Читать книгу: «Тень Звезд: Нексус-Аберро»

От автора | Пролог

От автора:

Эта книга распространяется бесплатно.

Автор: Дена Аберро.

«Umbra Siderum: Нексус-Аберро» — отправная точка цикла. Это не финальная версия мира, а приглашение в него. Мир Umbra Siderum будет расти, обрастать деталями, логикой, новыми линиями — и мне важно, чтобы он рос вместе с вами.

Я пишу этот текст не для того, чтобы просто рассказать историю. Я строю вселенную. Со своей географией, политикой, биологией, технологиями, религиями и правилами. Но любая вселенная становится живой только тогда, когда в неё заходят читатели — и начинают задавать вопросы.

Поэтому:

· Обсуждения — приветствуются. Если у вас есть теория, догадка или вопрос — пишите. Я читаю всё.

· Замечания — принимаются. Если вы нашли логическую нестыковку, ошибку в деталях или противоречие в мире — сообщите. Это не обидит. Это поможет.

· Комментарии — читаются. Даже короткое «спасибо» или «жду продолжения» — это топливо, на котором держится мотивация.

· Рецензии и отзывы — ценятся. Развёрнутый разбор, критика, похвала — всё идёт в дело.

Всё это — ради развития проекта и его логики.

«Umbra Siderum» — это не книга, которая написана и забыта. Это живой организм. Он будет меняться. Будут появляться новые главы, новые ветки, новые персонажи. Что-то будет переписываться. Что-то — уточняться. И ваши замечания могут стать частью этих изменений.

Если вы нашли нестыковку — напишите. Если хотите предложить идею — предложите. Если просто хотите высказаться — высказывайтесь. Этот мир строится не в вакууме, и не только моими руками.

Добро пожаловать в темные времена Umbra Siderum.

Страница автора для связи и предложений: https://m.vk.ru/dengermann

————————————————

Пролог. «Бабочка»

Приус — место, где лишают души ещё с рождения.

Где судьбу присваивают до того, как ты успеваешь понять, чего хочешь. Где слова «ты должен» звучат раньше, чем «ты можешь». Где мечты — роскошь, а свобода — ошибка, за которую платят.

Он лежит глубоко под землёй. Центр рабочей силы для Нижнего Яра. Самый большой пригород кротогорода Помпея-Приуса. Вверх, на километры, тянутся ярусы, разделённые массивными платформами. Дома — низкие муравейники, редко дотягивающиеся до платформы выше.

Днём — жёлтый, искусственный свет. Пыльный. Безжизненный. Ночью — тусклое свечение ночных ламп и неоновые, разноцветные вывески рекламы дешёвой продукции. До восхода люди уходят. После заката возвращаются. Редко увидишь здесь кого-то, кто просто идёт по своим делам днём. Чаще — тех, кто отдыхает ночью: гоняет по улицам на электроцикле, пропадает в клубе или потягивает дешёвое пиво в барах после рутинного дня.

Ночью улицы обходят патрули. Эти ребята уполномочены лишать жизни. Или отправлять на рудники в Око. Тюрьма — непозволительная роскошь для Помпея-Приуса. Криминал здесь есть. Но он часто на руку законникам.

———

Ночь в Приусе пахла машинным маслом и дешёвым неоном. Жёлтые лампы дневного света давно погасли, сменившись тусклым гудящим свечением вывесок. Город спал — или делал вид, что спал. Патрули уже прошли по верхним платформам, и теперь лишь редкие шаги отдавались эхом в пустых переходах между муравейниками.

Амелия ждала этого часа три дня.

Она выскользнула из лифта на нижней платформе, прижимая к груди небольшую сумку. Внутри — отвёртка, пассатижи и кусок вяленого мяса, который она стащила с кухни. Мать не заметит. Отец — тем более. Они вообще редко замечали что-то, кроме своих отчётов и разговоров о том, как «Амелия должна взяться за ум и продолжить их дело по развитию транспортного узла из Ока».

Воздух здесь был другой. Не стерильный, как наверху. Живой. Отдавал ржавчиной. Кислым. Мокрым креолитом. И ещё чем-то — тёплым, тягучим, будто сама земля дышала под ногами. Амелия вдохнула глубже. Этот запах ей нравился. Он был честнее, чем очищенный воздух Поднебесья.

Свалка начиналась в паре кварталов от лифта. Официально — зона утилизации. Неофициально — место, куда сбрасывали всё, что не подлежало переработке. Сломанные механизмы. Куски креолита. Ржавые трубы. И — иногда — вещи. Настоящие. Ценные. Те, что кто-то сверху просто выбросил, не подумав. Ночью утилизаторы заняты перепродажей того, что там находят. Днём — перерабатывают. Поэтому ночь была лучшим временем для поиска.

Амелии нужны были детали. В школе задали проект — собрать действующую модель очистного фильтра для робота-помощника. Магазины в Поднебесье продавали готовые наборы. Дорогие. Скучные. Амелия не хотела покупать. Она была слишком амбициозной и хотела найти всё сама.

Она спрыгнула с последней ступени и огляделась. Свалка тянулась вдоль стены — бесконечная полоса хлама, подсвеченная скудными неоновыми полосами. Где-то капала вода. Где-то скрипел металл от холода.

Амелия шагнула вперёд. И замерла.

Тень. У стены. Маленькая. Живая.

Она быстро достала отвёртку и сжала её в руке. Сердце ударило чаще. В Приусе нельзя расслабляться. Даже в десять лет она это знала.

— Кто здесь? — сказала она тихо. Больше для себя, чем для тени. В голове промелькнула мысль, что зря она сегодня здесь. Загулявшийся утилизатор? Голос дрогнул. Она ненавидела, когда он дрожал.

Тень шевельнулась. Из темноты вышел мальчик. Худой. Чуть выше неё. Грязный. В куртке, которая была ему велика на три размера. Он рылся в куче хлама, что-то выискивая, не сразу её заметив. За спиной — старая сумка на лямках, куда он складывал найденное. В руках — что-то металлическое. Он смотрел на кучу, не на неё. Слишком увлечённый поиском, иногда поглядывал в планшет, словно сверяя найденное с чертежом.

От него пахло маслом. Потом. Пылью. И чем-то ещё — живым. Тёплым. Как воздух под платформами. Амелия чуть расслабилась и, наклонив голову набок, изучающе глянула на него.

— Ты утилизатор? — спросила она. Голос эхом ударил по стенам.

Мальчик вздрогнул от неожиданности, пригнулся, будто его застали за кражей. Огляделся — никого, кроме этой маленькой девочки с рюкзаком, прижатым к груди, и изучающим взглядом. Его глаза испуганно уставились на неё.

— Ты не могла бы повторить, только громче? А то патруль только что прошёл и недостаточно тебя услышал, — едва слышно произнёс он.

Амелия осеклась, пригибая голову.

— Нет, я не мусорщик. Я просто ищу детали для своей гидропоники, — ответил он, снова оглядевшись. Тихо. И вернулся к поискам.

— Гидропоники? — она заметно убавила тон, перейдя на шёпот. — Это твой проект в школе? Да?

Амелия прищурилась. В нём не было угрозы. Только усталость. И что-то ещё. Голод? Может быть.

— Школа для неудачников, — едва прошипел он. — Я учусь в библиотеке.

— Фу, как грубо, — скривила она губы, но чуть улыбнулась. — Но не лишено смысла. Мне тоже тут нужны детали для проекта. Мама купила мне всё в магазине, а я захотела найти сама.

— Что за проект?

— Робот-помощник. Задание для школы «неудачников». — Амелия чуть вздёрнула носик.

Мальчик моргнул. Потом, пожав плечами, хмыкнул.

— Ясно.

— Что «ясно»?

— Ничего. Просто… Ты не здешняя, правда? — он оценил её взглядом. — Шмотьё дорогое. Тут такого не видно. Скорее, ты с Поднебесья.

— Ну, да, — подтвердила Амелия. — Там скучно бывает. Иногда бегаю сюда. Мне тут нравится.

Он посмотрел на неё долго.

— Что тут может нравиться? — брезгливо спросил он. — Бегать от патрулей и утилизаторов в надежде, что тебя не поймают и не разберут на органы и импланты?

Она не восприняла это как угрозу. Для неё это было очередным приключением.

— А может, этого и не хватает там, в Поднебесном Помпее. — Она сделала паузу и отмахнулась. — А, тебе не понять.

— Угу, — промычал мальчик и продолжил поиски. — Так что тебе нужно для проекта?

— Фильтры. Мембраны. Что-нибудь для очистки воды. — Амелия осмелела и положила рюкзак на пол, оглядывая место, которое приметила первой.

— Фильтры, — повторил он. — У меня тоже фильтры.

— Для гидропоники?

— Для очистки воды, — сказал он. — Собираю. По чертежу, что нашёл на улице.

Амелия замерла в полусидя, взяв с мусорки какую-то деталь.

— Так гидропоника настоящая будет?

— Ну не игрушечная, — буркнул он. — Начал недавно. Нашёл место. Теперь вот фильтры ищу. Без них вода — яд.

— А ты знаешь, какие нужны? — спросила она.

Он замялся, вглядываясь в планшет, листая экран.

— Не очень. Тут написано, но… там сложно. Три стадии. Уголь. Мембрана. Ещё что-то. Я только начал.

Амелия шагнула ближе. Отвёртку она уже убрала в нагрудный карман.

— Три стадии, — сказала она. — Первая — механическая. Сетка. Вторая — угольная. Третья — мембранная. Если хочешь, я покажу. У меня… — она запнулась, — …был похожий проект.

— Покажешь? — мальчик чуть удивился такой щедрости.

— Ага. Только если ты поможешь мне тоже найти детали для моего проекта.

Мальчик улыбнулся. Впервые. Криво. Но по-настоящему.

— Идёт.

———

Они рылись в хламе почти час. За это время мимо свалки прошёл патруль. Дети прижались за кучей мусора. Амелия чувствовала в этом какое-то приключение. Мальчик чувствовал страх. Страх быть пойманным. Страх неизвестности — что с ним сделают. Патруль, лишь чуть осветив свалку, прошёл мимо.

Амелия выдохнула.

Мальчик не дышал. Ещё минуту после. Он знал: если поймают — не разберутся. Она — сверху. Ему — Око. Или хуже.

— Ты как? — спросила она.

— Нормально, — соврал он.

Она видела. Не поверила. Но кивнула.

Амелия нашла три мембраны — тонкие, прозрачные, почти целые. Мальчик — угольный фильтр от старого очистителя. Он был тяжёлый, и он тащил его на плече, пыхтя, но не жалуясь.

— Зачем тебе гидропоника? — спросила она, перебирая очередной ящик.

— Еда, — сказал он просто.

— А, еда для продажи? — она разглядывала очередную безделушку в руках.

— Еда, чтобы кушать, — уточнил он. — Не знаю, как у вас, но у меня с ней тяжко сейчас.

Амелия замолчала. Ей вдруг стало стыдно. Она вспомнила свой завтрак — тёплый, свежий, на белой тарелке. И вяленое мясо в сумке. Она достала его.

— Вот, — сказала она. — Возьми.

Мальчик посмотрел на мясо. Потом на неё. Потом — снова на мясо. Он не взял.

— Что это?

— Вяленое мясо. Вкусное.

— Крысиное?

— Фу! Нет! Это коровье! — она брезгливо поморщилась.

Мальчик взял его в руки, повертел, понюхал. Пахло так, что невольно потекли слюни. Он сглотнул и попытался вернуть обратно.

— Ты сама не хочешь?

— Не, ешь. У меня дома ещё есть. — Она не нашла, что сказать.

Он взял. Откусил. Медленно. Долго. Будто запоминал вкус.

— Вкусно, — сказал он.

— Ага, — тихо ответила она.

Он жевал молча. Смотрел в сторону. Амелия видела — он хочет сказать что-то ещё. Но не говорит.

— Ты… — начала она.

— Спасибо, — сказал он вдруг. Тихо. — Я такого ещё не пробовал.

Она не поняла сначала. Потом — поняла. Стало стыдно. Она думала — он голодный. Он — нищий. Это разное.

После лёгкого перекуса они продолжили рыться в хламе. Амелия собрала уже полрюкзака нужного ей хлама. Мальчик навесил на себя гофрированные трубки и несколько неоновых ламп, которые он проверит на работу позже.

А потом мальчик замер.

— Смотри.

Он держал что-то в руке. Маленькое. Металлическое. С прозрачными крыльями, радужными в свете неона. Деталь была похожа на бабочку, которых он видел в библиотеках.

— Что это? — спросила Амелия.

— Не знаю, — сказал он. — Модуль какой-то. Синхронизации, что ли. Я такие в планшетах видел.

— Красивая. Похожа на бабочку.

— Наверное. Думаю, если он целый, то можно продать.

Он повертел бабочку в руках. Посмотрел на свет. Задумался. Взглянул на Амелию и протянул бабочку ей.

— Забирай, — сказал он вдруг.

— Что?

— Себе. У меня всё равно нет ничего, с чем это синхронизировать, да и могут отобрать с такой штукой. Скажут, что украл.

— Но…

— Просто пусть будет как память, — пожал плечами он. — Мы всё равно можем больше не увидеться потом. А так — хоть память будет об этом месте. Может, даже пригодится для будущих проектов. — Он улыбнулся.

Амелия аккуратно взяла бабочку. Она была холодная. Лёгкая. Крылья дрожали — почти как живые. Пахла металлом. Холодным. Но под пальцами — тёплым.

— Спасибо, — сказала она. Тихо.

Он кивнул. Будто это ничего не значило. Но она видела — значило.

---

Она собрала всё, что хотела. Мембраны. Бабочку. Ещё пару деталей, которые могли пригодиться. Уходить не хотелось. Странно. Она едва знала этого мальчика. Но с ним было весело и просто. Не как в Поднебесье. С ним она почувствовала себя свободнее, значимой в этой жизни. Что-то новое и в то же время опасное.

Она остановилась у выхода со свалки и обернулась, прижимая рюкзак к груди. Сердце стучало. Не от страха. От чего-то другого. Что-то, что было сильнее.

— Ты… — начала она. — Ты часто здесь?

Он обернулся.

— Чаще, чем ты. Иначе я бы тебя встретил раньше. Но это не единственная тут свалка.

— А ты покажешь? — спросила она. — Если хочешь, я могу прийти завтра.

Он смотрел на неё. Долго. Потом — улыбнулся. Словно ему предложили какую-то самую дорогую вещь. Вещь, которой цена не меньше крепкой дружбы.

— Приходи, — сказал он. — Покажу, если хочешь.

Амелия приободрилась в предвкушении будущих встреч и новых мест.

— Амелия, — она решила всё же представиться за всё это время.

— Я Ди, — коротко ответил мальчик.

— Ди? — она сделала привычный жест, наклонив голову набок, изучая.

— Да, Ди, — кивнул он и вздохнул, и его голос чуть дрогнул. — Просто Ди.

— Хорошо, Ди, — она кивнула. — Встретимся завтра.

И, довольная, ушла. К лифту. Наверх. В Поднебесье.

А он остался. Внизу. В темноте. С угольным фильтром на плече.

И с чем-то ещё. Чего не было раньше.

Глава I. «Служба Санации»

Стоки Помпея-Приуса на Геонне не знали разницы между днём и ночью — лишь менялся спектр вони и оттенок токсичного фона. Днём город дышал перегретым железом: воздух густел от озона, горелого жира мутантов и раскалённого металла радиаторов. Ночью просыпались стоки. Кислотные туманы смешивались с нечистотами сотен тысяч людей, превращая канализацию в химический бульон. Выживали здесь только крысы, мутанты… и я.

Я сидел под решёткой дренажной цистерны, обхватив колени руками. Залез сюда, чтобы пережидать выброс магистрального токсина, которого выпускали здесь раз в три дня. Неоновая полоса вдоль потолка мигнула. Раз. Другой. Я не обратил внимания — в стоках свет всегда нестабилен. Но где-то в глубине, за стеной, на секунду смолк гул насосов — так, что стало слышно, как капает вода в цистерне. Потом снова пошёл. Я на секунду прислушался — не шаги ли? Нет. Вздохнул. Токсин ударил в нос — я натянул тряпку до переносицы.

Откинулся на рюкзак, прикрыл глаза. Ждать оставалось минут двадцать. В такие минуты мозг сам подкидывал мысли — лишь бы не молчать. Обычно — про верхних. Про их законы, преторов и совет самопровозглашённых богов, которые придумывали новые поборы, чтобы содрать лишнюю десятину. Мне было плевать на них. Как и на десятину.

Меня волновало куда более приземлённое обстоятельство: нужно найти Гримма и вернуть долг. Иначе до утра я могу не дотянуть.

Гримма уже больше полугода никто не видел. Куда он делся — тоже никто не говорил. Может, надзор взял его вместе с теми спорами?

От этой мысли в затылке кольнуло. Химия в крови от постоянного нахождения в стоках давала о себе знать: руки мелко дрожали, в висках пульсировала тупая боль.

Я уткнулся лбом в колени, уставившись на кулон на шнурке, и попытался утопить тревогу в обрывках памяти. Воздух вдруг пахнул чем-то неуместным для этого уровня. Жжёный дарий вперемежку с цветами.

Я глубоко вдохнул — и перед глазами мелькнул образ матери. Единственного человека, который в самую трудную минуту не бросал меня, несмотря на голод.

Мы побирались по кучам технологического хлама, жили под сточным дождём, что лился из охлаждений верхних заводов в ответ на выброс токсина, или в тёплых вентиляционных шахтах, питаясь тем, что удавалось добыть из терминалов. А вечерами она иногда рассказывала про подвиги отца. Он был солдатом Доминанта, оберегал земли конклава от внешней угрозы. Потом он погиб. Я помню, как мама плакала, но тот момент почему-то остался для меня светлым, почти чистым — навсегда пропахшим дорогим жжёным дарием и цветами.

Но однажды нас застали врасплох конструкты. Деформированные сущности, неистово и невообразимо собранные из мёртвой плоти и костей разных существ. Для дна кротогорода это была обычная рутина: банды делили территории, одержимые выползали из шахт в поисках пищи, конструкты поглощали мёртвую массу, наёмники рыскали по заказам. Но именно этот день стал переломным. Мы случайно оказались там, где одна из банд решила прижать территорию у гнезда конструктов.

Мама погибла почти мгновенно. Сначала выстрел дробовика прожёг ей грудную клетку. А потом…

Я до сих пор слышу влажный, рваный звук разрываемой плоти и хруст костей, с которым искажённая биомасса перемалывала её останки. Она не просто умерла. Её позвоночник вытянулся спиралью, пробив собственную грудную клетку, а пальцы удлинились, превращаясь в костяные иглы прямо на моих глазах. Я впервые увидел, как человек становится этой тварью.

И это была моя мать.

Я окаменел от ужаса, пока чья-то аугментированная рука не рванула меня в сторону. Раздались частые выстрелы, низкий басовитый вой атаки и тошнотворный запах кипящей лимфы. Меня впихнули в старый грузовой лифт, но спаситель не успел зайти следом. Он лишь потянул рычаг, когда костяные гарпуны прошили его насквозь — спину, пробив грудную клетку, — и утащили во тьму. Двери лифта сомкнулись перед моим лицом, отрезая меня от мясорубки.

Я едва не проморгал, как туман осел, обнажив голые кабели и мокрый бетон. Потянувшись, я размял кости.

«Отлично. Пора к этому скупердяю».

Я чуть приоткрыл решётку и замер. Гудение мотора подъёмника. Скрежет деформированного металла. Решётчатая дверь кабины распахнулась, и из неё вышла вооружённая группа — человек шесть.

Сначала ударил шаг керамопластиновой брони о бетон. Затем запах: озон, как перед грозой, смешанный со сладким душистым ароматом — тот самый знакомый жжёный дарий с цветами, пытающийся перебить вонь стоков.

— Мы уже совсем близко, претор, — раздался красивый женский голос, лишённый всякого тепла.

— Я вижу, Лия, — ответил мужчина низким аристократическим баритоном. — Отряд «Белла» в нескольких квадратах отсюда. Должны отвлечь на себя гнездо конструктов, пока мы берём выращенный объект. Угроза должна быть минимальной.

Мужчина в тяжёлом плаще водил пальцами по тактическому планшету, сканируя пространство.

Я уставился на пришельцев, изучая. Каждая из солдат была подобрана безупречно — стальная выправка, дорогая композитная броня с белыми керамопластинами и синими датчиками на экзоскелете. Каждая увешана тяжёлым игломётом и огнемётом за плечом, ионными клинками и качественными гофрированными респираторами с фильтрами на поясе. Но больше меня привлекла парочка, которая вела переговоры: Лия и сам претор.

Претор — высокий, поджарый мужчина средних лет с бледной как смерть кожей. Из брони у него был разве что грубый плащ дорогого покроя, респиратор и служебный тяжёлый револьвер в кобуре на поясе. Лия была, по-видимому, командиром отряда — высокая, стройная, как песочные часы, с идеальными формами. Из-под визора виднелись белые как пепел волосы, по моим подсчётам, до плеч. Таких я видел разве что в бандах Нижних Яров среди наёмниц. Но если те меня не интересовали от слова «совсем», то Лия была для меня сейчас уникальным, редким артефактом, на который хотелось смотреть не отрываясь.

— В тех тоннелях движение, агна, — одна из дам коснулась запястья, активируя встроенный планшет. — Мелкий выводок. Семь движущихся тел в нашем направлении. Быстрая санация.

Лия кивнула. Претор шагнул чуть в сторону, убирая устройство.

— Одержимые, агна Лия, — спокойно выдала вторая женщина. — Выводок ускорился в нашу сторону. Контакт через три… Два… — клацнул затвор её тяжёлого игломёта.

Лия оценила ситуацию. Крупные, с голубой кожей твари, похожие на лысых горилл, прыгнули из тоннеля. Их вышло немного для полноценной угрозы, но достаточно, чтобы испортить броню даже такой группе. Заблудший молодняк, искавший еду.

— Приготовиться, — спокойно скомандовала она, но в интонации уже звенел боевой протокол.

Самый крупный одержимый взвыл. Его голубая кожа покрылась синими нитями вен, нижняя челюсть отвисла до самого пола, обнажая кривые коричневые зубы. Глаза неестественно расширились вдвое. Он встал на массивные короткие задние конечности, готовясь к атаке. Слюна потекла вниз.

— По готовности! — Главная чистильщица встала впереди всех, выставив вперёд громоздкий игломёт.

Режущий, хриплый крик одержимого разорвал темноту:

— М-мы… Хрюк… М-ма… Ед… Еда-а!

— Санация. — Приказ прогремел через усиленные динамики в воротнике. Палец лёг на спусковой крючок.

Я вжался в нишу. Эхом прокатились очереди — тихие, будто глухие щелчки. В воздухе запахло порохом. Женские голоса, жёсткие, лишённые эмоций. Их белая матовая броня, поглощающая вспышки, несмотря на массивность, сидела на них как вторая кожа. Из тех дешёвых инфо-планшетов про героев, что я находил в мусоре, я знал: такие доспехи стоят дороже, чем весь металл в районе пару километров. Но одно дело читать о них при свете галогеновых ламп, и совсем другое — видеть, как они заливают туннели градом бронебойных игл.

Они встали клином. Впереди стояла Лия — высокая, подтянутая женщина с хищной красотой идеального солдата, выпрямившаяся так, будто проглотила стальной стержень. За ней остальные. Они поливали туннели из тяжёлых игломётов. У одной на поясе мелькнул обрез пушки, выплёвывающий разрывные патроны.

— Агна, на час тридцать и на три часа ещё твари. Подкрепление. — Из боковых ответвлений выбегали напуганные мутанты, которых гнали рёвом подкрепления одержимых.

— Их тут стало значительно больше. — Мужчина с невозмутимым видом выпустил пулю из крупнокалиберного револьвера в ряды синих гигантов. — Объект пока на сканах не обнаружен.

«Объект? — подумал я. — Их сейчас сожрут, а они ищут какой-то объект?»

Одна из чистильщиц сняла огнемёт с плеча и выплюнула струю жидкого гепалма. Струя ударила в мостовую. Необработанный креолит поплыл, как воск, вместе с мутантами, разнося по туннелю запах горящего кремния и мяса. Напуганные мутанты явно не были их целью, просто попали под горячую руку этих дамочек.

Тени вокруг ожили паникой. Мужчина с лицом, заросшим костяными пластинами, споткнулся о кабель. Струя гепалма окатила его. Сверху рухнул одержимый, жадно вырывая куски плоти мутанта. Тут же летящие иглы встретили синего монстра, откинув его и пригвоздив к креолитной стене. Синий затих.

Женщина-мутант с лишними руками пыталась закрыть собой ребёнка, что-то крича, но разрывной патрон прошил обоих насквозь, оставив дымящуюся сквозную пробоину.

Эти дамы в силовой броне прошивали всё, что не имело их опознавательных знаков, как лазер сквозь гниющую ткань: ни жалости, ни колебаний. Только чистка ради чистки.

Я гуськом перебежал под перевёрнутую вагонетку. Сердце колотилось о рёбра не от страха, а от зрелища абсолютной эффективности смерти. Книжки любят приукрашивать великих героев. Там они красиво рубят злых врагов мечами и пафосными речами. Здесь же воняло жареной плотью, расплавленным металлом и жжёной резиной изоляции, а смерть доставалась тем, кто даже не создавал опасности. Мои собственные руки — тонкие, узловатые, похожие скорее на птичьи лапы, — дрожали не от ужаса, а от чёртова химического бульона, который сегодня прошёлся по мне.

Плотный огонь прекратился почти мгновенно. Лишь редкие хлопки револьверов добивали раненых. Я вжался в вагонетку так, чтобы меня было почти не видно. Мне повезло, что моё место не освещалось.

Группа слегка расслабилась и распределилась. Часть перезаряжала оружие, другая сканировала местность на наличие угроз.

— Сектор чист, агна, — доложила одна, глядя на монитор, — но есть какие-то колебания. Не совсем ясно, что это.

Претор, словно отрешённый от всего происходящего, вдруг ткнул пальцем в мерцающий синим экран планшета:

— Объект последний раз был обнаружен в этом квадрате. Готовьте инъекцию сдерживания. Берём, уходим. — Он указал на западный тоннель.

Группа собралась и уже хотела выдвинуться, но тут же застыла. Все внезапно уставились в потолок.

Раздался тихий хруст ломающегося бетона.

«МА… МА-АМА… ООМММТ… ДАР… МАССА…» — прошептал деформированный голос в моей голове.

— Твою-то мать, — вслух выругался я, глядя на стены и вжимаясь ниже. — А вот и кавалерия.

Самаэль резко обернулся. Его взгляд скользнул по мне — не как по случайному свидетелю, а как по чему-то, что он только что отметил. Он ничего не сказал. Но запомнил.

Внутри всё оборвалось. Нужно бежать. Но куда? Пришьют как свинину к стене.

С потолка посыпалась крошка. Раздался низкий гул из недр стоков. Стены канализации задрожали так, что стали падать куски арматуры.

Потянул сладкий запах гнилой плоти. А потом полезли они — конструкты. То, что эти дамочки уничтожали ранее, было мелкой перхотью. Теперь же показалась элита этих мест. Масса из костей и деформированной плоти, каждая размером от собаки до плотного человека, похожие на сгорбленных мертвецов с гримасой застывшего ужаса. Деформироваться в нечто большее просто не позволяло место. Но сходство на этом заканчивалось. Кожа висела лохмотьями, обнажая переплетения мышц и неестественно собранный скелет. С большинства стекала зеленовато-жёлтая гниль остатков плоти. Одна тварь выпала из щели в стене на гору трупов. Встала на культи рук — её ноги превратились в костяные пики. Другая выпала из бокового отверстия в стене противным шлепком и поволочила за собой собственный разорванный кишечник. Пасти кишели гнилыми лезвиями вместо зубов. Передние боевые конечности — это те же пики деформированных костей, способные прошить любую броню среднего класса.

По одиночке эти твари не сильно опасны — зачастую медлительны, тупы и в режиме ожидания подмоги или в поисках мёртвых. Но массой они — сущая смерть, которая давит и сметает всё на своём пути, превращая погибших в себе подобных.

Две дамочки скинули игломёты и сняли с плеч огнемёты, без команды открыв огонь на поражение. Десятки мясных тел выдавливали друг друга из нор в стенах. Они текли кроваво-бордовой массой с красными глазами, переваливаясь на полу и используя спины поднимающихся сородичей как трамплины. Даже в своём виде некоторые конструкты были невероятно быстры.

Это перестало быть зачисткой. Это стало бойней.

«МАССА… МАТЕРИЯ… ЕДА…»

— Контакт слева! — констатировал мужской голос откуда-то сзади. — Их здесь быть не должно!

— Сомкнуть строй! СОМКНУТЬ СТРОЙ! Активировать барьер сдерживания! — Голос Лии звенел сталью, но в нём впервые послышалась животная паника существа, осознавшего свою смертность. Группу накрыл едва заметный голубовато-белый купол.

— Вызывает отряд «АСТРА», Квадрат 7! Отряд «Белла», срочно! — добавив: — Беатрисс, у нас угроза уровня А1 — РОЙ!

Толпа конструктов едва замечала удары игл. Иглы прошивали их насквозь, не задевая важных органов. Быстро сократив дистанцию, они били невидимый кинетический барьер вокруг группы с одержимой ненавистью. Купол трещал, в местах удара бил кинетическими искрами, показывая соты, содрогнулся и схлопнулся — мощности батареи не хватило на защиту от натиска. Первый конструкт прыгнул на спину огнемётчицы. Его голова разделилась на четыре лепестка, выстрелив костяными гарпунами. Острия пробили сочленение керамопластин на шее. Девушка захрипела, роняя баллон с горючим. Её напарница развернулась помочь и получила вторым конструктом прямое попадание жвала в горло. Всхлип. Кровь брызнула на нагрудник стоящей рядом блондинки.

Медик отряда отшатнулась от удара и оказалась в пяти метрах от моей вагонетки. Скинув оружие, она вскинула револьвер. Руки дрожали. Лицо под визором исказилось от ненависти и смирения перед неизбежным. На неё прыгнула третья тварь. Женщина нажала на спуск. Револьвер сухо щёлкнул. Осечка. Конструкт сбил её с ног. Он не грыз жертву — он методически умерщвлял тело, чтобы начать перестраивать материю, втыкая костяные трубки прямо в череп, интегрируя нервную систему в свою сущность. Она умерла быстро, успев лишь посмотреть на мою тень пустыми, стремительно мутнеющими глазницами.

Строй поредел.

«М-МАССА… ЗДЕСЬ… ОН ЗДЕСЬ… НАЙТИ…» — шёпот в голове стал яснее. Твари чуяли и меня.

— Это плохо, очень плохо! — Я вжался в металл, лихорадочно ища путь отхода.

Одна, отойдя от строя, билась против пятерых в центре зала. Активированный ионный клинок ревел, разрезая конструктов, как масло. Но они давили массой. Один вцепился ей в ногу. Второй рубанул по запястью, отсекая руку вместе с перчаткой.

— НЕТ… — прохрипела она.

Её голова покатилась по полу прежде, чем тело успело упасть. Чистильщица рухнула в лужу из нечистот.

Самаэль позади мёртвых смотрел на эту мясорубку, оценивая ситуацию, словно принимая решение. Спокойно, как бухгалтер. Когда голова укатилась, он кивнул выжившим:

— Отходим.

Голос претора дрогнул впервые за весь бой. Хрипло, будто слова застревали в горле. Одна из уцелевших встала у его спины, прикрывая отступление к лифту. Её пушка выплюнула пулю, но тварь неестественно ловко, рубленым движением увернулась и оказалась слишком близко. Красные, залитые кровью глаза блеснули, когда когти вонзились женщине в грудь. Она упала на колени, закрывая собой претора. Последний удар её оружия пришёлся точно в грудь здорового выродка, заставив того потерять ориентацию.

Конструкты методично подбирались к последним выжившим. Самаэль и Лия отстреливались. Ситуация критическая. Твари падали и словно воскресали из собственных ошмётков. Хрип. Бросок!

Тело небольшого конструкта разлетелось в метре от Самаэля.

Раздался оглушительный грохот прицельных выстрелов револьверов. С фланга, из бокового туннеля, объявилась вторая группа. Силуэты тонули во вспышках тяжёлого дробовика прикрытия. Они несли переносные турели и тяжёлые огнемёты санации, которые уже развернули перед стеной роя, перекрывая всё пространство.

— Сжечь тварей! — проревела командир подкрепления, чей голос, усиленный динамиками воротника, перекрывал нарастающий ужас.

Мгновенно ударил шквал огня. Турель, словно живой организм, изрыгала потоки раскалённого свинца, превращая проход в стену из свистящих пуль, прошивая тела конструктов и отбрасывая их обратно во тьму, где они растворялись в зловонии. Тяжёлые огнемёты синхронно поливали углы и стороны от возможных прорывов.

Хаотичные, но притом прицельные выстрелы прошивали конструктов. Их иглы и пули прошивали их насквозь, и часть из них стучала по моей вагонетке. Я вжался, прикрыв голову.

Основной костяк конструктов замер, ошеломлённый яростью новой атаки. Однако лишь на краткий миг. Основная масса, ведомая инстинктом, разделилась, устремляясь к новой угрозе.

Один из мелких, размером с кошку, раскрыв капюшон, всё же метнулся к горлу претора. Претор сделал единственный меткий выстрел, превратив тварь в фарш.

Самаэль шагнул назад, позволяя первой соратнице запрыгнуть в лифт. На его каменном лице читалась ненависть и страдание. Миссия была прервана из-за просчёта… Или сбоя.

— Ты будешь не забыта, Синса, — прошептал он, сложив три пальца вместе в подобии поцелуя.

Вспышки озарили стены, отбрасывая чудовищные тени. Вторая группа фанатично продвигалась вперёд, создавая гору из мякоти и костей, заливая гепалмом. Конструкты ползли отовсюду.

«ЕДА… М-МАССА… УНИЧТОЖИТЬ НЕОПОЗНАННЫХ… ПРРФФ… ММММГГ… НАЙТИ МАССУ… УНИЧТОЖИТЬ… ПРИСОЕДИНИТЬ…»

Я оценил обстановку. Путей отхода не было. Только лифт.

«Убьют как мутанта или оставят в живых?» Мысли сплелись в узел. Выбора не осталось. Я сделал низкий старт, рванул, прикрывая голову от свистящих игл. Через пять метров прыгнул головой вперёд, выставив руки, и влетел под ноги бойцам. Лия вскинула револьвер — но Самаэль перехватил её запястье. Одно движение. Короткое. Властное. Двери за полсекунды закрылись, едва не располовинив мои ноги гидравлическими створками шлюза.

---

Лифт с механическим скрежетом древних лебёдок пополз вверх. Редкие быстрые шаги всё ещё стучали по внешней шахте. Я поднялся. Изумлённая парочка направила на меня стволы, разглядывая сверху донизу. Лифт резко затормозил спустя минуту. Двери-шторы разъехались, впуская белый стерильный свет ультрафиолетовых ламп и запах антисептиков. Нижний Яр. Не самое приятное место, но именно тут частенько ошивался Гримм.

Мужик снял респиратор. Запах дорогого дарийского листа ударил в нос — сладковатый, как тот, что жгут на алтарях. Рядом с ним я выглядел особенно жалко: двадцатишестилетний недомерок, ростом ему по грудь, который выглядит на сорок с лишним. Сто пятьдесят два сантиметра грязи, свалявшиеся русые волосы, неопрятная борода с прилипшими кусками мусора, одежда-комбинезон, сшитый из чужих обносков, что я подобрал неподалёку взамен порванного.

— Подожди, Лия, — ровно произнёс он, пальцем опуская её ствол. Взгляд не отрывался от моего лица. Голос хрипел после боя. В нём слышалось напряжение, но не злость. — Можешь дать указание Беатрисс с координатами? Пусть продолжает миссию по захвату объекта и заберёт тела группы, чтобы скверна не поглотила их.

Лия опустила револьвер, окинула меня холодным, брезгливым взглядом — словно я был куском субстанции из фильтра очистки. Отойдя в сторону, она активировала связь.

Я пошевелил челюстью. Хорошо приложился о железный пол при падении.

«Кто эти люди? Дамочка в броне, мужик… э-э… в тунике под плащом?» — оценил я. На врагов не похожи, но друзьями этих чистюль считать не спешил.

— Внешне ты даже не мутант. Кто ты такой?

— Обычный бродяга, оказавшийся не в то время и не в том месте, — отряхнулся я, поправив кулон на шее, спрятав его и не придавая особой важности этому человеку, чуть размял челюсть.

— Понятно, бродяга. — Он медленно закивал, переваривая информацию.

— Если вы ищете сектантов, — продолжил я, — то не по адресу. Тут поклоняются разве что ржавому баку на третьем уровне. Да и тех сожгли минут десять назад. Меня самого едва не пришили к стене как того синего…

Сделав паузу, я добавил:

— Вы понимаете, что своими действиями призвали конструктов? Вам жить надоело?

Претор даже не повёл бровью. Достал сканер и провёл им передо мной, словно анализируя мою болтливость.

— Очень интересно… Как тебя звать?

Я прищурился, выискивая подвох.

— Деон. Деон Каликс. Сам-то кто?

Светловолосая, с выбритым виском и боевым имплантом, тянущимся по пробору до макушки, услышав мой тон, сделала шаг ближе и сняла респиратор.

Храните её Боги неба, как же она прекрасна. Серые, как сталь, глаза, аккуратный нос…

Я мысленно одёрнул себя. Так, что это со мной? Нет. Так не должно быть. Это не страх и не влюблённость. Скорее внезапное осознание того, что мир состоит не только из грязи. Что есть люди, настолько прекрасные… Как она.

— Ты понимаешь, кто перед тобой сейчас, червь? — со злостью человека, который потерял только что весь свой отряд, с небольшими нотками отвращения, снимая перчатки, спросила она. — Перед тобой сам претор Помпея-Приуса, червь. Если не сбавишь тон, обещаю: до конца жизни ты будешь бегать без языка.

Для неё я был крысой из стока. Но эта крыса впервые заметила, что даже солдаты могут быть красивыми женщинами.

— О, простите, Госпожа, — выдавил я сквозь боль в челюстях, сделав намёк на поклон. — Я думал, преторы выглядят иначе. Знаете, обвешанные золотом, хор мальчиков-зайчиков за спиной, воспевающих чистоту тела, пердёж дария из машины восхваления с выкрикиваниями фраз несуществующих деяний. Хотя жилет поверх рубашки сидит отлично. Подчёркивает талию. Кстати, знаю одного портного…

Самаэль поднял ладонь, приказывая замолчать.

— Юмор — это щит. Хороший способ не смотреть вниз, когда падаешь в бездну страха, — тихо произнёс он.

Его голос дрогнул. Не от дерзости — от усталости. За маской властного судьи скрывался человек, потерявший половину отряда.

— Нет, претор, — возразил я, чувствуя, как Лия ненавидит всё в этом пространстве. — Щит — это вера. Ваши погибшие дамочки умерли счастливыми, думая, что ждут вечные протоколы блаженства с объятиями вашей догмы. А мой метод называется «реализм». Внизу темно, воняет блевотиной, и все хотят тебя сожрать или переделать в мебель. Зачем делать вид, что мы в светском зале высшего общества?

Самаэль сделал паузу. Впервые за весь разговор посмотрел мне прямо в глаза. Не как на крысу. Как на интересный экспонат.

Эхо тяжёлых игломётов прокатилось по шахте снизу. Вспышки озарили стены. Началась санация гепалмом. Где-то там, среди огня, раздавались короткие приказы по зачистке.

— Что сейчас защищает твой разум? Может быть, какой-то экспериментальный имплант? Несмотря на твою дерзость, в тебе есть что-то от начитанного человека, — тихо спросил он, прищурившись. Его взгляд стал холодным, словно он смотрел на породистую собаку, которая осмелилась лаять на хозяина.

— Не, имплантацией не балуюсь, — честно ответил я и сплюнул тягучую слюну с кровью на идеально чистый пол, языком проверяя целость переднего зуба. — Но чувствую себя прекрасно. Люблю много читать, претор. Особенно литературу про героев и всякую элиту. Интересно знать о том, кого ты не знаешь. К чему все вопросы… эм-м…?

— Зови меня претор Самаэль.

— Угу… Понятно, — равнодушно отозвался я, пытаясь изобразить добродушную улыбку. Переминаясь с ноги на ногу, я высматривал пути к побегу за его спиной. — Ну, мне приятно было познакомиться, претор. Спасибо, что не застрелили. — Я поклонился настолько уважительно, насколько это получилось. Но, судя по выражению лица претора, вышло это так, будто шею разомнул. — А мне сейчас…

— Далеко собрался? — сухо перебил претор, выпрямляясь во весь рост и опуская планшет, словно поставил галочку в базе данных.

Я тяжело вздохнул. Просто так меня не отпустят.

— Да, блин… — Плечи обречённо опустились.

— Ответь мне только на один вопрос. — Он даже не ждал реакции. — Как тебе удалось не стать массой в этих стоках?

— Вы о червях? — устало произнёс я. — Да, было дело. Несколько раз, и всё неудачно. Их черви слишком слабы для моего токсичного тела, наверное. Видимо, я просто недостаточно вкусный для этих всепожирающих гурманов.

Самаэль чуть приподнял бровь. Мой ответ вызвал у него изумление. Перед ним стоял не мутант. Нечто феноменальное — человек, которому абсолютно всё равно, кто перед ним стоит и что его кусает. И то, что в высших кругах за такую дерзость сточной крысы отрезают язык, его, кажется, забавляло.

Он медленно опустил планшет. На миг в его взгляде мелькнуло любопытство охотника-коллекционера, увидевшего редкого зверя живьём.

— Лия, давай-ка этого объекта мы допросим в другом месте. Нужно его деактивировать на время транспортировки, — произнёс он спокойно через плечо, не отводя взгляда. Но в этом спокойствии звенел приказ. — По прибытии наверх сразу в медблок. Как бы он не отошёл к праотцам от такой дозы токсина.

Лия приподняла бровь, явно желая спросить, зачем ему сдался этот червяк, но дисциплина взяла верх. Профессиональная выправка осталась единственным, что светилось в её глазах.

— Я бы его сожгла без сожаления, — зло улыбнулась она без намёка на шутку.

Я хотел съязвить — или хотя бы сказать «подождите» — но не успел. Молниеносное движение — и игла впилась в шею сбоку. Холодная волна прокатилась по коже, словно жидкий азот плеснули прямо в вены.

Мир качнулся, начал тускнеть, как гаснущая неоновая вывеска. Звуки стали глухими, будто я проваливался под воду: отдалённый лязг дверей, короткий приказ Самаэля, чьё-то тяжёлое дыхание.

— Эх, прощай, мой паёк, — пробормотал я, едва шевеля губами.

Последнее, что я увидел, — как Лия убирает инъектор, а Самаэль смотрит на меня так, словно пытается прочесть аномальный код ДНК между строк моей жизни.

Глава II. «Кошачий Глаз»

Мир возвращался не сразу. Сначала была только боль — во рту всё ещё чувствовался привкус крови. Потом пришёл свет.

Он был белым до тошноты, безжалостным, как лезвие скальпеля. Не тусклое свечение неона стоков, а хирургический ад медицинских палат. Сияние просвечивало веки насквозь, превращая тьму за закрытыми глазами в пульсирующую красную пелену.

— Твою… — открыв глаза, едва не выругался я, когда над моим лицом опустилась кошачья морда.

Я отстранил голову насколько мог в сторону и, моргая со сна, попытался понять, что передо мной. Замер. Перестал щуриться и как можно шире раскрыл глаза, растягивая дымку. Первое, что пришло в голову — это моя ожившая кошка Пона. Но нет. Это была далеко не она. Я вообще уже сомневался, что это обычная кошка. Скорее её скрещенный гибрид с человеком. Испуга не было — только чистое, звенящее удивление. Такое бывает, когда всю жизнь читал рассказы про неведомых существ, а потом вдруг видишь их во плоти.

Вертикальные зрачки, суженные в тонкие нити, холодно проверяли реакцию моих глаз на свет. Над её головой парил дрон, коротко озвучивая данные о моём состоянии, а она урчала — не злобно, не ласково, а будто машина подтверждала, что система запущена.

«Урдианка», — всплыло в голове слово из полупьяного бормотания бродяжек на нижних ярусах. Говорят, их создал какой-то древний гений генной инженерии, неумолимый фанат историй про звероподобных людей на далёких планетах и жажды обрести собственное бессмертие. Он скрещивал людей и животных. И первый геном он вывел именно на кошках, заставив их приобрести человеческие очертания и рост. Подробностей я не помню, но урдиане должны были вымереть из-за нестабильности их ДНК. Люди шептали имя гения с суеверным придыханием, словно имя демона, которого лучше не звать — Сигун Астругт. Методы его были слишком жестоки. А теперь его творение нависло прямо надо мной. Это сбивало с толку сильнее любого удара. Поговаривают, что бессмертия он всё же добился, но лишился рассудка и теперь как бешеный учёный в поисках новых идей.

Минута моего унижения закончилась: «кошечка» отвела мордочку в сторону. «Пациент в норме. Можно допрашивать», — понял я по её жестам.

Я повернул голову. Чуть дальше у мониторов стояла фигура в светлом, длинном пиджаке претора глубокого поиска, лишённого изяществ. Только деловитый вид для официальных переговоров. От него веяло абсолютной властью и жаждой подчинения. Это означало одно: впереди крупные неприятности.

Я потянул руки от бёдер в сторону — ремни жёстко впились в запястья.

Светлая гермодверь медблока с синими полосками с шипением отъехала в сторону. Вошла она — Лия. На ней не было силовой брони, к которой я привык на дне Приуса. Она облачилась в строгий чёрный комбинезон с синими вставками из плотной синтетической ткани, скроенный так, чтобы не стеснять движений. Тяжёлый материал облегал, идеально повторяя изгибы её фигуры, но не мог спрятать военную выправку.

Её пепельные волосы были уложены набок и спадали до плеча. Левый висок выбрит, виднелся имплант, испускающий синее сияние. Эта причёска казалась нарочито простой для женщины, только что пережившей бойню и потерявшей соратниц. Ни одного закола или шпильки — просто чистая линия волос. Казалось, она расчёсывалась перед зеркалом прямо здесь, в медблоке.

Она не встала рядом с Самаэлем, а сразу отошла в тень у стены, облокотившись о холодный металл. Скрестив руки на груди, замерла там, словно статуя возмездия, и не сводила с меня глаз, изучая.

Самаэль обошёл мою койку по кругу. Его шаги были абсолютно бесшумными на керамическом полу. Мониторы у стены пискнули. Зелёная линия пульса дрогнула, выровнялась. Дрон-ассистент на секунду завис в воздухе — грав-двигатель кашлянул и снова набрал обороты.

— Я рад, что ты так быстро очнулся, — его голос звучал мягко, почти ласково. Так мясник разговаривает со скотиной перед забоем. — Можешь не переживать насчёт ремней. Они не для нашей безопасности. Просто для того, чтобы ты не стал бегать как безголовая курица по блоку, когда очнёшься. — Он кисло улыбнулся.

Я моргнул, всё ещё привыкая к свету. Горло пересохло так, будто я наглотался песка. Попытался сглотнуть, но вышло только сдавленно прохрипеть.

— Начнём, — он встал справа от меня, возвышаясь. Я даже почувствовал, как в пространстве похолодело. Убрав руки за спину, он продолжил: — Имя.

Я прищурился.

— По-моему, я вам его уже называл. Уже забыли?

— Назови имя! — перебил он, повысив тон и давая понять, что вопросы задаёт здесь только он.

— Деон, — ответил я, растягивая гласные.

— Фамилия. — Претор поднял планшет со столика и начал что-то печатать.

— Каликс. — Я откинул голову назад, делая вид, что устал от этих вопросов.

— Кто твои родители?

Сердце пропустило удар. Дело было не в страхе — внутри шевельнулось что-то другое, холодное. Будто пустота, выжженная дотла: не боль, не слёзы, а ровная глухая зона, вставшая между мной и любым чувством. Мать умерла ещё в юношестве. Отец… да кто его знает. Слова легли на язык сухими, как пепел.

— Мои родители? — позволил я голосу дрогнуть. Пусть думают, что это страх. — Мать сожрали одержимые ещё в детстве, — соврал я. — Об отце я лишь знаю, что он был солдатом. Кажется, погиб.

— Пульс стабилен. Уровень адреналина соответствует лёгкой тревоге, но не панике. Он контролирует свои процессы, претор, — раздался синтезированный голос дрона, что парил над плечом Самаэля.

Самаэль наклонился ниже. Я почувствовал запах его дорогого мыла.

— Я провёл небольшой анализ. Ты физически чист. Есть токсины в крови, но это скорее от сточного воздуха. Всё ещё поражаюсь тому, как ты выжил внизу, не отрастив лишние конечности или кератиновые штыри вместо рук.

— Если отпустите — покажу. С радостью. — В глазах и голосе мелькнула надежда, пусть и минимальная. В его тоне не было злобы, только холодная усталость человека, который нюхал слишком много палёной плоти.

— Надзор Нижнего Яра и Приуса редко оставляет детей-сирот в живых для бродяжничества. Истребление запрещено законом. И всё же обычно детей пускают в расход, если ребёнок никому не нужен. Из-за экономии на содержании сирот многие закрывают на это глаза. Так почему ты не в банде? Отличные перспективы. Принадлежность. Безопасность. — заключил он.

«Потому что банды Нижних Яров убивают тех, кого не любят, и сжигают тех, кому не повезло», — мелькнуло в голове. Но вслух я ответил иначе:

— Потому что я умею прятаться лучше, чем страдать мыслями о том, чью территорию отжать сегодня, — проговорил я, смакуя собственные слова. — И потому что банды тоже любят поливать всё подряд иглами и свинцом. — Сделав паузу, добавил: — Спросите у тех дамочек, которых сейчас доедают в стоках.

Лия дёрнулась с места и направилась в мою сторону. Мои слова хлестнули её по лицу. Её рука взметнулась — короткий боковой врезался мне в скулу. Удар вышел влажным, хрустким, тяжёлым. Голова мотнулась вбок, во рту появился привкус железа.

— Если ты решил таким образом оскорбить Службу Санации, — прошипела она, — то, в отличие от тебя, они жертвуют собой, чтобы такие, как ты, и дальше спокойно ковырялись в своем мусоре.

— Лия, — Самаэль спокойно показал ей отойти в сторону. — Я думаю, он понял.

— А она с характером, — резюмировал я претору, сплёвывая кровь на подушку, не отводя от нее взгляда

— Для неё ты — отход, чьё присутствие здесь выбивает из колеи. По протоколу ты должен уже гореть в печах для отходов как мутант из стоков или неликвид, который отказывается приносить пользу обществу, — голос был сухим и деловым. Он равнодушно перевёл глаза с меня на неё. — А её злость — не более чем реакция на потерю боевых подруг. — Он снова посмотрел на Лию и едва заметно кивнул, приказывая вернуться в тень.

Лия кинула на него короткий взгляд. Ей хотелось продолжить. Вывести душу хоть на ком-нибудь — я видел это по пальцам, сжимающимся в кулаки. Но приказ есть приказ. Она неохотно отступила обратно в тень.

Претор коротко вздохнул и вернулся в поле моего зрения. Теперь он давил одним присутствием.

— Расскажи, что ты знаешь о конструктах?

Его вопрос прозвучал поверхностно. Я отвлёкся на Лию, которая удалялась с грациозной выправкой в своём комбинезоне. От нее пахло чем-то знакомым. Фантомным. Я помню этот запах и он заставлял мое сердце пропускать удар. От нее пахло дарием и цветами. Не дешёвыми, которые банками продают в Приусе, а дорогим, мягким, со слабым сладким привкусом.

Несмотря на военную стать, в её походке оставались женские черты — изящная, словно статуя выбита из мрамора талантливым скульптором. Она снова прислонилась к стене, бормоча себе под нос выдержки из какого-то протокола — то ли молитву, то ли обещание наделать во мне лишних дырок из служебного револьвера.

Я с трудом заставил себя сосредоточиться на преторе.

— Что? Эм… А, ну, да. Наверное, то же, что и все в Нижнем Яре, — выдохнул я хрипло, чувствуя комок крови во рту. Сплюнул. — Это ходячая гниль, которая хочет всех заобнимать костяными жвалами и превратить в омлет ради массы. Живут в трубах поглубже, постоянно что-то переваривают. Обычно я слышу их тихий шёпот в голове, когда пора сваливать. А признаться — слышу я их часто. Однажды меня даже хотели принять в свои ряды. Ну, знаете? У них есть такие ползучие червячки, которые впиваются в тело, пока спишь. К неспящим они не лезут. А просыпаешься уже другим, постепенно превращаясь в одного из них. Но, видимо, как и вам, тем я тоже не нравлюсь. Моя кровь, наверное, слишком едкая для этих всепожирающих гурманов.

В памяти шевельнулось знакомое ощущение — не воспоминание, а скорее тень боли, которую что-то сглаживало изнутри, будто пепел накрывал угли: как кожа горела, отвергая заразу, как судороги выкручивали кости, а потом всё стихло, оставляя только холодную пустоту.

Самаэль проигнорировал иронию и с холодным расчётом заносил что-то в планшет. Дрон над его плечом вдруг пискнул и замер на секунду, прежде чем продолжить поток данных. Претор скользнул по экрану, потом снова посмотрел на меня — и в его глазах что-то изменилось. Теперь он смотрел не на бродягу. Он смотрел на загадку.

— Ты слышишь их… зов? — спросил он с изумлением, будто ставя точку в давно начатом предложении. — Ты говоришь об этом так, словно это обычное дело.

Я пожал плечами, насколько позволяли фиксаторы.

— В стоках всё обычное. Даже то, что необычное. Если начать падать в обморок от каждого стука в полной тишине, долго не протянешь.

Он чуть наклонил голову, будто примерял мои слова на какую-то шкалу.

— И что они тебе говорят?

Я на секунду замер. Не потому, что не хотел говорить, а потому, что пытался подобрать слово, которое не звучало бы как бред сумасшедшего.

— Не мне, — поправил я, и это прозвучало резче, чем я хотел. — Я вообще не думаю, что они мне что-то говорят. Я скорее… подслушиваю. Как будто стоишь рядом с лидером, который раздаёт команды своим амбалам. Только лидер — это их головной мозг, или мама, как часто они её называют, а его амбалы — те конструкты, основная масса, что ползут по шахтам и стокам. Как по мне, это какой-то единый организм, который щупальцами расходится из глубины по стокам, не поднимаясь выше. Но, думаю, это не надолго.

— Мама? — он переспросил, зацепившись за слово, и перевёл взгляд на Лию. Та встретила его глаза и вновь посмотрела на меня. Её выражение сменилось с брезгливости на любопытство.

— Ну, да. Знаете? Как у термитов. Колония, матка, рабочие. Я читал где-то. А я чисто так…

Претор чуть приподнял бровь.

— Подслушиватель.

— Ага. Наверное. И то только когда они рядом. Если в радиусе пары десятков метров нет ни одного из них, я глух как крот.

— Слеп, — сухо перебил меня Самаэль.

— Чего? — я не понял, переведя внимание на него.

— Кроты слепые — не глухие, — всё так же сухо, с небольшим вздохом добавил он, делая пометки в планшете. — Продолжай.

— А, ну да… И вот, — продолжил я. — Как будто выключили радио. А когда они приближаются, сигнал становится громче. Тогда я слышу, как они распределяют зоны, как выбирают, куда ползти, кого проверять. Это не слова, а… направление. Как ветер, который дует в одну сторону. Он шепчет: «сюда не надо». Или: «здесь будет масса». Я не знаю, откуда он берётся. Но когда он говорит «он здесь», тут я уже бегу, — разоткровенничался я.

Он сделал ещё одну короткую пометку в планшете.

— А когда ты не бежишь?

Вот тут я посмотрел на претора так, будто он произнёс какую-то глупость.

— Ну, когда бежать некуда, тогда я просто стою и жду, пока дверь откроется — неважно, с какой стороны. — Я обречённо вздохнул. — Одна открылась… И я здесь.

Претор поднял на меня глаза. В них не было ни одобрения, ни презрения — только холодный интерес.

— Значит, ты умеешь выживать не только в бегах. Ты умеешь выживать в клетке.

— А у меня есть выбор? — я издал короткое «ха», словно его слова были бредом. — Это единственное, что я умею. Вы тут этого чувства не знаете.

Он снова помолчал, взвешивая каждое моё слово.

— Скажи, Деон Каликс: ты когда-нибудь чувствовал, что этот голос… пытается заговорить с тобой напрямую?

Я прижал губы, прислушиваясь к себе.

— Если бы он заговорил со мной, я бы, наверное, уже не стоял на ногах. Скорее, стоял на костяных лапках. Либо орал, ползая на коленях, пытаясь выцарапать себе мозг. Не знаю… Я же говорю: я как тот мальчишка, который прячется за дверью и слышит, как взрослые решают, кого выпороть.

Самаэль чуть прищурился, как будто нашёл важную деталь.

— Твоё искусство строить метафоры иногда вводит меня в восторг.

— Спасибо, — коротко ответил я без тени благодарности.

— Возможно, именно поэтому ты ещё человек. Ты не принимаешь их приказы. Ты только фиксируешь их. Но эти догадки нужно проверить.

Лия, молчавшая в тени, дёрнулась, будто хотела возразить, но сдержалась. Она не верила в такие тонкости. Для неё всё непонятное считалось мутацией — лишняя рука, не тот оттенок кожи, чужой слух. Для верхних слоёв — это табу. Закон позволял выжившего бродягу из стоков закинуть в печь, чтобы не осквернял чистоту верхних ярусов.

Дрон вновь пискнул и выдал новую строку данных. Самаэль пробежал по ней глазами, и его лицо стало ещё чуть холоднее. Он уже не просто собирал слова — он складывал пазл.

— Организм отверг какую-то чужеродную плоть. Адреналиновый цикл нарушен. Обнаружена глубокая психическая травма/блокировка. Уровень защиты сознания — усиленный. Занесено в протокол отчёта. Октавиусу будет полезна эта информация, претор.

Самаэль долго молчал, глядя на моё лицо. После заключения дрона он видел во мне не просто бродягу, а запёртую дверь, которую, если не открыть ключом, придётся вырезать плазмой. Он сделал неоднозначный жест. «Кошечка», отошедшая к мониторам после моего пробуждения, обратила на него внимание.

— Ева, — обратился он к ней, отстраняясь. Научное любопытство боролось в нём с раздражением от моей дерзости. — Возьми у него образцы костного мозга. Полное секвенирование ДНК. Вместе с Октавиусом исследуйте всё его тело до молекул. Проверьте нервную систему на совместимость с аугментацией. Отчёт обо всём, что найдёте и не найдёте, мне на стол через сутки. Выживет, — он мрачно глянул на меня, — хорошо. Нет — ещё лучше. Меньше бумажной работы для архива в реестре аномалий.

Ева кивнула без эмоций, будто ей поручили проверить исправность вентиляционной заслонки, а не разобрать живого человека на запчасти.

Лия двинулась следом, бросив на меня холодный взгляд. Я в последний раз глянул на неё. Мне было плевать, как она на меня смотрит. Мне было любопытно другое: почему я смотрю на неё, как влюблённый мальчишка?

Дверь закрылась. Загудели механизмы герметизации, затрещали мониторы. Я перевёл взгляд на молчаливую Еву.

— Ева, да? — «Кошечка» даже не дёрнула ухом, лишь добавила что-то в отчёты. — Слушай, если ты меня отпустишь, я принесу тебе много вкусных мышек, — я изобразил добродушную улыбку, но она даже не посмотрела. Пытаясь заполнить тишину голосом, я понимал, что это бесполезно. Но так хотя бы заставлял мозг работать и планировать.

Свет продолжал резать глаза. Оковы держали тело. Но теперь я понимал главное: они хотят меня. Мою суть. Моя аномальная анатомия была их целью.

В коридоре послышалось бормотание медиков. Они приближались к двери, готовясь перевести меня в другое место. Самаэль ещё не получил того, чего хотел: подтверждения, что я для него нечто уникальное. Ему нужны доказательства. Меня будут изучать как инструмент… или угрозу.

Я закрыл глаза, притворяясь спящим. Внутри, под слоем сарказма и цинизма, шевельнулось нечто похожее на надежду. Если они видят во мне ценность… значит, у меня появился шанс не быть горсткой пепла в печах санации какое-то время.

———

Когда медики вошли в комнату, я услышал характерный щелчок их конечностей. Половину тел заменяли протезы и аугментация. Даже у техномутантов я видел железа меньше. Эти были фанатиками кибернетики. Их руки блестели хромом, а гортани были увешаны гофрированными трубками.

Ева подошла ближе и без каких-либо эмоций окинула меня профессиональным взглядом. Мои глаза округлились, когда я услышал:

— Объект нужно доставить в лабораторию сканирования на нижнем этаже.

«Твою…! Она умеет говорить? И ведь чистый сагнатский. Как у неё это получается? Я слышал его только в записях, что находил в мусоре.»

Она вновь кинула на меня свой кошачий взгляд хирурга.

— И… сделайте ему инъекцию, чтобы он спал. Не люблю болтливое мясо.

Аугментированная рука медика выдвинула иглу из предплечья, клешня потянулась и воткнула её в мою шею.

— Что, опять? — я вновь погрузился во тьму, чувствуя, как койка шевельнулась в сторону.

Глава III. «Хром и Боль»

Я вновь очнулся. Боль была короткой, сухой — будто кто-то провёл по коже раскалённой иглой и тут же стёр воспоминание о ней, оставив лишь звенящую пустоту. Я дёрнулся, и ремни напомнили о себе: они держали не грубо, а с пугающей точностью — каждый в миллиметре от места, где боль становилась невыносимой. Это была не жестокость, а расчёт.

Лицо казалось чужим. Голым, будто с меня содрали броню, которую я носил годами, слой за слоем, вместе с привычками, шрамами и памятью о том, кем я был. Волосы подстригли так ровно, что это не могло быть делом рук — скорее калиброванного лазера, который не терпит небрежности. Меня не просто почистили. Меня превратили в объект. Подготовили к работе.

— Изумительно, Ева, — голос Октавиуса звучал так, будто его прогнали через фильтры, металлическим эхом. — Эпидермис сохранил структурную целостность при уровне загрязнения, несовместимом с жизнью стандартных образцов. Черт его подери, это воистину уникальный экземпляр.

Октавиус выглядел как типичный лаборант в белом халате, обвешавший себя имплантами и хромом до состояния новогодней ёлки. Пах дешёвым алкоголем, что продают в барах. На правой кибернетической руке был встроен монитор для записи информации и отчётов, иногда выводящий 3D-проекцию органов. Сейчас он разглядывал мои внутренности. Вообще, само его имя выбивалось из того, что я видел. Словно тебе сказали слово «аристократ», ты представляешь чистое и изящное, но видишь холодное творение кибернетики. Из человеческого у него осталась разве что одна левая рука, хотя под халатом тело было толком не разглядеть. Его нижняя челюсть была полностью заменена на кибернетическую. Даже тембр речи казался странным из-за этой конструкции.

Ева стояла чуть в стороне, погруженная в инфопланшет. Она скользнула по Октавиусу коротким, многозначительным взглядом и исполнила жесты своими руками-лапками. Небрежно махнула рукой, глядя на меня подозрительно — будто разглядела во мне сбойный код, которого не должно существовать в программе.

— Господин Октавиус, — прошуршал знакомый дрон, озвучивая мысли урдианки с механической четкостью, — согласно регламенту, медицинскому персоналу не желателен летальный исход объекта. Наша репутация не позволит этого, поскольку он зарегистрирован в нашем реестре.

Октавиус лишь повел плечом — жест вышел неоднозначным, почти раздражённым.

— Не неси чушь, Ева. Этот сточный «воин» не может быть в твоем реестре. Он как минимум должен быть из знатных домов. Это какая-то ошибка.

— Тем не менее он там есть, ошибка это или нет, — резюмировал дрон.

— Объекту ничего не угрожает. — отмахнулся Октавиус. — Мои методы могут показаться жестокими, но не смертельными. Его жизнь зависит от того, насколько он умеет переносить боль после моих процедур.

Он стоял в полуметре, его хромированный череп вытянул линзы из глазниц. Вспыхнул зелёный свет, сканируя меня, как штрих-код на товаре. Он не смотрел мне в глаза. Он вообще не смотрел на меня как на человека. Для него я был объектом для сбора данных, ячейкой в бесконечной таблице.

Пальцы щелкнули. Из одного выдвинулась тонкая игла — холодная, идеально заточенная, созданная специально для того, чтобы не оставлять следов.

— Так, субъект Каликс. Уровень стресса: повышенный. Реакция на фиксацию: ожидаемая. Внешние загрязнители устранены. Провожу забор образцов тканей для анализа биоактивности.

Он говорил не со мной. Он говорил для отчёта.

Игла вошла в предплечье так же быстро, как удалилась. Забор крови был моментальным. Я чуть стиснул зубы, чтобы не дернуться. Но моя реакция была запоздалой. Не из гордости. Просто понимал: если дернусь, они примут это как «слабость», а слабость в отчёте эти лаборанты могут записать как нестабильность.

Рука Октавиуса тихо пискнула, будто датчик удивился показателям моей крови. Я не выдержал.

— «Субъект Каликс»? — голос вышел хриплым, но я вложил в него всю небрежность, на которую хватило сил. — Капец у вас протоколы. Научные тут все такие. Может, колбочек с анализами вам принести? Насобираю со всех стоков. Такие химические элементы обнаружите, что придётся переписывать всю химическую таблицу по новой. Вы же элитный медблок, а не какая-то лавка с травами против лихорадок?

— Слишком разговорчив для того, кого могут сейчас разобрать на части, — бросил Октавиус куда-то в сторону для собственного отчёта. Из другой стороны предплечья появилась пробирка с кровью. Он вознёс её над собой и стал изучать. Глаз мигнул фиолетовым бликом. Обратив на меня внимание, он сделал нечто похожее на улыбку — не знак дружелюбия, а фиксация новой переменной. — Реакция: вербальная, компенсаторная, с проявлением сарказма как защитной реакции. Отсутствует сдержанность. Возможная причина — детская травма.

Тишина повисла густая и равнодушная. Октавиус даже не моргнул — если у него вообще остались свои глаза. Я чувствовал, что разговариваю сам с собой. Просто потому что пока мог. Меня не замечали как человека. Я даже удивлён, что мне не запечатали рот. Для них я был болтливым куском плоти, временно пригодным для изучения.

Из тени у двери раздался короткий электронный щелчок, и голос прозвучал не от Евы, а из дрона. Тот висел в воздухе, как маленький шарик с единственным глазом, слегка покачиваясь на грав-двигателе, линза-сенсор мерцала тусклым голубым светом.

— Ваши методы приняты, занесены в протокол, Октавиус, — выдал дрон.

— Мой приоритет — доставить отчёт претору Самаэлю в срок. А со своими протоколами разбирайтесь сами. Мне на них наплевать, — произнес Октавиус всё тем же полуметаллическим голосом.

Ева бросила свой планшет и засуетилась позади, грациозно, на кошачьих задних лапах, перебирая инструменты и сверяясь с мониторами. Её лицо оставалось лишённым эмоций. Я был для неё не человеком, а пунктом в списке задач. Но что-то в её взгляде, мне показалось, изменилось.

— А теперь моя любимая часть, — довольно ухмыльнулся Октавиус. — Сканирование мозга. И начнётся через три минуты. Если будешь дёргаться — воткнем седатив в твою ягодичку.

— Стабилизация в норме, фиксация присутствует. Будет немного щипать, господин Деон Каликс.

Слова прозвучали из дрона так дружелюбно, что стало ещё страшнее: будто попытку проявить человечность они передали машине.

Я понял: всё только начинается. В голове крутились обрывки мыслей, но они рассыпались, не успевая сложиться в слова. Я уже ни о чём не мог думать, кроме предстоящей боли, страданий и ледяной безысходности, которая пробиралась под кожу глубже любой иглы.

Игла вошла в мою шею, и я стиснул кулаки, насколько позволяли ремни.

— Гематокрит в пределах допустимого, — бесстрастно отметил Октавиус, глядя не на меня, а на экран своей руки. — Уровень лактата повышен. Метаболическая нагрузка — высокая.

Дрон плавно повернулся к панели, будто сам считывал показатели.

— Стабилизация давления не требуется.

Октавиус, не отрываясь от дела, приложил к моей руке холодный датчик. Металл был ледяным, и от этого по коже побежали мурашки, а нервы взвыли от контраста.

— Эпидермис демонстрирует устойчивость к токсинам тяжёлых металлов и кислотным соединениям, — пробормотал он, водя прибором по коже. — Микрофлора поверхности практически отсутствует. Это не результат мутавируса. Это… особенность носителя.

Он сделал паузу, будто впервые запнулся на слове «носитель», подбирая более точный термин — и не находя его.

— Зафиксировать как «временная аномальная резистентность», — наконец произнёс он и снова щёлкнул переключателем на планшете.

Я изнемогал от боли сканирования, холодного прикосновения датчиков и манипулятора в спине. Он сканировал меня изнутри, словно ощупывая, куда лучше воткнуть очередную иглу в мой позвоночник. Я смотрел на его пальцы — тонкие, блестящие, точные, равнодушные. Они не знали усталости. Они просто делали свою работу.

Когда на голову мне надели обруч с датчиками, впервые я ощутил любопытство. И от этого подступил ком к горлу — не как паника, а как ощущение полной потери контроля. Холодные пластины легли на виски, затылок, лоб, будто хотели проникнуть глубже, чем просто считывать сигналы, будто стремились добраться до самой сути.

— Начинаю сканирование мозговой активности, — голос Октавиуса звучал спокойно, без предупреждения. — Фиксирую базовый уровень альфа- и бета-ритмов.

В этот момент дрон чуть наклонился, будто прислушиваясь к чему-то, чего не слышал никто другой.

— Внимание: кратковременные всплески дельта-волн в височных долях, — произнёс он чётко. — Повторить замер.

Октавиус нахмурился — или мне так показалось из-за сдвинувшихся линз.

— Повторить, — кивнул он.

И тут свет мигнул.

Раз. Другой. Мониторы погасли разом — все, включая тот, что был встроен в руку Октавиуса. Гул аппаратуры оборвался, и на три секунды в лаборатории повисла абсолютная, звенящая тишина. Даже дрон замер, будто выключенный.

Боль ушла. Вся. Разом. Будто кто-то выдернул из меня раскалённый стержень, оставив после себя только пустоту и лёгкое покалывание в пальцах. Я лежал, не смея дышать, боясь спугнуть это нежданное чудо. Три секунды. Целых три секунды без боли. Я успел почувствовать, как расслабляются мышцы, как отпускает стиснутые до хруста зубы, как воздух входит в лёгкие свободно, без сопротивления.

— Какого чёрта?! — рявкнул Октавиус, и его металлический голос в тишине прозвучал особенно резко. — Что за сбои в сети? Я требую объяснений! У меня на столе уникальный образец, а вы мне тут устраиваете отключения!

Ева подняла голову. Её взгляд скользнул по погасшим мониторам, потом — вверх, к потолку, словно она надеялась увидеть там причину перебоя. Она смотрела долго, пристально, будто пыталась взглядом продавить бетон и добраться до энергоузла. Словно её взгляд мог решить проблему. В её позе, в наклоне головы было что-то почти человеческое — раздражение, смешанное с любопытством. Но она молчала.

А я лежал и улыбался. Впервые за всё время. Три секунды свободы. Три секунды без боли. Я закрыл глаза и попытался растянуть их в целую вечность — но вечность не даётся бродягам из стоков.

Свет вспыхнул. Гул аппаратуры вернулся, обрушившись на меня лавиной звуков. Мониторы ожили разом, замигали индикаторы, дрон дёрнулся и снова заработал, будто ничего не произошло. Иглы и датчики снова вцепились в моё тело, и боль вернулась — резкая, злая, будто мстила за те три секунды передышки.

— Продолжаем, — сухо бросил Октавиус, даже не удостоив меня взглядом. — Зафиксировать сбой в сети. В отчёт. Если повторится — вызову техников, пусть разберутся.

Ева молча вернулась к своему планшету. Её лицо снова стало непроницаемым. Ни один мускул не выдал того, что она думала. Но на долю секунды её взгляд скользнул по мне — и я готов был поклясться, что в нём мелькнуло что-то похожее на понимание.

А потом всё пошло своим чередом. Как будто ничего и не было. Как будто я не успел почувствовать свободу.

А я лежал, стараясь не думать о том, что они сейчас видят у меня в голове. Потому что хуже всего было не то, что они найдут. Хуже всего было то, что я сам не знал, что там есть.

— Субъект Каликс, — голос Октавиуса прозвучал как финальная печать на документе. — Образцы тканей, крови и нейронной активности собраны на 87%. Первичный анализ показывает отсутствие биоактива при наличии аномальной резистентности к токсинам и нестандартной мозговой активности. Рекомендация: продолжить наблюдение и провести углубленное исследование биохимии. Анализ спинного мозга. Вполне вероятно, мы найдём там присутствие спор.

Он закрыл планшет, и этот щелчок прозвучал громче любого крика.

Ева наконец посмотрела на меня — не с сочувствием, не с интересом, а так, словно проверяла, не испортился ли образец. Её взгляд был коротким, холодным и очень точным.

Пределом испытания моего организма стало мгновение, когда игла вошла в мой позвонок. Боль окатила меня жгучей волной, которая мгновенно распространилась по всему телу, и я едва не закричал, стиснув зубы до скрипа. Каждая клеточка моего тела словно вспыхнула огнём, а сознание на мгновение помутнело от невыносимой боли. Минута моего позора и слабости — организм сам сказал мне «хватит». Он будто перещёлкнул предохранитель, чтобы я не сгорел от перегрузки. Мир вокруг меня стремительно терял краски и объём: всё стало серым, плоским, лишённым глубины и жизни. Я слышал лишь отдалённый треск мониторов и монотонные голоса, доносившиеся словно из другого мира. И в какой-то момент сознание покинуло меня — я отключился.

———

— Как там твой школьный проект? — Ди и Амелия пробрались на крышу одного из домов-муравейников. До платформы верхнего яруса оставалось ещё пять уровней, но отсюда, с крыши, искусственное небо казалось ближе. Обратная сторона платформы наверху состояла из экранных плит в виде сот, которые ночью показывали звёздное небо. Выглядело почти натурально, если не вглядываться в мелочи.

— Плохо, — сказала она, уставившись на искусственное небо. — Я его разломала прямо на уроке. — Она чуть рассмеялась. — Потом, правда, получила тумаков от родаков, но я довольна. — Она сняла рюкзак со спины и расстегнула молнию.

От рюкзака запахло чем-то сочным и вкусным. Свежей выпечкой с мясом. И ещё чем-то — тёплым. Домашним. Чай. Специи. Что-то, чего Ди не нюхал никогда.

Она присела на вентиляционную трубу, тянущуюся вдоль крыши.

— Оно того стоило? — Ди обернулся, подошёл, присел рядом, чуть заглянув в рюкзак. — Мы столько свалок тут прошуршали, чтобы ты в итоге сломала свой проект?

— Ты был прав: школа для неудачников, — отмахнулась она. — Там одни заучки, которые меряются своими оценками. — Она достала термос с чаем и свежую выпечку, которую взяла с кухни, когда убегала из дома.

Ди ухмыльнулся. Его фраза про «неудачников» тогда была больше от зависти, чем от отвращения. Он бы всё отдал, лишь бы оказаться на её месте.

— Зря ты так, — он вздохнул.

— Есть будешь? — Она не обратила внимания и была увлечена распаковкой для мини-пикника на крыше. Ей нравилось кормить Ди. Она спросила просто из вежливости, хотя видела, что он голодный. Он был для неё человеком с другого мира. Мира, где выжить — значит украсть еду, а не купить. И мира, где ты сам можешь стать чьей-то едой. И ей было это интересно. Интересно, как ребёнок выживает в этой злой и безжалостной среде.

Ди взял выпечку из её рук. Это была свежая булочка с мясом. Запах был настолько вкусным, что Ди едва не захлебнулся слюной. Но старался не подавать виду, что он голодный.

— Да, давай. Спасибо. — И аккуратно надкусил булочку.

— А как твоя гидропоника? — Амелия разложила еду на импровизированном столе между ними, но налила себе лишь чай.

Ди прожевал кусок и, проглотив, ответил:

— Вполне неплохо. — Он надкусил ещё. — Теперь, благодаря тебе, у меня есть вода. Хочу добыть семена и споры для грибов.

— Семена? — она прищурилась. — И где думаешь их брать?

— У утилизаторов. Иногда попадаются. Настоящие. Не синтетика.

— А если не найдёшь? — она наклонила голову набок, вопросительно взглянув на него.

Он пожал плечами, глядя на булочку, от которой уже пахло вкусным фаршем со специями.

— Тогда придётся искать где-нибудь ещё. У меня есть семена цветов, но ими не накормишься.

Она замолчала. Посмотрела на небо и игриво болтала ногой, отпивая чай из термоса и передав его Ди. Фальшивые звёзды мерцали ровно. Без сбоев. Идеально.

— А я... — начала она. — Я могу принести, если хочешь. Там, наверху, много садов. И наверняка кто-то поделится.

Он откусил ещё булочки, и слюна потекла у него по подбородку, позорно выдавая голод. Амелия увидела и чуть улыбнулась. Ди опустил термос на трубу и смущённо протёр рукавом.

— Просто есть хочу, — буркнул он, стесняясь, заметив, как Амелия улыбается.

— Вижу. — Она по-доброму улыбнулась. — Я взяла много сегодня. Моя няня очень вкусно готовит. С собой ещё возьмёшь.

— Почему ты дружишь со мной? — спросил он вдруг, откусывая сочный фарш с булочкой. — Там друзей мало? Я же явно не подхожу под твой... Ну, это...

Амелия вдруг нахмурила брови. Его слова её даже как-то обидели. Друзья у неё там были, но в основном либо заучки, либо пафосные мажоры, которые постоянно хвастаются новыми девайсами.

— Дурак, — чуть прошипела она и скрестила руки на груди. — То, что я с Помпея, это ещё не значит, что я должна дружить с такими же. Там одни напыщенные зануды.

— А я голодный бродяга, — резюмировал он. — И тебе интересно?

Амелия чуть расслабилась, пытаясь подобрать слова.

— Ты... Ты другой. В тебе нет того занудства, и ты не хвастаешься. Ты показываешь то, чего нет там. И это очень интересно. Даже небо тут... — Она задрала голову и на несколько секунд замолчала. — Небо тут необыкновенное.

— Искусственное, — Ди взглянул наверх, не переставая жевать.

Амелия вздохнула. Ди не понимал её. Вернее, он хотел бы понять, но он не жил там, где жила она. В мире пафоса и высокомерия. В мире, где каждый пытается выделиться перед другим — новый имплант, новый девайс, новая машина. И это раздражало. С самых пелёнок она была окружена заботой, и её постоянно баловали. Не сказать, что ей это не нравилось. Просто было уже обыденным и скучным. Она рано потеряла интерес к новым игрушкам и впервые осмелилась спуститься туда, куда другие дети с Помпея не спустятся даже под угрозой лишить всех игрушек.

Ди заметил, как она чуть загрустила, повесив носик. Он не мог её понять. Вернее, не хотел. Его жизнь была на грани. Он лишён всего. Даже родителей. Отца он не видел никогда. А мать... Мать умерла ещё в стоках. И он всегда об этом молчал. Просто отмахивался, что мама и папа постоянно работают, чтобы не казаться ей настолько убогим.

И тут он решил разрядить обстановку:

— А я котёнка в стоках нашёл.

— Где? — Амелия вдруг оживилась.

— Ага. — Он прожевал и запил чаем. — Вчера шёл к себе в... — Он чуть осёкся, едва не выдав, где живёт. — ...Домой. А там котёнок. Он будто сидел и ждал. Мяукал.

— А у нас наверху говорят, что урдиане — лучшие в генетике. Они и котят выводят. Наверное, у них убежал. Ты забрал его к себе?

— Ага. — Он доел булочку и взял вторую. — Правда, имя ещё не придумал. Думаю назвать её... — Он посмотрел на булочку и выдумал на ходу: — Була...

Амелия взглянула на него, на булочку, опять на него и прищурилась.

— А может, всё же, Пона?

— Пона?

— Да. — Она вновь глянула на мерцающее, искусственное небо. — Мне больше пончики нравятся, — замечталась она о своём.

— Хм... Пона... — Ди откусил кусочек от новой булочки. — Мне нравится.

Она улыбнулась. Он — тоже.

И звёзды мерцали над ними. Ровно. Без сбоев. Идеально.

А потом — свет. Белый. Режущий. Боль. Холод.

———

Я очнулся не от света и не от голоса — снова от боли. Она лежала на мне бетонной плитой, тяжёлой, равнодушной, давящей на каждую косточку. Казалось, по мне пробежалась вся банда «Кровавые». Крупные ребята, принимающие стимуляторы ради гипертрофии, отчего их головы кажутся непропорционально маленькими телам. И прошлись не раз, а по кругу, пока не убедились, что я больше не встану.

Я не сразу понял, что очнулся голым. Приподняв голову, я увидел собственный «отросток».

— Да, твою ж… — прохрипел я. — Они не могли накинуть что-нибудь? — Я откинулся назад, оглядывая тело — один сплошной синяк с кровоподтёками.

Мышцы не ныли — они кричали. Каждый вдох отдавался в рёбрах тисками. Спина горела, а в горле пересохло так, что язык прилип к нёбу.

Сквозь мутную пелену перед глазами я заметил стакан. Стеклянный, с прозрачной жидкостью внутри. Он стоял на краю передвижной тумбы — так близко, будто дразнил. Я не знал, вода это или лекарство, которое сделает хуже. Но мне было всё равно. Я хотел пить так сильно, что инстинкты сместили цель.

Я потянулся. Пальцы скользнули по холодному металлу, рука дёрнулась вперёд, отчаянно, по инерции… а тело не послушалось. Ремни то сняли, но сил не оставили. Я сорвался и рухнул вниз, плашмя, лицом вперёд, всем телом сразу. Как кусок навоза, шлёпнувшийся на пол: резко, без изящества, с прихлюпом.

Пол ударил в лицо жёстко, вышибая остатки воздуха. Мир погас, а потом вернулся — тусклый, гулкий, чужой. Холод бетона медленно пробрался сквозь кожу, но даже он не мог заглушить тяжесть, державшую меня внизу.

Подняться не было сил. Даже чтобы повернуть голову, нужно было собрать волю в кулак, а у меня не осталось ни кулака, ни воли. Я лежал, прижатый к полу собственной усталостью.

Где-то над головой щелкнул механизм, и раздался ровный, высокий, металлический голос:

— Субъект потерял устойчивость. Фиксирую падение. Травмы: вероятны ушибы мягких тканей. Рекомендовано: не предпринимать попыток к самостоятельному подъёму. Каликс, вы в порядке?

Это говорил дрон. Я даже не пытался поднять голову, чтобы посмотреть, где он. Просто слышал, как он разворачивается, сканируя пространство, будто я был неисправным механизмом.

— Ой… иди куда шёл, — одними губами произнёс я. — В задницу. Оставь меня в покое.

Тишина накрыла комнату — густая, вязкая, равнодушная. Только в углу мигал индикатор, отсчитывая последние секунды чьей-то жизни. А в груди тяжело, медленно стучало сердце — будто удивлялось, что ещё работает. Стакан остался наверху, недосягаемый, как обещание миража.

Гермодвери с шипением раскрылись, впуская ледяной воздух коридора — он пах чистым озоном, будто пришёл из самого верхнего яруса. Я услышал гулкий стук тяжёлых сапог. Смотреть на визитера не было ни сил, ни желания. Я просто лежал на животе, выбросив одну руку вперёд, другую прижав к боку. Губы пересохли до корки, и я ждал уже чего угодно. Даже свинца в затылок.

— Этот червь ещё живой, — произнёс голос, и моё сердце пропустило удар. Это голос. Лия. В её тоне не было удивления — сухое резюме, словно она пришла вынести мусор, а тот всё ещё и шевелится.

Меня резко схватили под руки. Боль вспыхнула по всему телу, пронзив каждую мышцу, будто по венам пустили ток. Меня рывком поставили вертикально. Я стоял вяло, как переваренная макаронина. Передо мной было лицо Лии — равнодушное, отстранённое. Но почему я был так рад её видеть?

— Ты поразительно живучий, Деон, — произнесла она, слегка прищурившись. — Методы Октавиуса обычно либо убивают, либо превращают человека в бесчувственный кусок плоти. Но ты… ты держишься. — Она кивнула, будто с похвалой.

Я хотел показать радость, но вместо этого закашлялся. И тут дошло: я стою перед ней абсолютно голым, едва держась на ногах, и моя «гордость» выглядит как флаг из носового платка.

— Если ты не заметила, то я стою перед тобой совершенно голый, — прохрипел я. — Но если ты планируешь и дальше меня разглядывать, то могу рассказать, как чувствую каждое дуновение ветра своим шлангом. Запишешь это в медицинский отчёт претору.

Её имплант на голове блеснул синевой, словно что-то фиксируя, Лия ухмыльнулась, оценивая мои слова.

— Ты всё дерзишь. — Она приблизилась чуть ближе. Я почувствовал запах её духов — сладкий, с нотками цветов, цитруса и масла дария. Он был мне знаком ещё с детства. Словно на мгновение очутился в прошлом. — Знаешь, Деон, я ведь даже немного завидую твоей несгибаемости. Даже после таких процедур твой дух словно показывает мне то, что ты хочешь занести в отчёт претору.

— А ты проживи там, где каждый смотрит на тебя как на кусок фикалия или мяса, может, станем родственными душами.

Лия улыбнулась и слегка кивнула. По её глазам я понял, что её мир сильно отличается от моего. Она привыкла к роскоши, дорогой технике и ресторанам, что не могут себе позволить даже жители верхних яров. Служба представлялась ей шансом на интересные приключения, возможностью вырваться из скучной и серой жизни в Поднебесном Помпее.

Постояв в раздумье пару секунд, она произнесла:

— Зря ты назвал свой отросток таким гордым словом. Однако отростки червяков меня не интересуют. Согласно протоколу, тебя переселяют в другое место. В блок для особых объектов. Там ты получишь форму и спальное место, пока мы не решим, что с тобой делать дальше.

— А вода там будет? — я причмокнул сухими губами.

— … И вода там будет.

Но в её голосе проскользнуло что-то похожее на усмешку — на долю секунды ей понравилась эта дерзость посреди краха.

Меня развернули и потащили к выходу. Я грустно попрощался со стаканом сомнительной жижи на медицинской тумбе.

Глава IV. «Черный Чемодан»

Медблок остался позади. Коридор пах иначе — сыростью и страхом.

Меня волокли по нему, будто я был не человеком, а мешком с отходами. Стальные импланты в пальцах охранников щёлкали, словно челюсти падальщиков, а хватка была такой, что рёбра ныли от каждого рывка. Я не сопротивлялся: сил не осталось, да и смысла в этом тоже не было.

Коридор тянулся вперёд, выгрызенный в сплошной массе креолита. Стены из грубого камня покрывала плёнка конденсата из гидравлического масла — капли стекали вниз, напоминая застывшую бирюзовую кровь. Свет здесь не горел по-настоящему: лишь полоса неонового стержня по обеим стенам, выхватывающая из темноты обрывки реальности, чтобы тут же снова швырнуть всё во мрак.

Высокая гермодверь, больше похожая на ворота склада, разъехалась. Мы прошли внутрь, и предыдущий свет теперь казался мне ярким полуденным солнцем — здешнее освещение давали лишь редкие аварийные лампы, выхватывающие из темноты куски бетона, чтобы тут же бросить всё обратно во мрак. Из-за этого тени казались живыми: они шевелились, тянулись, будто хотели ухватить за лодыжку и утянуть вниз, туда, где кончается даже отчаяние.

Когда меня швырнули в клетку, она лязгнула, точно пасть железной твари, наконец захлопнувшая зубы. Я едва устоял на ногах, но решётка не дала упасть — просто приняла, как яма принимает падаль.

Внутри пахло сыростью, кислым потом и чем-то ещё, от чего желудок сжался в тугой узел. Казалось, тут годами копилась чужая беда, и воздух насквозь пропитался ею. Этот запах въедался в кожу, оседал на языке неприятной горечью, и даже вдох казался предательством — словно ты добровольно глотаешь чужую боль. Пол был решётчатым: сквозь дыры тянуло холодом, и этот сквозняк не просто обжигал кожу — он вытягивал из тела остатки тепла, словно сама клетка хотела высосать из меня жизнь по капле.

Я знал, что под решётками — стоки и дренаж: видел такие сотни раз на нижних палубах Приуса. Но сейчас эти дыры казались не инженерным решением, а голодными пастями, готовыми проглотить всё, что от меня осталось. Каждый раз, когда взгляд цеплялся за отверстия, по спине пробегал липкий холодок, а в голове вспыхивала одна и та же мысль: «Ещё шаг — и ты просто провалишься вниз, в стоки, откуда уже не вылезешь».

В углу стоял бак с мутной водой. Жидкость внутри была серовато-зелёной, с маслянистой плёнкой на поверхности, и пахла железом и химией — будто её слили из системы охлаждения реактора. Разогнав пятно рукой, я припал к баку и жадно глотал воду, чувствуя, как по шее стекают холодные струйки. Вода царапала горло, отдавала горечью и запахом ржавчины, и на секунду показалось, что желудок сейчас вывернет наизнанку. Но я глотал дальше. Главное — хоть на миг заглушить эту сухую, царапающую боль, которая стала такой привычной, что я почти её не замечал. Каждый глоток был не просто водой — это была маленькая победа над жаждой, над слабостью, над тем, что пыталось меня сломать.

Напившись мутной воды, я с трудом сдержал тошноту. Осмотревшись, я заметил в углу старый матрас — точнее, то, что когда-то было матрасом: кусок ваты, обтянутый истлевшей тканью. Ситуация была вполне терпимой, мне приходилось спать и в худших условиях. В стоках Приуса это можно было бы назвать роскошью.

Я сел на матрас. Под рукой нашлась скомканная простыня — жёсткая и пахнущая плесенью, но всё же ткань. «Почти палата претора!» — усмехнулся я про себя. Эта колкость, брошенная в пустоту, немного ослабила напряжение: если я могу мыслить, значит, я всё ещё жив.

Тело всё ещё ныло, каждая мышца кричала от усталости, а синяки пульсировали в такт биению сердца. Я осторожно улёгся, натянул простыню до подбородка и замер. Пусть вокруг хоть весь мир рушится — сейчас меня защищала решётка, и впервые за долгое время я чувствовал себя почти в безопасности. Скорее, в короткой, хрупкой паузе между ударами. И этой паузы хватило, чтобы закрыть глаза. Всего на секунду. Просто дышать.

Я затылком чувствовал на себе взгляд. Тяжёлый, как чужая рука на затылке. Он давил так, что даже дышать становилось труднее — словно воздух в отсеке сгустился, пропитавшись чужой усталостью и страхом.

Я открыл глаза медленно, будто каждое движение стоило капли сил, и повернул голову в сторону. Напротив была ещё одна клетка, и в её густой тени точно кто-то сидел. Я прищурился, всматриваясь в полумрак. Да, там кто-то есть. Фигура сидела неподвижно, почти сливаясь с металлической обшивкой склада, и только редкие вспышки ламп выхватывали из темноты то когтистую кисть, то белёсый отблеск глаз.

— За что тебя сюда? — спросил он так тихо, что голос прозвучал не как звук, а как царапина по нервам. Хрип и гортанные нотки делали каждое слово чужим, словно он давно не говорил вслух, а только шептал в пустоту.

— Отвяжись, — бросил я, не глядя на него, плотнее подтягивая к себе жёсткую, пахнущую плесенью простыню. — Дай поспать.

— Понимаю, — монотонно отозвался он, и в этом слове не было сочувствия — только знание, выжженное долгим ожиданием. — Это единственное, чем тут можно заняться.

— Угу, — буркнул я. — Раз только это тут предлагают, я этим и займусь.

— Жаль… А я хотел пообщаться.

— Пообщайся со стеной, — сухо отрезал я.

И он умолк.

Тишина в отсеке была не пустой — она была тяжёлой, плотной, будто сама клетка накопила её за годы чужих страданий. Даже гул вентиляции звучал как далёкий стон. Я почти убедил себя, что теперь можно закрыть глаза и провалиться в забытье, пусть даже на пару минут.

Но в голове вдруг вспыхнул чужой шёпот — резкий, пронзительный, как осколок стекла:

«М-МАМА… Я… Я НЕ СЛЫШУ ТЕБЯ… УСЛЫШЬ МЕНЯ… УСЛЫШЬ…»

Он ворвался в сознание не как мысль, а как физическая боль — острая, выворачивающая изнутри, будто кто-то сжимал мозг в кулаке. Я не выдержал и повысил голос, сам не замечая этого:

— Да заглохни ты уже!

Голос пропал моментально, будто его срезали ножом. На секунду я даже не поверил в тишину. Просто выдохнул, чувствуя, как напряжение отпускает плечи, но вместо облегчения пришла другая тяжесть — глухое предчувствие, что затишье ненадолго.

— Что ты сказал? — будто отойдя от шока, спросил незнакомец. Голос его дрожал, и эта дрожь отдавалась где-то под рёбрами, как эхо чужого страха.

— Я говорю, заглохни уже. Достал со своей мамой. Дай поспать, — буркнул я, снова устраиваясь на матрасе, который скрипел и пах плесенью, как склеп.

— Но… Это невозможно… — вдруг резко подался он к решётке, и металл звякнул под его хваткой, будто клетка сама испугалась. — Ты не мать… Это ты!.. Мы знаем тебя! Почему мы тебя не слышим?!

— Оглох? — холодно ответил я, поудобнее подтягивая простыню, которая царапала кожу наждаком. — Вызови медика.

— МАТЬ НЕ СЛЫШИТ ТЕБЯ! — взвыл он, и этот крик прозвучал не снаружи, а прямо внутри моей головы, сливаясь с тем самым голосом, будто они были одним целым.

Тут я резко открыл глаза. И в этот миг всё встало на свои места, как сломанные кости, вставшие на место — и от этого стало только больнее. Я понял, что слышал не его физический голос. Я слышал трансляцию его разума. Он взывал к своей матери телепатически, а я улавливал это, как чужую частоту. Он был заражён некровирусом. Не до конца, чтобы стать конструктом, но достаточно, чтобы потерять границы личности. Новый вид? Или просто его организм сдерживает заразу? Загадка, которую мне не хотелось разгадывать.

— ТЫ ДЕФЕКТ… ТЕБЯ НЕ ДОЛЖНО БЫТЬ! ЭТО НЕВОЗМОЖНО!

«М-МАМА… ОН ЗДЕСЬ… ОН РЯДОМ… УНИЧТОЖИТЬ ДЕФЕКТ… УБИТЬ…» — голос накатил волной, оглушая. Он бил по вискам, заставлял зубы сжиматься до хруста.

«М-МАМА… МНЕ СТРАШНО… МНЕ НЕ УБИТЬ… НЕ УНИЧТОЖИТЬ… ПРОШУ… НЕ ОСТАВЛЯЙ… ПРИДИ КО МНЕ… СТРАХ…»

Слова сплетались в сплошной вой. Оставалось только одно желание — заглушить его любой ценой.

Я поднялся, пересиливая боль в рёбрах. Ноги подкашивались, но я подошёл к решётке и, глядя прямо на него, с яростью прошипел:

— ДА, ЗАТКНИ СВОЙ ПЕРЕДАТЧИК, ТРАНСЛЯТОР ХЕРОВ!!!

Я не сразу понял, что был зол на эту тварь. Такие чувства для меня редкость. Но мужчина резко отбежал от решётки, как от раскалённого железа. С глухим шлепком врезался в стену и сполз на пол. Это не был физический удар. Это был ментальный шок. Для вируса, способного уничтожить цивилизации, моя абсолютная пустота и равнодушие оказались непреодолимым барьером.

Он подтянул колени к груди, обхватил их — пальцы дрожали, впивались в собственные кости. Будто он пытался удержать себя от того, чтобы не броситься на прутья.

Он не отводил взгляда. В его почти бесцветном глазу не было спокойствия. Другой глаз — залитый кровью — словно жил своей жизнью. Там был только страх. Чистый, первобытный ужас существа, которое впервые осознало, что оно одно и никто не придёт на помощь.

Это и был его первый раз. Он потерялся. Он был не охотником — он был загнанным зверем, который не знает, куда бежать, и уже не верит, что выход существует.

Голос в голове стих, оставив звенящую пустоту. В этой тишине я слышал лишь тихий, прерывистый хлюп — как будто он сдерживал рыдания, пытаясь остаться хотя бы чуточку похожим на чудовище.

Я стоял, уставившись на него пожирающим взглядом. Моё естество его ненавидело. Просто всем существом — окажись он по эту сторону решётки — я бы разорвал его в клочья. Давно забытое чувство, будто достал старую, любимую книгу из долгого ящика. И он это чувствовал. Наверное, от этого и скулил. Но мне было плевать. Мне хотелось спать, а этот кусок вонючего мяса мешал.

Чуть успокоившись, я процедил ему в тень:

— Ещё один писк из твоей пасти — и… — запнувшись, осёкся. «А что и"? Я тут, он там. Не достану». Да если и достану, он физически может быть сильней меня. — Ну, ты понял! Спи давай, — многозначительно добавил я, будто он действительно оценил серьёзность угрозы.

Я отвернулся, чтобы лечь на матрас, представляя, как мирно засыпаю, но раздался краткий рев сирены. Гермодверь раскрылась с тяжёлым вздохом. За ней стояла огромная клетка — высотой и шириной с саму дверь. Она была плотно накрыта брезентом, потемневшим от копоти. Я удивился, что такую махину вообще протащили в проём. Её везли на гравиплатформе двое охранников мимо моей камеры — платформа едва слышно гудела, сопротивляясь чудовищному весу. Я услышал тихий гулкий рык под тканью и лязганье цепей.

«Что они, мать твою, притащили сюда?»

Охрана оставила клетку у стены. Гравиплатформа отъехала, и решётка с гулким стуком упала на пол.

— Надеюсь, с этим проблем не будет, — произнёс первый, поправляя ремень. — Беатрисс сказала быть с ним поосторожнее.

— Претор заверял, что клетка из особого сплава титана и хрома класса «Инферно». Выдержит.

— Если не выдержит, опробую свой дробовик, — рассмеялся первый, похлопав по оружию.

— Встань в очередь, — с вызовом ответил другой, и они направились к выходу.

Первый остановился напротив клетки недоделанного конструкта.

— Смотри-ка, а этот тих, — изумился он. — Что с ним? Больше не тянется к нам как обезумевший маньяк.

— Ты его так? — в голосе была насмешка.

Если бы я ответил правду, он бы смеялся до самой своей комнаты. И я лишь пожал плечами.

— Пойдём, — поторапливал напарник. — У нас ещё дел много.

Они направились к выходу.

— О, а тут случай был. Мы с пацанами поймали синего, из одержимых. Так этот хер клетку зубами перегрыз и помер… — смех. — Представляешь? Собственный зуб в мозг ему вошёл, прикинь?.. — Оба заржали.

Двери закрылись с глухим лязгом, отрезав голоса. По полу прошла короткая вибрация.

Проводив их взглядом, я прижался лицом к решётке. Сон пропал начисто.

Я перевёл взгляд на скулящего в своём вольере заражённого, затем на таинственную клетку под брезентом. Меня разрывало любопытство. Жгучая любознательность — приоткрыть брезент и глянуть, что там.

«Мутант? Особый вид конструкта? Или какой-нибудь усыпленный голем?» — мысли метались, цепляясь за детали: глухой рык, короткий лязг цепи.

— Может, Лие дали успокоительное? — одними губами произнёс я и улыбнулся, представляя её там.

Но улыбка растаяла.

Мысли подбрасывали образы, но ни один не объяснял эту тяжёлую, неподвижную угрозу. «Нет, это не Лия…» — шутка вышла пустой. То, что скрывалось за тканью, изумляло массой. Химия требует инъекций, а тут стояла тишина, будто не химия, а сама пустота глотала попытки вырваться.

Я отлип от решётки, нащупал матрас и сел, не отводя взгляда от клетки. Она будто смотрела на меня в ответ — тяжёлым взглядом неизвестности.

— Ты не боишься… — тихо прошипел мужчина, словно спрашивая разрешения.

— Я что сказал? — грубо оборвал я.

Мужчина умолк. Теперь в его тишине слышалось лишь подчинение.

Я незаметно для себя уснул. Провалился в темноту без сновидений. Мирно, спокойно. Как будто тьма нежно меня убаюкала.

———

Стоки. 3 года назад.

Моё жилище не отличалось просторностью и комфортом. Оно представляло собой бетонную конструкцию размером три на четыре метра — бывший узел связи диспетчеров стоков, зажатую между магистральной трубой охлаждения и внешней обшивкой кротогорда. В воздухе витал запах прелого, нагретого пластика гидропоники и моего пота.

Единственным источником звука, помимо гула труб, была Пона. Она бесшумно появилась из вентиляционной шахты под потолком, мягко приземлившись на все четыре лапы. В зубах она держала крысу — крупное лысое животное с рудиментарным третьим глазом на лбу. Кошка положила добычу у моих ног, села рядом и начала умываться, словно намеренно не обращая на меня внимания. Гордая охотница.

Я оттолкнул мёртвую крысу в угол, к остальным трофеям.

— Хорошая девочка, — произнёс я хрипло, почёсывая кошку за ухом. — Снова очищаешь вентиляцию от паразитов?

Она мурлыкнула, и звук напоминал треск статического электричества.

— Только будь осторожнее там. Оставаться здесь в одиночестве не самое приятное занятие.

Пона слегка прижалась к моей руке, позволила погладить себя и направилась к своему спальному месту.

Мне всё ещё казалось странным, что в этом месте такое редкое животное выбрало именно меня. Я читал, что многие виды животных были завезены сюда колонистами тысячи лет назад и постепенно адаптировались к местным условиям. Кошки же стали своеобразным символом аристократии — их держали только самые состоятельные и влиятельные жители.

В то время как собаки, хомячки, свиньи, коровы и другие домашние животные спокойно уживались в Шпиле и Нижних Ярах, кошки в этих местах были редким исключением. Их почти невозможно было встретить на улицах, и уж тем более никто не ожидал увидеть кошку в стоках — тёмных и сырых туннелях, где обычно обитали лишь крысы и другие нежелательные гости.

Когда я её нашёл — маленькую, но удивительно грациозную, с блестящей шерстью и пронзительным взглядом, — это было настоящим физическим потрясением. Она сидела в углу, словно ожидая кого-то, и мне даже показалось, что она искала именно меня.

Я с улыбкой посмотрел ей вслед и вернулся к работе с фильтром для воды. Устройство никак не хотело функционировать должным образом, а растения в гидропонике могли погибнуть. Помимо обычных овощей, я выращивал редкие грибы, которые быстро раскупались в Нижних Ярах. Эти грибы обладали свойствами дурмана и сидатила, и я понимал причину их популярности — жизнь в Шпиле и работа в Нижних Ярах являются значительным стрессом для обычного человека.

Кошка издала какой-то звук и, выгнув спину, поскребла когтями о стену, затем зевнула.

Ударив по фильтру, я всё же сумел вставить третий фильтр, и аппарат тихо зашумел, выдав тонкую струйку чистой воды.

— Наконец-то! — произнёс я, вытирая руки о свою одежду. Затем я взял миску и первым делом налил воды для своей помощницы. Кошка благодарно потерлась мордочкой о мою руку и начала пить.

— Фильтров должно хватить на неделю, — сказал я, нежно поглаживая её.

Пона слегка выгнулась, не отрываясь от миски с водой.

Ночью она всегда спала у меня на груди. Всегда. Как будто охраняла. Я просыпался от того, что она устраивалась под самым подбородком, сворачивалась клубком, и её вибрация отдавалась в рёбрах, как второй пульс. Я не мог пошевелиться, чтобы не разбудить её. И не хотел. Это было единственное тепло, которое я знал.

Иногда она приносила мне крыс прямо на грудь, пока я спал. Я просыпался от того, что что-то холодное и мокрое касалось моего лица. Открывал глаза — а там Пона. Сидит. Смотрит. Ждёт. Гордая. Как будто говорит: «Смотри, я тебя кормлю». Я брал крысу, говорил «спасибо», и она уходила. Довольная.

Она боялась грозы. В стоках не было грозы, но были выбросы токсина. Когда трубы начинали гудеть громче обычного, она забивалась под плед и сидела там, пока всё не стихало. Я гладил её через ткань и говорил, что всё хорошо. Она не верила. Но оставалась.

Она мурлыкала только для меня. Никогда — при других. Я проверял. Когда приходили торговцы или бандиты, она замолкала. Сидела в углу. Смотрела. Но стоило им уйти — она возвращалась ко мне и мурлыкала. Так, что вибрировали стены.

«Ты знаешь, что мне сегодня приснилось?» — спросил я однажды. Она посмотрела. Мурлыкнула. Я рассказал. Она не поняла. Но слушала. И это было всё, что мне нужно.

«Если я умру — ты меня съешь?» — пошутил я как-то. Она фыркнула. Я засмеялся. Она обиделась. Полдня не подходила. Я извинялся. Она простила.

«Обещай, что не умрёшь раньше меня», — сказал я ей как-то ночью. Она мурлыкнула. Я знал, что это глупо. Но сказал. Потому что боялся. Потому что она была единственным, что у меня было.

Я не знал, что это был последний раз.

Внезапно снаружи послышались шаги — чёткие и ритмичные, как будто человек уверенно направлялся прямо к нашей двери. Я замер, моё сердце забилось быстрее, а каждая клеточка тела наполнилась напряжением. Пона тоже застыла: она только что свернулась клубком на ящике с гидропоникой, но теперь превратилась в каменное изваяние, прижавшись к тёплому металлу. Её единственный живой глаз не моргал, неотрывно следя за дверью.

Помещение, в котором мы укрылись, не имело ни окон, ни щелей — полная темнота окутывала нас, и фиолетовый свет от фитоламп не должен был выдать наше присутствие. Однако я решил принять дополнительные меры предосторожности. Я тихо потянулся к засовам на двери, стараясь не издать ни единого звука, который мог бы нас выдать. Моя рука легла на обрезок трубы, прислонённый к колену.

— Эти централовские совсем оборзели, отвечаю! — послышалось снаружи, словно кто-то говорил через нос в респиратор, натянутый на лицо. Я на всякий случай приглушил панель освещения до минимума, оставив лишь тусклое свечение ламп над грядками — фиолетовый спектр почти не виден сквозь сталь.

— Ща мы с ними побазарим. Решили нашу делегу в Ярах отжать. Совсем за терпил нас держат, — поддержал второй.

— Да, если шо, пацаны сзади на фоксе будут, пока мы с буграми рамсы качать. Впрягутся, если шмалять начнут.

По жаргону было понятно, что это «Костеголовые». Не самые умные ребята, но любители драк и перестрелок. Худшие соседи во время облав.

Звуки шагов прекратились, казалось, прямо напротив моей гермодвери. Металл едва заметно завибрировал под чьим-то весом.

«Только этого ещё не хватало», — подумал я. Теперь снимать дверь с электромагнитного замка означало подписать нам смертный приговор. Но и сидеть взаперти, когда рядом идёт разборка…

— Сига, вон они. Давай я побазарю с этими терпилам?

— Я сам побазарю, — ответил более грубый голос из-под респиратора.

Вдалеке раздались звуки шлепанья ног по сточным водам. Две группы двинулись навстречу друг другу, и в воздухе повисла густая давящая тишина.

— Ну, кто будет говорить? — раздался голос

— Я буду говорить, — ответил другой голос. — Склады «Сказка» теперь наша территория. Там работают наши близкие и родственники, которые хотят жить мирно. А вы мешаете им. Теперь следить за этим местом будем мы.

— Это… Нифига! Что за беспредел? Да нам всё равно, кто там работает. Это наша территория уже много лет. Почему мы должны уступать её вам?

— Я уже говорил, что там работают наши ребята, и вы их за это притесняете. Им некомфортно. Поэтому мы решили, что будет лучше отдать склады нам.

— Не, ну ты посмотри, какой борзый. Тебе что, в черепе лишнюю дырку накрутить?

Лязгнули затворы.

— Мы не пришли воевать, — раздался спокойный голос, вероятно, представителя «Централа». Он звучал так, будто говорящий читал текст с планшета, а не вырос в этих трубах. — А пришли на компромисс. — Последовала напряжённая пауза. — Вы нам отдаёте склады, а мы вам цех по переработке металлов. Все в плюсе, и никто не погибнет сегодня.

Послышалось задумчивое бормотание.

— Не, ну это… В принципе, так-то нормуль. А чо вы так решили нам отдать?

— Территория давно уже не в зоне наших интересов, — централовский говорил так, будто был начитан — без явно выраженного жаргона и по делу. — И война между нами может повредить и так хрупкую иерархию в нашем обществе. Не хотелось бы ещё привлекать «Кровавых».

— Не, ну логично. Те ваще беспредельщики. Базарить не любят. — Он задал небольшую паузу. — Не, ну а чо? В принципе, нормуль.

— Договор?

— Да конечно, чо нет то? — раздался противный смешок и хлопанье рукопожатия.

— Ну вот и догово…

Голос резко оборвался на полуслове. Без криков боли. Просто звук исчез, сменившись тяжёлым, влажным хлюпаньем.

Снаружи мгновенно стало шумно.

— Твою мать, дикие! — крикнул один из «Костеголовых». Его голос сорвался на визг. — Валим их!

— М-мы… — послышалось глухое мычание, переходящее в утробный рык. — Пища. Еда. М-мааа…

— Вот сейчас и оторвемся, — сказал тот же голос, пытаясь вернуть контроль, и сделал первый выстрел.

За стальной переборкой началась бойня. Зверь зарычал и взвыл как бешеный. Звуки выстрелов раздались со всех стволов. Рык, крик. Одержимые за стеной лютовали, а бойцы не переставали стрелять. Глухие хлопки кустарных дробовиков сливались с влажным хрустом костей. Они выбрали стоки специально — звук тут тонет в воде и бетоне, а лифтеры сверху видят только помехи на сканерах. Для них мы внизу — просто биомусор фонящего реактора.

Я не расслабился. Наоборот. Я метнулся к панели управления дверью и ударил ладонью по кнопке блокировки магнитных замков. Раздался тяжёлый щелчок — теперь мы запечатаны. Свет погас полностью, оставлен только дежурный красный диод аварийной системы.

Пона зашипела в темноте, почувствовав мою резкую смену настроения. Она шарахнулась мне под ноги, ища защиты. Я опустился на корточки, сгрёб её одной рукой, прижал к груди и рухнул на пол, откатившись вместе с ней в самый дальний угол комнаты, подальше от вентиляционной шахты.

Я лежал на животе, прикрыв кошку своим телом и свободной рукой зажимая ей пасть, чтобы она не издавала испуганных звуков. Она пыталась вырваться, царапая мне руки сквозь ткань робы, но я держал её крепко.

Мы были не в безопасности. Между нами и жестокой схваткой снаружи находилась лишь тонкая стальная преграда. Любой из тех, кто спасался от одержимых, мог попытаться проникнуть внутрь. Или же сами твари могли почувствовать тепло нашего тела через воздуховод.

Сердце бешено колотилось, отдаваясь пульсацией в висках. Постепенно бойня затихала.

— Ха! Как я его видел? — восторженно произнёс «Костеголовый».

— Блин, пару наших зацепило. Надо бы убрать их тела на Верхний Яр, чтобы не встречаться с ними среди этих блуждающих мясников. Не по понятиям как-то будет.

— Согласен, — поддержал первый.

— Надо уходить, — раздался голос централовского. — Наших тоже задело. Разговор, надеюсь, мы умяли?

— Да без базара. Завтра мои ребята уже будут в цехах. Только без кидалова, понял?

— Да понял-понял.

Шум прекратился так же внезапно, как и начался.

Мы ещё долго не решались пошевелиться. Пона успокоилась и потерлась головой о мою ногу, требуя внимания.

— Что ж, Пона. Никто нам не гарантировал безопасность тут.

Усталость навалилась на меня, словно свинцовая плита. Сегодня я слишком перенервничал. Признаться, такие «стрелки» случаются здесь редко. Я лёг прямо на расстеленные коробки, подложив старый термо-плед и укрывшись брезентом. Пона свернулась у меня на груди, её вибрация действовала лучше любого успокоительного. Последнее, что я запомнил — запах её шерсти и вкус жареной крысы на языке, отдающий тиной.

А потом — сирена.

Резкая. Режущая. Не та, что во сне. Настоящая.

Я распахнул глаза. Потолок камеры. Решётка. Холодный пот на спине.

Запах Поны ещё стоял в носу — тёплый, живой. Но это был только запах. Её не было.

Я сел на матрасе. Сердце колотилось где-то в горле. Во рту — сухость. В голове — пустота.

За стеной камеры раздался глухой лязг. Гермодверь открылась. По коридору шли шаги — тяжёлые, ритмичные. Двое.

— Собирай манатки, — рявкнул один, ударив по прутьям. — Претор ждать не любит.

Я не пошевелился. Секунду смотрел на них, запечатлевая детали: потёртую броню, усталые лица. Потом медленно, будто каждое движение стоило сил, поднялся.

Матрас чуть выдохнул, выдавая затхлость.

Я задержал взгляд на клетке под брезентом. Та снова шевельнулась. По металлу пробежала дрожь. На миг показалось, что под тканью кто-то повернулся ко мне — почуял мой уход.

Мужчина в соседней камере приподнял голову. Наши взгляды встретились. В его бесцветных глазах не было угрозы — только странная, нечеловеческая пустота одиночества.

— Ты уходишь, — прошептал он.

Мне было плевать на его судьбу. Важнее было, что будет со мной. Отпустят или посадят рядом? В любом случае мы с ним чем-то похожи...

Охранник нетерпеливо дёрнул решётку.

— Да, шевелись ты!

Я сделал шаг вперёд. Решётка открылась с визгом, резанувшим по ушам. Я вышел из клетки, и на секунду показалось, будто воздух стал чище — до этого камера удерживала свой затхлый пузырь страха.

Не обернулся ни на мужчину, ни на таинственную клетку. Если сделаю это — остановлюсь. А остановиться сейчас означало бы сломаться.

— Давай, двигайся, — рявкнул второй, подталкивая кибернетической рукой в спину.

Я пошатнулся, но удержался. В груди кольнуло — то ли от рывка, то ли от понимания, что пути назад нет.

Глава V. «Чистая Кровь»

Пути назад не было. Был только путь вперёд — в кабинет претора.

Гермодверь за спиной закрылась с глухим гидравлическим вздохом, отсекая шум тюремного блока. Здесь, на средних ярусах замка, воздух пах иначе — стерильной чистотой озона, холодной смазкой и резиной, пропитанной душистым дарием. Охрана вела меня под руки, переговариваясь вполголоса и делая ставки на исход аудиенции в зале Самаэля.

Кабинет претора ничуть не походил на тронный зал из сказок нижних стоков. Никакого золота, никакой показной роскоши — только матовый тёмно-серый металл переборок и панорамное окно-экран, транслировавшее жёлто-серый туман Верхнего Яра. Город казался исполинским шрамом на теле мира. Сам Самаэль стоял у проекционного стола в своём деловитом костюме, неподвижный, словно отлитый из адамантия. Когда я вошёл, он даже не повернул головы.

— Благодарю, — сказал он охране. — Оставайтесь за дверью, пока не вызову.

Его голос прозвучал ровно, без привычной скрытой угрозы, отчего стал ещё более зловещим.

Я оглянулся вслед уходящей стражи и, прихрамывая на левую ногу, подошёл к столу. Сел прямо на столешницу, игнорируя жёсткие стулья: ноги всё ещё плохо слушались после процедур Октавиуса. Свисая с края, я чувствовал себя особенно жалким в робе, больше похожей на мешок для трупов.

Самаэль бросил на меня странный взгляд, внимательно изучая. Казалось, я был белым пятном на прозрачном фоне.

— Даже не поздороваешься? — спросил он.

Я кивнул. Находиться в компании этого человека мне хотелось меньше всего. Просто потому, что начнёт душить своими речами, от которых голова начинает болеть.

— Лия сегодня освобождена? Что-то я её не наблюдаю. Не боитесь, что могу напасть? — я демонстративно огляделся по сторонам.

Претор едва заметно улыбнулся, уловив скрытый смысл.

— Моя реакция позволит выхватить револьвер быстрее, чем ты успеешь моргнуть. Возможно, страх тебе чужд, но здравый смысл должен подсказать, что это нецелесообразно. Однако вопрос о Лии задан неспроста.

Я почувствовал неловкость и слегка покраснел, стараясь скрыть смущение.

— Я…

— Я пригласил тебя сюда не ради Лии или твоих фантазий, Деон, — прервал меня Самаэль. Его взгляд стал серьёзным. Он сделал пасс рукой над столом, активируя сенсор. В воздухе повисла полупрозрачная голограмма человеческого тела в 3D-проекции — вероятно, моего. Сначала она вызвала лишь умеренный интерес, но когда изображение увеличилось до клеточного уровня, я замер. Не потому, что разбирался в биологии, а потому, что никогда прежде не видел подобных проекций.

— Именно ради этого ты здесь, — начал Самаэль сухо, указывая длинным пальцем на мерцающую кожу. — Твой уровень абсорбции токсинов соответствует десятилетиям жизни рядом с кислотными стоками Помпея-Приуса.

Я кивнул с сарказмом, делая вид, что понимаю.

— А можно как-то попонятнее? Для дурачка, который ни разу не слышал таких умных слов, типа «абсорбции»?

Самаэль не вздохнул. Только кинул тяжёлый взгляд:

— Я буду объяснять так, как нужно. Мне важно не то, чтобы ты понял. Важно, чтобы ты слушал. — Он дождался моей тишины и продолжил тем же тоном: — Иными словами, ты восстанавливаешься быстрее, чем сгораешь. Это не мутация и не заражение… — Он хмыкнул, почесав подбородок. — Некая степень человеческой адаптации.

Он провёл ладонью сквозь проекцию, спускаясь вдоль позвоночника. Изображение стало прозрачным, обнажив нервную систему.

— А вот здесь начинается самое интересное. То, что ты называл последствиями укуса вормшера…

— Кого? — не понял я.

— Тех червячков, что кусают во сне.

— А… — я скривил лицо.

Претор на секунду усомнился, стоит ли продолжать, но всё же заговорил:

— Эти клетки, — он указал на чёрные мёртвые пятна среди серебристых нейронных нитей спинного мозга, похожие на обугленные кратеры, окружённые кольцом неопределённой субстанции, — мертвы уже несколько лет. Боль от такого должна была либо убить тебя, либо превратить в пускающего слюни идиота. — Он прищурился, взглянув на меня. — Однако боль просто остановилась на этом уровне. Твои уникальные антитела находились в пассиве, пока их что-то не активизировало. — Самаэль приподнял бровь. — Октавиус потратил часы на картирование твоей синаптической сети. Он разочарован отсутствием следов некровируса. Зато нашёл это. Нервная система страха и эмпатии была повреждена нейротоксином вормшера. Ты выжил только благодаря тому, что твои антитела вступили в борьбу. Они уничтожили вирус, но вместе с ним ликвидировали способность испытывать страх и эмпатию. Понимаешь?

Я медленно кивнул, скрестив руки на груди. Вся моя бравада, весь сарказм, служивший бронёй в стоках, вдруг показался чужим. Значит, дело не в том, что я опытный выживальщик после смерти Поны. Дело в том, что во мне просто нет проводов, чтобы замкнуло от ужаса. Я всегда считал это последствием потери последнего, что было мне дорого.

Проекция поднялась выше, фокусируясь на головном мозге. Самаэль увеличил миндалевидное тело. Внутри зияли тёмные провалы, похожие на высохшие русла рек.

Я смотрел на дыры в собственном мозгу почти равнодушно.

— Физическая деградация лимбической системы, — подытожил он, убрав руки за спину. — Центры эмпатии, страха, привязанности. Атрофированы. Вырезаны. Сожжены некровирусом.

— Это хорошо? Или плохо? Понятия не имею, как реагировать.

— То-то и оно, Деон. В тебе выжжено то, что вызывает эмоции. Ты воспринимаешь мир с удвоенной ясностью. Без злобы, без сожаления. Просто расчёт. Наведи на тебя револьвер — ты и с места не сдвинешься.

— Теперь факты. — Самаэль отошёл от стола и встал напротив окна. — Де-юре, согласно протоколам, твоё тело мы должны разложить на атомы для создания сверхсолдат подразделения «Доминант». Наличие некротических узлов классифицируется как несанкционированная плоть. Повреждение мозга трактуется как вмешательство вируса. Перед законом конклава ты заражён, Деон. — Он выдержал паузу. — Моя обязанность — передать тело Октавиусу для деконструкции, а то, что останется, запечатать в банку для музея редких экземпляров.

Тишина стала плотной. Претор смотрел на город, и впервые его идеальная осанка казалась чуть расслабленной — уставшей.

— Но есть де-факто, — продолжил он тише. — Я поднял архивы. Твоя мать погибла в стоках Приуса. Но родилась она в Верхнем Яре, в роду знатных торговцев. Семья пала жертвой бюрократии. Мать стёрли со всех бумаг, но медицинский реестр почему-то позабыли. Там ты светился красным, как ошибка кода. Я передал документы своим людям. Пусть смерть матери будет не зря. Но меня привлекло другое… — он приподнял указательный палец, акцентируя слово, — твой отец.

Я хмыкнул:

— Спасибо за расследование… Новость о происхождении скорее оттолкнула. Быть роднёй этих напыщенных хряков сверху меня не улыбало. Но… Отец? Десятки тысяч гибнут за конклав. Что в нём особенного?

Претор словно прочитал мои мысли.

— Я также поднял архивы администрации. Записи о вспышке вируса-паразита в шахте Рейн-Прайм двадцать пять лет назад. — Он зачитал с планшета: — 3-й Прайм-отряд «Виверны Хаоса», взвод Спецподразделения Священного Льва, год 4536 от Н.К. Цель: мутант класса V: Иерхорсис. Уровень: демон. Потери: 92%. Статус: успешна. Твой отец — Вектор Каликс, лев-ветеран, позывной «Клык». Время удержания: семнадцать минут. Статус: погиб.

Самаэль перевёл взгляд на меня. Я был ошеломлён. Я понятия не имел, кто такие львы-ветераны, но сухой доклад звучал весомо.

— Семнадцать минут против сущего демона, Деон. Представь это. Не сказки про богатырей. Реальность: запах горелой плоти, рык, товарищи, падающие один за другим, и ты стоишь. Потому что приказ — стоять. Пока не упал.

Претор дал информации осесть, как пеплу. Чуть вздохнув, опустил планшет.

— Как я отмечал, он принадлежал к рейнам. В крови присутствовал уникальный рецессивный маркер — природный иммунитет к вирусу-паразиту, приводящему к деградации вплоть до инфузории. Рейны адаптировались. Аналогичный признак обнаружился в тебе. Твоя невосприимчивость к вормшерам исключительна. Согласно отчётам хирургов, в плодный пузырь, когда ты был в утробе, ввели экспериментальный токсин. Неясно, пытались ли создать суперсолдата — эта информация недоступна даже «Нексусу», но я намерен выяснить.

Самаэль повернулся ко мне. Его глаза смотрели прямо в мои.

— Тебя не пытались сделать монстром. Врачи хотели усовершенствовать природный дар рейна сывороткой. Ошибка протокола модификации сделала тебя самым чистым человеком если не на Геонне, то в Помпее-Приусе точно.

— Я родился в Приусе. Про Рейн-Прайм слышал лишь в байках — город-армия, воспитывающая героев. Говорят, пустынные народы Гиизы их побаиваются. Но чтоб самому быть… Вы серьёзно?

— Верно, Деон. Твой отец — из Рейн-Прайма. Лев-прайм. Отдавший жизнь в борьбе с мутантом класса «демон». Это сильно даже для легенд.

Самаэль вернулся к столу. Голограмма мозга выставляла напоказ мою мёртвую душу. Он выдохнул.

— Теперь переходим к проблеме бюрократии. Если мой дрон отправит этот отчёт в «НЕКСУС», сюда прибудет другой претор. Более фанатичный, с подписанным протоколом «Дельта». Он увидит повреждённый мозг и сожжёт тебя заживо для чистоты человечества, или разберёт на атомы. А потом спустит всех собак на нижние уровни с тотальной санацией гепалмом. Для него это рутина, а для Помпея-Приуса — фатальная катастрофа. Экономика рухнет на десятилетия.

Я сглотнул ком в горле. Впервые за долгое время внутри шевельнулось нечто холодное. Страх? Нет. Просто понимание хрупкости нити, на которой висит моя голова и голова целого города.

— Поэтому мы перепишем истину, — Самаэль посмотрел на меня, и в его взгляде блеснул азарт исследователя. — Официально ты будешь числиться стандартной аномалией. Субъект глубокого карантина. Другие преторы даже не посмотрят на такой статус. Двери камеры будут заперты, стражи Лии станут проверять коды пять раз в смену. И Лия будет ненавидеть тебя ещё сильнее, Каликс. Ведь ей придётся признать, что она чуть не убила мутанта, оказавшегося чище всех дамочек внизу.

Он позволил словам повиснуть в воздухе.

— Неофициально… ты выйдешь отсюда. Эмоции выгорели, зато логика работает безупречно. Человек, которому нечего терять, физически неспособный бояться потери — лучшее оружие против тех, кто прячется в тенях. Я даю тебе шанс выбраться из низшей иерархии. Докажи, что твой отец погиб не напрасно.

Самаэль протянул руку. Между пальцами замерцал холодный синий свет инфопланшета.

— Итак, Деон Каликс. Кем ты хочешь быть сегодня? Горсткой пепла в отчёте «Дельта»… или альфа-аномалией, которую невозможно сжечь?

Я смотрел на его руку, на своё разбитое отражение в чёрной поверхности. Затем медленно спустил ноги со стола, выпрямился и вложил свою ладонь поверх его пальцев. Кожи коснулся ледяной металл перстня.

— А вы умеете убеждать, претор. Только не заставляйте цитировать песнопения вашему доминусу.

На губах Самаэля промелькнула сухая усмешка. Он активировал планшет коротким нажатием.

— Протокол изменён. Уверен, Лии очень понравится эта новость. — В голосе мелькнул сарказм. — Позвать её? Или сначала выпьем вина?

Я потёр свежий шрам на шее, оставленный иглой Евы, и позволил себе первую искреннюю улыбку за сутки.

— Мой желудок переваривает собственный сок. Можно мне что-нибудь поесть?

---

Меня послушно вывели в коридор. Тяжёлые подошвы охраны гулко стучали по камню, эхом отражаясь от креолитовых стен, покрытых слоем глянцевого состава. Путь до столовой занял несколько минут — целую вечность в тишине, нарушаемой лишь лязгом шагов и тихим шипением вентиляционных решёток.

Охрана шла в полной тишине. Эти двое, ещё недавно без умолку болтавшие, теперь, казалось, потеряли дар речи — словно сама атмосфера корабля высасывала из них привычную браваду.

— Так… это… — вдруг нарушил тишину один из них, обращаясь к другому. — Ни у кого не выиграло пари, получается?

— Слышь, это… — другой внезапно повернулся ко мне. В его интонации сквозила не столько тупость, сколько та самая выученная простота, которую штампует служба на верхних ярах Помпея: эдакий жаргон банд, только облачённый в официальную лексику конклава. — Так ты, типа, больше не мутант, что ли?

— Возможно, я им и не был, — пожал я плечами. — Я просто хочу есть, поэтому меня и направили сюда.

Это заявление лишь усилило их замешательство, и они погрузились в молчание, пытаясь осознать несоответствие между привычной схемой «объект — камера — утилизация» и тем, что происходило сейчас.

Помещение, в которое мы вошли, встретило нас мёртвой тишиной и ослепительной белизной. Столовая была пуста — время приёма пищи по внутреннему распорядку ещё не наступило. Стерильная чистота здесь казалась почти болезненной; воздух был наполнен запахом озона, как будто дезинфекцию проводили не раз в сутки, а каждые шестьдесят минут по приказу параноидального магистра ордена. Ни одной крошки, ни одного пятна жира на полимерных столах — как будто сама мысль о беспорядке была здесь чем-то запрещённым.

Один охранник последовал за мной, коротким кивком указывая на раздаточную линию. Второй же, не замедляя шага, прошёл мимо столовой — его путь лежал дальше, согласно приказу Самаэля.

Я подошёл к пищевому синтезатору, на меня уставился монитор с неоновыми помехами. Его экран монотонно произнёс: «Стандартный набор: синтетический белок, стакан синтезированного молока и пачка хлеба. Приятного аппетита». Панель под монитором тихо пискнула, выдавая стандартный паёк: белый синтетический паштет, больше похожий на рисовую кашу, кубик прессованного хлеба и стакан густой синтезированной жидкости — молока.

— И без мяса? — я взглянул на охранника. Тот лишь глянул на меня так, будто я спросил, можно ли подать к трапезе плоть мутанта. Его взгляд словно говорил: «Какое мясо? О чём ты?»

Я взял поднос и направился к дальнему столу у стены, где стоял аромат синтетической еды — запах, знакомый каждому, кто хотя бы раз питался в армии Доминанта. Охранник проводил меня взглядом, убедился, что я сел за стол, затем достал свой сухой паёк, тяжело опустился напротив и прислонил дробовик к ножке стола, чтобы он был под рукой, но не бросался в глаза.

— Ну? — буркнул он, вскрывая упаковку синтетического паштета. — О чём говорили? Босс так просто своих объектов не отпускает. — Он потёр нос мизинцем, словно пытаясь стереть с себя ощущение неправильности происходящего. — Я вообще не помню, чтобы он кого-то выпускал. Либо Дельта, либо клетка, пока не сдохнешь.

Я неторопливо пережевал ложку белой массы, напоминающей рисовую кашу. Её вкус оказался довольно приятным, даже аппетитным. Даже без соли и других добавок она сейчас казалась мне эталоном вкусной пищи — словно мой организм цеплялся за любую возможность сохранить баланс посреди хаоса.

Мой разум работал холодно и чётко, раскладывая информацию по полочкам без каких-либо эмоций. Страх, радость облегчения или гнев — всё это было забыто. Я чувствовал лишь ровный поток данных и наслаждался этим блюдом.

— Он сказал, что я какой-то уникальный объект, который по всем показателям чист, — ответил я, глядя поверх плеча охранника. — Извинился за неудобства и предложил работать в команде.

Я зачерпнул новую порцию каши, взял хлеб и машинально ткнул ложкой в сторону охранника — жест, который едва заметил, обозначая собеседника, когда слова давались с трудом. Охранник замер с открытым ртом, забыв о своей еде. Такая откровенность от того, кто пять минут назад был кандидатом на плазменную утилизацию, сбивала с толку сильнее, чем пытки под лазерным ножом.

— Чего? — его широко раскрытые глаза застыли от удивления, он едва не выронил свой паёк. — А ты не врёшь?

— Зачем? — пожал плечами я. — Претор дал мне цель, рассказал о моём отце, которого он нашёл в архивах администрации. Рейн-Прайм. Понятия не имею, где это. Он был там… этим… Вива… Рива… Лев какой-то из Рейна… Я понял только про город Рейн-Прайм и кого-то там Хаоса…

— Прайм… рейм… — повторял он, перебирая слова, и чуть поправил себя, заикнувшись и едва не подавившись паштетом. — Рейн-Прайм, «Виверны Хаоса»? — Он ещё больше удивился. — Ты уверен?

— Во! Точно! — Я снова ткнул в него ложкой, подтверждая слова. — И почему-то назвал меня рейном. — Я вновь пожал плечами; это слово не имело для меня никакого значения.

Охранник замолчал, переваривая информацию — и свой паштет — медленно, словно выискивая в нём вкус. Его реакция была мне непонятна. Он словно столкнулся не с фактом, а с легендой, от которой по уставу полагалось держаться подальше.

«Рейн-Праймы так влияют на обычного человека? Ну, мне же лучше. Будет меньше вопросов», — подумал я. Я просто принимал новые вводные, словно так и должно было быть — как будто вся моя жизнь до этого была лишь черновиком, а теперь начался чистовик.

На хромированной руке охранника блеснул маленький синий экран. Появилась запись в воздухе над экраном. Он вздрогнул, схватил дробовик и поднялся на ноги, едва не опрокинув стул.

— Мать! — бросил он, выругавшись, и быстрым шагом направился к выходу, явно спеша выполнить какой-то приказ, пока тот не успел передумать.

Я остался один. Тишина стерильной столовой давила на уши, становясь почти осязаемой. Лишь этот кибернетический робот, который сменил буквы на доброжелательное лицо, смотрел в мою сторону.

Я посмотрел на свои руки — они были чистые, лишённые привычного слоя грязи стоков Приуса, будто с них смыли не только пыль, но и часть моей прежней жизни. Затем перевёл взгляд на недопитый напиток. «За последние три дня это лучшее, что я ел… И единственное», — пронеслось в голове.

Я откинулся на спинку стула, закрыл глаза и стал ждать, пока меня не отведут куда-нибудь — хоть обратно за решётку. Просто хотелось поспать. Прислушиваясь к гулу генераторов, неоновых вывесок, ламп, я закинул последний кусок хлеба в рот и допил синтетическое молоко. Впервые за долгие годы мне было спокойно. Не потому что опасность миновала, а потому что мой мозг просто не фиксировал её. Не было нужды думать, где раздобыть еду. Не было желания бежать. Остался только один важный вопрос: что для меня приготовит Самаэль?

---

Лия вошла в зал совета, чеканя шаг о камень так, словно пыталась впечатать подошвы ботинок в палубу. Звук эхом отразился от переборок, заставив кибер-слугу нервно дёрнуть пишущей рукой. Возле стены, изучая голокарту и лениво покуривая папиросу с хлотабаком, стоял Кит Базальт — капитан корабля.

Они смерили друг друга тяжёлыми взглядами. Лия смотрела с неприкрытой брезгливостью аристократа к портовому грузчику: пират есть пират, даже если он работает на «Нексус». Её рука легла на рукоять пистолета. Кит ответил ленивым прищуром ярко-голубых глаз; фанатичная выправка Службы Санации ясно давала понять, что здесь не поболтаешь ни о вине, ни о женщинах. Для неё он был ходячим опустошителем.

— Группа «Белла» вернулась в полном составе, — сухо доложила Лия, усаживаясь без приглашения. — Несколько раненых, но боеспособны. Заражённые тела боевых подруг Единства сожжены гепалмом, остальные переданы семьям. Захваченный объект стабилизирован медиками Октавиуса… Но я не понимаю смысла захвата. Мутанта следует выжигать, а не изучать. Статус Дельта. Он опасен!

Самаэль медленно повернулся от тактического стола. Лицо оставалось непроницаемой маской, но в уголках губ залегла глубокая тень усталости.

— Это не мой приоритет, Лия. Я сжёг бы эту аномалию в момент обнаружения, будь моя воля. Однако объект понадобился куда более высокой структуре. Той самой, что поставляет нам гепалм. А статус претора гласит: «Всегда нужно платить по счетам». Ради них мы потеряли хороших бойцов.

Он сделал пасс рукой. Над столом вспыхнула копия медицинского отчёта Октавиуса.

— Зато у меня есть новости о чистой крови второго объекта. Я поднял архивы «Нексус».

Лия наклонилась вперёд, пепельная чёлка упала на плечи. Чип на виске коротко блеснул синим светом. Она всматривалась в строки, проговаривая сухим голосом:

— Вектор Каликс… Рейн-Прайм… «Виверны Хаоса»… Семнадцать минут удержания против мутанта класса «Демон»… Экспериментальная инъекция…

Она резко откинулась назад, скрестив руки.

— Я знаю о «Вивернах». Их отряд легендарный. Некоторые подруги воевали с ними бок о бок. К чему мне это?

— В стоках Приуса он стал занозой, — продолжил Самаэль, глядя сквозь окно, где высыхал Верхний Яр. — Бюрократия Помпея жестока. Им неизвестны слова «Герой», и хоронят их пачками, потому что какой-то писарь забыл поставить галочку.

Лия поджала губы так, что они превратились в белую нить.

— Вы отдаёте себе отчёт, претор? Как он поможет с некровирусом? Выжечь его можно только гепалмом. А этот червь может быть носителем спор, переносящих их в верхние ярусы.

— Естественно, отдаю, — кивнул Самаэль. — Казнить мы его не имеем права. И если бы не старый медицинский реестр, я бы отдал его в «Нексус». А там ребята особо в отчёты не смотрят. — Самаэль выложил ещё один факт. — По законам аристократии половина присутствующих здесь должна кланяться ему в ноги. Включая тебя, Лия.

Лия ухмыльнулась, приняв это за злую шутку.

— Не смейся. Если документы подтвердятся выше, проконсул Паркус обязан освободить имущество Дома Милордов Дориана. Это выше моего статуса. Но есть другое… Этот человек сейчас важнее гнезда конструктов, ради которого погибли твои сестры. — Он с грустью выдохнул. — Поэтому я дал ему надежду, но пока не пустил документ в оборот. Случайности происходят, но того, кого мы взяли, нужно назвать чистой удачей. Печальной, но удачей. Пережиток истории. Стёрт со свитков дома… И его появление перевернёт верхушку с ног на голову. Наш секрет останется тайной для куда более важной миссии. — Самаэль глянул на Кита. Тот пожал плечами, всем видом показывая полное безразличие. — Он чист для Нексуса. Более того, уникален. Его происхождение и инъекция токсина делают его статистической невозможностью. Шанс его появления равен одному к миллиардам. Если бы мы были верующими, назвали бы это чудом. Но это лотерея, и мы выиграли.

Он заглянул в глаза Лии, ища фанатизм. Ответа не дождался — только напряжённую работу мысли. Лия переваривала сказанное, пытаясь встроить живого человека в картину мира, где раньше существовали лишь люди и нелюди.

— И последнее, — голос Самаэля стал жёстче. — Причина, по которой я взял его в команду, — лично тебе.

Лия вскинула голову. Интерес стал чисто охотничьим. Самаэль активировал планшет, выводя генетический профиль Деона в воздух между ними: отсутствие функционирующей лимбической системы, нулевая реакция нейронов на мутацию.

— Теперь он под твоей личной опекой, Лия. Твоя задача — взять субъекта под контроль. Выдрессировать дисциплину согласно уставу Службы Санации. Приготовить его как оружие, которое умеет прятаться в тени. В наших руках джокер, способный перевернуть этот мир, и только от нас зависит, в какую сторону.

Шок на лице Лии сменился недоверием, а затем — холодным профессиональным азартом. Ей вручили сломанную вещь редчайшей работы. Задача грязная, почти невыполнимая, но просьба претора звучала как вызов: сделай из червяка бойца элитного Доминиона. Доказать, что оперативник способен исправить биологический дефект.

— Я займусь этим, — Лия хмыкнула в предвкушении. У неё наконец-то появилась собачка для дрессировки и реальный шанс на кандидатуру в звании агнесс.

Глава VI. «Голиаф»

Мы прибыли на корабль. Я не видел его полностью — мы лишь прошли через коридор, и если бы мне не сказали, что мы на борту, я бы решил, что всё ещё в замке Самаэля. Единственное, что выдавало истинную природу места, — это низкочастотное гудение магнитных двигателей, вибрирующее под ногами, да едва заметный запах машинного масла.

Мы шли по мрачному техническому коридору. По обеим сторонам возвышались массивные гермоворота, похожие на складские шлюзовые заслонки. Лия с Самаэлем ушли вперёд, о чём-то тихо переговариваясь и совершенно не обращая на меня внимания.

Я воспользовался моментом, чтобы беззастенчиво восхититься её формами. Она двигалась как ожившая статуя из белого креолита: сильные, но не лишённые женственности плечи, узкая талия, скрытая под белоснежным богатым покроем плаща, и бёдра. Боги, как же изящно она шла. Имея статус боевой элиты Самаэля, она ступала словно модель на подиуме — перебирая ноги строго по одной линии. И сзади это зрелище работало эффективнее всего. Я был уверен, что затонированные визоры шлемов охраны протираются от запотевания в её присутствии куда чаще обычного.

Внезапно за одними из гермоворот послышался знакомый тихий рык — тот самый, что я слышал в тюремном блоке. Похоже, эту тварь всё-таки взяли на борт. Мы миновали коридор и сразу вышли в жилой отсек.

Масштаб помещения поражал. Сюда можно было поместить приличное здание — огромный вытянутый колодец, разделённый на уровни-ярусы. С потолка лился холодный, мертвенный свет пульсирующих неоновых ламп. Они были заключены в ржавые решётчатые кожухи и заливали пространство тошнотворным фиолетово-зелёным свечением, отчего лица людей казались лицами утопленников. Повсюду змеились толстые пучки технических труб: магистрали высокого давления, обмотанные истлевшей стекловатой, короба вентиляции, из которых тянуло горячим машинным маслом, и бронированные кабели толщиной с человеческую руку. Вентиляция работала на износ — где-то сверху постоянно капал конденсат, собираясь в лужи на металлических мостках.

В самом центре этого колодца, на дне, виднелся какой-то алтарь, собранный из чистого, шлифованного креолита с глянцевым напылением. Он выглядел здесь чужеродно — стерильный кусок идеального камня посреди индустриальной грязи. Каждая жилая каюта была оснащена собственной гермодверью, выходящей прямо на центральный мостик-балкон. По бокам этого колодца в стены были вшиты огромные грузовые лифты, а на самой вершине, высоко над моей головой, нависал командирский балкон. Оттуда претор и капитан могли наблюдать за всеми своими «гостями» одновременно.

Мне выдали каюту. Свою. На третьем этаже. После вонючей решётки тюремного блока эта маленькая стальная коробка казалась мне дворцом самого проконсула.

Я рухнул на койку прямо в той серой робе, что мне выдали. Пластиковый матрас показался мягче любой перины, которую я видел только на картинках. Я закинул руки за голову и уставился на красный мигающий огонёк под потолком. Он тихо гудел и говорил, что мы готовимся к чему-то большому.

— Видать, какие-то учения, — пожал плечами я. Тело требовало сна — впервые за долгое время я был сыт, находился в тепле, и никто не пытался откусить от меня кусок мяса или засадить пару пуль в мою тощую задницу.

Сквозь пол доносился низкий, утробный гул. Моторы работали на пределе, рыча так громко, что вибрация шла по зубам. Я представлял, как там, наверху, Лия ритуально чистит свой игломёт, а Самаэль деловито изучает отчёты в своём грав-планшете. Их мир состоял из повседневных ритуалов и задач. Мой мир сейчас состоял из тишины и мягкой ткани под спиной.

От нечего делать я потянулся к полке. Там лежали планшеты с записями книг про войну и преторов, но мой палец вытащил сборник рассказов «Святой из трущоб». Я тыкнул по сенсору, перешёл сразу к середине и начал читать вслух, просто чтобы услышать звук собственного голоса в тесной коробке:

«…ибо сказано: не ищи покоя в пустоте, ибо там лишь голод…»

Слово «голод» почему-то кольнуло внутри. Я листнул страницу вверх.

Раздался писк, и металлический голос из динамика над дверью произнёс — теперь он звучал искажённо, будто динамики захлёбывались собственной слюной:

— ВНИМАНИЕ ЭКИПАЖУ. ГЕОКРЕЙСЕР «ЭЛАРА» СКОРО ВОЙДЕТ В «ЭКЗО-ПЯТНО». ВСЕМ ПРИГОТОВИТЬСЯ… ВНИМАНИЕ…

И фраза повторялась ещё раз пять.

Пол подо мной перестал быть твёрдым. Желудок ухнул вниз. Койка начала медленно, неотвратимо всплывать вместе со мной. Я увидел, как край моего одеяла уже парит в воздухе, изгибаясь против законов физики.

— Какого хрена… — выдохнул я, пытаясь схватиться за поручень у стены.

Но пальцы встретили пустоту. Мир потерял опору.

Буквы на экране планшета поплыли жирными чёрными слезами, стекая на пластик корпуса. Красный огонёк под потолком замерцал в такт моему сердцу, замедляясь, а затем… застыл. Вибрация моторов сквозь пол вдруг исчезла, сменившись звоном в ушах. Воздух стал густым, вязким — его приходилось проталкивать в лёгкие силой, словно дышишь жидким стеклом.

Звук исчез первым. Низкое гудение моторов просто отрезало ножом, оставив после себя вакуум абсолютной тишины. Наступила мгла такая плотная, что я услышал, как капля моего пота падает на край планшета.

ТУК.

Она упала слишком медленно. Словно падала сквозь патоку времени.

А потом сломалась гравитация окончательно.

Неведомая сила рванула меня вверх. Меня не подняло — меня выдернуло из кровати, перекрутило в воздухе, словно куклу в центрифуге, и со всей дури швырнуло лицом в металлический ящик для вещей в углу. Хруст собственных лицевых костей прозвучал глухо, как сквозь воду. Я врезался спиной так, что дыхание вылетело из лёгких. Книга отлетела в сторону и теперь плавала посреди комнаты.

— Что за…? — я выплюнул кровь. — Это что за апартаменты такие?

Стало резко ярко.

Галогеновая лампа под потолком лопнула с тихим хлопком, осыпав меня стеклянной крошкой и едкой пылью. Но дело было не в стекле. Комната начала меняться.

Серый металл стен вдруг обрёл глубину. Краска пошла пузырями, превращаясь в лица — искажённые, кричащие рты людей, которых жрут заживо. Они смотрели прямо на меня. Угол ящика, о который я ударился, вытянулся длинным белым шипом, сочащимся желтоватым гноем. Запах озона сменился вонью тухлого мяса и жжёного сахара.

Я толкнулся ногой от стены, пытаясь вернуться к кровати, но моя рука прошла сквозь ручку верхнего ящика, не встретив сопротивления. Словно меня здесь не было. Я посмотрел на пальцы — они стали бледными, почти прозрачными. Я поглядел на другую руку — кожа на ней пошла рябью, как вода в луже, и начала осыпаться чёрной пылью. Под пеплом я увидел не кости, а какие-то блестящие нити, шевелящиеся, как живая паутина.

Это было не снаружи. Это было внутри меня.

— Вот это приход, — изумился я, но звук застрял в горле, превратившись в скрежет зубов. Мой разум стал мягким и пластичным. Единственное, что приходило в голову, — что доза Октавиуса наконец догнала меня.

— Чёртова каша, — собственный голос я слышал уже в голове, лишённым эха. — Что они туда добавили?

Из вентиляционной дырки в стене над дверью раздался смех. Так мог бы смеяться механизм, внутри которого бьются живые крысы. Смех заполнил череп, выдавливая глаза изнутри.

Моя одежда начала таять прямо на теле, рассыпаясь в пыль. А на коже проступили слова. Я не знал букв, но понимал их смысл каждой клеткой головы. Они горели прямо в глазах:

ТВОЙ СТРАХ БОЛЬШЕ НЕ С ТОБОЙ.

После смеха механизма появился низкий, ядовитый голос. Не в голове, а в самом пространстве. Будто сам воздух обрёл способность говорить, складывая молекулы азота в слова:

— Я ЧУВСТВУЮ… Я ЧУВСТВУЮ КАЖДОГО ИЗ ВАС… ВАШ РАЗУМ… ВАШИ СХЕМЫ… ВАШ… СТРАХ… ВЫ МОИ…

Голос злорадно рассмеялся низким утробным звуком. Но тут же осёкся. Его тональность сменилась на тонкую, изучающую — словно лаборантка смотрела на крысу под микроскопом:

— ОДНАКО…

Он был изумлён. Выдержав паузу, словно прислушиваясь:

— И ПОЧЕМУ Я СЛЫШУ СЕРДЦА БОЛЬШЕ, ЧЕМ МЫСЛЕЙ И СТРАХА? ОЧЕНЬ ИНТЕРЕСНО… ВЕСЬМА ИНТЕРЕСНО… ЭТО… УНИКАЛЬНО…

Голос был изумлён и озадачен. Словно в привычное, пресное блюдо, которым он питается ежедневно, добавили сочный кусок мяса.

Я начал громко смеяться. Но это был не смех сумасшедшего. Это была защитная реакция человека, чья нервная система отказывалась принимать происходящее. Липкий, парализующий смех, от которого всё сжималось внутри. И самое страшное было не в том, что моё тело разваливалось на части. Самое страшное было в том, что какая-то жуткая часть меня этого боялась.

— НАЙТИ ЕГО!!!

Это был не крик. Это был приказ своим невидимым слугам.

Всё завершилось столь же стремительно, как и началось. Казалось, время тянулось бесконечно, однако всё произошло не более чем за десять секунд. Я упал и мгновенно утратил сознание. Погрузился в реестр, где сны почти не посещали меня. Однако я ощущал себя вполне комфортно, словно выспался с запасом на десять лет вперёд.

---

Я очнулся от лёгкой головной боли в висках. Поднявшись на локтях, я почувствовал, как тело гудит после ночного рандеву по каюте. Взявшись одной рукой за голову, я попытался встать:

— Не хотелось бы это повторить, — выдавил я сквозь зубы. — Что они, блин, в еду добавляют?

Я встал, стараясь дойти до двери. Нажав на галопроекторе «ОТКРЫТЬ», я получил сообщение красным свечением:

«ВО ВРЕМЯ ПЕРЕХОДА ЧЕРЕЗ ЭКЗО-ПЯТНО РЕКОМЕНДУЕМ ОСТАВАТЬСЯ В СВОИХ КАЮТАХ ДЛЯ ВАШЕЙ ЖЕ БЕЗОПАСНОСТИ»

— А делать-то мне что? — выкрикнул я в выплавленные буквы на сенсорной панели. Но запись лишь повторилась.

— Тупая железяка, — недовольно пнув дверь, я нехотя вернулся к кровати.

Гул с тихим свистом не утихал. Он был словно не внутри, а снаружи корабля. Этот свист, как у турбированного мотора электрогенератора, работал в такт, не сбавляя темп. Внутри каюты всё ещё висело искажение пространства, но больше оно походило на дымку после сна, нежели на что-то видимое. Я понимал, что мы мчимся через пространство, которое именуется «Экзо-пятном», всё дальше от моего дома. Не сказать, что я скучаю по стокам, просто… Это было единственное место, где я знал, что делаю. Где я контролировал ситуацию. Где мои навыки выживания работали как этот гул корабля — естественно и механически.

В каюте я перебрал всё, что можно, чтобы скоротать время — посчитал все жёлто-синие полоски на покрытии пола, прочитал книгу на планшете, попел песни, что вспомнил. Даже поправлял свою физическую форму отжиманиями.

— Тридцать раз от пола! Да я гигант. Не зря отец из этих… Виверн, — я с гордым видом героя пожал свои жилки на руках вместо мышц, принимая позу атлета напротив зеркала. — Уверен, Лия оценит. Надеюсь, она сразу не…

ЛЮБОВЬ МОЯ… БЕАТРИСС… ТЫ ЗДЕСЬ… Я СКУЧАЛ… — раздался монотонный голос какого-то мужчины.

И почему он мне был знаком? Я застыл, вслушиваясь. Голоса пропали. Это меня на минуту насторожило. Словно кто-то связывался по тайному каналу, а я случайно это перехватил.

Я отмахнулся, посчитав, что это какой-то бред, и сел на диван, думая, чем ещё заняться.

БЕАТРИСС… ТЫ ПРИШЛА… СПАСИБО… НЕТ, Я НЕ ПРОПАЛ… ТЫ ЖЕ ЗНАЕШЬ… НО… Я БУДУ МСТИТЬ… ЗА НАС…

Сначала это был просто шёпот на границе слуха, тот самый, из стоков Приуса. Сквозь плач и безмолвные восхваления я услышал имя — Беатрисс. Но теперь оно звучало наяву. Прямо внутри черепа.

А затем наступила пауза.

Тихий, почти ласковый гул. Секундная передышка, во время которой я успел понять: сейчас что-то будет.

Взрыв!

Послышалось, как огромный кусок металла швырнули, словно что-то лёгкое и невесомое, и с грохотом ударило о стену. Пол под ногами подпрыгнул. Гермодверь моей каюты дрогнула. Воздух наполнился разлетающимися осколками пластика и визгом сирены. По палубе снаружи прокатилась волна звуков: человеческие крики, треск игломётов и револьверов, вой тревоги и этот звук — ужасное, дьявольское рычание, которому не было места на корабле. Тяжёлые удары. Крик. Что-то массивное било по металлу.

В мою дверь врезалось нечто огромное. Металл лопнул, как бумажный лист. Дверь выгнуло внутрь, создав проём. Осколок переборки ударил меня по плечу, швыряя обратно на койку. Пластиковый переплёт планшета «Святой из Трущоб» треснул мне по лбу.

Выбравшись из-под завала обломков, я высунул голову в коридор.

Красные аварийные лампы мигали так часто, что казалось, будто коридор пульсирует кровью. Пол был усеян ранеными внутренней стражи. Они лежали в неестественных позах, их дробовики и револьверы были бесполезно раскиданы рядом. Я увидел одного из охранников, который пытался уползти, придерживая вываливающиеся внутренности. Он посмотрел на меня пустыми глазами и прохрипел:

— Это… монстр… Он… выбрался!..

— Или его выпустили… — пробормотал я, воровато оглядываясь по сторонам.

В том месте, где коридор изгибался и переходил в лестницу, ведущую на нижние палубы жилого отсека к алтарю, царил хаос. Там находилось нечто огромное и чёрное, достигающее почти трёхметровой высоты, оно металось среди искрящих проводов. Это существо представляло собой не просто тварь — оно было похоже на движущуюся гору из тёмно-фиолетовых мышц и белых костей. Я наблюдал, как оно схватило андроида-писаря, одним движением челюстей, напоминающих секатор, разорвало его пополам и отбросило верхнюю часть тела в сторону. Она пролетела мимо моей двери, оставляя за собой маслянисто-фиолетовый след.

Оно не сражалось. Оно лютовало. Зверствовало. Разрушало всё вокруг просто ради самого процесса уничтожения. И голос в моей голове выл в унисон с каждым его ударом, сливаясь с рёвом существа в одну бесконечную мантру смерти.

Первой моей мыслью было спокойно вернуться обратно в свою каюту. Встревать в бойню против этого монстра — верный способ стать просто пятном на стене.

«Я, конечно, гигант, но не настолько», — прикинул я в голове. Моя поддержка здесь была бы как поддержка мухи, которая шлёпает лапкой по телу человека. Но взгляд зацепился за того самого раненого охранника из столовой. Тот сидел у стены, оглушённый, мотая головой; по его подбородку стекала струйка крови.

Я вздохнул и, подбежав к нему, опустился на колено рядом, стремясь оказать первую помощь. Не из жалости, а потому что счёл это должным. Снаружи, сквозь грохот, доносились сухие щелчки игломётов и яростные крики. Они пытались загнать существо в угол, жечь его гепалмом, но монстр отбрасывал их, словно сломанные куклы.

— Эй… — я похлопал мужчину по щекам. — Идти можешь? — Охранник лишь промычал что-то невнятное, сфокусировав мутный взгляд на моём лице.

Схватив горе-стражника под руку, я поволок его тяжёлое тело в ближайшую открытую каюту. Секунду спустя туда, где он лежал, рухнул тяжёлый кусок металла и кронштейн со столба. Втолкнув охранника внутрь каюты, я бросил его на пол возле койки.

— Вот здесь ты будешь цел, — бросил я и выскользнул обратно в коридор, прежде чем тот успел возразить.

Выйдя наружу, я замер. Не от шока — от восхищения. Слева, этажом выше, на решётчатом переходе-балконе шла уверенным шагом Лия. Она уже активировала свои ионные клинки — воздух вокруг лезвий завибрировал, искажаясь синим маревом, отбрасывающим резкие тени на её лицо.

Она не стала тратить время на лестницы. Лия сделала быстрый старт, оценив ситуацию снизу, и, оттолкнувшись от платформы, прыгнула через перила. Её силуэт чёрной молнией перечеркнул пространство блока. Пролетев четыре этажа вниз в свободном падении, она приземлилась прямо там, где лютовал монстр. Посадка была жёсткой, почти хищной, но приводы её брони погасили удар: одно колено ударило в палубу для амортизации, но механизмы удержали вес брони.

В комиксах о героях и монстрах часто встречаются диалоги противников. В них присутствуют торжественные речи и демонстрация силы. Тут всё началось незамедлительно. Лия без промедления приступила к действиям.

Началась резня.

Монстр напоминал результат неудачного эксперимента безумного геноконструктора: три многосуставчатые руки, костяной гребень, протянувшийся вдоль позвоночника, короткие, но массивные ноги-столбы и разинутая пасть с игольчатыми зубами, расположенная прямо посреди торца. С расстояния казалось, что у существа отсутствуют какие-либо признаки глаз или носа.

Лия сохраняла уверенный темп. Она эффективно блокировала удары трёх лап, парировала атаки и осуществляла контратаки — санатор словно танцевала между лапами, ловко уклоняясь от ударов и нанося резаные раны когтистым рукам монстра. Ионовое поле её левого клинка с шипением отсекало костяные пальцы существа, когда те приближались к ней, а правый кинжал целенаправленно искал сочленения. Монстр издавал рёв и пытался достать Лию своим огромным хвостом-шипом, но каждый раз его атаки не достигали цели.

Другие воительницы, заняв позиции на галереях, вели обстрел зверя из огнемётов, стараясь не задеть Лию. Тварь метала в них каменные столы и стулья. Она отбрасывала санаторов одну за другой, используя их как копья для пробивания переборок, но действие гепалма было заметно — кожа зверя начала чернеть и трескаться.

Тем не менее чудовище обнаружило слабое место. Один из ударов лапой пришёлся точно в наплечник Лии. Броня выдержала, но инерция отбросила её спиной к стене колонны. От удара у неё перехватило дыхание, и на мгновение она потеряла чувство ориентации в пространстве.

Этого хватило бы, чтобы разорвать её пополам.

Но Лия не зря была элитой Самаэля. Вместо того чтобы пытаться встать, она перекатилась вбок, используя импульс удара, и оказалась прямо под брюхом твари. Время словно замедлилось. Она вложила всю массу тела и мощь сервомускулов в один-единственный выпад снизу вверх.

Обоюдоострый ионный клинок вошёл точно в основание пасти. Раздался оглушительный визг перегруженного поля и влажный хруст лопающегося костяного нароста.

Тело мутанта запрокинулось, содрогнулось в последней конвульсии, сломав хребет о колонну, и с тяжестью рухнуло на каменный пол, погребая под собой обломки алтаря.

Тишина, наступившая после этого, казалась оглушительной. Только выли сирены, да капала на пол раскалённая, густая, тёмная кровь мутанта с остывающих ионов от клинков Лии.

Бой окончен. Я вздохнул с облегчением. Лия провела стандартную проверку, осмотрев монстра с видом человека, для которого подобные действия являются обыденным делом. Клинок погружён в тело по рукоять, силовое поле всё ещё издаёт шипящий звук — всё чисто. Казалось, зверь повержен. Однако это впечатление оказалось обманчивым.

Существо едва заметно пошевелилось. Остаток конечности, заменявший руку, слегка приподнялся, и монстр поднялся на одну ногу, всем своим видом демонстрируя, что сражение ещё не закончено. Одна из санаторов вскрикнула:

— Тварь ещё жива! — и первой открыла огонь. Но заряда гепалма хватило лишь на один выстрел. Внезапно вскочив, монстр развернулся и оттолкнул хлыстом почти весь отряд санаторов. С тихим рыком он вытащил из себя клинок и отбросил его в сторону. Лия на мгновение замерла, наблюдая, как отсечённые ионовыми клинками конечности существа восстанавливаются прямо на глазах, увеличиваясь в размерах и покрываясь свежими, влажно блестящими костяными наростами. Лия не успела осознать произошедшую перемену. Монстр совершил резкий выпад вперёд и в сторону, сбив её с ног ударом грудной пластины. Звук столкновения металла с керамитом прозвучал подобно удару в колокол.

Я ощутил страх. В этот момент я впервые в жизни испытал беспокойство не за себя, а за другого человека — за Лию. Казалось, я могу потерять последнее, что связывает меня с жизнью.

— Лия! — крикнул я, но мой голос утонул в гуле сирены. Она ударилась головой о ребро каменной переборки. Оглушённая, но не утратившая воли к борьбе, Лия отбросила повреждённый наплечник и подняла оружие, парируя удар. Монстр стал двигаться быстрее и начал анализировать её атаки. Отразив контратаку, он предпринял отвлекающий манёвр, используя хвост. Лия приняла блок, но при этом оказалась уязвимой для другого удара. Мощный боковой удар отправил её в полёт к стене, и она снова сильно ударилась головой. Клинок выпал из её рук, и она без сознания начала сползать по каменному полу. Монстр приближался медленно и неотвратимо, нависая над ней. Казалось, он наслаждался своей победой. Я видел, как он восстанавливается и увеличивается в размерах. Его тело представляло собой сплошную мышцу, покрытую костяной броней.

Боевых подруг больше не осталось. Все были либо оглушены, либо прижаты обломками, истекая кровью из-под разбитых шлемов. Я пережил то, чего никогда не чувствовал прежде: паралич, пока чудовище, собираясь для последнего броска и продолжая отращивать новые лапы, медленно приближалось к ней.

Я смотрел сверху на Лию, на монстра. Я не мог допустить гибели Лии. Но какие действия были мне доступны? Моё сердце билось часто и сильно, в горле стоял ком. Кулон обожгло грудь. Я сжимал металлические поручни и ощущал, как они деформируются под натиском внезапно охватившего меня гнева. Гнева не на монстра, а на собственную беспомощность. Я смотрел вниз с яростью в глазах, представляя, как монстр может разорвать Лию. Дыхание участилось, кровь прилила к голове.

Затем… Мир моргнул. И сломался.

Мои зрачки расширились, сознание вдруг стало улавливать каждый звук в этом месте. Мне показалось, что секунды вязнут в густом воздухе, превращаясь в тягучие минуты, а само пространство становится плотным и сжимается, словно невидимый кулак. Во мне вспыхнули ярость, гнев и чистый животный инстинкт доминирования. Теперь тот, кто был внизу, не казался мне охотником или даже соперником — я видел в нём жертву.

Мои кости затрещали, протестуя против насилия над гравитацией. Сухожилия натянулись, как стальные тросы, готовые лопнуть. Я почувствовал неимоверную боль во всём теле. И ощущал, как эта боль придаёт огромную мощь — первобытный выброс адреналина, который игнорировал законы физики и здравого смысла.

Я даже не успел перелезть через перила коридорного мостика. Реальность разошлась по швам, частицы перед глазами рассыпались как нарезка от шредера — переплетение холодных переборок корабля и мерцающих линий. Пространство схлопнулось со свистящим вакуумным хлопком.

Я просто очутился позади зверя, словно стоял там всё это время. Воздух со свистом заполнил вакуум, оставленный моим телом. Зверь внезапно замер. Для меня теперь он был жертвой, которая сама себя загнала в угол собственной берлоги. Он обернулся, медленно издав утробный рык. Несколько секунд изучал меня своим мертвенным глазом.

ТЫ… Я ТЕБЯ ПОМНЮ… ДЕОН… И ТЫ С НИМИ?.. — пронеслось в моей голове. Но это был не просто голос. Вместе со словами я вдохнул его запах. И это был не запах гниения. Нос уловил кислотный запах вони разложения, плесени и жжёного креолита. Это были запахи стоков и Нижнего Яра.

Я наклонил голову набок, словно пытаясь вспомнить:

— Не припоминаю, чтобы у меня были ручные крысы размером с комнату.

Я улыбнулся. Жёлтые зубы обнажились в оскале, напоминающем волчий. Мой разум освободился от боли, страха и усталости. Я чувствовал каждую деформацию своего тела, каждый хруст, каждый натянутый нерв, который отдавал болью в голове. Но боль была на последнем плане. Меня словно обкололи сильнейшими обезболивающими и впихнули внутрь таблетку ясного сознания. Теперь я воспринимал мир верно.

Для обычного человека этот монстр представал горой мышц и косых пластин. Для меня же он превратился в прозрачную схему. Массивный костяной панцирь словно исчез, обнажив пучки нейросвязей, сходящиеся в центральном нервном узле внутри черепа. Существо светилось изнутри тусклым багровым светом — его мозг, спинной мозг и каждое нервное окончание под кожей пульсировали энергией. Я знал, где нужно перерубить нить, чтобы обезвредить это существо.

От моей дерзости он вскинул хвост-шип, целясь мне в лицо.

Я сделал шаг в сторону. Движение получилось неспешным, почти небрежным. Шип прошёл в миллиметре от моего уха, взъерошив волосы порывом воздуха.

Монстр издал рёв от неожиданности и нанёс удар рукой, напоминающей молот, сверху вниз, намереваясь сокрушить меня и размозжить о керамический пол алтаря.

Я отступил в сторону, выбрав расстояние, достаточное для того, чтобы избежать столкновения с массивной конечностью, и ощутил поток воздуха от удара, пронёсшийся мимо. Его движения оказались недостаточно быстрыми. Следующий удар повторил траекторию предыдущего, нацеливаясь на мою голову, однако я уже находился слева. Третий удар носил механический характер — существо попыталось адаптироваться, комбинируя два предыдущих выпада по диагонали. Я отступил вбок и назад, демонстративно поместив руки в карманы, — это не было позёрством, просто мои мыслительные процессы значительно опережали реакции противника. Мне казалось, что я — лабораторная крыса в игре про норки, где неопытный механик пытается попасть по голове крысе массивной пневматической колотушкой. Но та постоянно убегала в норку. Рёв существа перешёл в визг, и оно попыталось захватить меня третьей лапой, сметая всё на своём пути. Я уклонился, нырнув под сгиб его локтя, и оказался вплотную к брюху монстра. В нос ударил запах кислоты и гниения.

Последующие попытки атаковать превратились для него в отчаянный танец обречённого. Он швырнул в меня уцелевший тяжёлый стол из резного камня, но я перепрыгнул через него, оттолкнувшись от столешницы в воздухе. Следом в мою сторону полетел обломок двери-шлюза, нацеленный на голову, — я сделал шаг вперёд и наклонился, словно преодолевая перекладину решётки, и дверь пролетела мимо, с грохотом ударившись о колонну.

Именно в этот момент чудовище совершило роковую ошибку. Оно осознало бесполезность дальнейших попыток атаковать меня и переключило внимание на Лию — беззащитное тело, прислонённое к стене, истинную цель нападения. Инстинкт существа решил воспользоваться моими чувствами. Монстр ринулся назад, низко пригнув торс и расталкивая плечами каменные обломки. Земля дрожала.

— Далеко собрался? — я понял его замыслы мгновенно.

Мой голос прозвучал чужим, отстранённым, спокойным. Я пошёл наперерез, подбирая ионный клинок, который отбросил монстр. Он лежал на полу в луже его же чёрной крови. Рукоять легла в ладонь так идеально, будто была частью моего тела годами. Лезвие казалось невесомым.

Несмотря на размеры монстра, для меня он был лишь куском медленной, неуклюжей туши. Да, в обычном понимании он двигался как разъярённый бык. Но я чувствовал, что сейчас мы жили в разных плоскостях. Я превосходил его скорость в несколько раз.

Мне хватило одной секунды, одной вспышки осознавания. Я возник из-за его спины прямо перед ним, словно материализовавшись из тени. Зверь потерялся, но всем телом приготовился сбить и меня на пути к Лии — двигался он по прямой, ослеплённый инстинктом.

Увидев сквозь броню и плоть его центральный нервный столб — жила пульсировала вдоль позвоночника, словно неоновая вывеска, — я отметил вспышку ненависти и отчаяния. Затем, обратив внимание на толстую белесую жилу, идущую от позвоночника к основанию черепа, тихо, без интонации произнёс:

— Ты был плохим мальчиком.

Подняв второй клинок и стремительно взлетев вверх, я оказался на его горбу. Одним быстрым и лёгким движением я вонзил первый ионный клинок в основание шеи, между сегментами костных пластин, в место, где должен был находиться позвоночник. Лезвие вошло без затруднений, словно нож в масло, встретив лишь незначительное сопротивление нервных узлов. Внутри тела вспыхнуло ионное поле, вызвав испарение жидкостей.

Зверь издал булькающий звук, его ноги подогнулись. Нейронная связь с конечностями была мгновенно нарушена, и контроль над телом был утрачен. Однако мозг в черепе всё ещё функционировал. Глаза зверя были обращены к Лии — он падал прямо на неё.

Перекинув второй клинок так, чтобы лезвие было направлено вниз, я нанёс контрольный удар. Правой рукой я перехватил рукоять первого клинка, удерживая вес заваливающейся туши, а левой — коротким, хирургически точным выпадом пробил верхушку черепа монстра, попав прямо в центр светящегося мозга.

Раздался оглушительный визг перегруженного силового поля, кость лопнула. Тело дёрнулось в последней конвульсии и рухнуло на палубу, погребая под собой край алтаря. Из ран повалила густая чёрная жидкость с запахом сладкого гниения.

Зверь угас. Не в буквальном смысле, как если бы погасили огонь, — его нейронные связи превратились в серые нити, что свидетельствовало об абсолютной смерти.

В наступившей тишине, которая словно обрушилась на меня тяжёлым одеялом, я стал постепенно приходить в себя. Гнев, бушевавший внутри, схлынул, оставив после себя ледяную пустоту, от которой по спине пробежал неприятный холодок. Опустив дрожащую руку, я почувствовал, как боль перешла на первый план мгновенно — тысячей тупых игл она пронзила каждую клетку моего тела, заставляя мышцы судорожно сокращаться, так что даже сорвавшийся с губ крик усилил агонию. Адреналиновый шторм, который ещё недавно будоражил кровь, сменился системным сбоем: мысли путались, сердце билось неровно, а ноги, лишившись поддержки, подогнулись, и я едва не потерял равновесие.

Тело горело как раскалённая кочерга. Я пошатнулся, но инстинкт оказался сильнее гравитации и боли. Поняв, что всё кончено, я обернулся, сделав неверный шаг к Лии. Почувствовав слабость, я рухнул на колени рядом с ней, пытаясь убедиться, что она всё ещё жива. На её голове сверкала алая рана. Та самая точка удара о переборку, откуда струйкой сочилась тёмная кровь.

— Я… Я… Прости… Сейчас… — переходя в бормотание, чувствуя, как моя собственная голова начинает раскалываться, но при этом в мыслях лихорадочно ища для Лии помощи, пытаясь позвать андроидов-медиков, кого угодно!

Тут из носа хлынула густая, обжигающе горячая струйка крови. Мир перед глазами поплыл, теряя фокус. Организм, не приспособленный к такому выбросу энергии и сверхчеловеческому усилию, дал критический сбой. Нейронные цепи, выгоревшие от контакта с моим преображением, отключались одна за другой.

Тело перестало слушаться. Рука соскользнула с плеча Лии. Я упал подкошенным, лицом вниз, прямо в растекающуюся лужу чёрной крови поверженного монстра. Я вытолкнул языком вязкий ком желчи и меди. Последним, что зафиксировало угасающее сознание, был ритмичный вой корабельной сирены и запах озона.

---

Стоки. 3 года назад.

Усталость навалилась на меня, словно свинцовая плита. Сегодня я слишком перенервничал. Признаться, такие «стрелки» случаются здесь редко. Я лёг прямо на расстеленные коробки, подложив старый термо-плед и укрывшись брезентом. Пона свернулась у меня на груди, её вибрация действовала лучше любого успокоительного. Последнее, что я запомнил — запах её шерсти и вкус жареной крысы на языке, отдающий тиной. Я мгновенно провалился в сон.

Я не сам проснулся. Меня словно разбудил огонь, который запылал в моём теле.

Боль началась в затылке, словно тупая игла, а затем превратилась в раскалённый штырь, который пронзил череп насквозь. Жидкое пламя хлынуло по позвоночнику вниз, охватывая нервные окончания. Тело выгнулось дугой, и позвонки затрещали. Зубы скрипнули, словно готовы были раскрошиться.

Я попытался закричать, но лёгкие свело спазмом, и из горла вырвался только глухой хрип. В этом белом калении боли страх исчез, как дым. Страх требует дистанции, оценки угрозы, а я чувствовал только агонию распадающегося механизма. Сквозь горящую кожу рук я видел собственные кости.

Сквозь кровавую пелену, застилавшую глаза, я заметил движение у вентиляционной решётки. Моя маленькая, верная Пона противостояла сегментированному червю длиной около полуметра. Он появился из вентиляционной шахты, которую не закрыли, и оставил следы чёрной слизи.

Червь атаковал, метнувшись вперёд и раскрыв беззубую пасть-присоску, целясь кошке в загривок. Пона ловко увернулась, полоснув тварь когтями по боку. Но она была слишком медленной для такой массы. Червь извернулся спиралью, стараясь перехватить инициативу. Кошка чуть присела на задние лапы, готовясь к прыжку. Тварь вновь кинулась в атаку. Пона грациозно ушла в сторону и прыгнула на спину червю, стараясь придушить его хваткой ниже его рта-присоски. Но хвост паразита захлестнул её задние лапы; рывок — и кошка оказалась насажена на кольчатые кольца, припечатанная к полу. Её реакции не хватило, чтобы справиться с такой изворотливостью.

Тварь выбрала свою жертву — её присоски впились кошке в шею чуть выше ключицы, издав отвратительный чавкающий звук. Червь начал пульсировать, раздуваясь и вытягивая из неё жизнь. Паралич охватил Пону мгновенно — её тело обмякло, один глаз закатился, обнажив белесый белок, а второй едва заметно блеснул красным свечением в мою сторону.

Боль мгновенно отступила на второй план, сменившись чистым, животным ужасом.

«Нет. Нет-нет-нет…»

Адреналин ударил в кровь, перекрывая действие некротоксина, который, казалось, уже выжигал мои нервы. Мышцы слушались плохо, суставы трещали, но я заставил себя двигаться. Я схватил тяжёлый стальной стул и обрушил его на извивающееся тело червя.

Хруст кератина. Чёрная жижа брызнула мне в лицо. Чудовище отпустило кошку и отлетело в сторону, пытаясь сбежать обратно в темноту вентиляции.

Но было уже поздно.

На шее Поны, прямо над артерией, набух огромный чёрный волдырь. Некротоксин. Вирус. Я знал эти симптомы. Я чувствовал их на собственном языке всего секунду назад. Ей конец. И хуже того — через минуту она станет конструктом.

Её тело начало меняться на глазах. Шерсть лезла клочьями, обнажая серую, пульсирующую биомассу. Суставы лап выворачивались под неестественными углами. Красная искра в её глазу погасла.

Она дёрнулась, приподнимая голову, и посмотрела на меня. Её челюсть начала деформироваться, превращаясь в костяной капкан. Но взгляд… на долю секунды в нём снова появилась осмысленность. Та самая преданность. Она попыталась ползти ко мне, волоча парализованный зад.

— Прости, — прошептал я. Голос звучал чужим. — Прости меня, хорошая девочка.

Я упал на колени рядом с ней и обхватил её изменяющуюся, горячую голову обеими ладонями.

Она зашипела — уже не как кошка, а как спускающий пар клапан. Начала сопротивляться, инстинктивно пытаясь отгрызть мне пальцы новыми, зазубренными жвалами.

Я не дал. Прижал её морду к своему плечу, блокируя челюсти, и сдавил.

Она смотрела на меня. Ещё секунду. Одну. Я видел её. Ту. Настоящую. Не тварь. Не конструкта. Пону. Мою. Единственную.

Она не боялась. Она просто смотрела. Как будто говорила: «Я знаю. Я не виню. Просто сделай это».

Я сказал ей то, что не говорил никому. Никогда.

— Ты была моим домом.

Давление росло. Хруст шейных позвонков прозвучал оглушительно громко в тишине убежища. Тело под моими руками забилось в последней конвульсии и обмякло окончательно.

Я сидел на полу, обнимая тело своего единственного друга. Металл пола был холодным и обжигал мои колени, а затылок пульсировал от боли.

Я понимал, что нельзя оставлять тело. Если вирус активируется полностью, эта комната станет инкубатором для его распространения.

Я поднял её и отнёс к старой термопечи для утилизации мусора, встроенной в стену. Осторожно положив маленькое окровавленное тело на решётку, я закрыл тяжёлую титановую дверцу. Затем, провернув колесо кремальеры до упора, я нажал кнопку активации.

Из щелей повалил густой белый дым, а внутри раздался утробный рёв плазмы. Запах палёного мяса, шерсти, жжёного полимера и пластика заполнил комнату, перебивая вонь стоков.

Только когда экран показал ноль киловатт, я позволил себе закрыть глаза. В ушах стоял ровный высокочастотный писк — звук лопнувших капилляров или сожжённых нервов. Металл переборки леденил лопатки, но я не мог заставить себя отстраниться. Воздух стал густым, плотным, пахнущим озоном, жженой органикой и абсолютной пустотой. Я даже не обратил внимания на запах полимера и пластика, который указывал на аугметику или имплант внутри Поны. Я просто дышал этим запахом, пытаясь заполнить вакуум там, где минуту назад билось её сердце.

Наверху всё ещё гудели вентиляционные шахты Нижнего Яра, а кто-то шлёпал по стокам за стеной.

А я потерял единственного друга. Единственное, что связывало меня с реальностью. Я почесал шею, в которую недавно вцепился червяк, и понял. Пона защищала не территорию. Она пожертвовала собой ради спасения меня.

Слёзы покатились по моим грязным щекам.

— Спасибо тебе… Пона…

После того как тело было сожжено, я с силой захлопнул вентиляционную решётку, которую ранее забыл запереть. Ту самую. Через которую она приходила ко мне каждый день. Ту, через которую пришёл червь.

Я закрыл её. И понял, что больше никто не придёт. Ни через вентиляцию. Ни через дверь. Ни — вообще. Я один.

Преодолевая головную боль, я сел напротив печи. Тело всё ещё горело фантомным огнём, отзываясь болью в позвоночнике и затылке. И в этот момент что-то изменилось во мне.

С этой минуты приют перестал быть для меня убежищем; он стал чужим. В моём сознании словно образовалась пустота. Воспоминания о Поне будто впечатались в стенки моего черепа, но чувство страха полностью исчезло. Теперь мир казался мне абсолютно понятным — если раньше я скрывался из-за страха, то теперь буду действовать в соответствии с протоколами. В этот момент я осознал: «Пришло время уничтожить здесь всё и покинуть стоки».

Печь догорела. Свет мигнул.

А потом — запах палёного мяса и дария. Белый свет. Игла в вене. Голос дрона где-то надо мной: «Это пациен пережил огромную физическую перегрузку, агна... Я удивлена, как он до сих пор жи...».

Последнее слово расплылось эхом в моей голове и я вновь ушел из сознания. Без снов. В темноту.

Глава VII. «Стальные Маски»

Запах палёного мяса и дария — первое, что встречает тебя в раю или в медблоке корабля Самаэля. Разницы немного: там жгут грешников, а здесь собирают людей по частям после того, как их пожевали.

Я пришёл в себя от того, что мою челюсть свело судорогой. Попытка поднять руку отозвалась тупым эхом в плече. Впервые в жизни я не был прикован ремнями. Моё тело удерживали лишь хромированные щупальца медицинского аппарата жизнеобеспечения — их иглы манипулировали надо мной. Одна из них глубоко засела в вену на сгибе локтя, а холодный обруч нейросканера плотно охватил виски. Провода тянулись к мониторам над головой, рисуя мой пульс ровной зелёной линией.

— Твою мать, голова как колокол над алтарём, — просипел я в белый свет хирургических неоновых лент.

Не сразу понял, что не могу дышать через ноздри — они были закупорены ватками, пропитанными кровью. Я вытащил их, отшвырнув алые комки на металлический поднос. Вдохнул стерильный озон. Стало легче.

Скосив глаза, насколько позволяла тяжесть черепа, я оценил ущерб, нанесённый нашей маленькой победоносной войне.

В соседнем боксе два дрона работали над санатором из отряда «Белла». Той самой, что поливала конструктов гепалмом в стоках Приуса. У неё не было ноги ниже колена — просто ровный срез, из которого торчали оплавленные провода гидравлики брони. Один дрон-манипулятор пережимал сосуды стальными пальцами, а второй примерял титановый штифт прямо к окровавленному мясу. Девушка молчала. Она смотрела в потолок пустыми глазами, пока её ногу заменяли кибернетическим протезом.

За полупрозрачной ширмой производились манипуляции со вторым объектом. Доспехи были вскрыты с помощью технического лазера. Я наблюдал бледную кожу и процесс, как врач ушивает рану на левой груди. Это был след от хвоста того существа. Удар был мощным и выполнен профессионально. Он был почти таким же, как удар, которым монстр приложил Лию.

Охрана выглядела не лучше — переломанные игрушки. Двое вообще лежали синие под капельницами. А вот третий… Его я узнал по габаритам. Тот самый громила из столовой. Он сидел напротив, уже выйдя на службу охранять медблок. На голове намотан свежий бинт — след его ранения. Он держал стакан с мутной водой и тихо, стараясь не привлекать внимания, смотрел, как зашивают женскую грудь. Поймав мой взгляд, он чуть выпрямился. Ещё раз кинув взгляд на девушку, он медленно, словно боясь разлить драгоценную влагу, оперся одной рукой о колено и поднялся.

Его шаги гулко отдавались в стерильном воздухе. Он остановился в метре от моей койки, чуть нависая надо мной. Помолчав, он взглянул на свою воду и перевёл взгляд на меня:

— Хочешь пить?

Я поморщился. Вода выглядела как из стоков. Он сначала не понял, но потом усмехнулся:

— Не, это обычная вода. Просто слегка разбавленная. Витамины, стимуляторы для кроветворения. Ты не заметишь разницы. Просто эффект лёгкого энергетика.

Я взял стакан, понюхал — безвкусно. Пригубил — тоже вода. Выпил залпом.

— А ты живучий, — констатировал он, разглядывая трубки, выходящие из-под моей больничной робы. — Правда, выглядишь паршиво.

Я поставил пустой стакан на тумбочку:

— Чувствую себя так, будто Октавиус пропустил моё тело через мясорубку, скормил фарш свиньям, а из фекалий собрал обратно.

Уголок его рта дёрнулся. Искренне. Без уставной вежливости. Ему действительно стало смешно.

— Отличное сравнение, — буркнул он. — Я бы рассмеялся, но бошка опять взорвётся. Тебя же сюда агна Лия на своём плече донесла. Так бережно, как ребёночка.

Мне показалось, что я ослышался. Меня принесла та, которая в моей реальности могла предложить помощь разве что волоком за ногу — если бы знала, что в конце пути нас ждёт работающий огнемёт с гепалмом другой соратницы.

— Лия? Серьёзно?

Он кивнул, сам не веря своим словам. Я позволил себе короткую усмешку. Губы дёрнулись сами собой, хотя веселья я не чувствовал. Но тут он замялся, переступив с ноги на ногу. Словно пытался выдавить из себя слова, которые приржавели к гортани.

— Ты… это… ну… спасибо тебе. За там, в коридоре. Ты вытащил меня из-под балки. Лежал бы сейчас куском раздавленного мяса. Для других долг превыше человеческих жизней, а тебе… нет, наверное.

Я смотрел на него немигающим взглядом. Голова всё ещё плохо соображала после спасения Лии, а тут откровенность уровня исповеди перед исповедником. Я отмахнулся:

— Я посчитал, что ты ещё не в полной мере испытал своё оружие, — намекнул я на сцену на складах, когда он утверждал, что сможет убить зверя.

Он кивнул — сдержанно и без эмоций. В нижних стоках благодарность оценивалась в один паёк просроченного мяса, а человеческая жизнь ценилась ещё ниже. По большому счёту, мне было безразлично его положение, но я руководствовался старым правилом матери: относись к людям так, как хочешь, чтобы относились к тебе. Порой это правило оказывается полезным даже для выживания.

— Джорн Вайс, — внезапно представился он.

— Что? — не сразу сообразил я, поскольку привык считать имена лишь условными обозначениями, позволяющими обращаться к человеку, не крича «Эй, ты» в толпе.

— А… Деон Каликс, — кивнул я в ответ.

Он кивнул, хотя, казалось, знал это имя задолго до того, как я проснулся. Механически оглядевшись вокруг — проверил дронов, врача за ширмой — он наклонился вперёд и прошептал хриплым голосом:

— Там, в зале… Когда эта гора мышц нависла над Лией… Я вышел из своей каюты. Мне не хотелось быть трусом, который сбежал с поля боя. Но я видел…

Я был немного удивлён и отстранился, готовый слушать.

— Видел что?

— Очнулся? — голос Лии разрезал воздух, словно силовой хлыст.

Мы оба обернулись. Она стояла в дверях медблока, словно воплощённая идеальность. Её пепельные волосы были зачёсаны набок, на виске синела вспашка импланта, а на скуле темнел свежий кровоподтёк. Её холодный тон мгновенно заполнил всё помещение, заставив замолчать даже пищащие мониторы. Взгляд скользнул по мне, задержался на стакане в руке Вайса и впился в самого охранника.

Джорн вытянулся, машинально поправляя тунику. Он послушно кивнул ей, бросил на меня последний взгляд — быстрый, понимающий — и молча ушёл в сторону выхода, растворившись в тенях коридора.

Лия подошла к койке выверенной, экономной походкой. Она опустилась на стул ровно там, где недавно стоял Вайс, но дистанция между нами осталась прежней — метр пустоты и насторожённости. Доспехов на ней не было: она сняла тяжёлую броню для ремонта, оставшись лишь в плотном комбинезоне с датчиками, который обтягивал её фигуру как вторая кожа.

— Я жду объяснений, — начала она ровным тоном аристократа низшего ранга.

Я понятия не имел, о чём идёт речь, но понял одно: вопросы будут серьёзными. Мне пришлось подключить все навыки выживальщика-канализационного червяка — умение лгать с честным лицом.

— Начну с простого. Как ты оказался на нижнем этаже, когда был заперт в своей каюте?

— Это лучше спросить у монстра, который вынес мою дверь, — я пожал плечами, стараясь звучать максимально буднично. — Потом я вытащил Вайса из-под завала, — я кивнул в сторону уходящего охранника, — а потом спустился к тебе. Ну… вдруг помощь какая-то нужна была. Не знаю. Как-то спонтанно всё произошло.

— Помощь… — Лия вскинула бровь. В её голосе звенело чистое презрение аристократа к грязи под ногами. — От тебя…

Я почувствовал лёгкий укол иррациональной обиды.

— Я что, радиоактивный кал? У меня нет права помогать людям, если они падают?

Лия чуть осеклась. На долю секунды её идеальное лицо дрогнуло, выдавая замешательство, но она тут же вернула себе маску ледяного равнодушия.

— Допустим. Переходим к сложным вопросам: как ты поднял мои именные ионные клинки?

Я снова дёрнул плечом:

— Просто взял за рукоять.

— Это невозможно, — холодно отрезала она. — Их биосканер реагирует только на мои отпечатки. Чужак просто разорвёт себе руки выдвижными лезвиями при попытке активации.

— Лия, — я чуть приподнял голос, чувствуя, как начинает ныть висок от напряжения. — Откуда мне знать про твои биосканеры на клинках? Я просто поднял их и нанёс удар туда, куда он смотрел. Всё. А то, что они работают только в твоих руках… проверь получше аккумулятор.

Лия моргнула, её взгляд скользнул по моим рукам и вернулся к лицу. Она сделала мысленную пометку — я буквально видел, как шестерёнки в её голове пришли в движение.

— И третий вопрос: как тебе удалось убить этого монстра?

— Он был измотан, — начал я импровизировать, опираясь на логику уставшего бойца. — Я видел, как его хвост швырнул тебя о стену. Монстр потерял темп, оступился, но всё равно двинулся к тебе, чтобы добить. Я не мог этого допустить. Схватив клинки, пока он разворачивался, я вонзил их ему в спину. Он умер.

— И ты отключился, — закончила она за меня, словно ставила точку в отчёте.

— Да, наверное, переволновался. Или кровопотеря. Не знаю.

Я умел врать. Нижние уровни учат этому быстрее, чем грамоте: преувеличить угрозу, скрыть свою слабость, недосказать правду до конца, внеся некоторые корректировки, чтобы после сказанного сразу не вспыхнуть в огне. Я действительно помню тот бой отчётливее, чем стерильные стены медблока. До каждого хруста костей на его теле. До запаха горелого мяса от собственных ладоней. И самое страшное во всём этом безумии было не чудовище. Самым страшным был пульсирующий комок в горле, когда её тело бессознательно сползало по стене.

Мои чувства были на пределе. Я не понимал, что со мной происходит. Если бы мне предложили выбрать одну из всех женщин Помпея-Приуса — грязных рабочих, надменных аристократок, да хоть всех шлюх с ярусов — я бы прошёл мимо них всех. Но рядом с ней мой внутренний компас сходил с ума. Даже сейчас, подключи меня к сенсорам сердцебиения, линия кардиограммы чётко выбила бы её имя ритмичным скачком адреналина.

Лия выдержала паузу. Звучит всё логично, по делу. Ей понятно, что говорю размыто. Но если я был заражён, то вполне вероятно, он бы предпочёл добить её и всех на палубе в сговоре с этим монстром. Она чуть кивнула, переваривая информацию, и продолжила:

— Беатрисс.

— Что? — мой пульс мгновенно дал скачок, пробив фильтры мониторов.

— Почему ты произносил это имя, будучи без сознания? В медблоке. И почему повторял его в бреду здесь, пока симбиоты штопали твою голову?

Я замер, пытаясь вспомнить события того дня, очистив разум от адреналинового тумана. В памяти всплыл голос, который я услышал в темноте каюты.

— Это имя прозвучало у меня в голове, когда я сидел там, — начал я осторожно, тщательно подбирая слова. — Кто-то разговаривал с ней, звал её и обещал отомстить. Голос был не мужским, а… каким-то монструозным. Он просил выпустить его, а затем раздался хлопок, похожий на звук лопнувшей струны. Остальное ты знаешь.

Лия заметно вздрогнула. Имя «Беатрисс» носила только одна женщина из нашей ячейки — Агна группы «Белла». В момент нападения монстра её не было рядом. Если бы она была там, вдвоём они бы справились с монстром за минуту.

— Ясно, — коротко бросила она.

Я видел, что она мне не верит. Ни единому слову о голосе. Это одновременно огорчало и спасало. Сейчас я нахожусь под личным патронажем Самаэля, и если бы не он, допрос уже вёлся бы с хирургической пилой Октавиуса.

— Я должна доложить обо всём претору, — Лия резко встала. Комбинезон тихо пискнул датчиками. Она окинула меня взглядом сверху вниз, профессионально оценивая повреждения. Её глаза чуть сузились, фокусируясь на моих плечах и предплечьях. Внезапно она коснулась пальцами моего предплечья, и я вздрогнул.

— Кажется, ты стал больше, — в её голосе прозвучали нотки озадаченности. Её профессиональный взгляд уловил изменение мышечного каркаса, которое пропустили приборы. Но, отбросив это как оптическую иллюзию от усталости, она развернулась к выходу.

Я позволил себе выдохнуть.

— Я хотела сказать… — её шаги оборвались на полпути. Она стояла ко мне спиной, застыв, как статуя из белого мрамора. Плечи едва заметно напряглись, словно следующие слова физически застряли у неё в горле.

— В общем, спасибо, — словно выдавила она через секунду, сбрасывая напряжение. Развернулась и скрылась в коридоре, оставив после себя лишь запах озона и жжёного дария.

---

Я приходил в себя, и становилось легче. Голова всё ещё гудела, как пустая топливная цистерна, но тошнота отступила, а синяки под глазами начали исчезать.

Выйдя из медицинского блока, я направился в свою каюту. Коридоры корабля казались неестественно тихими — экипаж затаил дыхание после недавнего боя. Зайдя в жилой блок и поднявшись на третий этаж по лестнице, я увидел, что у моей двери трудятся хромированные пауки. Треща протоколами, они восстанавливали гермодверь, устанавливая её обратно на искорёженные рельсы и заливая швы расплавленным креолитом. Я молча кивнул им и прошёл мимо.

Навстречу мне по главной палубе шёл Джорн. Он патрулировал верхние уровни вместе со своим напарником — тем молодым парнем со склада, который теперь щеголял свежим ожогом на щеке.

— Галлен, — окликнул он своего спутника. — Ты это… Иди пока дальше. Говорят, датчик влажности сбоит. Я скоро нагоню тебя.

Напарник кивнул и бросил на меня холодный взгляд. Он прошёл мимо, едва не задев меня плечом. Его матовые ботинки гулко застучали по рифлёному металлу. Подошва скользнула по тонкой плёнке смазки, оставленной техниками, но Галлен даже не сбился с шага, растворяясь в тенях коридора.

Как только звук шагов стих, на лице Вайса исчезла маска безразличия.

— Как ты? — спросил он не с искренней заботой, а вместо приветствия.

— Терпимо. Бывало и хуже. — Я размял шею, стараясь избавиться от боли. — Ты спросил просто так или у тебя есть что сказать?

Джорн немного расслабил плечи и прислонился к переборке.

— Мы здесь, внизу, с трудом удерживаем панику. Боевые дамы ходят мрачнее тучи. Послушай… — он украдкой огляделся на пустой коридор и понизил голос до хриплого шёпота. — На нижней палубе, почти у второго реактора, взяли эту… Как её зовут? Беатрисс.

Я слегка поморщился. Её имя не давало мне покоя ещё до битвы с монстром.

— Она жива?

— Пока да. Ты же в курсе, что она натворила? Выпустила этого монстра. Сейчас она сидит в карцере, слегка не в себе, и, не поверишь… — Он усмехнулся, растягивая губы в улыбке, которая не коснулась его глаз. — Молится кому-то… Просит прощения. Представь? Она понимает, что дни её сочтены. А страх перед смертью делает большую часть человечества религиозной. Но вряд ли это ей поможет. Говорят, казнь будет сегодня. Прилюдная, со всеми обвинениями. Лия отдала приказ провести её внизу, подальше от святынь алтаря. Имя вычеркнут из реестра, а её дом сожгут. Пепел пустят во второй контур охлаждения. Таковы правила «Службы Санации».

«Разумно», — подумал я. Во-первых, пепел удобно утилизировать. Во-вторых, жар плазмы перебьёт запах горелого мяса. От этой мысли вдоль позвоночника пробежал короткий холодок.

— Кто палач?

— Лия. Претор сам снял с себя полномочия из-за личных отношений Лии с Беатрисс.

— Что значит «личных»? — чуть скривился я.

— Ну, там, близкие подруги, все дела, — Джорн скривился, — не то, что ты подумал.

— А-а, — наконец-то дошло до меня.

Он продолжил:

— Говорят, агна слишком эмоционально восприняла факты измены Беатрисс.

Он замолчал, внимательно изучая моё лицо. Ему явно хотелось спросить про монстра, про клетку, про мои способности.

— Ну, в общем, посмотрим, — наконец выдавил он. — Воздух на корабле стал тяжелее. Люди смотрят друг на друга с подозрением.

— Если начнут тыкать в меня стволами, я пойму, по чьей это наводке. — Я подмигнул, улыбнувшись, хотя мышцы лица слушались меня с трудом.

Джорн не ответил, лишь усмехнулся, оценив шутку, и, поправив ремень своего дробовика, двинулся прочь. Я понимал, что он больше похож на человека слова, чем на того, кто побежит сдавать соседа ради лишней порции в столовой. Я остался один.

Дверь уже была отремонтирована. Я нажал на панель замка, и она легко открылась.

— Эти паучки хорошо поработали, — с усмешкой произнёс я.

Каюта встретила меня полумраком и запахом озона и свежей сварки. Я включил тусклую галогеновую лампу над койкой, и её холодный белый свет выхватил из темноты аккуратно заправленный спальник. Я сел на край кровати, разминая затекшую шею.

Мой взгляд упал на единственный цветок в каюте. Он выглядел здесь неуместно, и я невольно вспомнил, как в нижних стоках у нас была своя небольшая гидропоника.

---

В зале совещаний претора царил полумрак. В это непростое время свет был слишком дорогим удовольствием. Генераторы работали на пределе своих возможностей, преобразуя пространство — поглощая его впереди и восстанавливая позади. Большая часть энергии передавалась полупространственному минералу — Рубию-7. Никто не знал, какие ещё существа могут быть привлечены к этому плохо изученному экзо-пятну.

Единственным источником освещения было тусклое голубое сияние тактического гололита, которое выхватывало из темноты строгие переборки цвета оружейной стали и фигуру Самаэля, стоявшего у стола, словно изваяние из бледного мрамора. Он внимательно изучал мерцающие строки отчётов Октавиуса и Евы. В воздухе ощущались запахи озона от систем жизнеобеспечения, едва уловимый аромат дария и лёгкий запах синтетической пищи, проникающий через скрытые вентиляционные решётки.

Тяжёлые шаги Лии нарушили эту мёртвую тишину. Она вошла без стука, минуя посты внутренней стражи одним движением головы. На ней был лишь плотный комбинезон, ионный клинок покоился на поясе, напоминая офицерскую шпагу, а с другой стороны виднелась кобура револьвера. Лицо Лии было серым от усталости, но глаза горели сухим, праведным огнём.

Она не стала тратить время на приветствия или формальности. Остановившись ровно в пяти шагах от края стола — дистанция атаки или доклада:

— Претор Самаэль. Докладываю по инциденту нападения. Большая часть состава получила ранения различной степени тяжести. Трое охранников мертвы. Также мертва механоид Елена. Мы не успели её спасти. Общими усилиями мы истощили монстра. Но он оказался настолько силён, что вывел из строя всех моих боевых подруг, включая меня. Последний удар нанёс… — она запнулась, словно слова застряли у неё в горле, — Деон. Если бы он не оказался рядом, последствия были бы катастрофическими. Если это была не мутация, то чистое везение.

Самаэль медленно поднял голову. Его глаза встретились с её взглядом, в них не было ни злости, лишь краткое удивление аналитика:

— Деон?

— Да, его гермодверь была выбита плитой палубы, которую монстр швырнул в охрану. Я проверила протокол вскрытия замков.

Самаэль хмыкнул и на секунду отвёл взгляд, задумавшись о чём-то. Глубоко вздохнув, он отбросил лишние мысли и заговорил:

— Я ознакомился с рапортом старшего охраны, Лия. Они живы благодаря тебе. О действиях Деона там нет ни слова. Лишь упоминание, что объект помещён в медблок для устранения повреждений тканей.

— Зато Елена мертва, Претор Самаэль! Из-за вашей опрометчивости! — голос Лии зазвенел. Она сделала шаг вперёд, положив руку на рукоять меча. Претор заметил этот жест и взглянул ей прямо в глаза.

— Ты обвиняешь меня в предательстве? — он чуть приподнял правую бровь. Его голос оставался ровным, почти скучающим. Казалось, ситуация его скорее забавляла.

— Мне нужны ответы, Претор Самаэль. Если я их не получу, буду действовать согласно Протоколу «Службы Санации» об угрозе дестабилизации и мутации внутри Нексуса. — Лия выпрямилась во весь рост, возвышаясь над Самаэлем, пытаясь подавить его своей волей. — Вы знали, какую угрозу представляет эта тварь. То, что зверь выбрался, лежит на вашей ответственности. Его нужно было сжечь там же, в стоках Приуса, а не тащить в брюхо корабля ради сомнительных целей. Елена заплатила за это своей кровью.

Самаэль глубоко вздохнул. Сейчас между ними пролегла тонкая грань между верностью ячейке и государственной изменой. Он сделал полоборота к столу позади себя, протянул руку и активировал пикт-проектор.

— Твои эмоции излишни, Лия. Ты говоришь со мной как обвинитель с подсудимым. Но мои действия были согласованы с доктриной «НЕКСУС», утверждённой тобой лично на агнессе «Служба Санации» в Поднебесном Помпее.

Он увеличил схему тюремной клетки.

— Это доклад Октавиуса. — Сделав паузу, чтобы дать Лии изучить данные, — Клетка была надёжной, как слово самого доминуса, — сухо начал он, чеканя слова. — Решётка класса «Инферно» разработана Октавиусом по схемам учёных из НЕКСУС-ДЕЛЬТА по удержанию мутантов вплоть до класса «Титан». Он лично перепроверил каждый шов после инцидента с объектом С-65/АБЕРР-ГАММА. Коэффициент прочности девяносто девять и восемь десятых. Сплав выдержал бы прямое попадание из плазмы. Кинетический заслон и энергетический барьер работали на полную мощность. Объект сломал бы все клыки, физический прорыв исключён. Поле-вальтрамовый брезент блокировал любые психические волны изнутри. Если он и мог с кем-то связаться, то только в пределах корабля — и то, пока брезент не был снят. Клетка была взломана не изнутри, а снаружи.

Лия сжала челюсти с такой силой, что они скрипнули, и почувствовала, как натянулся комбинезон. Если это не сбой систем, значит…

Самаэль переключил канал данных и взглянул на Лию, словно предупреждая её о чём-то. Однако он не остановился и продолжил. Изображение на экране сменилось, и теперь это была объёмная пикт-запись, снятая камерами внутреннего наблюдения в коридоре. Качество изображения было хирургически чётким.

В кадре появилась Беатрисс — высокая статная брюнетка с фиолетовой прядью волос, агна группы «Белла», близкая подруга и соратница Лии. Они вместе провели десятки боёв, прикрывая друг другу спины.

Беатрисс стояла у панели управления и нажала на кнопку активации. Дверь распахнулась, и изображение перешло на вид из складского отсека. Беатрисс прошла мимо пленённого полуконструкта, который тянул к ней тонкие руки сквозь прутья соседней камеры. Однако её целью была массивная клетка, накрытая брезентом. Она тихо, аккуратно сбавила шаг. Подойдя к клетке, она откинула ткань и прижалась к адамантиевому корпусу, словно была возбуждена.

Сунув взломщик в пульт управления клетки, она запищала, словно отказываясь сдаваться. Писк. Сухой звук, выдающий ошибку. Треск протоколов. И клетка вспыхнула сигналами деактивации защиты и распахнулась. Монстр стал выходить из заточения, оковы с лязгом откинулись в сторону. Слышалось влажное, хриплое дыхание твари. Беатрисс кинулась к нему в объятия, словно они были знакомы много лет. Её руки начали ласкать монстра: обвили массивную шею, гладили лицевые пластины. В следующий момент запись показала то, ради чего претор затеял этот разговор: губы Беатрисс прижались к пульсирующим жвалам монстра в долгом, омерзительном поцелуе. Это выглядело не как акт безумия, а как встреча любовника после долгой разлуки.

На мостике повисла тишина, нарушаемая лишь гулом двигателей «Элары». Лия смотрела на голограмму, не моргая. Чёрный полимер её импланта вдруг показался душным саваном. Цвет схлынул с её лица, оставив лишь пепельную бледность фанатички, заглянувшей в бездну абсолютной скверны. Это была не одержимость — слепую ярость она бы поняла и выжгла огнём. Это было хуже. Холодный, осознанный союз плоти. Губительный симбиоз. Её лучшая подруга. Предала их не под пытками, а добровольно.

— Нет… — прошептала она одними губами. — Беатрисс…

— Сотри это имя из реестра, — холодно оборвал её Самаэль. — Перед тобой теперь только биологический мусор.

Лия вспомнила, как Деон бредил этим именем, когда был без сознания. Он словно пытался предупредить её… Или указать на человека, который был в этом виновен.

— Деон тоже бредил этим именем, когда был в бессознательном состоянии, — погружаясь в туман воспоминаний, заключила она.

— Наш Деон начинает приносить пользу всё чаще, — заметил Самаэль, сложив руки на поясе. Он перехватил инициативу в обвинении, возвращая себе статус хозяина положения.

Лия повернула голову к нему. Шок отступал, сменяясь холодной, сосредоточенной ненавистью.

— Зачем? — процедила она сквозь зубы, её глаза сузились до щелок. — Зачем ты сохранил эту грязь? Чтобы тыкать ею мне в лицо, когда я в следующий раз приду с претензиями?

Самаэль лишь вздохнул, деактивировав запись. Помещение вновь погрузилось в интимный полумрак.

— Потому что я знал, что ты придёшь сюда с осуждением, — произнёс он тихо, но его голос резонировал в пространстве сильнее любого крика. — Ты пришла судить меня за смерть Елены. Я понимаю твоё состояние, Лия. Мне искренне жаль, что мы несём потери. Но хуже всего — это ослепнуть и начать судить своих боевых товарищей вместо врага. Между нами не может быть недомолвок, Лия. Я показал тебе это не для того, чтобы причинить боль. Я сделал это, чтобы лично ты приняла соответствующие решения.

Он обошёл стол и приблизился к ней. Потёр переносицу, словно от усталости, и с искренностью в голосе произнёс:

— Я не стремлюсь к дружбе между нами, Лия. Сейчас время великого испытания, и это был жест доверия. Я не нарушаю наш долг. Ты доказала свою преданность «Нексусу» и своему клану. Беатрисс открыла эту клетку. Октавиус пришлёт мне личный шифр, где она достала вирус взлома. Возможно, она не единственная, кто предал команду здесь. Но монстр вышел не потому, что сломал прутья. Его выпустила на волю Беатрисс.

Он заключил:

— Не переживай, Лия. Данные с общих архивов уже стёрты. Я позаботился об этом. А эта единственная запись будет в твоём личном распоряжении. Можешь её сжечь, а можешь оставить как память — мне всё равно.

Остановившись, он дал словам осесть. Самаэль позволил себе скупой дружелюбный жест — короткий кивок, заменяющий улыбку.

— А теперь иди. Приведи свои ряды в порядок. Что делать с Беатрисс — решать тебе.

Не дожидаясь ответа, претор присел на своё кресло с откидной спинкой и принялся печатать отчёты в общий архив механическими движениями пальцев.

Лия ещё постояла с минуту, переваривая информацию. Она пришла с обвинениями, но обвинили её саму. Не её личность, но её подразделение «Служба Санации». Запах дария вдруг стал невыносимым, вызывая рвотный рефлекс. Впервые в жизни агна почувствовала ледяной ужас не перед врагом снаружи, а перед гнилью, пустившей корни внутри собственного сердца.

Самаэль проводил Лию взглядом, убедившись, что она удалилась по коридору достаточно далеко от зала. Её тяжёлые шаги постепенно растворились в монотонном гуле корабельных систем — лишь на миг эхом отозвались в перекрёстке коридоров, а затем стихли.

Из тени у дальней переборки послышался голос, низкий и чуть хриплый, словно пропитанный пылью вентиляционных шахт:

— Ваш опыт общения, манипуляций и перевода обвинений меня восхищает.

Зикс появилась из темноты, словно сотканная из ночи: её силуэт на мгновение слился с мрачным рельефом стены, а затем шагнул вперёд, оставив за собой едва уловимый запах машинного масла и озона. Она двигалась беззвучно, как призрак, привыкший оставаться незамеченным.

— Обычная работа преторов, Зикстра, — спокойно произнёс Самаэль, повернув голову в её сторону. Его пальцы слегка скользнули по холодному краю стола, словно проверяя, на месте ли реальность. — Нам нужно было ослабить её фанатичный пыл жестом доверия и внутреннего конфликта. Эта ситуация оказалась идеальной. Ты всё сделала?

Зикс небрежно бросила на стол сумку с планшетами — та глухо стукнулась о металл, и по столешнице прокатилась короткая дрожь. Из сумки выглядывал край оплавленного чипа, а на корпусе одного из планшетов темнел след термического ожога.

— Весь архив уничтожен, — коротко бросила она, чуть наклонив голову, словно прислушиваясь к чему-то за пределами комнаты. — Даже если сам Октавиус решит его восстановить, он наткнётся на полное ничто. Ни следа, ни копии, ни резервного копирования. Весь кэш почищен. Только чистый код и тишина. Осталось только это.

— Замечательно, — Самаэль удовлетворённо кивнул, взяв единственный уцелевший галоархив с памятью. Он с прищуром взглянул на неё. Свет гололита скользнул по его лицу, на мгновение высветив жёсткие черты и тень усталости в уголках глаз. — Ты не находишь местные вентиляционные шахты слишком тесными для постоянного проживания?

— На что вы намекаете? — в голосе Зикс проскользнула холодная искра. Она скрестила руки на груди, и тусклый свет отразился от тонкой пластины скрытого бронежилета под тканью её чёрного комбинезона.

Самаэль вздохнул, откинувшись на спинку стула. Переплёт из эко-кожи тихо скрипнул, отзываясь на его движение. Где-то в глубине переборки щёлкнул клапан вентиляции, и в зал ворвался короткий порыв воздуха — холодного, с привкусом синтетической еды и перегоревшей проводки.

— У меня есть для тебя ещё одна работа, — произнёс он. — Она поможет окончательно вывести тебя из тени в нашей ячейке.

— Мне удобно работать так, — резко возразила Зикс. — У меня нет желания делить блок с этими мужланами, ловя на себе их похотливые взгляды.

— Рано или поздно ваша деятельность будет раскрыта, Зикстра, — произнёс Самаэль спокойно, но твёрдо, не отводя от неё взгляда. — Согласно протоколу Помпея-Приуса, преторам запрещено нанимать людей, чей статус ниже Верхнего Яра. Это является грубым нарушением и может нанести ущерб репутации. Однако существуют некоторые исключения. — Он сделал небольшую паузу, словно отложив раскрытие этой информации на более подходящее время. — Вы не являетесь центром галактики и не можете считать себя умнее и хитрее всех. Я не желаю вновь проходить рутинные проверки искренности в «НЕКСУС». Моя цель — устранить этот недостаток.

Самаэль медленно провёл ладонью по столу, стирая невидимую пыль. В воздухе витал слабый запах дария — он всё ещё не выветрился после разговора с Лией, смешиваясь с металлическим привкусом корабельной атмосферы.

— Я не прошу тебя стать частью их мира, — тихо, почти шёпотом произнёс он, но в этом шёпоте звучала непреклонность. — Я прошу тебя стать видимой для тех, кто должен тебя видеть. Для ячейки. Для меня. Это не про комфорт, Зикс. Это про доверие. Ты сама убедилась, что это слово здесь шаткое.

Она помолчала, глядя куда-то мимо него, в темноту за пределами светового круга. Где-то вдалеке коротко взвыла сирена — обычный фоновый шум корабля, который никто уже не замечал. Она ощутимо вздохнула. Самаэль понял этот жест как «хорошо».

Зикс растворилась в темноте. А Самаэль остался — ждать казни.

Глава VIII. «Прах»

БУМ-БУМ-БУМ!

Стук прозвучал как гром сквозь ясное небо.

— Всех на нижние палубы! — голос удалялся по этажу дальше.

Время пришло. Сон уходил медленно, тягучей дымкой. Продрав глаза, я сел на койку, пытаясь взглядом найти свои ботинки. Те валялись в углу. Вздохнул. Никогда не позволял себе такой рассеянности. В стоках это верная смерть. Когда живёшь по лезвию, любая неосмотрительность может стоить тебе жизни.

Здесь же чувствуешь себя в безопасности. В голове нет тревоги. Только тупое, животное: «Поесть бы». Тут, несомненно, есть своя опасность, свой драйв, своя атмосфера. Даже с тем монстром, что вырвался из клетки. Но, глядя на них всех, я могу с уверенностью сказать: девяносто девять процентов экипажа не протянули бы и минуты там, где я чувствую себя как дома. И это не про мою особенность. Это про адаптацию. За все годы я понял одно: человек — идеальный пластичный материал, из которого слепить можно что угодно. Но этот материал как глина, которую после обжига можно только разбить. Я стал слеп к осторожности. Надо избавляться от этого чувства. Оно притупляет инстинкты.

Я надел ботинки и тщательно зашнуровал их. На мне была чистая ряса, сверху я накинул кожаную куртку и открыл гермодверь.

Замерев в проёме, я погрузился в воспоминания.

«Пона… Единственное живое существо, которое относилось ко мне с теплотой. Возможно, она не считала меня другом, а видела во мне союзника в суровом мире. Но её поведение было для меня значительной поддержкой. Жаль, что больше никогда не испытаю».

Сделав шаг вперёд, я поморщился:

— В этих чистых одеждах я словно привлекаю внимание своим запахом. Будто вкусное мясо.

Пройдя по верхним этажам, я спустился на нижние уровни, пересекаясь с представительницами Службы Санации и местной охраной. Я ощущал на себе их презрительные взгляды, словно был для них неуместным элементом. С натянутой улыбкой я направился туда, куда двигалась толпа — в нижние отсеки корабля.

Как я уже понял, мы покинули экзо-пятно и находились на причале глубоко под землёй. Через панорамное окно я видел множество кораблей с различной символикой. Большая часть имела знак «X», что позволяло предположить их принадлежность к Нексусу.

Толпа оттеснила меня к нижним уровням дока. Воздух здесь был густым, тяжёлым — смесь озона, перегретого машинного масла и того специфического металлического привкуса, что всегда сопровождает массовую казнь. В центре открытого грузового ангара, на круглой платформе из шлифованного креолита, стояла она.

Беатрисс.

Я вцепился пальцами в ледяной поручень ограждения так, что побелели костяшки. Толпа санаторов расступилась перед ней идеально ровным полукругом. На ней не было тяжёлой боевой брони — лишь серый мешковатый комбинезон заключённого, подчёркивающий болезненную хрупкость фигуры. В руке она держала какую-то цепочку. Но держалась она так, словно всё ещё была агной элитного отряда, а они — её провинившимся отделением, выстроенным для разноса.

Мои глаза скользнули по её лицу. Знакомому. До фантомной боли в затылке знакомому. Память работала рывками, как повреждённый инфопланшет с битыми секторами. Я видел эти черты не здесь, среди хрома и корабельной стали. Я помнил их под тусклым, мигающим светом люмен-сфер Приуса. Очень давно. Она сидела в каком-то гараже среди байкеров, смеялась хриплым смехом, обнималась с каким-то взрослым парнем и передавала кому-то флягу с дешёвым техническим спиртом.

Или это была не она? Тем не менее её лицо принадлежало прошлому, когда моя лимбическая система была ещё не повреждена вормшером.

— …За нарушение Протокола части тридцать три, пункт два — «Предательство с последующей диверсией», за осознанное содействие сущности класса «Титан» и саботаж систем сдерживания! — голос Лии резонировал через динамики шлема, заполняя вакуум тишины механическим равнодушием. — Именем Помпея-Приуса, вердиктом Службы Санации и личным приговором агнесс Виктории, приговариваю тебя к публичной казни методом полной санации. Твоё имя будет изъято из реестра санации.

Беатрисс не опускала головы. Стояла прямой, как вольфрамовый стержень. Её обречённый, но всё же живой взгляд метнулся вверх, пробежав по галереям генераторного отсека. Она прижала к груди то, что было в руке. На секунду взгляд зацепился за мою фигуру, мазнул равнодушно, словно по мебели, и пошёл дальше — она смотрела сквозь меня, ища кого-то другого. Не найдя, перевела взгляд в пустоту перед собой. Ни слёз, ни мольбы. Только пепел внутри выгоревшей души.

Ей дали последнее слово. Стандартная формальность перед утилизацией биоматериала.

Она сделала глубокий вдох холодного воздуха ангара и подошла к самому краю креолитовой плиты, не опуская руки с груди. Посмотрела на ряды чёрных шлемов Службы Санации всё с той же высокомерной выправкой старшей группы. Для них она уже была мусором. Биологическим отходом, который нужно сжечь публично, чтобы смыть радиоактивную пыль со значков Лии.

— Моя публичная казнь — это просто следствие наших действий, — её голос прозвучал тихо, без микрофонов, но акустика огромного ангара разнесла его до самого потолка, заставив дрогнуть натянутые кабели. В нём не было страха. Было чистое, незамутнённое презрение человека, которому больше нечего терять. — Мы говорим о протоколах. О долге. Я исполняла свой долг согласно букве протоколов Санации. И не вам судить за то, что моё сердце не нашло в себе сил разорвать связь с тем, в кого мы превратили моего любимого. Я выполнила свой последний долг перед ним. Я не могла видеть его страдания в клетке. Но моя цель не несла побочного характера. Я всё ещё верна структуре Службы Санации, но моё мёртвое сердце осталось верным моему любимому. Мне искренне жаль за свои действия… и мне искренне жаль, что я не поступила так раньше, когда подписывала контракт ради его спасения.

Она усмехнулась краем губ, и эта улыбка мертвеца была страшнее любого рыка твари из клетки.

— Мы сделали это с ним сами. Я вырвала из него душу своими руками, превратив живое тело в монстра, потому что свои приоритеты и амбиции я поставила выше того, кто меня всё это время оберегал.

Она наконец-то опустила голову, пряча лицо в тени. Голос стал тише, интимнее, предназначаясь только для статики наших шлемов:

— Роги… — взмолилась она в последний раз, обращаясь к незримому небу. — Прими моё тело и не дай моей семье страдать за грехи её матери перед их отцом. — Закрыв глаза, она поднесла кулон к своим губам и едва слышно добавила: — Я надеюсь, мы ещё встретимся там, Роги… Твоя пчёлка...

Слова ударили по толпе тяжелее залпа картечи. Ряды чёрных доспехов едва заметно дрогнули, потеряв идеальную геометрию строя. Сомнение — самый опасный вирус во вселенной. Сожаление — самое разрушительное чувство в рядах прагматиков.

Позади меня послышался тихий шелест ткани. Воздух похолодел на несколько градусов, словно система вентиляции перекрыла подачу горячего контура. Запах дорогого дарийского листа перебил вонь машинного масла и озона — аромат абсолютной власти, не терпящей грязи нижних палуб. Я даже не обернулся. Узнал его присутствие спиной по изменению давления воздуха — тот же холод, что сковывал меня в кабинете после бойни.

Самаэль встал рядом со мной, выпрямившись во весь свой немалый рост и сцепив руки за спиной в замок. Охрана, стоявшая справа от меня, молча расступилась, растворяясь в тенях галереи — они знали, что находиться между претором и объектом небезопасно для здоровья. Он смотрел вниз, на приговорённую, взглядом патологоанатома, изучающего свежий экспонат. Мы не обменялись приветствиями. Просто два зрителя в первом ряду анатомического театра.

— Хорошая речь, — ровно произнёс претор, едва шевеля губами. — Мне даже на секунду стало её жаль.

— О чём она говорит? — я прищурился, глядя на профиль Самаэля.

— Всего лишь старается оправдать своё предательство, Деон. Она открыла клетку монстра и пытается прикрыть свои действия любовью к нему. Это хуже государственной измены. Это биологическое заражение самой структуры личности.

Он чуть повернул голову в мою сторону. Его бледный профиль в резком свете аварийных ламп выглядел высеченным из мрамора.

— Она права насчёт одного. Чудовище действительно создали мы. Эксперимент был наполовину удачным. Мы пытались вывести из него скверну скверной. Но он уже был необратимо заражён тем вирусом, когда попал к нам в руки. Мы лишь старались извлечь из этого инцидента максимальную пользу. Говоря о выгоде, я имею в виду идеальное шасси для антивируса. Прототип антивируса, способный вернуть многих людей в исходное состояние. Мы просчитались только в одном… — он запнулся, переведя взгляд, лишённый выражения, обратно на Беатрисс. — Иногда чувства сильнее протоколов.

— Исполнить санацию, — голос агны Лии дрогнул.

Внизу солдат Службы Санации активировал ручной огнемёт.

С сухим шипением гидравлики клапан открылся, и из дула вырвался столб синевато-белого пламени. Температура в ангаре мгновенно подскочила — я кожей ощутил волну жара, поднимающуюся снизу. Огонь лизнул тяжёлые армейские ботинки Беатрисс. Подошвы начали плавиться, стекая на решётку платформы горячими чёрными каплями.

Она не закричала. Даже когда ревущий поток плазмы пополз выше, пожирая грубую ткань комбинезона, а затем и кожу, её спина оставалась идеально прямой. Пламя облизывало её фигуру, превращая плоть в дымящийся уголь, но осанка агны «Беллы» держалась на стальном стержне воли. Она горела молча, запрокинув подбородок. Её взгляд скользил где-то поверх шлемов экипажа, устремлённый сквозь перекрытия ангара прямо к далёким, невидимым отсюда звёздам. В воздухе запахло озоном, жжёной синтетикой и сладковатым ароматом карамелизирующегося человеческого жира. Плоть начала отслаиваться от костей с тихим, влажным треском, обнажая белый фосфат кальция.

Публичная казнь превратилась в анатомический этюд.

Самаэль медленно выпрямился рядом со мной. Языки плазменного огня отражались в его тёмных зрачках, заставляя их вспыхивать адским золотом. На мгновение мне показалось, что по идеальной бледной коже претора тоже пробежали оранжевые блики, словно он сам был отлит из того же металла, что и решётки ангара.

— Ты теперь привязан к Лии, — бросил он мне через плечо. Его голос звучал ровно, без малейшего усилия перекрывая гул пламени внизу.

— Чего? — я слегка опешил, не сразу осознав смысл слов сквозь рёв огнемёта. — Привязан? Вы о чём вообще?

— Твоим обучением, Деон. Я принял решение, что твоим наставником станет агна Лия.

— Да она же меня ненавидит! Она с удовольствием скормит меня конструктам при первой возможности!

— А ты думаешь, я отдам тебя в руки тому, кому ты симпатичен? — Самаэль даже не повернулся, продолжая смотреть на горящий костёр. В его тоне сквозила прагматика хирурга, планирующего ампутацию. — Я вообще сомневаюсь, что на этом корабле найдётся хоть одна живая душа, способная испытывать к тебе эмпатию. Ты слишком… неудобный элемент. Поэтому именно лёд её презрения сделает из тебя оружие быстрее любой похвалы.

Я обречённо вздохнул. Воздух застрял где-то между рёбрами. Спорить с ним было бесполезно — всё равно что уговаривать автоматическую турель сменить цель.

— Ты приписан к группе рекрутов Службы Санации под её личным началом. Не подведи моё решение. У тебя появился первый соперник, который уже хочет видеть твои падения, а не смерть.

— Ну, хоть что-то, — кивнул я.

Он шагнул в сторону, растворяясь в тени переборок, оставив меня одного у раскалённого парапета. Впервые за весь разговор я позволил себе перевести взгляд вниз, прямо на неё.

Лия стояла во главе отряда «Белла». Они только что закончили контрольную санацию периметра вокруг платформы. Её пепельные волосы выбились из-под крепления шлема и сейчас дымились от жара. Она сняла боевой респиратор и подняла шлем.

Она уставилась на горстку пепла посреди платформы, и было видно, как что-то сопротивлялось её эмоциям. Её имплант на голове сиял светло-голубым пульсом, и она чуть пошатнулась. Склонив голову, она едва слышно, одними губами сказала:

— Спасибо за всё. — Вытянувшись по стойке, она приложила правую руку к сердцу, отдавая честь казнённой. Сложно выносить приговоры, но ещё сложнее выносить приговоры тем, кто был так близок.

Санаторы и Лия стояли ещё с минуту, отдавая почести. Даже для бездушных машин сентиментальность была не лишней. Беатрисс была сильным воином, опытным. Я её не знал, но было видно, что она была не последним человеком на службе. Возможно, даже одним из первых.

Санаторы сделали разворот на месте и с огнеметами наперевес строем пошагали к выходу. Лия задержалась, подойдя ближе к праху Беатрисс. Что-то подняв с пола, она примерно с минуту на это смотрела. Убрав в поясную сумку, она развернулась, и наши взгляды встретились через разделяющее нас пространство. Её имплант пульсировал, и её взгляд пытался найти поддержку. В ней что-то надломилось, но ненадолго. Выправившись, она снова окинула нас взглядом и пошагала за остальными санаторами.

Я снова опустил глаза. Лия с группой молча, чеканя шаг, направились на выход в хвосте колонны. За ними тянулся едва уловимый шлейф озона и сладковатой гари.

Дроны-уборщики — хромированные пауки с магнитными захватами — бесшумно выдвинулись из пазов в полу. Они методично работали щётками из углеродного волокна, сметая серый пепел и оплавленные куски металла в пасть приёмника мусоросжигателя. Работа спорилась: ещё минута, и от Беатрисс останется только запись в архиве да запах сожжённого пластика.

Я почувствовал, как в моём желудке что-то глухо и требовательно зашевелилось, свив тугой узел чуть выше пупка. Это был не страх перед будущим и не отвращение при виде этой жестокой утилизации. Мне было, на самом деле, глубоко плевать на судьбу Беатрисс. Если Нексус вынес приговор, значит, статистика сошлась.

Просто мой метаболизм, разогнанный адреналином боя и переходом сквозь экзо-пятно, напомнил о себе. Я понял, что уже почти сутки ничего не ел.

———

Самаэль вынырнул из корабельного коридора на платформу первым.

Воздух здесь был тяжёлым, пропитанным озоном от работающих конденсаторов, кислой гарью перегретого металла и сладковатым запахом дешёвого синтетического топлива — плотный коктейль нижнего яруса верфи. Его встречала вооружённая стража в матовых кевларовых плащах. Тусклый неон аварийных ламп бил им в спины, окрашивая лица мертвенной синевой. Оружие было выставлено по протоколу безопасности: стволы тяжёлых излучателей смотрели ровно в грудь претору. Самаэль прошёл сквозь них, игнорируя чёрные провалы дул. За его спиной бесшумно скользили гравиплатформы, волоча за собой магнитные захваты с контейнерами — их мрачный багаж сочился холодом криогенных установок. Лия держалась справа, её рука замерла в сантиметре от кобуры тяжёлого револьвера. Чуть позади тенью скользила Ева-Урдианка, а замыкал процессию Октавиус.

Он шёл неровно — левая нога, человеческая, ступала мягко, почти бесшумно; правая, хромированная, отзывалась на каждый шаг коротким металлическим щелчком. Сервоприводы в бедре тихо жужжали, подстраиваясь под ритм. Хромированные фаланги пальцев нервно подёргивались в такт гулу вентиляции — он не мог их унять. Привычка. Или — сбой. Он сам не различал.

Они покинули причал через служебный шлюз. Гидравлика со свистом отсекла внешний мир. В административном сердце Нексуса пахло иначе: стерильным антисептиком, старым полированным дубом и сухим пластиком архивов. Никакой радиации или креолита — только густой сумрак, прорезаемый пульсирующими жилами фиолетового неона вдоль плинтусов, да голографические фрески побед, мерцающие на влажном камне. У массивных дверей из эбенового дерева их ждала местная элита Дома Бестрас: высокие силуэты в белых сюртуках без единого элемента брони. Их одежды поглощали свет, делая фигуры почти плоскими.

Самаэль остановился ровно в пяти шагах. Граница тени и света прошла точно посередине его груди.

— Альфа-Семь-Девять-Кси. Приоритет Претория Помпея-Приуса.

Старший встречающий кивнул. Его глаза на секунду расфокусировались, считывая данные с импланта. Зрачки вспыхнули красным.

— Зал Совершенства ожидает вас, претор.

Самаэль оставил груз снаружи. Он вошёл первым, ступая по чёрному мрамору. Следом просочились остальные. Внутри амфитеатра за круглым столом из цельного обсидиана сидели три фигуры. Их лиц не было видно за плотной стеной мерцающих проекций данных, но сама поза этих людей давила на плечи многотонной плитой власти.

Самаэль занял свободное кресло. Свита осталась стоять во тьме позади него. Тишина длилась тридцать секунд, нарушаемая лишь треском неисправной люминесцентной лампы где-то под потолком. Затем один из силуэтов заговорил:

— Мы ожидали вас раньше, претор. Служба безопасности уже взяла ваш корабль под маркер «Осторожно», выявив внутри отсека активные действия.

— Возникли непредвиденные осложнения, — голос Самаэля оставался ровным, лишённым эмоций.

— Груз доставлен?

— Частично. Нам пришлось его уничтожить.

Тишина. Проекции над столом дрогнули, прокатив по их поверхности волну статических помех, словно кто-то из собеседников сжал челюсть.

— Объяснитесь.

— Произошёл саботаж на борту корабля. Виновная была казнена в соответствии с протоколом после того, как подтвердила факт диверсии. Она открыла клетку с монстром. Полагаю, именно это вы и зафиксировали при сканировании. Прошу простить за доставленные неудобства.

По столу прошла рябь помех. Одна из фигур наклонилась вперёд, выходя из-под защиты голопроекции.

— И вы допустили в своих рядах такое?

— Предательство никогда себя не изживёт, — сухо заключил он. — Но всё обошлось малыми потерями. Лия среагировала вовремя. Контрольный удар нанёс не она. Бродяга по имени Деон Каликс, которого мы подобрали в стоках.

Он произнёс это так, будто дёрнул за нужную ниточку в руках кукловода.

Впервые за встречу температура в зале упала на пару градусов. Проекция над столом мигнула, залив помещение тревожным багровым светом. Силуэты переглянулись. Минута молчания затянулась, густея, как смола. Наконец главный силуэт поднял руку. Раздался тихий шелест механизмов. Стены зала потеряли прозрачность, превратившись в глухой обсидиан. Мерцание погасло. Иллюзии спадали, обнажая бетонную правду бункера.

Перед Самаэлем сидела элита Нексуса. Люди вне реестров. Мужчина слева — альбинос с абсолютно белыми глазами без зрачков, которые тускло отражали единственный работающий диод. Женщина в центре имела кожу с лёгким металлическим оттенком, похожую на старый цинк. Человек справа утопал в глубокой тени кресла, черты его лица напоминали идеальную, но неживую скульптуру.

Центральный откинулся назад. Теперь его голос звучал без фильтров — сухой, властный, царапающий слух.

— Несмотря на провальное задание, вы продолжаете удивлять, претор. Уничтожена машина для убийства. И кем? Бродягой из стоков. Объясните, что делает эта нечисть в вашем круге?

Самаэль не моргнул.

— Объект считался статистической погрешностью. Побочный материал для изучения.

— Побочный материал, — повторил альбинос слева. Его белые глаза сузились, словно два разреза на странице чистой бумаги. — Вы подобрали нечто в стоках, не зная, что это, и втащили на борт корабля Нексуса. Это не статистика, претор. Это нарушение базового протокола изоляции. Ради чего?

— Ради вопроса, на который у меня до сих пор нет ответа, — Самаэль позволил себе чуть наклонить голову. — Объект уничтожил тварь класса «Титан» в условиях, где подготовленный отряд «Белла» не справился. Я счёл целесообразным сохранить его для анализа, а не утилизировать на месте.

— Целесообразность — ваше слово, — женщина с металлической кожей произнесла это так, будто пробовала его на вкус и находила кислым. — Нам хорошо известно, что «целесообразность» в ваших устах часто маскирует решения, которые вы принимаете раньше, чем совет успевает их оценить. Кто санкционировал подъём объекта на борт?

— Я.

— Единолично?

— Единолично.

Тишина. Альбинос медленно постучал пальцем по краю стола — ровно три удара, словно отсчитывая что-то для себя.

— Удалось выяснить о нём хоть что-то? — голос женщины прозвучал тише остальных, но именно он заставлял воздух в зале немного загустеть.

— Разве то, что он числится в реестре медицинского сообщества Поднебесного Помпея.

— Это невозможно, — отрезала она. Её пальцы сложились в замок так, что фаланги побелели. — Реестр медицинского сообщества закрыт внешним контуром безопасности. Гражданская база не пересекается с ним ни по одному полю. Доступ имеют только сертифицированные пациенты Поднебесного Приуса.

— Я думал так же, пока Ева не передала мне данные. — Урдианка активировала дрона. В спёртом воздухе повисла голограмма, залитая статикой медицинской карты.

[КАЛИКС ДЕОН. RE0987545/Ф122. МЕДИЦИНСКАЯ КАРТА АКТИВНА. СТАТУС: ЖИВ. ПРИНАДЛЕЖНОСТЬ: ПОДНЕБЕСНЫЙ ПОМПЕЙ.]

— Кто-то пытался тщательно скрыть его происхождение, но забыл обрезать хвосты в гражданской базе, — резюмировал Самаэль. — Вся информация о ранних годах, родственных связях и медицинских вмешательствах затёрта. Но сам номер реестра — живой. Его не удалось вычистить.

— Из какого он дома? — альбинос чуть подался вперёд, и впервые в его голосе проступил интерес — не человеческое любопытство, а холодный расчёт оценщика, обнаружившего незнакомый лот на торгах.

— Его Дом…

— Нас не интересуют личности бродяг! — грубо перебил голос, который пожелал остаться в тени. В тот же миг повисла абсолютная тишина. Голос имел огромный вес, заставив замолчать даже Верховных. Давление в зале сдвинулось, словно кто-то повернул невидимый вентиль, стравливая воздух. — Давайте по делу, претор. Нам нужен объект. А вы привезли нам пепел. Труд учёных уничтожен. Экспериментальный образец теперь — куча ненужной органики.

— Господин, вы предлагаете мне лишиться корабля в экзо-пятне и всей команды? — Самаэль позволил себе едва заметную жёсткость. — У нас не было выбора.

— Экзо-пятно?

— Верно, — подтвердил претор. — Его освободили, когда мы находились в зоне пространственной нестабильности.

Голос изумлённо хмыкнул. Тишина, последовавшая за этим, была иной — не вежливой, а вычислительной. Альбинос медленно повернул голову к центру. Женщина с цинковой кожей не шевельнулась, но её зрачки сузились до точек.

— Вы вошли в экзо-пятно с активным образцом на борту, — голос из тени звучал уже не раздражённо, а с тяжёлой, тягучей неторопливостью человека, выкладывающего факты на стол один за другим. — В зоне, где физические законы работают с переменным успехом. С образцом, заражённым вирусом, природу которого мы до конца не определили. И единственным, что остановило катастрофу, стал… бродяга. Из стоков. Который, вдобавок, числится в закрытом медицинском реестре. Вы понимаете, как это выглядит с нашей стороны, претор?

— Я понимаю, как это выглядит, — Самаэль впервые за встречу позволил себе выдержать паузу. — Вы меня уже судите, Верховные? Это мой суд?

— Нет, претор Самаэль, это не суд, — выдохнул неизвестный. — Однако мне лично необходимы записи из архивов вашего корабля для отчёта, — сухо ответил он. — Мы изучим останки и, надеюсь, извлечём из этого пользу.

— Ваша воля, господин, — Самаэль чуть склонил голову. — Архив скоро будет в вашем распоряжении.

— Верховные, вам есть что добавить?

Женщина с металлической кожей первой нарушила молчание. Её голос прозвучал так, будто каждое слово предварительно взвешивалось на ювелирных весах:

— Претор, рекомендую вам впредь разделять понятия «инициатива» и «самодеятельность». Первое нам полезно. Второе — нет. За этим последует результат, который вы уже имели возможность наблюдать.

Альбинос сложил ладони домиком, словно готовясь что-то сказать, но передумал. Вместо этого он произнёс лишь:

— Годы пошли насмарку. Досадно.

Элита демонстративно сложила свои планшеты — глухой пластиковый щелчок прозвучал как приговор.

— Собрание закончено, претор, — произнёс неизвестный, и Самаэль послушно встал. — Вы у меня сейчас на особом контроле. Ещё одна такая оплошность, и я лично добьюсь лишения вашего статуса в Нексусе. Проверяйте своих людей тщательнее. Начните это прямо сейчас. Мы не позволяем постоянные срывы миссий.

— Я приму к сведению, господин. Спасибо за вашу милость.

Самаэль поклонился и первым устремился к выходу, растворяясь в темноте коридора.

Закрыв за собой тяжёлые двери, претор двинулся было к лифтам ангара, но ноги сами замедлили шаг. Он погрузился в размышления, машинально проводя пальцем по щетине. Сумрак здесь был ещё гуще, разбавляемый лишь миганием красной лампы тревоги на повороте.

— Претор, вы не виноваты в том, что случилось, — вдруг сказала Лия, возникая из-за его плеча. Её голос прозвучал слишком громко в этой ватной тишине.

Самаэль вздрогнул, возвращаясь из лабиринтов своего ума.

— Что? А… Да. Но я думаю совершенно о другом.

— Поделитесь?

— Пожалуй, нет. — Самаэль криво улыбнулся одними губами, глаза остались неподвижными. — Следуйте на корабль. А мне с Октавиусом нужно отправиться на склад Нексуса. Пополним запасы аугментации и нейропаралитиков для корабля.

---

Лифт ухнул вниз, уходя за пределы обитаемых палуб. Гравитация сбилась на долю секунды — желудок подкатил к горлу, а затем вдавил в пол тяжёлым кулаком перегрузки. Самаэль не пошевелился, лишь пальцы чуть крепче сжали край пластикового поручня. Октавиус рядом едва слышно скрипнул шейным имплантом. Его позвоночник — половина живого, половина хрома — сжался, компенсируя перегрузку. Он поморщился. Не от боли — от звука. Свой скрип он ненавидел больше, чем чужой. Потому что это был звук его собственного распада. Каждый раз, когда сервоприводы щёлкали, он слышал, как умирает то, что осталось от человека.

Створки разошлись со вздохом стравливаемого пара.

Складской уровень встретил их холодом криогенных труб и запахом озона. Но не тем плавным, фоновым озоном обитаемых палуб — резким, почти едким, как после разряда конденсатора. Здесь царила стерильная смерть.

Перед ними разворачивалось пространство, вырубленное в толще породы — огромный подземный собор, чей неф тянулся на сотни метров вглубь. Сводчатый потолок, покрытый паутиной конденсатных линий, терялся в темноте на высоте, куда не доставал даже мертвенно-белый свет панелей. Те были вмонтированы в балки через каждые двадцать метров и заливали стеллажи ровным светом без теней — идеальный фон для работы патологоанатома вселенной. Где-то далеко, за последними рядами, гудели генераторы климат-контроля, нагнетая воздух, в котором не должно было жить ничего, кроме бактерий, выведенных для переработки биологических отходов.

Стеллажи из армированного креолита уходили бесконечными рядами — аллеями высокого собора, выстроенного не для молитв, а для хранения того, что некогда было людьми. Каждый ряд маркирован буквенно-цифровым кодом, каждый контейнер опечатан лентой биологической опасности — жёлто-чёрной, выцветшей до бледно-лимонного под лампами. Часть контейнеров была снабжена криогенными модулями, сочащимися инеем по стыкам. Другие — герметичные, без единого шва, с гравировкой предупреждающих символов, которые Октавиус считывал одним взглядом, называя вслух:

— Секция НХ-4. Нейрохимия. Синтетический миелин, нейропаралитики класса «Асфиксия», стабилизаторы синаптической проводимости, — его хромированные фаланги загибались, отсчитывая ряды. — Секция АГ-1. Аугментация. Биоинертные сплавы для эндопротезирования. Сервоприводы серии «Вольфрам». Сенсорные пластины. Оптические импланты. Ионные аккуму… — на последнем слове его голос дрогнул и оборвался.

Они шли вдоль секции нейрохимии. Ряды ампул с синтетическим миелином поблёскивали за прозрачными перегородками, как хрупкие кости прозрачного чудовища — тысячи одинаковых цилиндров, заполненных жидкостью цвета слабого чая. Рядом, в опечатанных боксах, хранились нейропаралитики — содержимое настолько агрессивное, что даже гравитационная полка была снабжена автономным контуром охлаждения. Октавиус задержался у одного из боксов. Поднял руку — и на секунду замер. Пальцы, все пять, хромированные, покрытые тонкой сеткой царапин, дрожали. Не от холода. От предвкушения. Он любил этот запах. Стерильный. Резкий. Запах нейропаралитиков, который не спутаешь ни с чем.

Линза на указательном пальце выдвинулась с тихим щелчком. Он провёл ею по маркировке. Результат высветился в зрачке: серия «Асфиксия-7», блокировка нервно-мышечной проводимости, срок годности — восемнадцать стандартных месяцев.

— Годится, — сказал он вслух. И улыбнулся. Улыбка вышла кривой — половина лица живая, половина — металл. Но искренняя.

Дальше стеллажи становились выше, уходя на три яруса вверх, и между ними скользили лестничные платформы на магнитных рельсах — тонкие, бесшумные, как линейки хирургического экзоскелета. Кое-где в створах контейнеров виднелись амбалы с биоматериалом — тёмные, запечатанные капсулы, каждая размером с человеческое бедро. Их назначение Октавиус не стал озвучивать. И так было ясно: хранилище аугметического материала, аккуратно каталогизированное и готовое к пересадке. Или к утилизации, в зависимости от приказа.

В одном из ответвлений виднелся отдельный изолированный блок — за перегородкой из армированного стекла, с собственной системой климат-контроля. Внутри, на подвесных полках, выстроились в ряд протезы: от аугметических кистей с микроартикулированными фалангами до цельнолитых нижних конечностей с интегрированными сервоприводами. Каждый протез покоился в индивидуальном гнезде с буфером стерильного геля. Системы питания мерцали индикаторами готовности — зелёными, едва заметными точками в полумраке, как светлячки в стеклянной банке.

Самаэль остановился у неприметной панели доступа, приложив свой перстень. Замок щёлкнул, открывая проход в личный сектор претора — обособленный блок в самом конце секции, огороженный переборкой из титанового листа. Внутри хранились запасы, предназначенные исключительно для корабля Самаэля и его экипажа: индивидуально подобранные аугментации, резервные оптические импланты, хирургические дроны серии «Скальпель», запас нейропаралитиков и стабилизаторов, рассчитанных на полный цикл кампании.

— Ты узнал, кто предоставил коды доступа Беатрисс? — голос Самаэля прозвучал глухо, отражаясь от металлических стен. Он не смотрел на Октавиуса, изучая ровные ряды ампул с синтетическим миелином.

Октавиус подошёл к терминалу глубокой очистки, встроенному в боковую панель стеллажа. Его хромированные фаланги замерли над консолью.

— Шифр был заперт наглухо. Я пробовал все известные протоколы взлома Нексуса, включая те, что мы изъяли у радикалов Доминанта. Архив её личного кода пуст. Кто-то применил квантовое затирание или ключ высшего приоритета. Я не смог пробиться внутрь охранного кода. Он был чист.

Самаэль медленно повернул голову. В его глазах не было гнева, только тяжёлый аналитический интерес хищника, упустившего след.

— Что ты хочешь этим сказать?

Октавиус пожал плечами так, как только позволяла конструкция его ключиц — движение вышло угловатым, будто шестерёнки внутри едва успели провернуться. Самаэль даже и не заметил, как Октавиус ранее тихо взял аккумулятор без спросу: его мысли висели где-то выше, в переплетениях коридоров власти, а не в мелочах мастерской. Кибернетический глаз Октавиуса чуть блеснул от восторга — крошечный, но безошибочно узнаваемый отсвет удовольствия, какой бывает у мастера, нашедшего редкий инструмент.

— Что кто-то влиятельный и сильный обошёл нашу внутреннюю архитектуру безопасности, претор. И скрыл за собой следы так чисто, что я фиксирую лишь эхо чужого присутствия — как отзвук шагов в пустом тоннеле, когда сам человек уже давно свернул в другую сторону. Мы зря не допросили Беатрисс сразу после её захвата. Пока она была дезориентирована, её синапсы были открыты для глубокого сканирования памяти. Сейчас же… осталась лишь горсть пепла после санации. И все ответы сгорели вместе с ней.

Он сделал паузу, будто прислушиваясь к собственным датчикам, проверяя, не упустил ли ещё какой-то микроскопический след. Потом снова склонился над аккумулятором, изучая его линзой на указательном пальце. Тонкие лучи сканера пробежали по корпусу, высвечивая в его внутреннем интерфейсе десятки параметров — ёмкость, износ, стабильность контактов. Пытаясь выдавить из себя добродушную улыбку, он издал звук, больше похожий на роботизированный вздох — короткий, механический, будто сервоприводы не до конца поняли команду «улыбнуться».

— Претор, я могу это взять для своих рук? — он показал статус батареи, которая близилась к нулю. — Старый элемент почти на нуле. Я чувствую, как пальцы…

Самаэль отмахнулся, перебив его в знак одобрения, не отрывая взгляда от ровных рядов химикатов на полке — от прозрачных цилиндров с синтетическим миелином, в которых мерцали слабые отсветы ламп. Для него этот аккумулятор был просто расходником. Для Октавиуса — шансом снова чувствовать себя целым.

Октавиус с щенячьей радостью тут же раскрутил блок у плеча. Пальцы работали быстро, привычно — он делал это сотни раз. Но каждый раз — как в первый.

Старый элемент питания он отбросил с почти религиозным трепетом. Тот звякнул о металлический пол и покатился куда-то в тень, к ряду пустых контейнеров. Октавиус даже не посмотрел ему вслед. Он смотрел на новый. На то, как тот ложится в гнездо. Как контакты касаются контактов. Как по хромированным венам пробегает первый разряд.

Он зафиксировал его с бережной точностью, словно вставлял в себя не деталь, а недостающий кусочек души. Суставы пальцев счастливо щёлкнули — тихо, почти интимно, в гулкой тишине склада.

Он поднял руку. Сжал. Разжал. Снова сжал.

— Святые поршни, как это приятно, — выдохнул он. И в этом выдохе было больше жизни, чем в иных криках.

— Да, пожалуй, ты прав, — Самаэль взял с полки холодный цилиндр аугметической кисти. Повертел его в пальцах, проверяя балансировку суставов. — Но живыми допросами мы бы потеряли доверие Лии. Она фанатично предана букве протокола. А согласно регламентам Службы Санации, за доказанное предательство следует немедленная санация тела вместе с воспоминаниями. Если бы я отдал ей Беатрисс на потрошение прямо на мостике, ячейка раскололась бы окончательно. Мне нужно было показать ей гниль системы чужими руками.

— Вы полагаете, что на корабле ещё один предатель? — вопрос прозвучал скорее для галочки. Октавиус попал в святыню для своих работ. Его сенсорный глаз буквально сканировал всё, что попадало в поле зрения. Не удержавшись, он быстро просветил рентгеном лучевую кость в руке Самаэля. Линза на пальце вспыхнула, и на секунду в зрачке Октавиуса отразилась металлическая кость левой руки, обвитая серебристыми нитями имплантов.

Он моргнул. Самаэль быстро одёрнул руку и с недовольством глянул на него. Октавиус увидел то, что претор скрывал от любопытных глаз.

— Я и не догадывался, что у вас...

Претор уставился на него. Молча. Всем видом.

Этого хватило.

Октавиус кашлянул — звук вышел механическим, будто сервоприводы не до конца поняли команду «кашлянуть». Активировал манипулятор, который начал подавать ему лотки с хирургическими дронами. Пальцы двигались быстро, но в одном из них — в безымянном — что-то дёрнулось. Сбой. Микросекундный. Но он его почувствовал.

Претор выдохнул. Уводя разговор от своей руки, он криво усмехнулся и вернул деталь на полку:

— А может, его и вовсе там не было. У тебя есть догадки по экипажу?

— Исходя из моих отчётов, просканировав экипаж, вся охрана, включая санаторов, не имеет таких доступов. Включая саму Лию и Кита. Да им и не нужно. Эти двое скорее возьмут гаечный ключ и разнесут сервера к ядру-матери, чем будут в нём рыться, — с механической усмешкой произнёс Октавиус. — Остаются только я, Ева и… Вы. — последнее слово он произнёс с осторожностью хирурга, вводящего иглу в нервный узел, воровато оглядывая полки с химией и аугметикой.

Он понизил голос до шёпота, хотя слышать их здесь могли разве что жучки самого Октавиуса:

— Подумайте, претор. Чтобы обойти класс защиты «Инферно», знать частоту пульса твари для активации, находясь в пятне, и иметь ключи высшего приоритета для передачи их Беатрисс… Это требует уровня допуска выше моего собственного. Только одни структуры во всём конклаве обладают такими мощностями и могут быть заинтересованы в дестабилизации нашей миссии. Они получили доступ к нашему кораблю задолго до того, как мы покинули верфь.

Самаэль чуть замер. Он словно ждал этих слов и лишь одними губами произнёс:

— Нексус…

— Или сами Верховные, — с задумчивостью произнёс Октавиус. Он уже вертел в пальцах очередную безделушку — миниатюрный модуль синхронизации, похожий на крошечную стальную бабочку. Крылья были тонкими, почти прозрачными, и когда он поворачивал её на свет, они отбрасывали радужные блики на его хромированные пальцы.

Он замер. На секунду. На две.

Бабочка. Стальная. Но крылья — как живые. Он смотрел на неё дольше, чем следовало. Потом моргнул. Небрежно бросил в корзину гравиплатформы. Не знал, зачем она ему. Но рука сама потянулась — привычка киборга тащить в мастерскую всё, что хоть отдалённо похоже на деталь.

— Я не знаю. Не в моих полномочиях обвинять высшую власть, и не мне констатировать факты. Моя работа — лишь хирургическая и исследовательская. — Он снова пожал плечами, и сервоприводы в его плечах тихо щёлкнули, подстраиваясь под движение. — Если Нексусу и его Верховным это было нужно, значит, им было это нужно. Странно одно… Когда вы докладывали об уничтожении образца там, в зале, пульс Верховных был ровным, как луч хирургического лазера. А вот когда вы произнесли имя «Деон» — у одного из них ритм сбился.

Самаэль не ответил. Он стоял неподвижно, глядя на ряды ампул, в которых отражалось его бледное лицо — дробное, искажённое изогнутым стеклом, множащееся в десятках цилиндров. Десятки Самаэлей смотрели на него из глубины миелиновых капсул. Ни один не моргнул.

Октавиус стоял рядом. Он не смотрел на ампулы. Он смотрел на свою руку. Сжимал. Разжимал. Снова сжимал. Новый аккумулятор работал. Пальцы слушались. Но где-то глубоко, в самом основании позвоночника, там, где металл соединялся с живой костью, что-то ныло. Тихо. Постоянно. Как зуб, который никогда не перестанет болеть.

Он опустил руку. И пошёл за Самаэлем. К выходу. К кораблю. К новой работе.

Претор и Октавиус вышли со склада. Бронированная дверь закрылась. Щелчок замка прозвучал в холодной тишине оглушительно громко — единственный живой звук в мёртвом соборе криогенных труб и стерильных стеллажей. Октавиус вёз впереди гравиплатформу, держа подмышкой то, что не уместилось в корзине.

— Нам придётся играть вслепую, Октавиус. Улыбаться Верховным, пока они держат нож у самой спины.

Гравиплатформа мягко засветилась индикатором дистанционного запуска. Октавиус кивнул, не оборачиваясь. Его обновлённые пальцы мелодично щёлкнули, отсчитывая шаги. За ними закрывалась последняя переборка складского уровня, отрезая их от стерильного собора, где на бесконечных полках покоились запасы, предназначенные для того, чтобы чинить то, что Верховные ломали.

Глава IX. «Рогбал»

Стоки Приуса. Три года назад.

Сон — роскошь для тех, у кого есть дом. Для меня дома уже больше не было.

Четвёртые сутки я пролежал на голом креолите своего узла связи, таращась в полумрак. Единственным источником света был тусклый аварийный диод под потолком, заливающий комнату болезненным красным свечением, да призрачное бирюзовое мерцание конденсата от гидропоники, стекающего по стенам. В воздухе висел густой туман испарений — озон и застарелая гарь гидравлического масла. Пона сгорела два дня назад, но запах палёной шерсти всё ещё стоял в глотке: въедливый химический смрад, который вентиляция вытягивала слишком медленно.

Я честно пытался уснуть. Заставлял себя вспоминать таблицу умножения из старых учебников, перечитывал потрёпанные инфо-планшеты до рези в глазах, находя самые скучные рассказы, выполнял физические упражнения, пока мышцы не начинали гореть. Безуспешно. Как только веки смыкались, реальность предавала: то отчаянно хотелось почесать нос, то тянуло перевернуться на другой бок, то прижимал к себе всё, что попадало под руку. Сон отказывался приходить, словно боялся заглядывать внутрь моего черепа.

На пятый день недосыпа мир начал крошиться. Реальность осыпалась песком сквозь пальцы. Всё потеряло устойчивость: фильтры для воды выпадали из рук, едва я пытался их поднять, а плотные пакеты с грибами-сидатилом рвались сами собой, рассыпая ценную синеватую пыль по грязному полу. Механизмы ломались один за другим, простые задачи превращались в пытку. Если останусь здесь ещё на пару суток, сойду с ума окончательно. Хотя… боюсь, свою личность я уже сжёг вместе с Поной. Осталась только рационально мыслящая плоть.

Решение пришло без единой эмоции. Словно всё было предопределено заранее. Просто встал. Собрал последние грибы в рюкзак на продажу, флягу воды и остатки еды. Достал баллоны с горючей смесью, припасённые для крайнего случая, и методично облил ими стены. Полумрак дрогнул, когда чиркнуло огниво. Искра вспыхнула, пожирая термо-плед и коробки с припасами. Огонь мгновенно охватил пропитанные жидкостью поверхности, бросив на креолит пляшущие багровые тени. Запахло жжёной изоляцией и дешёвым полимером.

Жар ударил в спину горячим дыханием печи, когда я шагнул за порог, с силой захлопывая гермодверь. Замок щёлкнул, отрезая прошлое.

Прощай, склеп.

Прощай, Пона.

---

Воздух снаружи магистральных труб пах сточными водами и химическими реагентами — резкий, почти удушающий, но почему-то именно он ассоциировался со свободой. Свободой медленно замерзать или быть растворённым кислотой — извращённой, но всё же свободой. Альтернативой смерти в четырёх стенах склепа. Я удалился от него достаточно далеко. Ощущение замкнутого пространства больше не давило на плечи, и до лифта оставалось недалеко: пара поворотов и бывшая станционная площадка.

За время пути я несколько раз успевал прикорнуть в технических помещениях — короткие передышки. Но будили меня не внешние звуки, а шумы в голове — странные, навязчивые. Для меня это было впервые. Я просыпался от тревоги, будто кто-то шептал, что он рядом. Говорил о неправильной связи. Что срочно нужно удалить этот брак. Одно это говорило — нужно уходить, опасность где-то рядом.

Страх пропал давно — сгорел вместе со склепом, — но теперь на его место пришло что-то другое. Не сознание и не принятие — скорее, холодная ясность. Я не боялся. Я просто знал: умереть — плохо. Значит, не умру. Я шёл, прислушиваясь к каждому шороху, принюхиваясь к потокам воздуха и разглядывая темноту. Она была густой, почти осязаемой, и лишь изредка её разрезали светящиеся полоски неоновых лент, словно путеводные нити в мрачном лабиринте.

Найдя очередной технический лаз, я решил переждать выброс магистрального токсина. По моим часам он должен был настать минут через тридцать. Каждые трое суток с химического завода Нижнего Яра в систему стоков выпускают эту дрянь для дезинфекции. Токсин не смертелен. Я проверял. Однако в центре облака можно потерять сознание. А что сделают те, кто обнаружит меня беспомощным в тёмных глубинах стоков — лучше не думать. Я пережду, пока рассеется.

Закинув рюкзак вперёд, я с трудом протиснулся в лаз — настолько узкий, что пришлось втянуть живот и прижать руки к телу. Внутри было темно и тесно, стены давили, воздух казался тяжелее воды. Но именно это было хорошо — концентрация токсина должна быть ниже. Прикрыв нос и рот защитной маской, я устроил голову на рюкзаке. Усталость брала своё, и, несмотря на обстановку, я постарался задремать.

Меня разбудил шёпот. Сначала я решил, что свистит пар в изношенных клапанах вентиляции. Но звук оформился в слова, которые вползли прямо в затылок, минуя уши, вибрируя ледяной иглой: «МАТЬ… МАТЕРИЯ… ДАР… МАССА ЭТО ДАР… ОНА БУДЕТ ОДНОЙ ИЗ НАС…». Я распахнул глаза, поняв, что это не снаружи, а в моей голове.

— Токсин мне в глаз, это ещё что такое? — выругался я, потряс головой, но шёпот не уходил. Токсин уже осел, и, слыша это повторяющееся бормотание, я аккуратно попробовал выбраться наружу. Сердце колотилось, в горле пересохло.

Протиснувшись и высунув голову в магистраль, я огляделся. Тусклый свет едва пробивался сквозь пыль, но взгляд зацепился за силуэт на перекрёстке. Существо ссутулилось над чем-то и тяжело дышало, словно после долгого труда.

Раздался чавкающий звук и хруст — существо выплюнуло тонкое щупальце в сторону мёртвого тела. Тело дрогнуло, издав сухой хруст позвоночника. Конструкт нашёл свежий труп и заражал его. Мой единственный шанс уйти — пока тварь занята, у меня есть минуты.

Прикинув пути обхода, я вспомнил про систему вентиляции — она тянулась к другим участкам магистралей. Именно туда мне и нужно. Я снова залез внутрь. Шёпот, не покидавший голову, словно подгонял, заставляя двигаться быстрее. Мне не было страшно, но голос пробуждал что-то в сознании — не панику, а обострённую ясность, помогавшую мыслить на несколько шагов вперёд. Чиркнул огнивом — тусклый свет на мгновение озарил темноту. Ещё раз — краткий проблеск. И после очередного усилия я увидел вентиляционную решётку. Ощупал её — ржавые болты, нестандартные, с двумя отверстиями для отвёртки-вилки. Такие встречались и в моём доме. Нащупав в рюкзаке самодельную отвёртку, совмещённую с лезвием ножа, я принялся откручивать.

С короткими скрипами я быстро снял три болта. Остальные, окончательно проржавевшие, отпали сами. Я убрал решётку — и вдруг заметил, что шёпот полностью пропал. Замер. Обернулся в темноту. В стороне раздавался мерзкий звук — что-то желеобразное шевелилось и скребло по стене. Чиркнул огнивом — на две секунды увидел его. Конструкт просачивался сквозь мой лаз, искажённое лицо застыло в ужасной улыбке некогда бывшего человека. Несколько дней назад я бы впал в панику, но сейчас проснулось лишь любопытство. Я одёрнул себя — и со всего маха ударил ногой, вбив конструкта обратно.

— Съешь это, кусок дерьма! — выругался я в темноту и полез в вентиляцию.

«М… МАМА… М-МАМА… ОН ЗДЕСЬ… НЕПРАВИЛЬНЫЙ… СТРАХ… ЗДЕСЬ… НЕ… НЕ СЛЫШУ…»

В затылке вспыхнула острая боль, словно вонзили раскалённый шип. Я скривился, но не остановился. Швырнув рюкзак в шахту, полез следом, втиснувшись в узкую трубу. Полз вперёд, протаскивая поклажу, чувствуя, как скребут по одежде ржавые края. Пыль забивалась в нос и рот, колени царапали металл. Каждый сантиметр давался с трудом, но я не останавливался — хотел быстрее выбраться.

Дополз до другой стороны. Осторожно осмотрелся сквозь решётку — спокойно. Крепления еле держались. Рывок, короткий удар — решётка рухнула вниз. Выбравшись, я оказался в широких тоннелях магистралей. Воздух ревел от давления, отдавая кислыми запахами токсинов. Я перешёл на быстрый шаг, в последний раз оглянувшись на вентиляцию. Мой внутренний сканер молчал — угроз не предвиделось. Но полагаться на это нельзя: в этих тоннелях неожиданности подстерегали на каждом шагу.

Конструкт сбил маршрут — выход оказался восточнее на пару сотен метров. Пришлось корректировать, добавив лишние километры. Впереди не было ни одного технического помещения для срезки пути. Одни магистрали. Длинные, прямые, будто прорубленные линейкой. Они едва освещались — тусклые неоновые нити тянулись вдоль потолка пульсирующими линиями, бросая на мокрый креолит синеватые полосы, которые то гасли, то вспыхивали, словно сердцебиение умирающего.

Вонь стояла плотная, многослойная. Сверху — палёная пластмасса, снизу — стоки, а между ними — кислое, сладковатое, что напоминало гниющие фрукты. Но таким в стоках не пахло никогда, кроме как от моей гидропоники. Это был запах самой магистрали — старой, пропитанной химией и отходами десятилетней давности. Дышать приходилось через маску, но даже она не спасала — воздух был густым, липким, каждый вдох оставлял во рту металлический привкус, будто я облизывал медную проволоку.

Ноги скользили по влажному креолиту. Шаги гулко отдавались эхом, и я невольно начал отсчитывать метры. Мысли текли холодно и размеренно. Впереди — бывшая станционная. Если память не врала, там сохранился рабочий лифт, один из немногих, не выведенных из эксплуатации или не заблокированных надзором Нижнего Яра. Лифт — билет наверх. Наверх — люди, торговля, еда, которая не пахнет бензолом. Наверх — шанс. Хрупкий, тощий, как я сам, но шанс. Грибы в рюкзаке — единственный товар. На них можно купить пару дней жизни, а дальше видно будет. Планы упирались в стену неизвестности, и я не стал строить воздушных замков. Один шаг, один поворот, одна цель. Всё остальное — лишнее.

Между поворотами иногда попадались старые указатели — выцветшие металлические таблички с полуистёршимися символами ярусов и предупреждениями о токсичных выбросах. Некоторые были залиты чёрной краской граффити — метки местных банд. Я не обращал на них внимания — разборки Нижнего Яра меня не касались. Главное правило стоков: ты жив, пока дышишь. А дышат тут все по-разному — кто-то жадно глотает отравленный воздух, кто-то научился обходиться малым. А кто-то и вовсе не дышит, но шевелится.

Магистраль разветвлялась. Я свернул налево, туда, где неоновая нить горела чуть ярче — жилой участок. Ещё поворот, ещё коридор, конец которого терялся во мраке. Я прибавил шагу. Усталость давала о себе знать — ноги гудели, колени саднили, но останавливаться было нельзя. Каждая минута стоила дороже, чем я мог себе позволить.

Едва зарулив за очередной поворот, за которым в трёхстах метрах должна была находиться станционная, я допустил ошибку. Был неаккуратен — шёл слишком быстро, слишком уверенно, слепо доверяя молчанию внутреннего сканера. И лоб в лоб столкнулся с тремя одержимыми.

Они стояли посреди магистрали, как три тёмных валуна, выросших из креолита. Силуэты огромные, непропорционально широкие, неоновый свет ложился на их кожу синими бликами. Потом мозг разобрал детали.

Первый — крупный, с синей, почти фиолетовой кожей, покрытой буграми мутировавшей мускулатуры. Гориллоподобный, скрещенный с бульдозером и вымоченный в отходах химзавода. Руки длинные, толстые, пальцы-клешни. Второй — пониже, но шире, с перекошенной головой и ртом, который не закрывался: нижняя челюсть отвисла, обнажая ряды мелких острых зубов, словно у глубинной рыбы. Третий — самый мелкий, но вдвое крупнее меня, кожа обгоревшая, чёрная, потрескавшаяся.

Синий сначала опешил. Мутные бельмастые глаза сфокусировались на мне с запозданием, словно мозг не сразу обработал картинку. Я стоял в метре, секунду мы смотрели друг на друга — я с холодным интересом, он с тупым недоумением. Потом дошло. Перед ним еда. Халявная, хрупкая, беззащитная, прибежавшая сама. Рот медленно раскрылся — челюсти одержимых всегда раскрываются перед броском, это рефлекс, как у змеи.

Он не церемонился. Резко дёрнул рукой — быстро для своей массы, стараясь схватить за шею. Когтистая лапа рассекла воздух в сантиметрах от лица. Я ушёл вниз и вбок, инстинктивно, без раздумий — тело сработало быстрее сознания. Мозг зафиксировал вектор, угол атаки, дистанцию и выдал решение. Рывок вперёд, подкат под его ногами — плечо к мокрому креолиту — и я позади них. Вскочил. Ноги сделали это автоматически, будто я всю жизнь тренировался уворачиваться от монстров в тёмных коридорах.

Одержимые обернулись не сразу. Секунда, может две, чтобы осознать, что добыча не схвачена, а уже за спиной. Их мозг работал медленно, как перегруженный процессор. Но когда осознал — развернулись разом, с тяжёлым топотом и утробным рыком, и бросились следом.

Я рванул. Что было силы, дыхалки, остатков выносливости после пяти дней без сна. Ноги молотили креолит, рюкзак бил по спине, маска сползла на подбородок — поправлять некогда. Воздух рвался в лёгкие, горящий, кислый, но я дышал им жадно: альтернатива — не дышать вовсе.

Одержимые догоняли. За спиной — тяжёлый, ломающий ритм топот, рычание, хрип, и ещё звук, от которого по коже пробежал холодок: влажный хруст, будто суставы не помещались в сумки и хрустели при каждом шаге. Синий был быстрее. Его длинные ноги закрывали расстояние метровыми шагами. Оглянулся. Пять метров. Четыре. Три.

И тут я увидел его. Небольшой лаз в полу — дренажная система, выломанная решётка. Края рваные, ржавые. Единственное спасение: в неё мог пролезть я, но не они.

Я нырнул почти по инерции — голова, плечи, рюкзак, проталкивая его перед собой. Ржавые края царапали бока, ткань цеплялась за выступы, но я не останавливался. Надо мной — решётка, подо мной — сырой креолит, сзади — приближающееся рычание.

Одержимые не сдались. Синий вцепился в край и начал рвать. Креолит крошился под пальцами, решётка поддавалась — медленно, по сантиметру. Второй схватил ту, что была надо мной, и рванул. Металл заскрипел, болты захрустели, решётка вылетела с куском креолита. Сверху хлынул мусор. Я полз быстрее, подтягиваясь на локтях, отталкиваясь носками ботинок. Их руки — огромные, синие, толщиной в моё запястье — тянулись ко мне сквозь разрушенные решётки, скребли в сантиметрах от ног. Ещё рывок — и синий схватил бы за ботинок. Я дёрнулся вперёд, чувствуя, как когти царапнули подошву.

И вдруг сверху — грохот. Тяжёлый, металлический, будто обрушилась секция перекрытия. Я вжался в пол, ожидая обвала, но вместо камней посыпались искры — яркие, оранжевые, как от сварки. А следом — рёв. Не звериный, не человеческий — механический, усиленный динамиками, с металлическим обертоном, от которого завибрировали стенки трубы.

Я приподнял голову, насколько позволяло пространство, и увидел.

Сверху, из открывшегося люка в потолке, спрыгнул киборг. Огромный, не меньше синего, он рухнул на креолит с гулом и шипением сервоприводов, от которого по полу пошла трещина. Его руки — кибернетические, массивные, пропорционально больше его человеческого тела, с хромированными предплечьями. Вместо вен — светящиеся красные нити, пульсирующие в такт невидимому сердцу, словно по ним тек расплавленный металл. Вместо глаз — импланты, круглые, фасеточные, поблёскивающие холодным красным блеском. Они вращались, фокусируясь на одержимых с точностью оптических прицелов. Маска — сплошная, без прорезей, с клапанами по бокам — выпустила струи горячего пара. Всем своим видом он показывал: перед ним достойные соперники. Не щеголи из банд, не пустоголовые дрыщи — достойные.

Одержимые замерли. Синий отпустил решётку дренажа и медленно повернулся. Второй и третий отступили, бельмастые глаза сфокусировались на новой угрозе. На секунду повисла тишина — та тяжёлая, звенящая, что бывает за мгновение до взрыва. И киборг довольно проурчал усиленным динамиком:

— О, да-а…

Словно размяв плечи от усталости, ударил обоими кулаками по креолиту. Пол треснул. Осколки полетели. И он рванул вперёд, в атаку, с такой скоростью, что свет его красных нитей едва поспевал.

Одержимые бросились навстречу, позабыв обо мне. Настолько удобно, что я на мгновение не поверил удаче. Протиснулся дальше по дренажу, насколько мог, и застыл, наблюдая сквозь щель.

Первый одержимый, что пониже, с отвисшей челюстью, не успел замахнуться. Киборг встретил его апперкотом снизу. Кулак вошёл в челюсть, и та — вместе с зубами — отделилась от черепа, улетев к потолку, прибитая к креолиту, как мокрая тряпка. Одержимый взмыл вверх, оторвавшись от пола на полтора метра, и рухнул бесформенной грудой позади.

Второго, обгоревшего и самого мелкого, киборг просто снёс плечом, даже не замедлившись. Тот отлетел в стену с влажным хрустом и остался лежать, дёргая конечностями, как перевёрнутый жук.

И только синий, вожак, остался на ногах. Не отступил. Глаза сфокусировались на киборге, и он ответил рёвом на рёв — утробным, вибрирующим, от которого заложило уши даже в трубе. Бросился вперёд.

Бой был эпическим. Схватка двух тектонических плит, сошедшихся в подземном коридоре. Синий, судя по всему, знал бой — для одержимого двигался на удивление грамотно: уходил с линии удара, блокировал, контратаковал крюками. Массивные руки работали как поршни, каждый удар, достигавший цели, оставлял на броне вмятины, сыпались искры. Рев стоял на всю станционную, гулко отражаясь от стен, и стенки трубы вибрировали мелкой дрожью.

Обгоревший, шатаясь и скрипя зубами, вскарабкался на четвереньки и попытался атаковать киборга сзади. Тот, даже не обернувшись, тычком локтя отбросил монстра — тот отлетел и больше не поднялся. Другой, с оторванной нижней половиной лица, жутко полз по полу, оставляя слизистый след. Киборг, поглощённый борьбой с вожаком, не заметил его — сенсор, видимо, залило кровью. Он споткнулся, и вожак не замедлил этим воспользоваться: мощный удар пришёлся в плечо. Киборг потерял равновесие и упал на спину. Вожак бросился сверху, обрушив молот, вложив всю ярость. Киборг успел прикрыться приводами, гася удар. Вожак схватил за ногу, раскрутил и швырнул к стене, прыгнув следом, готовый добить. Киборг врезался в кладку — на мгновение показалось, что одержимый вобьёт его глубже, ломая череп. Но киборг оттолкнулся от стены и отпрыгнул, уворачиваясь от удара, который вместо цели врезался в креолит. Не теряя темпа, он схватил ползущего одержимого за руку и швырнул в лидера. Тот, не растерявшись, отбил напарника и с удвоенной яростью продолжил атаку.

И тут игра закончилась. Киборг перестал тестировать — дальше была только работа. Паучьи глаза вращались, фиксируя каждое движение, тело двигалось с грацией, не вязавшей с массой. Он уклонялся едва заметными движениями корпуса, парировал, контратаковал короткими, точными выпадами. Красные нити пульсировали всё быстрее, заливая магистраль багровым сиянием.

Одержимый держался. Долго — дольше, чем я ожидал. Ловил удары на предплечья, уходил перекатами, один раз достал киборга крюком в корпус — хромированная пластина треснула, брызнул маслянистый дым. Но это была отсрочка, а не перелом. Синий тратил последние силы, и киборг это знал.

Перелом наступил мгновенно. Одержимый пропустил удар — кулак киборга врезался в рёбра с хрустом, слышным даже сквозь гул. Синий отшатнулся, и киборг левой рукой поймал его правый кулак. Чуть убрав руку в сторону, другой рукой впечатал ему в локоть.

Локоть выгнулся в другую сторону с влажным треском. Одержимый не сразу понял и спустя пару секунд взвыл — не зарычал, а именно взвыл, высоким, надрывным звуком, не вязавшимся с телом. Кость прорвала кожу изнутри — белая, блестящая, хлынула тёмная кровь. Синий покачнулся, но киборг не отпустил. Держал за кисть сломанной руки, как кукловод марионетку, и паучьи глаза не мигали.

Последний удар. Короткий, хлёсткий, прямой в челюсть. Голова дёрнулась набок, изо рта вылетели зубы — россыпью осколков, зазвеневших по креолиту, как капли дождя по жести. Синий отлетел в сторону, ударился о стену и сполз на пол, оставив мокрый след. Не встал.

Остальные увидели и поняли — если вожак лежит с проломленной челюстью и вывернутым локтем, им точно не справиться. Обгоревший, скуля, отполз и скрылся за поворотом. Челюстной остался лежать — неясно, сбежал или не мог встать. Магистраль опустела, если не считать киборга над телом вожака и меня в дренаже, вжимающегося в пол.

Я не двигался. Лежать в трубе — не лучшая позиция для переговоров, но выбора не было. Киборг стоял над телом, красные нити уже пульсировали ровно, без спешки. Паучьи глаза сканировали пространство, и я чувствовал, как каждый импульс пронизывает насквозь.

Он шагнул. Тихо, для своей массы — почти бесшумно. Сервоприводы не гудели, а шелестели. Подошёл к вожаку, который всё ещё дышал — тяжело, хрипло, с присвистом сломанной челюсти. Одержимый слабо шевельнул рукой, пальцы скребли по креолиту. Киборг наклонился, посмотрел сверху вниз — без злости, без жалости, без ничего. Просто последний раз.

Удар был коротким. Мощный кулак обрушился на череп, как кувалда на гнилой плод. Кости хрустнули — глухо, влажно, будто лопнул перезревший фрукт. По креолиту потекла тёмная тягучая кровь — синеватая, вперемешку с серой массой, больше походившей на гной. Одержимый дёрнулся в последний раз и затих. Окончательно.

Я не дышал. Лежал, распластавшись в дренаже, стараясь не шевелиться ни на миллиметр. Рюкзак прижат к груди, маска стянута на шею. Если этот хромированный решит, что я следующая цель — шансов ноль. Просто математика: я в трубе, он снаружи, его руки ломают черепа одержимым, как я ломаю сухари. Расклад не в мою пользу.

Но киборг уже знал. Конечно, знал — с того момента, как спрыгнул сверху. Паучьи глаза всё это время фиксировали две картинки: одержимых как угрозу и меня как переменную. Теперь угроза лежала с проломленным черепом, и переменная стала единственным, что двигалось в его поле зрения.

Он направился в мою сторону. Неторопливо, тяжело, гудя сервоприводами. Каждый шаг отдавался в стенках дренажа мелкой вибрацией. Я почти не дышал. Чем меньше движений, тем больше времени на оценку. Время — единственный ресурс, который у меня ещё оставался.

Киборг остановился надо мной. Снизу я видел жилистый, телом атлета торс с кулоном на шее, хромированные, огромные руки, свисающие почти до пола, красные нити-вены, пульсирующие ровным, медленным ритмом. Маска смотрела вниз. Пар из клапанов шёл тише — не от ярости, а от любопытства. Паучьи глаза вращались, считывая меня: температура, пульс, состав крови — всё, что могли вытянуть сканеры сквозь трубу и решётку.

Потом он нагнулся. Одной рукой — небрежно, будто вскрывал консервную банку — вырвал решётку из креплений. Ржавые болты хрустнули, металл скрипнул, кусок дренажной стены отлетел в сторону. Я успел вжаться глубже, но киборг уже схватил меня за ногу — выше щиколотки, холодным стальным хватом, от которого по коже пошёл озноб. Поднял.

Мир перевернулся. Я повис вверх ногами, как туша на мясном крюке. Рюкзак едва не выскользнул — вцепился в него обеими руками, прижав к груди. Кровь прилила к голове, лицо загорело, в ушах зашумело. От киборга пахло машинным маслом, смазкой и чем-то горелым — то ли перегретыми контактами, то ли остатками одержимых на его кулаках. Запах густой, индустриальный, почти забивал вонь стоков.

Я болтался в воздухе, как рыба на леске, и раздумывал, стоит ли дерзить существу, которое только что размозжило череп монстру одной рукой. Вопрос решился сам собой — я всегда дерзю, не от храбрости, а от отсутствия тормозов. Здравый смысл шептал: если он хотел тебя убить, ты бы уже лежал рядом с синим.

— Рогбал, ты там в порядке? — голос раздался сверху. Низкий баритон, усиленный имплантом, но не металлический — скорее, прокуренный, с лёгкой вибрацией на басовых нотах, от которой воздух вокруг чуть дрожал. Голос человека, привыкшего говорить так, чтобы все молчали.

— Да. В порядке, — киборг ответил, не отрывая от меня глаз. Его голос звучал иначе — глухо, из-за маски, но спокойно и лениво. — Крысу из слива выловил. По ходу, они за ним охотились.

Крыса. Вот значит как. Я повис вверх ногами перед паучьеглазым киборгом, который держал меня за ногу, как мешок с картошкой, и назвал крысой. Что-то маленькое, тупое и совершенно бесполезное ёкнуло где-то в районе того места, где раньше была гордость.

— Сам ты крыса, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, несмотря на стук крови в висках. — Мне наверх надо. Подкинешь?

Пауза. Киборг моргнул — или его импланты сделали что-то похожее на моргание, быстро сфокусировав и расфокусировав линзы. Паучьи глаза сузились, потом расширились — он сканировал. По мне прошла волна холодного, невидимого излучения — не больно, но ощутимо, будто обдали ледяной водой изнутри. Биосканер. Этот хромированный только что прочёл меня, как открытую книгу.

— Крысу? Не мутанта? — голос сверху снова. На сей раз в нём проскользнул интерес — лёгкий, едва уловимый, как треск разогревающегося динамика.

— Не, не похож, — киборг чуть наклонил голову, разглядывая меня под новым углом. Красные нити мигнули быстрее, обрабатывая данные. — По биосканеру он даже чище меня. Имеется токсин в крови, но это от выброса прошедшего недавно. — Он хмыкнул — звук, который из маски вышел как короткий выдох пара. Потом ухмыльнулся — края маски чуть дрогнули, и я понял, что за ней всё-таки есть лицо. — Ругается и сделки со мной ведёт, прикинь, Гримм?

Я моргнул. Чище его? Я — чище киборга, который только что разобрал троих одержимых голыми руками? Если бы я мог удивляться, то удивился бы. Но я только висел и ждал.

— Тащи его на станционную. — Голос Гримма загудел ниже, и эта вибрация — не в ушах, а где-то под рёбрами — заставила меня на мгновение забыть про неудобство. Было в этом голосе что-то от большого двигателя: не громкого, но такого, от которого резонирует пол. — Будем смотреть. Я спущу лифт.

Рогбал, как его назвал Гримм, посмотрел на меня ещё секунду. Потом, словно брезгливо, вытянул руку в сторону и потащил меня к станционной. Не опустил, не поставил — просто нёс, как несут ведро с грязной водой подальше от чистого пола. Болтая в воздухе, как маятник, я цеплялся за рюкзак и смотрел на проплывающий подо мной креолит — мокрый, треснутый, залитый синеватой кровью одержимых.

Станционная приближалась. Свет сверху становился ярче, теплее — не красный, не синий, а желтоватый, живой. Запах менялся: машинное масло Рогбала смешивалось с дымом, потом, горячим металлом. Запахом людей. Настоящих людей, не обитателей стоков. Внутренний сканер молчал, но в этот раз я был почти уверен, что всё будет нормально. Почти.

Рогбал втащил меня на площадку — грубо, без церемоний, швырнув на креолит, как мешок. Я перекатился на бок, прижав рюкзак, и впервые за много дней увидел настоящий свет. Не тусклый аварийный диод, не призрачное бирюзовое свечение гидропоники — настоящий, яркий, слепящий. И впервые за эти дни захотел зажмуриться.

Не от страха. От непривычки.

---

Грузовой лифт медленно полз вверх. Рогбал стоял у стены, скрестив хромированные руки на груди, и паучьи глаза его мерно вращались, фиксируя каждый мой вдох.

— Гримм, эти руки просто пушка! — вдруг оживился он, поднимая одну руку над собой и изображая культиста. — Ты бы видел, как я их размотал. Просто в кашу. До сих пор руки в их слизи.

Я сидел в углу, выкинув одну ногу вперёд, и чувствовал себя загнанной крысой. Но не одержимыми, а этим хромированным амбалом. Из-за того, что мне нужно было наверх, это даже сыграло мне на руку. Осталось узнать, что за Гримм и что он так от меня хочет.

— Рад, что тебе понравилось, — раздался спокойный, почти монотонный голос из динамика в его плече. — По прибытии вернёшь их. Надо добавить кое-какие элементы и сделать починку. Бродяга с тобой?

Он окинул меня своим паучьим взглядом, фокусируя каждый глаз на отдельной части тела. Я заметил, что это были не импланты. Скорее, не так. Это были дополнения к уже существующим имплантам, крепящиеся на шарнирах. То есть за очками фокусирующих глаз были обычные, человеческие. Ну, во всяком случае, мне хотелось так думать. На вид ему было около сорока, может, сорока пяти, и по его бордовой жилке на шее у меня чуть кольнуло в темечке.

«Мутант? Если это мутант, то кто меня встретит там? Что за Гримм? Тоже мутант?»

— Да, тут. В углу сидит. Зачем тебе этот доходяга?

Но голос не ответил, и динамик замолчал.

— Если Гримм молчит, значит, что-то серьёзное, — выдал Рогбал, глядя на меня. — Ты точно не залётный?

Я уставился на него равнодушным взглядом, но с сомнением прищурился.

— А что, похоже?

Он чуть пожал плечами, и лифт грузно щёлкнул, останавливаясь и распахивая двери.

Мы прибыли в блок по очистке воды. Я сразу это понял по характерному запаху. Вся канализация Помпея и Нижнего Яра проходит через эту громадную фильтрацию, очищая и перерабатывая, выводя воду обратно наверх, а отходы выбрасывая в стоки. Воняло тут жутко. И если бы запах имел осязание, я бы чувствовал его липкую плотность собственным телом. Захотелось вернуться обратно в стоки.

Из-за угла появилась фигура в длинном кожаном плаще и респираторе с фильтрами глубокой очистки. Высокая, держа руки за спиной и выпрямившись как фонарный столб. Он не выглядел как типичный представитель Нижнего Яра или Приуса. Скорее он был где-то выше всего этого. Его выправка давала понять, что он не типичный барыга, хотя я видел и не таких высокомерных пустозвонов. На мутанта он не похож. Обычно осмелевшие мутанты, что поднимались выше стоков, долго не жили. Их быстро вычисляли патрули и уничтожали на месте. А эти двое… Либо этот Рогбал работал на человека, либо в Нижнем Яре что-то очень сильно поменялось.

---

Ядро Нексуса. Настоящее время.

Они шли на корабль уже минут десять. Октавиус тянул перед собой набитую аугментацией, имплантами и прочим хламом до краёв гравплатформу. Самаэль ловил себя на том, что почти расслабился. Почти — потому что претор Самаэль Данн не расслаблялся полностью никогда, даже во сне. Но сейчас, в обществе Октавиуса, на полпути к стыковочному шлюзу через пустые служебные коридоры станции Нексуса, он позволил себе чуть сбавить внутренний ритм.

Октавиус рассказывал. Он рассказывал так, как всегда — перескакивая с детали на деталь, сбиваясь, возвращаясь назад, вставляя ненужные частности и упуская главное. Но именно эта хаотичность и делала его истории живыми. Сегодня речь шла о баре в Приусе «Сегмент» — том самом, где киборг-хирург проводил половину свободного времени и где, по его словам, барменша научилась смешивать технический спирт с грибной настойкой так, что получалось нечто, по вкусу напоминающее древний коньяк.

— И она мне говорит: «Октав, ты опять принёс какие-то части тела в бар. Что это? Глаза?». А я ей: «Мара, это импланты, а не глаза. Но если бы ты знала, где они недавно побывали». А она…

Самаэль слушал. Кивал в нужных местах. Коротко, сухо смеялся — привычным, отрепетированным смешком, который Октавиус принимал за искренний. Претор давно понял: за детской непосредственностью маньяка прячется человек, который не умеет быть один. Октавиус заполнял тишину словами так же, как заполнял тела хромом — методично, навсегда, не оставляя пустот. И Самаэлю, который жил в тишине, как рыба в воде, это было неожиданно приятно.

Самаэль шагнул за поворот — и остановился. Не резко, не суетливо. Просто перестал идти, будто наткнулся на невидимую стену. В связной чип, вшитый в височную кость, пришло сообщение. Беззвучное — чип не подавал внешних сигналов. У левого глаза вспыхнула мини-голограмма: координаты, время. Две строки, сжатые до предела. Голограмма погасла через две секунды, оставив после себя лишь лёгкое покалывание в сетчатке.

Самаэль моргнул. Один раз. Внешне — ничего. Ни вздрагивания, ни изменения в лице, ни единого лишнего микромышечного движения. Он просто стоял и смотрел вперёд, а внутри уже пересобирал расписание: корабль, отчёт, Совет, время в пути, время встречи, запасной маршрут отхода.

Октавиус не заметил паузы — он уже перешёл к истории про то, как Марта однажды перепутала бутылки и налила ему промывочную жидкость вместо коньяка, и он выпил, потому что на вкус разница была минимальной.

— …и я ей говорю: «Мара, ты только что отравила единственного хирурга на три яруса». А она мне: «Ты не умер, значит, не отравила». Представляешь? Логика железная. Мне такие люди нравятся.

Самаэль коротко рассмеялся. Положил руку на плечо Октавиусу — единственный жест, который он позволял себе с подчинёнными. Хромированное плечо было тёплым от работы сервоприводов.

— Иди на корабль. Готовь медблок к вылету. Мне нужно решить ещё один вопрос.

Октавиус посмотрел на него — оптикой с красноватым свечением, сквозь затемнённые очки. Самаэль ничего не спросил. Он понимал субординацию, да ему было и не интересно. Просто пошёл дальше, усмехаясь своей истории.

Самаэль подождал, пока шаги стихнут. Оглядел коридор — пусто. Служебные сектора в это время суток были мертвы: ни охраны, ни техников, ни дронов-уборщиков. Только гул систем жизнеобеспечения и ровный, безличный свет потолочных панелей.

Он пошёл.

---

Встреча была через два поворота, в нише технического ответвления, где голографические карты коридоров показывали тупик. Самаэль знал, что тупик — иллюзия: за панелью обслуживания скрывался старый кабельный канал, который вёл к заброшенному распределительному узлу. Место, которое не существовало на актуальных планах станции. Идеальное место для разговора, который не должен был случиться.

— Я получил ваш архив данных, претор.

Голос возник из тени раньше, чем Самаэль завернул за поворот. Низкий баритон — не усиленный имплантом, живой, слегка прокуренный, но выверенный до последней интонации. Голос человека, привыкшего к тому, что его слушают с первого слова.

Самаэль шагнул за поворот — и почувствовал его раньше, чем увидел. Не зрением. Кожей. Тем самым слоем под затылком, который годами тренировок превратился в отдельный орган чувств. Воздух здесь был плотнее. Не спёртый — занятый. Так бывает, когда в комнату входит человек, который не спрашивает разрешения на присутствие.

Фигура стояла в длинном плаще с глубоким капюшоном, руки сложены за спиной. По комплекции — чуть выше Самаэля, чуть шире в плечах. Осанка выдавала человека, привыкшего к тому, что пространство вокруг него подчиняется не гравитации, а его присутствию. В Нексусе таких фигур можно пересчитать по пальцам одной руки.

Самаэль отметил, что не видит его рук. И тут же поймал себя на мысли, что не хочет их видеть.

— Вы довольны? — Самаэль шагнул в тень от панелей. Свет здесь не доставал — только тусклое свечение индикаторов на стенах, отбрасывающее голубоватые блики на металл.

— Я удивлён, — сказал Верховный.

Самаэль ждал. Он умел ждать — способность стоять в тишине и не заполнять её ни словом, ни жестом, пока собеседник не выложит всё, что собирался. Но здесь было иначе. Он ждал не для того, чтобы получить информацию. Он ждал, потому что не мог уйти. И это его раздражало.

— Годы работ были потрачены впустую для одной цели, — продолжил Верховный, — но внезапно оказались полезны для другой. Я никогда не видел ничего подобного.

— Погибла санатор Елена, Верховный, — Самаэль произнёс это ровно, без нажима, но с лёгким недовольством, которое позволил себе намеренно. — Чем едва не лишился доверия лучшего бойца в команде.

— Лия.

Капюшон шевельнулся — едва заметно, выдавая кивок. И вместе с этим Верховный улыбнулся. Самаэль не видел улыбку — тень скрывала лицо. Но он услышал её. В голосе. В том, как было произнесено имя. Коротко, почти ласково — так произносят имя того, о ком уже принято решение.

Претензию по погибшей Елене Верховный проигнорировал. Для него жертвы людей — вычеркнутые единицы в протоколах, а не утрата бойцов. Статистика. Расход.

— Лия — это погрешность, которая стала катализатором.

Самаэль хмыкнул. Коротко, почти беззвучно. Он давно перестал удивляться способности Верховного смотреть на трупы как на строки отчёта. Но сейчас — впервые — он понял, что не удивляется именно потому, что давно боится этого. Не самого Верховного. А той легкости, с которой тот вычёркивает людей. Потому что где-то в глубине Самаэль знал: однажды он сам может стать такой строкой.

— Вы считаете, что способность Деона возникла из-за неё?

— Возможно. — Тень под капюшоном помедлила. — А возможно, это было воздействие в экзо-пятне. Или в совокупности одно с другим. Это ещё нужно проверить. В отчётах я читал, что его лимбическая система деградирована. Что это значит?

— Воздействие вормшера. Его некровирус…

— Я читал его медицинский доклад, претор. — сухо перебил его Верховный. — Не нужно мне его пересказывать. Мне нужно сейчас знать, что значит по его состоянию. Разве он не должен быть умалишённым?

Претор чуть поправил горло, чтобы не дать хрипоты:

— Нет, Верховный. Его логика безупречна. Его сознание на высоком уровне. Он лишён лишь страха и эмпатии.

— Страха и эмпатии… — процедил Верховный, смакуя и задумавшись. — Это мне известно. Но почему-то я считал, что это его закалка.

И тут он шагнул. Не к Самаэлю. В сторону. На полшага. Но этого хватило, чтобы тень качнулась, и на мгновение — на долю секунды — из-под капюшона блеснули глаза. Тёмные, внимательные, лишённые отражения. Самаэль почувствовал, как по спине прошёл холод. Не от взгляда. От того, что не увидел в нём. Ни злобы. Ни интереса. Ни даже любопытства. Просто взгляд. Как у человека, который смотрит на инструмент.

Голос изменился — чуть быстрее, чуть теплее. Не от эмоции — от интереса. А интерес у Верховного был опаснее любого гнева.

— Тем не менее, у «Нексус-Аберро» теперь есть ясная цель. Годы провалов и пустого финансирования. Мы уже были на грани расформирования. — Он повернул голову, и Самаэль снова уловил отблеск глаз в глубине капюшона. — Но ваши записи битвы Деона с…

Он подобрал слово.

— Да, битвой это даже не назовёшь. Это была игра кошки с маленькой мышкой.

Самаэль молчал. Он видел ту запись — не раз, не два. Деон, истощённый, безоружный, против монстра класса «Титан». Тварь, которая выбила внутреннюю стражу корабля за минуты вместе с санаторами и Лией. И парень, который двигался быстрее, чем позволяла человеческая анатомия, и убил её двумя ударами.

— Я надеюсь, все архивы стёрты? — спросил Верховный.

— Зиксра должна была вам это доложить. — сухо ответил он.

— Ах, да… Зиксра.

Хмыкнул. Звук вышел глухим, утробным, но не враждебным — скорее, с оттенком уважения, которое этот человек испытывал крайне редко.

— Она хороша. Появляется оттуда, откуда не знаешь. Даже обошла мои сканеры. Она идеальный убийца. Вы умеете подбирать команду, претор.

— Вашими методами я могу эту команду потерять.

Верховный отмахнулся — вяло шевельнул рукой, будто отгонял муху. И Самаэль снова поймал себя на том, что смотрит на эту руку. Слишком долго. Она была обычной. Человеческой. И именно это пугало.

— Беатрисс.

Слово повисло в воздухе, как дым.

— Она просто получила, что хотела. Это был наш шанс. И он оказался беспроигрышным. Появление Деона в вашей ячейке стало для меня неожиданностью. Ваш отчёт об объекте встревожил наш узел, и из статуса «Пропал, возможно погиб» он вернулся в статус «Актив». Не воспользоваться этим было бы кощунством в наших рядах. Мы потеряли его из виду полгода назад, считая погибшим. Но он оказался на удивление живучим.

Самаэль выпрямился. Чуть прямее — на миллиметры, которые видели только те, кто знал его годами. Это был его способ сказать: хватит намёков.

— Вы передали коды доступа к клетке «Инферно» Беатрисс. Как мне планировать и работать, если вы выполняете не согласованные поступки за моей спиной? — Самаэль позволил себе дерзость.

И тут же понял, что дерзость была ошибкой.

Не потому что Верховный разозлился. Он не разозлился. Он просто остановился. На секунду. Как будто Самаэль произнёс не слова, а команду, которую нужно обработать. И в этой секунде Самаэль почувствовал, что стоит не перед союзником, а перед системой. Холодной. Безжалостной. И у этой системы есть свои планы на него.

— Я не намерен оправдываться, претор. Не в моих полномочиях. Но ваша проницательность — моя похвала. Могу лишь вас заверить, что это был единичный случай. И крайне необходимый.

Самаэль вздохнул, понимая, что его власть куда шире, чем его недовольство.

— Деон — это проект «Нексус-Аберро»?

Тишина. Гул систем жизнеобеспечения. Тихое потрескивание остывающего металла в стене. Потом — кивок. Едва заметный, как и всё, что делал Верховный.

— Вы задаете лишние вопросы, претор. — Он повернул голову в сторону, будто проверяя, что тень вокруг них остаётся плотной. — Не забывайте, что наша цель не судьба Деона, а судьба человечества. И это не громкие слова.

Самаэль кивнул.

— Могу лишь вам сказать, что его кровь, изменения и выжженная лимбическая система делают его идеальным лазутчиком. Он спускался до самого Ока через запечатанное метро за редким минералом. Мы должны были проверить его способности на максимум, но там-то мы и решили, что он погиб. — Верховный повернулся к Самаэлю. — Но ваша картинка дала понять, что в с Ока он принес что-то с собой. И возможно то, что делает его уникальным.

Самаэль кивнул. Переваривая. Не всю — часть он знал, часть догадывался, часть была новой. Мозаика складывалась, и картинка на ней ему не нравилась. Но он был претором, а преторы не показывают, что им не нравится картинка.

— Рубий-7?

Верховный не ответил. Но лёгкий наклон головы, полусекундная задержка дыхания — для него это равнялось письменному подтверждению под печатью.

Самаэль выпрямился и кивнул в знак благодарности. Не за информацию — за доверие. В мире, где каждое слово стоило карьеры или жизни, это было больше, чем жест.

— Спасибо, Верховный. И какие дальнейшие указания? — Он помедлил. — Только не просите меня снова выпускать зверя из клетки. Это была единовременная акция.

Верховный кивнул.

— Потери случаются, претор. Вам ли этого не знать. Особенно когда на кону жизнь человечества на Геонне.

Самаэль кивнул, подтверждая его заключение. Не потому что верил в формулу — потому что формула была единственным, что у них было общего.

— Тем не менее, как я уже сказал в зале, вы возвращаетесь в Помпей-Приус в качестве зачистки. О Деоне никто не должен знать, даже Верховные из Нексуса протокола Альфа, пока мы сами не решим выложить этот козырь в нужное время. Служба Санации — прекрасный выбор для его дисциплины, обучения и обточки навыков.

Голос стал тише. Не мягче — тише.

— Я выдал документы на официальный статус агента «Нексус» вашей наёмнице. Теперь она в вашем подчинении официально.

Претор понял, что ответов на свои вопросы он не дождётся. Лишь кивнул. Коротко, ровно, без единого лишнего движения — как и положено претору, который получил приказ, а не ответ.

— Будьте на связи и передавайте каждую неделю отчёты по состоянию и статусу Деона по закрытому каналу лично мне.

Верховный тихо развернулся и пошёл в сторону. Плащ скользнул по воздуху беззвучно, как тень, отделившаяся от стены. Через три шага он растворился во мраке коридора — не ушёл, не скрылся, а именно растворился, будто тень поглотила его целиком.

Самаэль стоял ещё минуту. Не двигаясь. И только потом понял, что всё это время не дышал. Он вдохнул — резко, как после долгого погружения. И в этом вдохе было не облегчение. Было знание. Знание того, что он только что говорил не с союзником. И не с врагом. Он говорил с будущим. Своим. И чужим.

— Всего доброго, — долетело из темноты.

Самаэль не ответил. Он смотрел в ту сторону, где растворился Верховный, и впервые за долгое время не знал, ушёл тот или всё ещё стоит там. В темноте. За спиной.

Претор выдохнул. Ровно, беззвучно, без единого мышечного движения. Оправил себя — внутренне, не внешне. Внутренняя укладка заняла три секунды. На четвёртую он уже вышел из-за угла и зашагал к стыковочному шлюзу.

Коридор. Свет. Гул систем. Шаги — ровные, выверенные, как метроном. Претор Самаэль Данн шёл на корабль, и ничто в его походке не выдавало, что минуту назад ему предложили место консула.

И что он не знает, согласился ли он на это сам — или за него уже согласились.

Глава X. «Сердце "Элары"»

Гермодверь стыковочного шлюза закрылась с мягким гидравлическим вздохом, отсекая стерильный гул станции ядра. Самаэль постоял в переходном тамбуре ещё несколько секунд, позволяя системе деконтаминации сбить с его плаща невидимую пыль Верховных. Разговор в кабельном канале не шёл из головы. Пустой трон Сената. Столетия ожидания. Деон как козырная карта.

Претор шагнул на палубу корабля и замер.

В центральном коридоре, прямо под пульсирующим красным диодом аварийного освещения, стоял Кит Базальт. Капитан занял позицию на небольшом мостике верхнего яруса, облокотившись о перила с видом человека, которому принадлежит этот металл. Встретил претора взглядом и небрежно отсалютовал — движение «от головы в воздух», принятое у вольных пилотов, — после чего методично вернулся к чистке ногтей десантным ножом. Рядом стояла початая фляга с густой синей жидкостью. Воздух густо пах дешёвым техническим спиртом и озоном.

Самаэль остановился. Его идеально прямая спина едва заметно напряглась. После встречи с Верховными, где каждое слово весило тонну, вид расслабленного контрабандиста вызывал почти физическое раздражение.

— Капитан, — ровно произнёс претор, поднимаясь к нему по ступеням. — Я полагал, мы готовимся к отбытию.

Кит даже не поднял глаз от ножа. Лезвие сухо щёлкнуло, срезав очередную полоску грязи.

— Октавиус возится со своим хламом в медблоке. Ева калибрует дрона. Агна Лия заперлась в арсенале и дышит на свои клинки, чтобы те блестели злее. Мы проверяли работу систем после вашей… санации над девушкой. Корабль никуда не денется. А если денется — значит, такова была его воля.

Он наконец посмотрел на претора. Взгляд капитана был ясным, трезвым и абсолютно пустым. Так смотрят люди, которым нечего терять, кроме собственной шкуры, а её они ценили невысоко.

— У вас лицо человека, которого только что имели во всех смыслах слова, — продолжил Кит, пряча нож в голенище сапога. — Поделитесь? Или мне снова делать вид, что я перевозчик мебели?

Самаэль подошёл ближе. Магнитные застёжки тяжёлых ботинок оставили две свежие царапины на палубе. Груз давил на плечи реальнее любого экзоскелета. Ему отчаянно хотелось выбить эту дурь из головы — не пойлом Октавиуса, от которого горит пищевод, а настоящим стеклом тонкого помпейского хрусталя. Претор на мгновение прикрыл глаза. Представить, как оно ложится в ладонь. Как пахнет чистый виноград, а не эта синтетическая кислятина. Дым дария, оседающий на языке терпкой сладостью. Бездонный купол неба над столицей. До отпуска было ещё несколько циклов, а дела требовали присутствия прямо сейчас.

— Верховные приказали отбывать обратно в Помпей-Приус, — сказал он тише, чем планировал. Голос предательски дрогнул на слове «Верховные». — В качестве активной санации города. Продолжать работу.

— Тогда тем более мне неясно. Всё же шло хорошо, нет? Даже несмотря на потерю важного объекта. Осталось лишь пара несущественных вопросов.

Кит выдержал паузу, аккуратно подбирая формулировки. Претор проследил за его взглядом, упавшим на синюю жижу рядом с ботинком.

— Как ты можешь пить это пойло?

Кит уставился на претора, словно вопрос застал его врасплох. Затем повернул лишь голову к фляге, не меняя позы.

— А, это? — он пожал плечами. — Октавиус не жаловался. Ему даже понравилось. Распечатали из моих запасов, когда летели сюда. Пойло, конечно, не из знатных плантаций Поднебесья, но фильтрует кровь исправно.

Самаэль позволил себе короткий сухой смешок:

— У Октавиуса половина внутренних органов заменена на искусственные. Для него реактивное топливо — тонизирующий напиток.

Кит скривил губы, поднимая флягу. Принюхался к горлышку, сделал скупой глоток, поморщился от резкого химического ожога гортани и поставил сосуд обратно.

— Годится, — кивнул он.

— Так что конкретно ты хотел спросить?

— Что будем делать с полуразложившимся трупом в тюремном отсеке и… — Кит прищурился, чуть сбавив голос до металлического шёпота: — …и долго вы будете прятать эту девушку на моём корабле? Я понимаю, она тайный агент, теневой оперативник. Но не держите меня за дурака. Я узнал о её присутствии, как только она пересекла порог. Мои сканеры засекли её гравитационный след и постоянно держали на виду.

Самаэль сохранил маску невозмутимости, хотя внутри шевельнулось удивление. Контрабандист видел то, что пропустили военные системы класса «Доминант».

— Её зовут Зиксра, — коротко ответил претор.

— Зиксра, — посмаковал Кит, меняя позу и вальяжно прислоняясь спиной к перекладине. — Красивое имя. Необычное.

— Она теперь официально в команде. Документы уже в реестре. Мне требовались её услуги…

— Чтобы она взломала наш компьютер? — перебил Кит. — Архивы стёрты, претор. Я предоставил доступ Октавиусу, надеясь найти коды обхода для клетки «Инферно». Но данные были подчищены. Вырезаны физически. Она настолько хороша?

— Это было вынужденно, капитан, — голос Самаэля оставался ровным. Он ожидал, что Кит узнает об операции, но пошёл на риск ради абсолютной чистоты бортового журнала. — Я не мог позволить третьим лицам воспользоваться нашими внутренними логами для шантажа. Побег монстра из клетки — это проблема целого экипажа как непригодного исполнять приказы Верховного с должной точностью. Ты меня осуждаешь?

Кит издал звук, средний между смешком и выдохом:

— Нет. Просто я думал, мы работаем на доверии.

Самаэль позволил плечам едва заметно опуститься, стряхивая напряжение последних часов.

— Я уже сомневаюсь, что доверяю даже себе, капитан. Логи стёрты, чтобы защитить команду. Если кто-то из нас сорвётся и побежит докладывать Совету, улик против ячейки не будет. И если ты позволишь, пусть это останется строго конфиденциально. Между нами. Надеюсь, ты никому не говорил об этом?

— Нет, конечно. Я помню подписанный контракт. Слово держу. Особенно там, где прописано красным маркером.

Самаэль коротко кивнул. Особенность Кита Базальта — держать данное слово. Среди предательства Беатрисс, фанатичной слепоты Лии и холодного расчёта Верховных грязный прагматизм контрабандиста казался единственным островком стабильности. Кит был балластом. Мерзким, смердящим перегаром куском свинца, который удерживает корабль на курсе, когда шторм пытается перевернуть его килем вверх.

Самаэль устало, но всё же ободрительно хлопнул Кита по плечу, делая едва заметный кивок, — так и не дав ответа насчёт полутрупа в камере. Сейчас тот волновал его меньше всего.

— Готовимся к отправлению, капитан. В Поднебесном Помпее нам нужно быть к утру.

Кит кивнул. Самаэль первым шагнул в коридор и с выдохом пробормотал себе под нос: «Вопросы… Вопросы… Одни вопросы…»

---

За то время, что я пробыл на корабле, пока мы стояли на причале и Самаэль со своей свитой занимался делами, я дважды пытался развести раздаточного симбиота на еду. Эта жестянка постоянно выдавала мне одну и ту же ошибку:

[УЖИН ЧЕРЕЗ 3 ЧАСА. ПРОСЬБА СОБЛЮДАТЬ БАЛАНС В ЦЕЛЯХ СТРОГОЙ ДИЕТЫ И ЭКОНОМИИ]

— Какая ещё диета? — возмутился я. — Я и так худой, как глиста! Дай поесть, а то желудок сейчас к позвоночнику прилипнет!

[УЖИН ЧЕРЕЗ 3 ЧАСА. ПРОСЬБА…] — монотонно повторял симбиот.

— Да слышал я это уже, — махнул я рукой. — Синтетики пожалел для голодающего. Чтоб у тебя провода так же замкнуло… — буркнул я в воздух и отошёл от робота, чувствуя, как выворачивает собственный желудок.

Столовая встретила меня полумраком. Запах синтетической еды и масла вперемешку с изоляцией. Ни одной души, кроме этого симбиота. Слегка гудели неоновые вывески на небольших колоннах с напитками и лапшой. Они словно насмехались надо мной, ещё больше усиливая чувство голода. Мой желудок уже не просто урчал — он издавал утробный звук, который мне доводилось слышать лишь в тёмных переулках метро, возле стоков. На счету — пусто, ни одного коинта, чтобы купить себе паёк. Я ощущал себя загнанным в ловушку, где даже самый базовый инстинкт становился непреодолимым препятствием.

— Вот тебе и работа на Самаэля, — буркнул я. — Вроде больше не в стоках, а жрать хочу постоянно. Хоть стол грызи.

Я рухнул на стул, сложив руки крестом на груди, и тяжело вздохнул. В голове крутилась только одна мысль: когда же будет еда? Желудок недовольно урчал, напоминая о том, что уже давно пора подкрепиться. Я решил ждать раздачи тут, в кают-компании, где хотя бы было немного уютнее, чем в других помещениях корабля. Заняться на корабле в отсутствие Самаэля и остальных было совершенно нечем. Все попытки найти себе дело заканчивались неудачей: книги — скука, играть в настолки с ботами — не то. Эти, с программным кодом, постоянно выигрывают. Подумав, у меня появилась мысль даже отправиться к Еве на медицинские процедуры — просто чтобы развеять скуку и хоть как-то разнообразить монотонность дня.

В этот момент в столовую вошли Джорн и его напарник. Они, похоже, случайно заглянули сюда, будто ошиблись проёмом. Но, по иронии судьбы, тут сидел я. Джорн подошёл ближе, будто усомнился в том, что увидел, и с лёгким удивлением в голосе:

— О, Деон! Ты что, еду ждёшь? Или просто так отдохнуть присел?

— Жрать хочу, — ответил я, и слово «жрать» подобрал точно для своего состояния, чувствуя, как желудок сводит от голода. — Меня словно изнутри выворачивает. Сожрал бы что угодно, лишь бы желудок успокоить.

— Так пойдём с нами, — предложил Джорн, переглянувшись с напарником. Напарник лишь плечом пожал, будто кто-то спрашивал его одобрения. — Мы в бар собираемся. Он на нижних палубах, тут недалеко.

Я криво ухмыльнулся, показывая, насколько жалок для его предложения:

— Джорн, в моём кармане ни одного коинта. На что я там покупать буду?

Джорн коротко рассмеялся и потянул меня за плечо:

— Ты меня из-под завалов спас. Думаешь, я просто так это забуду? Выпивка и еда за мой счёт. Собирай манатки и пошли! — в знакомой манере произнёс он.

Я хмыкнул, взглянув на него. «Человек так ценит спасение? Надо почаще спасать людей из-под завалов, раз за это платят так искренне», — промелькнула в голове мысль. Долго меня уговаривать не пришлось. Я встал, и мы направились из столовой.

По пути Джорн как-то странно оглядел меня:

— Деон, кажется, ты стал выше.

— Чего? — не понял я, двигаясь с ним рядом и невольно замедляя шаг.

— Мы когда тебя вели из тюрьмы в кабинет к Самаэлю, ты мне едва до груди доставал. А сейчас уже лбом упираешься мне в нос. Ты точно никакими имплантами не балуешься? — в его голосе слышалось лёгкое недоумение, смешанное с ноткой подозрительности.

Я машинально осмотрел себя, словно пытаясь уловить какие-то изменения в своём облике, и снова поднял глаза на Джорна. Его взгляд был пристальным, почти изучающим.

— Было бы на что баловать, — ответил я, стараясь скрыть лёгкое беспокойство. В голове промелькнула мысль: неужели действительно что-то изменилось? Лия тоже замечала в прошлый раз. Я невольно шевельнул кулон на своей шее. Он теперь висел выше обычного.

— Ладно, забей, — по-дружески хлопнул меня по плечу Джорн. Его рука была тяжёлой и тёплой, и этот жест был для меня непривычным. У меня никогда не было друзей в привычном понимании. Лишь партнёры, заказчики, Гримм. — Сейчас ты узришь настоящее сердце этого места, — подмигнув, пообещал он.

---

Мы поднялись в отсеке кают на второй этаж по узкому трапу, и решётчатая дверь с шипением отъехала в сторону, открыв коридор далее.

«Бар? В этом отсеке? — я невольно замедлил шаг, прислушиваясь. — Я бы определённо его услышал. Но что-то тут нечисто».

Мы подошли к одной из кают. Изнутри доносились мужские и женские голоса, громкий смех и глухая, тяжёлая музыка из динамиков за стеной. Она била по переборке монотонным, вязким ритмом.

Джорн подмигнул:

— Ну что, готов увидеть сердце этого корыта?

— Главное, чтобы еда там была, — буркнул я. Желудок свело спазмом так сильно, что на секунду потемнело в глазах.

Джорн рассмеялся и приложил ладонь к сканеру, активируя микрофон.

— Борно, открывай! — и дверь через несколько секунд отъехала в сторону с глухим лязгом, отрезав нас от гула коридоров.

В лицо ударил плотный, густой воздух, в котором смешивались ароматы машинного масла и чего-то сладкого, приторно-фруктового. Я невольно поморщился: этот запах был мне незнаком, но не вызывал отторжения.

Я готов был увидеть что угодно: яркие вспышки разноцветных неоновых лучей, стены, переливающиеся кислотными цветами, бомбящую музыку по ушам и хромированную стриптизёршу с искусственными формами, ловко извивающуюся на шесте — всё по классике Нижнего Яра и Приуса.

Но это оказалась просто каюта. Обычная туса друзей, собравшихся в чьём-то логове. Согласен, немаленьком — помещение было больше моего жилого узла в два раза, — но всё же это была просто туса бывалых солдат.

Вместо барной стойки — откидной стол-пульт, заставленный пустыми металлическими стаканами. Вместо танцпола — свободное место между двухъярусной койкой, потёртым диваном и мерцающим монитором, который выдавал какой-то кислотный клип без звука. Музыка шла не из скрытых потолочных панелей, а из старого, потёртого проектора, стоящего прямо на полу.

Я поморщился, глядя на Джорна.

— Что? — он удивлённо и вопросительно уставился на меня, перекрикивая бас.

— Бар, — с сарказмом констатировал я, обводя взглядом обстановку.

— А ты что хотел? Неоновых стриптизёрш на шесте и стойку с видом панели космического корабля?

— Ну, вообще, да, — он буквально озвучил мои представления.

Джорн фыркнул, снимая с пояса флягу.

— За такое место нас тут имплантов лишат и на ближайшем геопорту выпнут. Уж извини, что разочаровал. — Он обиженно буркнул и сделал глоток. — Устав «Нексуса» не одобряет коммерцию на борту. А превращать кают-компанию в бордель — это трибунал.

— Ну, ты хотя бы не называл бы это гордым словом «бар», — хмыкнул я, наконец позволяя себе расслабиться и сбросить напряжение плеч.

— Всё, не будь занудой. Располагайся. — Джорн подтолкнул меня в плечо, указывая на глянцевый красный диван у стены, обшитый чем-то мягким и блестящим.

Я рухнул на него, и жёсткая обивка скрипнула под моим весом. Напарник Джорна сел слева от стола и внимательно стал изучать проекцию карт на нём.

— На, съешь что-нибудь, — не отрывая взгляда от голографической доски с картами, сунул мне саморазогревающуюся банку с паштетом. — На голодный желудок можно и заворот кишок словить. Потом вытаскивать тебя в позе улитки в ближайшую медсанчасть. — Он взглядом указал на флягу в руках Джорна.

— Спасибо, — дежурно поблагодарил я. — Пить тут обязательно? — понял я, о чём речь.

Но он лишь кинул на меня быстрый взгляд и вернулся к картам.

Я быстро откупорил банку с паштетом и пальцами залез в густую массу, черпая, как ковшом. Почти половину содержимого я сразу швырнул в рот, даже не пытаясь жевать — просто проглотил, чувствуя, как горячее, солёное месиво проваливается в желудок.

Компания уставилась на меня так, словно я только что достал из кармана живую крысу и начал её есть.

Джорн медленно опустил флягу.

— Токсичный гриб мне глаз, — выдохнул он. — Ты всегда так ешь?

— А как мне есть? Ложек-то я не вижу, — облизывая пальцы, буркнул я. — А терпеть просто сил уже не было.

— Тебя будто сейчас казнят, — хмыкнул Галлен, возвращаясь к своим картам. — Мог бы и попросить. — Он сунул руку под стол и выложил ложки возле стаканов.

Первую банку паштета я всё же доел руками и вытер их о предложенную салфетку. Вторую открыл ложкой и зачерпнул оттуда как можно больше.

— Да расслабься ты, — ухмыльнулась дама напротив — с хромированной рукой и имплантом на голове, чем-то похожим на тот, что я видел у Лии. Её красные от импланта глаза блеснули в полумраке. Худенькое, бледное тело едва прикрывали короткая юбка и куртка, накинутые на голое. Салатовые волосы с белой прядью были собраны в высокий хвост, спадающий чуть ниже плеч. Она вяло шевелилась от алкоголя. — Никто не отберёт. У меня ещё есть заначки.

— Кстати, знакомься, — вдруг вспомнил Джорн, что так и не представил мне компанию. — Это Риз. — Он качнул флягой в сторону девушки и подмигнул ей. Та даже не повела бровью.

— Этого хвостика звать Галлен, — шуточно представил он напарника. Напарник показал какой-то странный жест, вытянув в его сторону средний палец.

— Не обращай внимания. Мы с ним с детства кореша, — рассмеялся Джорн. Галлен был грузноватым, с орлиным носом и короткой стрижкой. От предплечий до самих кистей руки были полностью из хромированной аугментации, явно для виртуозной игры в покер. Я понял это по фишке, которую он постоянно крутил, глядя на стол. На обычного дилетанта он не походил.

— А там Зинра. — Он показал в дальний угол на девушку с огненными волосами. Она была невысокого роста, смугловатой для этих мест. Карие глаза, фигура средней полноты. Она сидела, сложив ногу на ногу, и в такт музыке покачивала ногой, делая очередной глоток из своего стакана.

— Не пьющая наша из-за недавно поставленного боевого импланта. Недавно вступила в наши ряды. Алкоголь ей пока противопоказан. А там… — он резко перевёл внимание на человека, лежащего на диване напротив монитора. Борно. Собственно, хозяин этой каюты.

Из-за спинки дивана появился стакан — жест приветствия от Борно, командира охраны. Выбил такую каюту за заслуги.

В комнате висела странная тишина, не считая музыки и проецирования клипа. Будто все словили трип и окунулись в свои миры. Я уже хотел спросить, кого хороним, но воздержался.

— И всегда так весело у вас в «баре»? — я глянул на Джорна и тут же уловил на себе три сверлящие пары глаз.

— Что? — не понял я, облизывая ложку. — Вы как в клубе любителей классической музыки. Не хватает нудных речей с философскими цитатами древних. Может, разрядитесь сами? А то сидите мутные, как этот паштет.

Риз внезапно рассмеялась.

— Парень дело говорит, — донёсся голос Борно из-за дивана. Он встал. Это был широкоплечий громила. Явно в прошлом боевая единица Доминанта или около того. Не удивлюсь, если половина его кожи — чистый силикон и он выдаст сюрпризы из своих предплечий. Шаги были мощные, словно каждый шаг вбивался в пол, но выверенные и чёткие. Он подошёл к столу и глянул на меня из-под очков:

— А ты у нас, Деон, — констатировал он, а я кивнул, спокойно поглощая паштет. — Как ты завалил ту тварь? — Он взглянул на меня, словно прищурясь.

— Встал, взял, убил, — сухо ответил я без энтузиазма. Я просто не считал это достижением.

Повисла пауза. Тяжёлая, будто я ответил что-то не то. Громила переглянулся со всеми и рассмеялся. Он достал из-под стола бутылку виски и разлил по стаканам:

— Да расслабьтесь, салаги! Протоколы и звания остались за гермодверью этой комнаты. Смена закончена. Мы тут сейчас отдыхаем. — Он повернулся ко мне: — Отличный тост, чтобы выпить!

Все взяли стаканы, кроме Зинры, которая тоже показалась из-за его спины.

— За встал, взял и убил! — я взял стакан. Понюхал. Пахнет алкоголем. «Раз тут так заведено, то почему бы и нет», — и поднёс стакан к их стаканам.

---

Спустя час, а может, и два — время в каюте потеряло счёт, — ребята всё же развеселились. Алкоголь взял своё, растворив дневную усталость. Громкую музыку из проектора уже никто не слышал, она превратилась в плотный, вибрирующий фон, от которого мелко дрожала обивка дивана.

Борно спорил с Галленом из-за карт. Галлен, брызгая слюной, доказывал, что пластиковые, потёртые на углах карты всё же лучше голографических — их можно чувствовать, гнуть, слышать, как они шуршат.

— У пластика есть вес, понимаешь? — он хлопнул колодой по столу. — Физика!

Борно парировал, что такими картами, с их стёртыми рубашками, только мухлевать.

— Ты просто не умеешь считать стеки, мухлевщик херов! — рычал он, нависая над столом. — Скольких ты уже обыграл?

Риз сидела напротив и с глупым, расслабленным видом посасывала коктейль из трубочки. Пластик тихо, ритмично хлюпал. Она смешным взглядом, расширив глаза так, словно они из орбит выпадут, переводила взгляд то на орущего Галлена, то на Борно, отчего её салатовый хвост с белой прядью перелетал с одного плеча на другое. Очевидно, в ожидании красивой, кинематографичной драки. Я был для неё совершенно не интересен.

Джорн и Зинра сидели слева от меня. Джорн вальяжно развалился на диване, закинув ногу на ногу, словно это он всех сюда пустил по личному приглашению. Он пытался незаметно положить тяжёлую руку на плечо трезвой Зинре, но она каждый раз механически, не глядя, скидывала её.

— Да ладно тебе, Зи, — бубнил он, отпуская шуточки, которые она толком не понимала. Либо оттого, что они были слишком плоские, либо оттого, что её чувство юмора граничило с полным отсутствием самоиронии.

Два раза Джорн даже пропустил удары её локтем под рёбра. Звук был глухим, как удар по боксёрской груше.

— Отвали, Джорн, — в третий раз процедила она, не отрывая взгляда от голографической доски, и демонстративно отодвинулась на край дивана, запахнув куртку.

Но помимо трезвой Зинры относительно трезвым оставался и я. Алкоголь действовал на меня совершенно не так, как на других. Нет, в голову ударило, и вполне себе хорошо — комната слегка покачивалась, а края предметов казались неестественно чёткими. Пойло градусов пятьдесят, не меньше, если не разбавлять синтетикой. Здесь я с остальными наравне. Просто отсутствие эмоций в моём мозгу — внутренних обид, тревог, злости и симпатии — делало мой разум чище всего. Алкоголь смазывал разум, но не менял его ход.

Однако в глубине сознания я думал только о ней… О Лии. Я перебирал мысли и сопоставлял минусы и плюсы, пытаясь понять, почему же она так прочно засела у меня в голове.

Минусы: своевольная, дисциплинированная, фанатичная, правильная до мозга костей. Готова пустить меня на фарш и скормить свиньям, а через секунду забыть о моём существовании. Будто я был лишней кутикулой на её идеальном маникюре. От неё всегда пахло озоном, антисептиком и холодным металлом.

Плюсы: …у неё милый, чуть вздёрнутый носик и красивые серые глаза.

«Сука, и это всё? — одёрнул я себя. — Это всё, что мне нравится в ней? Ну, должно же быть хоть что-то, отчего она так застревает в мозгу? Не носик же, блин. Не то, как она идеально держит ионный клинок».

— Деон, — вдруг толкнул меня в плечо Галлен чуть пьяным, тяжёлым голосом. Я вздрогнул, пытаясь сфокусировать взгляд на нём. От него пахло дешёвым табаком и виски. — Вот скажи мне, как бывалый из… этих… низских чистот… нид… стоков, короче… Там в какие карты играют? В проецированные или пластиковые?

— Я видел только пластик, — я пожал плечами, машинально вытирая липкие от сиропа пальцы о штаны. — Там этого дерьма хватает. Делают из переработок местные умельцы.

— Ага! — он победно развернулся к Борно, едва не потеряв равновесие. — А что я тебе говорил! Даже там соблюдают традиции! — и их спор вспыхнул с новой силой, перейдя на личности.

Мне нравилась тут атмосфера. Она, в отличие от меня, была живая. Тёплая, громкая, пахнущая потом и дешёвым спиртом. Мне такого не хватает внутри, и это как-то компенсировало моё состояние. Я взял стакан и выпил ещё виски, смешанного с приторным фруктовым сиропом. Горло обожгло.

— О чём думаешь? — раздался голос Джорна почти у самого уха. Я не слышал, как он подвинулся. Я сжал стакан двумя руками — костяшки побелели — и отмахнулся:

— Да так. Не могу кое-чего понять, — честно ответил я, но утаил, что именно.

Джорн проследил за моим взглядом и глянул на Зинру. Зинра уже не обращала на него внимания и сама вступила в спор с Борном и Галленом, активно жестикулируя. Джорн скривил губы в лёгкой обиде и повернулся обратно ко мне.

— Ох уж эти женщины… — протянул он, делая глоток.

Я чуть осёкся. Меня током ударило, словно он прочитал мои мысли. Но по его расслабленной позе я понял, что это не мне, а о своей. Но я сам себя сдал. Взгляд дрогнул.

— Ого, у тебя тоже, что ли? — его глаза тут же загорелись пьяным азартом. — Ну-ка, колись! — Он прищурился и по-дружески толкнул меня плечом, едва не расплескав мой напиток. — Кто она? Кто-то из санаторок? Да? Роза? Инга? Инесса? — стал перечислять он имена местных девиц, но я не реагировал, глядя в стакан. — Рима… Или, может… — его будто холодной водой окатило. Он замер с приоткрытым ртом. — Да не-ет… Лия!

Сердце пропустило удар. Я увидел в его взгляде насмешливую, понимающую улыбку. Он попал точно в цель.

— Точно. Ты же не просто так полез её защищать там, внизу, у алтаря. Когда монстр хорошенько приложил её о колонну.

— Я не знаю, почему она в моей голове, — глухо ответил я. — Она просто… есть.

Джорн замолчал, глядя в свой стакан. Потом тяжело вздохнул:

— Любовь, братух, — он философски кивнул и кинул взгляд на Зинру. Та не обращала на него никакого внимания, увлечённая спором о том, чей игольник бьёт кучнее.

— Не знаю. Ни разу не испытывал ни к кому. Я даже не знаю, как это должно ощущаться. — Я потёр переносицу. Голова чуть наливалась свинцом.

— Лия — это прям не вариант, — он скривил лицо и покачал головой, отчего его импланты тихо скрипнули. — Она быстрее сотрёт тебя до атомов, чем даст заговорить о романтике. Она агна. А агнам прописывают имплант, притупляющий чувства. Он у неё в мозгу, кстати, — он ткнул пальцем себе выше виска, показывая место, где у Лии находится тот синий имплант. — Это их боевой стимулятор, делающий из них идеальных солдат. Не знаю, как его обошла Беатрисс… Может, сняла, я не знаю. Но агны, чтобы продвигаться по службе, добровольно себе вшивают такое. Это идеальные солдаты. Почти как твой отец. Холодные, расчётливые машины.

Я слушал внимательно, сжимая стакан до хруста пластика, и выдал очевидное:

— Чип, не чип. Всё равно, даже если бы он работал в противоположную сторону, я был бы последний, на кого она бы посмотрела. Она с Поднебесья, я со стоков, хоть и имею там какую-то родословную торговцев из Верхнего Яра.

— Это вы о ком? — раздался басовитый голос Борно. Я вздрогнул. Он уже сидел на стуле, нагнувшись ко мне, упираясь руками в колени, свесив кисти. Его лицо было буквально в полуметре от моего, и я отчётливо видел каждую пору на его носу.

Я не заметил, как их спор утих. Они уставились на мою откровенность, оставив лишь музыку, которая теперь казалась оглушающей. Я оглядел всех. Риз своими красными, неестественными глазами уставилась на меня, держа трубочку коктейля у губ, будто записывая происходящее на внутреннюю видеокамеру. Галлен подпёр щёку рукой. Зинра замерла, прекратив жевать закуску.

— Да чтоб вас, — выдохнул я и залпом допил остатки своего коктейля. Сиропная сладость во рту стала тошнотворной.

— У парня травма, — вдруг влез Джорн, спасая положение. — Просто делимся секретами. Втюхался малой, — пожал он плечами, словно это было самое обычное дело.

— Да ничего я не втюхался, — честно признался я, чувствуя, как алкоголь наконец-то начал размывать границы самоконтроля. — Просто Лия…

— Просто Лия сейчас его непосредственный начальник и не даёт толком расслабиться, — перебил меня Джорн, хлопнув по плечу. — Хватит душных исповедей! Давайте лучше сыграем в покер! Кто первый скинет карты, танцует стриптиз!

Борно и Зинра переглянулись и с недоумением уставились на меня.

— Может, тебе ещё код от сейфа дать? — с сарказмом спросил Борно.

— А я не против «на стриптиз»! — пьяно прожевал Галлен, подмигивая Риз. Риз чуть хихикнула. Галлен выудил свою колоду. Карты веером легли на металл. — Играем моими!

— Да ни хера! — возразил Борно, стукнув кулаком по столу так, что стаканы подпрыгнули. — Твои по-любому меченые! Рубашка светится в ИК-спектре!

Разговор с шумом вернулся в обычное русло, позабыв обо мне. Галлен и Борно уже готовы были сцепиться за колоду. Зинра фыркнула, глядя на Джорна, и вернулась к чистке оружия. Риз разочарованно выдохнула — драки не будет — и снова начала хлюпать трубочкой.

— Не думаю, что им это нужно знать, Деон, — тихо, почти одними губами, перекрывая гул проектора, сказал Джорн. Он наклонился ближе, и от него пахнуло перегаром. — Потом весь корабль об этом говорить будет, а Лия, узнав, просто так с тебя не слезет.

Глава XI. «Погребальная Яма»

— Только спускайся аккуратно. Тут скользко. — Амелия всё же уговорила Ди спуститься в стоки под предлогом глянуть на кошку и его гидропонику. Она принесла семена и мицелий грибов, который он просил, но хотела увидеть воочию место, где часто обитает Ди. Он долго сопротивлялся, противился, говорил, что это опасно, но в итоге сдался. Амелия была в щенячьем восторге, когда Ди согласился провести её по стокам, но Ди от этого было не легче. Он знал стоки. Что там опасно. Но знал, что не знает их она. Он мог убежать, скрыться по лазам и не испугаться случайного конструкта или одержимого. Она — нет. Во всяком случае, Ди уже заранее приготовился драться, хотя и не умел.

Амелия аккуратно шагнула вниз по лазу, который был ограждён строительными сигналами. Эту брешь из стоков на Нижний Яр скоро заделают, и пробираться сюда уже будет сложнее. Ди попытался придержать её за руку, но она отмахнулась. Она хотела казаться смелой и не показывать, что ей страшно, хотя поджилки тряслись. Чуть наклонившись, Амелия с огромным любопытством осмотрела туннель, похожий на огромную креолитовую трубу, которая тянулась дальше в темноту, поблёскивая неоновыми нитями света.

Воздух здесь был густой. Тяжёлый. Он оседал на языке металлом и чем-то сладковатым — гнилью, которую маскировали химией. Пахло мокрым креолитом. Кислотой. И ещё чем-то живым, что шевелилось в темноте. Амелия поморщилась. Этот запах был честнее, чем очищенный воздух Поднебесья. Но от него кружилась голова.

— Идём. — Он шагнул дальше в противоположную сторону. — Если что увидишь, не кричи сразу, хорошо? И надень маску. А то подхватишь тут что-нибудь.

Амелия посмотрела на Ди и послушно закивала. Ей было одновременно и страшно, и любопытно. Она поправила свой рюкзак за спиной, натянула на нос респиратор — резина прижалась к щекам холодно, чуть сдавила переносицу, — собрала волю в свой кулачок и шагнула за Ди. И они пошли дальше по тоннелю.

Уши закладывало, и Амелия постоянно зажимала нос. Не от вони, хотя она тут была невыносимая. А чтобы протолкнуть воздух внутрь и прочистить уши. Это работало, но не надолго. Под ногами хлюпало. Каждый шаг отдавался в коленях — креолит был неровный, скользкий, покрытый плёнкой из масла и какой-то слизи. Амелия старалась ступать туда, где Ди уже прошёл. Его следы были глубже — он весил больше, — и по ним было идти легче.

— Ты в порядке? — тихо спросил Ди.

Амелия закивала, оглядываясь от каждого шороха. Но страшных монстров пока ещё не было. Только редкие крысы — маленькие, лысые, с блестящими глазами, — капли воды, падающие откуда-то сверху с тихим «тук», и её собственные шаги, ударяющиеся эхом о стены.

— А долго нам ещё идти? Тут пахнет… — Она прищурила нос. — Воняет мерзко. Даже через маску чувствую. Как у нас в погребальной яме, только хуже.

— Терпи, — отозвался Ди. — Сейчас пройдём пару узких лазов и выйдем на мою линию. Там бывшая диспетчерская какая-то. Тут должно быть тихо. Одержимые сюда, обычно, не лезут. Не знаю почему. Но зазевавшегося конструкта или мутанта встретить можно.

— К… Конструкта? — Её голос чуть дрогнул под маской от нового ей слова. Если о мутантах она слышала от отца, как о страшных байках ещё в детстве, то о конструкте она слышит впервые.

— Ага. — Ди поднял с пола какую-то трубку. Ржавую. Тяжёлую. Прикинув её в руках, он направился дальше, оглядываясь назад, чтобы не потерять Амелию, которая шла почти к нему впритык, едва не хватая его за рукав куртки. Он понял, что слово для неё незнакомое. — Ты никогда не слышала о конструктах?

— А должна?

— Не знаю. — Ди пожал плечами. — Тут это обычно. Не знаю, откуда они, но выглядят жутко.

— Тогда почему сюда ходишь? — Она попыталась взглянуть в его глаза, но вдруг оглянулась на очередной шорох. Случайно преследовавшая их крыса пискнула и провалилась в дренаж, убегая. Звук был мокрый, короткий, как будто кто-то раздавил гнилой плод.

— Я тоже иногда себя об этом спрашиваю. — Он многозначно пожал плечами, но не стал говорить правды.

Они прошли ещё пару сотен метров. Амелия уже успела слегка привыкнуть к этой полутьме и чуть расслабилась. Даже запах стал привычнее — или она просто перестала его замечать. Внизу, под решёткой, что-то текло. Медленно. Густо. Как будто кровь.

— А почему ты без маски? Тебе нравится запах? — вдруг спросила она.

— Не очень, — честно ответил Ди. — Но главный враг тут не запах.

— А что?

Тут раздался хриплый бульк дальше по туннелю. Они замерли. Ди быстро прикинул пути прохода. Амелия вжалась в руку Ди и пыталась вглядеться в темноту. Дальше что-то шевельнулось. С сухим, чавкающим хрустом. Воздух стал плотнее. Гуще. Как будто кто-то дышал рядом. Медленно. Тяжело.

— Тихо, — еле слышно сказал Амелии Ди. — А вот и конструкт.

Холодок прокатился по её спине, зрачки расширились, вглядываясь в темноту перед неизвестным. Она пыталась разглядеть его, но видела лишь силуэт.

Они стояли почти под лампой освещения туннеля. Эти лампы были в этом месте редкие, но расставлены так, чтобы свет был в шахматном порядке, чередуясь между тьмой. Впереди был такой же свет, но фигура стояла точно по центру темноты. И разглядеть было практически невозможно.

Ди сглотнул. Он боялся не за себя, а за Амелию. Он знал, что делать, а Амелия могла запаниковать и бежать. Тогда конструкт может за ней побежать. Он повернулся к ней:

— Амелия… — тихо он произнёс.

Амелия пыталась не отводить взгляда от силуэта. Ди одёрнул её за плечо. Она взглянула на него взглядом, полным страха.

— Послушай, если ты хочешь пойти дальше, то делай всё так, как я скажу. Поняла?

Амелия вновь глянула на фигуру, потом на Ди. Потом взглянула назад, откуда они пришли. В голове промелькнула предательская мысль — кинуть Ди и бежать обратно. Но это было не в её духе. Она мысленно одёрнула себя, вернув свою волю и смелость в кулак, и доверилась ему. Посмотрев в его глаза, она решительно кивнула.

— Конструкты реагируют в основном на звук, — едва слышно сказал он. — Если ты будешь разговаривать, шуршать, бежать — он за тобой погонится, поняла?

Амелия кивнула. Она сейчас даже дышала через раз, чтобы не издавать лишних звуков. Вдох — и пауза. Выдох — и снова пауза. Она чувствовала, как пот стекает по спине. Холодный. Липкий.

— Пойдём аккуратно по стене. Он не должен будет нас услышать.

Амелия оглянулась, прикинула маршрут и ещё раз кивнула.

— Но лучше, если я отведу тебя обратно.

Амелия еле слышно буркнула в респиратор:

— Вот ещё чего. Идём.

Ди вздохнул. Ему нравилось упорство и смелость Амелии, но тем не менее от этого было не менее страшно за неё. Это могло привести к катастрофе для неё и для него. Он боялся потерять как физически, так и морально, испугав её этим местом. Ведь это сейчас его единственный друг, и он надеется, что она тоже так считает.

Ди обернулся к тени и заслонил собой Амелию:

— Иди строго за мной. По стене. Тихо, как кошка. Хорошо?

Вопрос повис в воздухе, но он и без того понял, что она кивнула ему в спину.

Они приблизились к конструкту. Звук хрипа усилился по мере приближения. Его тело медленно, непропорционально расширялось и сужалось обратно, частью, где должна быть голова, наклонившись, словно в молитве. Или — словно прислушивалось. Его тело было тёмным, но краски стали появляться — бордово-фиолетовые, с капающими с тела трупной слизи. Слизь падала на пол с тихим, влажным шлепком. И этот звук — шлепок за шлепком — был хуже, чем хрип. Он был размеренным. Терпеливым. Как будто тварь никуда не спешила. Как будто она знала, что они никуда не денутся.

Они зашли к нему за спину. Или им казалось, что это спина. Тихо. По тени. Почти не дыша. Амелия не отводила взгляда от монстра. Даже не моргала и почти не дышала. Следуя шаг в шаг за Ди. Её руки мелко тряслись, но она старалась подавлять в себе страх и не закричать. Воздух вокруг был густой, как сироп. Он давил на лёгкие. На глаза. На виски. Она чувствовала, как сердце стучит где-то в горле. Как кровь шумит в ушах. Как каждый шаг отдаётся в позвоночнике.

Пройдя уже больше половины тихо по стене, Амелия всё же предательски выдохнула. И в маске щёлкнул фильтр. И этот звук был сам по себе тихим. Как слабый щелчок. Но оглушающим в момент полной тишины и хлюпа этого монстра. Он прозвучал максимально посторонне в этой среде, и монстр это услышал. Он резко вскинул голову. Или то, что было его головой. Это движение было обрывистым. Как срезанный кадр киноплёнки. Хлюп прекратился. Монстр прислушался. Даже на мгновение показалось, что он перестал дышать. Ди взглянул в сторону. До бреши примерно пятьдесят метров. Потом посмотрел на монстра. Он не шевелился. Застыл в одной позе и даже не дышал. Из-под его тела показались кости. Вернее, это были не кости, а настоящие костяные, заточенные пики, которыми он орудовал, чтобы охотиться. Конструкт медленно вытягивал их из-под себя, как паук, который готовился кинуться на жертву. Ди понял — это очень плохо.

— Бежим! — крикнул он и, взяв за портфель Амелию, рванул в сторону бреши в стене.

Амелия вскрикнула, боясь отводить от монстра глаза, но тут же собралась и рванула следом.

Конструкт издал булькающий звук и сделал резкий прыжок в сторону, где только что были они двое у стены. Его пики встретили стену, врезавшись в креолит. Но тут же он оттолкнулся и на своих культях побежал за ними.

Ди и Амелия бежали что есть силы. Конструкт не рычал, не кричал, он лишь издавал булькающий звук и хрип. Гортанный. Страшный. От которого едва не подкосились ноги у Амелии, но та устояла и бежала дальше. Воздух хлестал по лицу. Горячий. Кислый. Он обжигал лёгкие, но она не останавливалась.

— Быстрее! Готовься влезать в брешь! — на бегу крикнул Ди. Он чуть ослабил темп, пропуская вперёд Амелию. Он знал, что с конструктом она не справится, а вот он хотя бы трубкой своей сумеет дать, выигрывая время.

Монстр неестественно бежал, как быстрый слизень, который помогал себе ещё и длинными культями и длинными пиками. За ним тянулась длинная полоса жёлто-зелёной массы, что с него стекала. И медленно, но уверенно он их нагонял, издавая гортанный звук. Запах стал невыносимым. Кислота. Гниль. Что-то сладкое. Как будто жгли сахар. Амелия чувствовала, как этот запах забивается в нос, в горло, в лёгкие.

— Брешь! В стене! В неё! — крикнул Ди.

Амелия не сразу её увидела. Она бежала сломя голову. Брешь была похожа на щель надлома, когда труба дальше осела ниже. Амелия чуть не проскочила мимо, но тут же заскочила в неё. Она не знала, насколько она глубокая, и даже ненадолго усомнилась, но это было единственное спасение. Протолкнув себя вперёд, она зажалась между стенами. Креолит царапал плечи. Локти. Колени. Холодный. Шершавый. Следом втиснулся Ди. Он был чуть крупнее её, но ловчее.

— Вперёд! Дальше! До конца! Быстрее!

Амелия втиснула в себя всё, что можно было втиснуть, но забыла, что за её спиной портфель. Она нашла небольшую часть дальше, более свободную, и, сняв портфель, полезла дальше, в темноту. Ди лез следом.

Монстр нагнал их буквально через три секунды и просунул в щель свои пики, едва не проткнув голову Ди. Не хватило нескольких миллиметров до его глаза. Ди рефлекторно убрал голову от атаки, и это спасло его. Они ползли в щель дальше, не останавливаясь. Монстр у входа замер. Он не мог протиснуться. Вернее, мог, но это заняло бы много времени, чтобы перетрансформироваться. Он бешено пытался достать свою жертву в щели, неестественно удлиняя свои «руки», но этого не хватало, и они скрылись во тьме щели дальше.

Тьма сгущалась и стала ощутимой. Вязкой. И кольнула в голову. Гудение в висках — как эхо чужого голоса.

Я очнулся от головной боли.

Во рту была жуткая вата, пропитанная запахом перегара и чем-то кислым, что осело на языке, как налёт. Я почти не помнил, как добрался до своей каюты на третьем этаже. Лишь обрывки: смех Джорна, тяжёлая рука Галлена на плече, чей-то матерок, когда я едва не рухнул на трапе. Кто-то из них впихнул меня в каюту, кто-то бросил на койку. Дверь закрылась. Всё.

— Блин, знатное было пойло, — прохрипел я и уселся на кровать, пересиливая себя. Голова гудела, как пустая цистерна. Во рту — сухо. В горле — песок. В висках — тупая, ритмичная боль, отдающая в затылок.

Я взялся одной рукой за голову, а другой помогал себе встать. Ноги не слушались. Колени дрожали. Каждый шаг отдавался в позвоночнике тупой иглой. До умывальника я дошёл тяжело, едва передвигая ноги, держась за стену. Креолит был холодный. Гладкий. Он отрезвлял. Немного.

Активировав сенсор, из крана полилась холодная вода. Я приложился губами к крану и всасывал в себя живительный поток, который казался сейчас манной небесной, несмотря на запах — металлический, с привкусом озона. Вода царапала горло. Обжигала. Но я глотал. И глотал. Пока не почувствовал, как желудок сжался в тугой ком.

Перестав пить, я чуть поморщился. К горлу подкатил ком. Я удержался. С трудом.

Не выключая воду, я сунул под струю руки и держал так несколько минут. Ладони немели. Пальцы теряли чувствительность. Это было хорошо. Это отвлекало.

И тут раздался гидравлический звук открывания моей гермодвери.

Я чуть повернул голову, прищурив один глаз, глядя на пришельца. Вода стекала с моих пальцев на пол, собираясь в лужу у ног.

— Стучаться не учили? Я тут в трусах, между прочим.

В проёме стояла Лия.

Она была в светлом комбинезоне, который сидел идеально. Поверх — короткая глянцевая куртка. Волосы уложены набок. Имплант на виске мерцал синим. Она осуждающе смотрела на меня. Взгляд скользнул по каюте — по смятой койке, по брошенной на пол робе, по мне, стоящему у умывальника в одних трусах с мокрыми руками. Она уже давно поняла, что я не в том состоянии, чтобы вообще стоять. Но тем не менее пришла. Будто позлорадствовать. Или — проверить. Или — убедиться, что я ещё жив.

— Собирайся, мы прибыли, — сухо сказала она. — Сегодня твой первый день при службе. Нужно выдать тебе форму и заполнить соответствующие документы.

— А подождать никак? Я сейчас немного не в том…

— Живо. — Она перебила, не повышая голоса. Просто — отрезала. — Прими стимулятор, чтобы не болел. Надень свою робу. И к выходу. Ждать не буду.

Она поморщила носик. Едва заметно. Но я заметил.

— И… — Она чуть отвела взгляд. — Прими что-нибудь освежающее. Мятную таблетку, что ли… Воняешь, как из погребальной ямы…

И удалилась за дверь. Гидравлика вздохнула. Дверь закрылась.

Я замер. Рука с полотенцем застыла на полпути к лицу.

Погребальная яма.

Где-то я это слышал. Давно. Не здесь. Не на «Эларе». Где-то… там. В прошлом. В темноте. В стоках. Голос. Тонкий. Девчачий. Смешной. «Как у нас в погребальной яме, только хуже».

Я нахмурился. Потёр висок. Боль усилилась.

— …Только хуже, — одними губами произнёс я.

Эхо. Из прошлого. Далекого. Такого далёкого, что я не помнил, откуда оно. Только голос. Только запах. Только чувство, что это было важно. Очень.

Я одёрнул себя. Тряхнул головой. Боль прострелила затылок. Не время. Не здесь.

Направился к кровати за робой. На полке сверху нашёл мятные таблетки — Октавиус оставил, наверное, или кто-то из медиков. Проглотил две. Горько. Холодно. Но в голове чуть прояснилось.

Оделся. Медленно. Каждое движение — как сквозь воду. Роба серая. Чистая. Пахла химией. На плече — метка «Нексус». Временная. Пока.

Взглянул в зеркало. Лицо бледное. Глаза красные. Шрам на шее — от иглы Евы — розовый, свежий. Я большим пальцем провёл по брови и, чуть подмигнув своему отражению:

— Ну, дамочки, держитесь. — Криво ухмыльнулся я своей же шутке. И вышел.

---

Я вышел из каюты, на ходу одёргивая куртку. Голова ещё гудела, но уже не так сильно — стимулятор подействовал быстрее, чем я ожидал. В отличие от пойла, стимуляторы тут качественные. Горький привкус таблетки всё ещё держался на языке — сухой, химический, как мел.

Я глянул вниз, на место алтаря. Там стояла Лия с Октавиусом и что-то живо обсуждала. Рядом с ними — гравплатформа с деталями, лишними хромированными конечностями и аугментацией. От платформы тянуло холодом — смазка, озон, что-то металлическое. И я пошёл вниз.

— Лия, то, что ты просишь, невозможно, — возражал Октавиус. Голос его шёл через клапан в челюсти — сухой, с механическим призвуком. — Где я возьму тебе лишний имплант подавления? Он стоит как моя давно утерянная почка. Разве Санация такие сама не выдаёт?

— Проблема с поставками, — выдохнула она. — Мой уже на исходе. Хватит на месяц.

— Надейся, что поставки из Ока стабилизируются, агна. Я тут пока бессилен. Нексус тоже не очень щедр на аугментацию.

Я уже стоял рядом и молча наблюдал за их разговором. От Лии пахло озоном и чем-то холодным, металлическим — как от её клинков. От Октавиуса — машинным маслом и спиртом. Они скользнули по мне взглядом — и вернулись к своему разговору.

Я осмотрелся. Суета. Кто-то куда-то спешил. Джорн уже выбрался из каюты, держась за похмельную голову. Мы обменялись коротким приветствием — он вяло махнул рукой. Видимо, на него стимулятор уже не действует. Или он его просто забыл принять.

Зинра с Риз, девчонки с вечеринки, прошли мимо. Первая на секунду задержалась. Посмотрела на Лию — потом на меня. Уголок её губ дрогнул, она многозначно подмигнула и пошла дальше. Я проводил её непонимающим взглядом. Стало как-то жутковато: если она о чём-то знает — значит, я в пьяном угаре что-то проболтал. Или это был намёк, что мне будет не сладко? Вопрос повис в воздухе.

Пока эта парочка болтала, я невзначай обратил внимание на корзину гравплатформы. От неё тянуло холодом — конденсат оседал на металле тонкой плёнкой, и в свете ламп он поблёскивал, как роса.

«Имплант, имплант, рука, опять какой-то имплант, рука, нога, нога, бабо…»

И я осёкся. В памяти что-то щёлкнуло.

«Бабочка».

Я врезался в неё взглядом. Прозрачные крылья. Металл. Маленькая. Как будто не отсюда.

Я не думал. Не решал. Просто шагнул ближе — и рука сама скользнула в корзину. Лёгкая. Холодная. Прозрачные крылья кольнули пальцы.

Никто не смотрел. Октавиус что-то говорил Лии. Я убрал её во внутренний карман.

Крылья дрожали — почти как живые. Пахли металлом. Холодным. Но под пальцами — тёплым.

Я не знал, что это. Не знал, откуда. Знал только одно: моё.

---

Как только Октавиус и Лия закончили, мы пошли в складское помещение, за которым был мостик и выход с корабля.

Коридор со складами тянулся длинной кишкой, вырубленной в креолите. Стены — грубые, покрытые плёнкой конденсата. Влага стекала по ним тонкими струйками, собираясь в лужицы у пола. Свет — редкие неоновые полосы вдоль потолка, тусклые, дрожащие. Пахло озоном, машинным маслом и чем-то ещё — сухим, металлическим, как перед грозой. Воздух был прохладным, но не свежим — скорее застоявшимся, с привкусом пыли.

Нас была целая команда. Самаэль шёл впереди, в своём тёмном плаще, с планшетом в руке. Он коротко кивнул мне — едва заметно, но я заметил. Лия шла уверенно, чуть впереди меня. Её комбинезон облегал фигуру, глянцевая куртка поблёскивала в свете ламп. От неё тянуло озоном и чем-то холодным, металлическим. Она двигалась как человек, который знает это место. Каждый коридор. Каждый поворот.

Она не оборачивалась. Ни разу.

Вдали показались санаторы.

Они несли тяжёлый груз — контейнеры с оружием, судя по маркировке. Броня цвета оружейной стали. Шлемы с опущенными визорами. Ни лиц. Только движение. Синхронное. Точное. От них пахло смазкой и чем-то жжёным — как от перегретого металла.

Они затащили груз в грузовой лифт. Один из них — высокая женщина с нашивкой санации на плече — бросила на меня короткий взгляд через визор. Секунду. Не больше. Потом отвернулась. Лифт закрылся. Гудение. Тишина.

Мы прошли дальше.

Складские помещения Верхнего Яра тянулись бесконечно. Огромные отсеки, забитые контейнерами. Креолит. Металл. Ящики с маркировкой «ПОМПЕЙ-ВАРТ» или «САРНАТ. КОРП» явно указывали на принадлежность какой-то корпорации или дома. Пахло смазкой. Резиной. Химией. Где-то гудели генераторы — низко, утробно. Где-то капала вода — мерно, как метроном. Охрана — в матовых кевларовых плащах, с излучателями на поясах. Они стояли по двое у каждой двери. Провожали нас взглядами. Молча. Без эмоций.

Я поймал себя на мысли, что никогда не видел столько оружия. В стоках — самоделки. Дробовики. Трубы. Здесь — технологии. Деньги. Власть.

Мы поднялись выше этажом. Вступили на мостик.

И тут я замер.

Служебный лифт. Светлый. Чистый. Внутри — узоры. Синие неоновые нити, пульсирующие вдоль стен. Медленно. Ритмично. Как сердце. Как дыхание. От лифта тянуло озоном и чем-то стерильным — как от медицинского блока.

Я никогда не видел ничего подобного. В стоках — тьма. В Приусе — жёлтый свет. Здесь — чистота. Стерильность. Красота, которую я не понимал. Которая была чужой. Но от этого — не хуже. Не лучше. Просто — другая.

Я сравнивал. С тем, с чем жил. С тем, что знал. И понимал только одно.

Я скоро впервые увижу Поднебесный Помпей.