глазах. – Слава Богу… Спасибо за эти новости…

– Не спешите благодарить. – Голос подполковника стал ещё тяжелее, будто каждое слово давалось с трудом. – Они просят вашу дочь стать донором костного мозга для своей родной дочери. Сейчас они в Израиле. Ждут донора. Если в ближайшее время совместимого донора не найдут… их девочка умрёт. Болезнь на последней стадии. Остановить весь этот ужас можно только пересадкой.

Эта новость ударила Толика сильнее, чем всё, что с ним случалось за последний адский месяц. Сильнее аварии, сильнее подвала, сильнее признаний Лены. Он физически ощутил, как почва уходит из-под ног, а мир сужается до леденящего ужаса этой просьбы.

– Как… как вы себе это представляете? – Толик прошептал, глядя на подполковника широко раскрытыми глазами полного непонимания.

– Я не представляю. Я передаю факты. Но попробуйте встать на место тех родителей. У них умирает ребёнок. И есть один, единственный шанс ваша дочь.

– Когда… когда нужно дать ответ? – голос Толика был чужим, плоским.

– Ещё вчера.

Толик больше не мог сидеть. Его начало мутить. Давило на виски, будто череп вот-вот лопнет. Он встал, даже не попрощавшись, и, шатаясь, вышел из кабинета, глухо хлопнув дверью.

Он почти бежал по коридору, сбиваясь с шага. Вырвавшись на морозный воздух, он нагнулся, набрал пригоршню снега и с силой растёр им лицо и шею, пытаясь заглушить панику и тошноту физической болью.

«Надо рассказать Лене…» Но следом за этой мыслью пришла другая, чёрная и страшная: «А может… не говорить? Пусть это будет их наказанием. За всё, что они затеяли. За тот ужас, через который они прошли».

И этот выбор висел над ним теперь, холодный и невыносимый, как лезвие гильотины.

Он попытался принять решение – «не говорить» – и завёл машину. Собрался ехать домой, чтобы просто сидеть и смотреть в стену. Но тут зазвонил телефон – неизвестный номер.

– Алло? – ответил он автоматически, голос был глухим от пережитого.

– Вы… Анатолий? – спросил женский голос на другом конце. Он дрожал, но не от страха, а от сдерживаемых сильных чувств.

– Да, это я. Чем могу помочь? – Толик инстинктивно попытался взять ровный, спокойный тон, чтобы успокоить незнакомку.

– Простите, что беспокою… Мы с мужем… хотели вас поблагодарить, – голос её сорвался, она всхлипнула. – Наш сын Никита благодаря вашей крови, которую вы тогда сдали… операция прошла. Сегодня он уже пытается вставать. Хочет вас увидеть. Лично сказать спасибо.

Толик оторопел. В вихре всех ужасов, тайн и драм он совершенно забыл о том мальчишке из больницы, для которого он стал донором. Это было в другой жизни.

– Я… да, конечно, – он заговорил быстро, почти торопливо, чувствуя острую потребность сделать что-то простое и правильное. – Через десять минут буду. Скажите, какой этаж и номер палаты.

– Третий этаж, седьмая палата. Спасибо…

– Договорились. Ждите.

Машина рванула с места. Он заехал в первый же магазин, схватил с полки первую попавшуюся коробку с игрушками – «Щенячий патруль» – и огромный набор фруктов. Он не знал, что любит Никита. Но сейчас это было неважно.

Вот он на третьем этаже, в знакомых, пропахших лекарствами коридорах. Бахилы, скрип двери…

В палате на кровати, с головой, перевязанной белым бинтом, сидел мальчишка. Он улыбался и что-то оживлённо показывал на планшете склонившейся над ним мама в зелёном больничном халате. У неё были ярко-рыжие волосы и усталые, но светящиеся глаза.

Они обернулись на звук. Большие, синие, как незабудки, взгляд Никиты и Толика встретился и глаза мальчика засветились такой чистой и радостью, что у того ёкнуло сердце.

– Я знаю! Это мой брат по крови! – крикнул мальчик и, не удержавшись, поднялся на ноги шатаясь. – Привет!

– Привет, солдат! – Толик вошёл, и его собственное лицо расплылось в улыбке. Перед ним стоял живой, сияющий ребёнок, а в памяти всплывало бледное, подключённое к аппаратам тельце в реанимации. – Как дела, герой? Держишь удар?

– Мама, у меня же суперсила теперь? – с гордостью спросил он, оборачиваясь к матери, которая украдкой смахивала слёзы.

– О да! – женщина встала, её голос дрожал от благодарности. – Он идёт на поправку. Благодаря вам. Спасибо вам… мы будем молиться за вас всю жизнь. У вас… золотое сердце. Искренне желаю вам и вашей семье всего самого светлого.

– Никита, я не знал, кто у тебя там в фаворитах, – Толик протянул коробку. – Поэтому захватил сразу всю команду. Весь «Щенячий патруль» в твоё распоряжение. И фрукты вам с мамой силы восстанавливать.

Женщина улыбалась сквозь слёзы. Никита же ахал и охал, разрывая упаковку:

– Ух ты! Все! Все щенки!

– Как хорошо быть ребёнком, – тихо, глядя на сына, сказала мать. – Ему для счастья нужно так мало. У меня уже от сердца отлегло. Скоро домой.

– Родителям всегда тяжелее, чем детям, – тихо отозвался Толик. – Вы всё на себе принимаете.

– Не то слово… – она отвернулась к окну, а потом обернулась, и в её глазах горела та самая, бездонная материнская решимость, которую он видел когда-то в глазах Лены. – Знаете, когда это случилось… я готова была на всё. Убить, украсть, продать душу… Лишь бы его спасли. Никому не пожелаю такого горя. И если бы был хоть один, самый сумасшедший шанс… я бы рискнула всем. Всем на свете.

Эти слова повисли в воздухе. Они прозвучали как эхо, как прямое послание из того кабинета подполковника. Толик смотрел на эту женщину, на её сына, и вдруг с предельной, мучительной ясностью увидел не абстрактных «влиятельных людей», а таких же, как она. Отчаявшихся родителей. С такими же глазами.

Его собственное решение, принятое пятнадцать минут назад в ярости и боли, рассыпалось в прах. Теперь у Толика не было выбора. Он должен был рассказать Лене. Потому что они больше не могли судить. Они должны были понять.

Толик посмотрел на сияющего Никитку и его мать, на это маленькое чудо, спасённое чужой кровью, по воле Господа. И вдруг с болезненной чёткостью увидел того, другого отца. Того, чья дочь умирает за тысячу километров. Чей единственный шанс – пункция, боль, риск для совершенно чужой, невинной девочки по имени Саша.

Проводя эту мучительную параллель, он больше не мог осуждать того незнакомца. В сердце, ещё не остывшем от ярости, все изменилось и в душе уже бушевало сочувствие и жалость. Такую же бездонную, как у рыжеволосой женщины в палате.

Он попрощался, пожелал скорейшего выздоровления и вышел. Ему нужно было видеть Лену. Сейчас же. Он обошёл больницу, набрал её номер.

– Выходи. Во внутренний дворик. Мне нужно тебя видеть.

В его голосе не было паники, только тихая, стальная решимость.

Он зашёл в комнату ожидания на первом этаже. Там метался мужчина, с аккуратной бородкой и томиком «Отцов и детей» в дрожащих руках. То садился, то вскакивал, подбегал к двери в родблок, прислушивался.

– Жена рожает? – спросил Толик, чтобы разрядить напряжённое молчание.

– Да… с работы не успел, на «скорой» уже повезли… – мужчина вытер лоб.

– Не переживай. Здесь лучшие специалисты. Всё будет хорошо.

– А ты… тоже ждёшь?

– Нет. Моя невеста тут работает, – сказал Толик, и в этих словах была гордость и та самая причастность к этому месту жизни и чуда, которой сейчас так не хватало.

Через десять минут дверь открылась. Вышла Лена, в халате, с усталым, но светящимся лицом.

– Мужчина, у вас – сын. Четыре килограмма, пятьдесят три сантиметра. Апгар – девять баллов. Поздравляю!

Тот, не помня себя, обнял её и расцеловал в щёки, бормоча благодарности.

– Не зря мне этот парень говорил, что тут работают ангелы! – он с силой потряс руку ошарашенному Толику и выбежал на улицу, крича, что-то в телефон.

И они остались одни в этой внезапно опустевшей комнате. Лена стояла, всматриваясь в его лицо, пытаясь прочесть в нём ответ на свой немой вопрос.

– Что случилось, Толя? – тихо спросила она. – Что тебе там такого сказали? Уже ночь… ты мог дома всё рассказать…

В её глазах была не тревога, а готовность встретить любой удар, каким бы страшным он ни был.

– Нам… нужно будет полететь в Израиль, – начал он, с самого конца сбиваясь. – С Сашей.

Они сели на жёсткую больничную кушетку. И он рассказал. Всё. От басистого голоса подполковника до леденящего «ещё вчера». Свою ярость, своё чёрное решение не говорить. И потом этот неожиданный звонок, палата номер семь, глаза Никиты и слова его матери, которые перевернули всё с ног на голову.

– Мне кажется, это был не просто звонок… – Толик сжал её руки. – Это был знак. Я от них сразу к тебе. У тебя есть вся ночь, чтобы подумать. Помолиться. Принять решение. Ты должна решить сама. О поездке. Они всё оплатят перелёт, проживание, обратную дорогу…

Лена слушала не перебивая. А потом она посмотрела на него долгим, глубоким взглядом, в котором читалась и боль, и страх, и усталость, и какая-то новая, тихая ясность. И вдруг просто улыбнулась. Не радостно, а с бесконечной нежностью и доверием.

Она наклонилась и поцеловала его. Легко, как прикосновение. Потом прижалась лбом к его плечу и прошептала так тихо, что он почувствовал это дыханием, а не услышал:

– С тобой хоть на край света.

– На край света не надо, – он обнял её, и в его голосе впервые за весь вечер пробилась живая, тёплая нота. – Я вот сейчас, глядя на того парня… захотел испытать такое же. Услышать, что у меня… что у нас родился сын.

Лена не смутилась, а лишь ещё крепче прижалась к нему, спрятав лицо. Они сидели так в тишине больничного холла. Она слушала, как бьётся его сердце уже не в панике, а ровно и уверенно, а он вдыхал её знакомый, успокаивающий запах смесь больничного антисептика и её духов.

Утро началось не с кофе, а с телефонной карусели. Толик метался между звонками: то Шурику, чтобы получить последние данные, то начальнику Шурика, для подтверждения деталей и обсудить безопасность. Каждый разговор был как натянутая струна. Когда он, наконец, забрал Лену с ночной смены и они вернулись домой, оба были измотаны он морально, она физически.

Встретила их не тишина, а запах жареной картошки и бабушкина забота. Елизавета, словно чувствуя их опустошённость, волевым жестом усадила за стол и поставила перед ними тарелки. Они не спорили в этой простой, тёплой еде была нужная им сейчас крепость.

И в этот момент, когда Лена только поднесла вилку ко рту, зазвонил телефон Толика. Он взглянул на экран – незнакомый московский номер. Быстрым жестом, приложив палец к губам, он попросил тишины у Лены и бабушки и ответил.

– Анатолий слушает.

В трубке послышался мужской голос сдавленный, полный отчаянного волнения, что его почти было жаль.

– Добрый день… Я понимаю, вы вряд ли ждали и вряд ли хотите этого разговора…

– С кем я говорю? – спросил Толик ровно, отстранённо, давая себе секунду на сборы.

– О, простите… Я места себе не нахожу. Время уходит, а я. Меня зовут Сергей. Сергей Иванович Найденов.

– Анатолий Григорьевич Потапов. Что вас беспокоит? – Толик наклонился над столом, его поза стала собранной, деловой.

– Конечно… о детях, – выпалил Сергей Иванович, и в его голосе звучала всепоглощающая родительская боль, которую Толик уже научился узнавать.

Разговор затянулся. Лена и бабушка, переглянувшись, безмолвно встали и вышли из кухни, оставив его наедине с этим трудным диалогом. Толик сидел, вертя в пальцах кружку с давно остывшим кофе, перед ним лежал недоеденный бутерброд. Он слушал, задавал короткие, конкретные вопросы, отсекая эмоции, оставляя только факты, даты, процедуры.

Когда трубка, наконец, замолчала, он несколько минут просто сидел, глядя в одну точку. Потом телефон завибрировал – пришли СМС в WhatsApp и письма на почту. Чёткая, выверенная инструкция. Списки документов, контакты клиники, билеты в виде брони. Мир абстрактной трагедии обрёл конкретные, бюрократические очертания.

Толик позвонил на работу. Объяснил в трёх скупых фразах: «семейные обстоятельства, вынужденная поездка за границу, две недели». Ему, к его удивлению, без лишних вопросов дали отпуск. Лене пришлось брать отпуск за свой счёт – её больничный мир был менее гибким.

Следующие три дня превратились в марафон. Они метались по кабинетам, собирая справки, заверяя документы, проходя осмотры для Саши. Каждый чиновник, каждый врач был очередным рубежом. Но мысль, что на кону – жизнь ребёнка, придавала им странных, почти механических сил.

И в самый разгар этой бюрократической круговерти Лена совершила важный шаг. Она взяла Сашу и уехала в храм за благословением на поездку. За возможностью услышать себя и дочь вне этого хаоса. И когда они вернулись, в их глазах была не просто решимость, а какое-то новое, умиротворённое понимание. И вот тогда они начали собирать вещи по-настоящему. Не как в бегстве от кошмара, а как в путешествие навстречу тяжелому, но необходимому долгу.

Вот чемоданы были уже застёгнуты, а электронные билеты лежали в телефоне, раздался звонок. Толик ответил, зная заранее, что ничего хорошего этот звонок не принесёт.

– Слушаю.

– Анатолий, прошу прощения у вас и вашей семьи. Я когда-то разбрасывал камни, а теперь пришло время их собирать. Не совершай поступков, о которых будешь жалеть, как я теперь. – Хриплый, пропавший голос Сергея Ивановича, прерываемый тяжелыми, неровными вздохами, сказал всё, что нужно было сказать.

После короткой, почти безмолвной беседы Толик медленно опустил телефон. Он не выключил его. Он просто положил на стол, как что-то очень тяжёлое.

Лена, уловив в его лице не просто расстройство, а какую-то ледяную пустоту, мягко выпроводила Сашу «проверить, всё ли у попугая в порядке», а сама села рядом, взяв его пальцы в свои тёплые ладони.

– Толя… что случилось?

– Девочка… – он произнёс это слово с трудом, глядя куда-то сквозь стену. – Ночью был кризис. Она не выдержала. Наша помощь больше не нужна.

В комнате повисла тишина, не было облегчения и торжества справедливости. Осталась только горькая, всепоглощающая пустота несбывшегося шанса.

«Вот и всё, – думал Толик. – Человек хотел зла. Будто бы наказан. А при чём тут ребёнок? Разве дети отвечают за грехи родителей? Или это была какая-то страшная, непостижимая шахматная партия, в которой наша пешка так и не дошла до нужной клетки?»

Жизнь, как часто бывает, разделилась на «до» и «после». Но не после Нового года, а после этого звонка, после этого несостоявшегося полёта. Жизнь наладилась и потекла своим чередом.

И всё же, оглядываясь назад, они видели, как завязались узлы их общего счастья.

Толик получил своё новогоднее желание, загаданное над пельменями, – не конкретное, а то самое, главное, семью, которая стала его крепостью.

Саша обрела не просто папу, а целый мир с бабушками, дедушкой, дядей и тётей, где её любили без условий.

Лена встретила того самого мужчину, о котором шептала свечке в холодном храме 30 декабря:

– Дай мне того, кому я буду нужна. Прямо сейчас, – И её молитва была услышана.

Даже Николай, вовремя поддержанный братом, устоял и сделал шаг к новой, светлой полосе, познакомившись с девушкой, чья улыбка не была обманом.

Всё в этом мире оказалось связано незримыми нитями. И самое важное понять это вовремя. Пока не поздно.

Наши герои остались жить. Но их жизнь стала иной глубже, осознанней, ценной каждой минутой покоя.

Хотя покой – понятие относительное. Ведь мечта бабушки Елизаветы о праправнуках ещё не сбылась.

Планы родителей на кругосветное путешествие всё ещё ждут своего часа.

А в том старом доме детства Лены, в сорока километрах отсюда, хранится тишина, полная нераскрытых тайн, и однажды они обязательно свернут на ту знакомую, заснеженную дорогу.

И как же интересно, сложатся дела у Николая с той самой новой сотрудницей, чей смех теперь звучит в его офисе?

Семья Анатолия и Елены ждёт впереди ещё много всего: испытания разлукой, когда долг позовёт его далеко от дома, томительное ожидание возвращения отца семейства; радость, смешанная со страхом, в день рождения их сына…

Но это – уже совсем другая история.

Спасибо, что были с нами. До конца.