Читать книгу: «Креативное агентство «Шумер»»

Name: Креативное агентство «Шумер»
Author: Дарья Лебедева
ISBN: 978-5-389-31396-5

Шрифт:

Константину Гордину, коллеге и другу, вдохновившему меня на эту повесть

Предисловие

Я работаю в офисе с девятнадцати лет, сменила множество рабочих мест и за эти годы накопила большое количество офисных впечатлений – смешных, грустных, обидных, нелепых, чуточку безумных, трогательных. Собственных и услышанных от коллег. Если вы никогда не работали в офисе, многое в этой книге может показаться вам абсурдным и преувеличенным. Те же, кто знаком с офисной жизнью, смогут рассказать подобных историй еще на несколько книг. Все персонажи вымышлены, это, скорее, типажи, собирательные образы, и совпадение с реально существующими людьми случайно.

Еще и презентация!

Однажды боги устали работать.

– Боги мы или не боги! – возмутились они и придумали выход.

Они пришли к великой проматери Нинмах и мудрому Энки и взмолились:

– Создайте существ, которые будут трудиться в поте лица вместо нас хотя бы с десяти до семи, а мы на разницу между их нищенской зарплатой и маржой будем летать самолетами бизнес-класса, отдыхать в Бразилии и на Мальдивах в пятизвездочных отелях, жить в шикарных домах, в общем, вести божественную жизнь, которой достойны.

Нинмах и Энки вняли просьбе и как‐то сели в пятничном кабаке создавать людей, чтобы те вкалывали, занимались скучным низкооплачиваемым трудом, разруливали проблемы и никогда не смогли сбросить с себя кабалу работы по найму. Поначалу мудрый Энки и преподобная Нинмах делали все на совесть: из-под их рук выходили существа ответственные, старательные, готовые работать сверхурочно и жертвовать собой ради начальства. Но потом, – слава богине Нинкаси за волшебные напитки, которые так бодрят и веселят! – слегка наклюкавшись, Энки и Нинмах утратили интерес к своим творениям. Тогда из-под их пальцев стали выходить работнички, готовые отлынивать, косячить и делать «на отвали», а также туповатые и жопорукие. Сначала казалось, что первые лучше вторых, но вышло, что идеальные подчиненные быстро перегорали и ломались, тогда как лентяи могли работать годами, худо-бедно выполняя обязанности и поддерживая созданный богами новый миропорядок.

Мы с Юриком были, скорее, из вторых, хотя откровенно не косячили, конечно, и старались все делать хотя бы неплохо.

– Так, я доделал план, пересылаю Леше. Картинки для постов – тебе на почту. Контент-план Леша утвердил – пока меня не будет, спокойно работай по нему. Фотограф выйдет, пока я в отпуске, – познакомься, расскажи, как у нас всё устроено, если получится сразу отснять что‐то на будущее – давайте действуйте. Вроде всё.

Я смотрела, как Юра кликает мышкой, закрывая приложения, и берется за машинку для самокруток. Сейчас он покурит и уедет, а я останусь одна на целую неделю. Я собиралась как следует протупить весь следующий день, благо пятница, в понедельник закинуть посты в планер, чтобы они дальше всю неделю как‐нибудь сами, без меня, и спокойно заниматься несрочными делами, почитывая в перерывах книжечку. Неделя обещала быть спокойной, разве что они наймут какого‐нибудь стремного фотографа. У них бывает. Впрочем, кое-что не дает мне покоя…

– Юр, – вкрадчиво говорю, – Леша еще презентацию по продуктам от тебя хотел, пока ты в отпуск не ушел.

Юра всплескивает ладошками, по столу разлетаются хлопья ароматного табака.

– Черт! Еще и презентация!

Но не садится обратно за стол, и у меня появляется нехорошее предчувствие.

– Сделаешь? Мне еще вещи собирать, завтра в сраннюю срань надо быть в аэропорту.

– Что? Я?

– Давай, ты справишься. У тебя еще целый день на презентацию. Верю в тебя. Пока!

Нисабы писчая братия

Во второй половине III тысячелетия до нашей эры в Шумере трудились несколько тысяч профессиональных писцов. Писцы могли быть мужчинами или женщинами, младшими или старшими, царскими или храмовыми, узкоспециализированными или широкого профиля, высокой или низкой квалификации. Иные достигали общественных высот и занимали значимые государственные должности, остальные занимались обычными повседневными бумажками и документами. Писцы всякие нужны, писцы разные важны.

В современной России, по слухам, насчитывается примерно тридцать пять миллионов офисных работников, но на самом деле нас словно звезд на небе, песчинок в пустыне, нас невозможно сосчитать. Мы тоже бываем младшими и старшими, крутыми спецами и бездарными просиживателями штанов, но молва объединяет нас в группу, именуемую «офисный планктон». Глина сменилась бумагой и монитором, стилусы – клавиатурой, но мы все так же переписываем табличку за табличкой. Прежде всего крупные города – богатые, влиятельные, «жирненькие» – привлекают в свои просторные светлые офисы клерков со всей страны. В Шумере одним из самых могущественных и процветающих городов-государств в свое время был Лагаш: там строились дворцы, храмы и дороги, тротуары выкладывались плиткой, там скапливались богатства, туда стекались обращенные в рабство пленные, там жили влиятельные чиновники и жрецы, а документы фиксировали победы, успехи, реформы, законы и божественные благословения.

В таком вот Лагаше, городе-государстве и столице нашей родины, живу и я – ничем не примечательный писец и рядовой конторский служащий.

Моя судьба была предопределена. Я ходила в школу, чтобы поступить в институт, а после пополнить ряды писчей братии богини Нисабы. Она служит писцом у великих богов, а мы – у богов помельче, называемых бизнесменами. Все происходило одинаково: в школе, в институте, в офисе день начинался с завтрака, потом дорога, потом глиняные таблички: учебные – в школе, посложнее – в институте, отчеты, планы, статьи – на работе. Окончив рабочий день, я иду домой. Что ждет меня дома? Пиво, сериал и уныние. Что будет завтра? Все то же. Утром пораньше надо встать, чтобы не опоздать. Учитель поставит в угол, преподаватель не засчитает посещение, начальник отругает и оштрафует.

Так и проходит наша жизнь с тех пор, как изобрели письменность, чтобы считать деньги. Да, дело в том, что не во имя поэзии, а ради результативного хозяйствования и эффективной экономики, планирования расходов и учета доходов изобрел человек закорючки, из которых теперь складываются презентации, email-рассылки, мотивирующие речи, продающие тексты, описания товаров и услуг, пресс-релизы, коммерческие предложения и посты для социальных сетей.

Мы – офисный планктон, офисный компост и офисная плесень, рабы на зарплате с фиксированной жизнью. Все в нашей жизни регламентировано, взвешено и точно отмерено: время для работы и отдыха, зарплата, премия, KPI и рыночная стоимость. Мы товар – и сами себя продаем. Нас покупают и сгоняют в офисы, в которых мы трудимся с десяти до семи плюс-минус час.

Здесь двери, столы, чахлые лианы и фикусы, кулер в углу, принтер, из которого вылезает теплая бумага (я грею об нее холодные даже летом руки, потому что кондиционер, доводящий температуру помещения до пещерной, тоже обязательный атрибут этого мира). Я пришла сюда сразу из школы. Училась в институте на вечернем и работала. Пыталась вырваться, но ничего не получалось: откуда‐то надо брать деньги на одежду, еду, оплату коммунальных услуг, поездки. Остальные, кто смог увернуться, не попасть в эту ловушку, живут и так. Как? Не знаю. Это совсем другой мир – мир свободных людей, которые пьют вино в кафе в четыре дня, проснувшись часа за три до этого. Которые одеты, накормлены, обеспечены ноутбуками и смартфонами, ездят по городам и странам, но не работают в офисе. Спят по утрам. Могут приходить на концерты, начинающиеся в шесть. Заранее, чтобы занять место. Гулять в парках в будни.

Я смотрю на них и не понимаю, как им удается жить вне этого вечного коридора. Знакомый ушел с работы полтора года назад. Я бы и месяца не протянула. А у него новый айфон, он съездил в Сочи и в Турцию. Как? На что? Возможно, дело не в деньгах. Дело в судьбе. Я не могу уйти отсюда – даже если захочу. Говорят, жизнь можно очистить от накопивших в ней несправедливости, боли и зла, вернув себя, как говорили шумеры, «в материнское лоно», то есть в исходное состояние. Многим дана эта возможность, но нам, наемным труженикам, боги присудили освобождение только на пенсии. А пока ты хоть чуточку бодр и способен работать, ты никогда не вырвешься из офисных коридоров и безотрадных опенспейсов, где утром зарождается тихий шорох клавиатуры, потом разрастается, присоединяются голоса, шум чайника, запах пережженного кофе, чьи‐то ссоры, чей‐то смех. Длится, длится и постепенно стихает. К восьми вечера снова остается только шорох. Потом последний офисный шумер уходит домой. Гаснет свет, наступает тишина.

Наших видно сразу, словно клеймо на них. Вот группа коллег, вижу их в автобусе – после работы вместе едут до метро. Болтают, смеются – а в другие дни устало распределяются по салону, садятся, встают у потемневшего окна, затыкают уши плеером и молчат. В метро – я мысленно вижу их – доезжают каждый до своей, коротко прощаются, выходят из вагона. Кто‐то проезжает вместе еще пару остановок по кольцу. А кто‐то все едет и едет – везунчик, которому удалось найти работу на своей ветке, пусть и на другом ее конце. Воспитанники мудрого бога Энки, служители великой богини Нисабы, а по пятницам – веселой и пьяной Нинкаси, на самом деле мы служим тем, кто выдает нам зарплату и милостиво дает отпуска, прощает маленькие ошибки и не увольняет за большие факапы. Они наши Энлиль и Ан, ради них мы жертвуем девятью часами в день с понедельника по пятницу.

Так вот, в пятницу, изрядно опоздав, я пробираюсь к своему столу, пока остальные, как зомби, не отрываясь смотрят в свои мониторы. Наташа Авченко с бешеной скоростью долбит по клавишам, проговаривая слова шепотом: «…волосами. Ультрапитательный уход, обогащенный незаменимыми полиненасыщенными жирными омега-кислотами три, шесть и девять, обладает интенсивным питательным и восстанавливающим…»

Тут она замечает меня:

– О, пришла! Тебя Леша искал.

Черт. Черт, черт, черт. Набираю Леше, другой рукой быстренько открывая первые попавшиеся файлы на компе, чтобы выглядело, будто я тут давно.

– Аня, да, привет, – манерно, чуть растягивая слова, и так, словно у него вечный гайморит, приветствует меня босс. – Я хотел спросить, успел ли Юра сделать презентацию перед отъездом. Он тебе ее не оставлял? Не выкладывал куда‐нибудь на общий диск?

– Нет, – честно отвечаю я, умалчивая, что он поручил эту работу мне.

Леша горестно вздыхает, как умеет только он.

– Жаль. Ладно. Ничего, – потом, помолчав, добавляет: – Знаешь, тот фотограф, который должен был выйти в понедельник… Он отказался. Мы снова в поиске. Надеюсь, в течение следующей недели найдем кого‐нибудь. В общем, работай, – и вешает трубку.

Ха-ха-ха-ха! Радуется и ликует моя душа. Иду курить на полчасика. Потом можно будет еще сварить кофейку и смаковать его, глядя в ежедневник.

Лайфхак № 1
Сделать обложку, имитирующую переплет ежедневника, обернуть ею книжку. Сидеть на работе и спокойно читать, делая вид, что тупишь в записи. Иногда для правдоподобия можно брать карандаш и черкать что‐нибудь на полях. Например, написать «Как же всё задолбало, блин!» или нарисовать цветочек.

Твой хмель волнует и будоражит!

Иногда я люблю свою работу. Вроде бы нет в ней ничего героического или даже полезного для людей. Но, бывает, мне просто нравится щелкать пальцами по клавиатуре, сочиняя связный текст о крайне далеком от собственных интересов предмете.

Вот приходит очередной заказ: надо наполнить текстами интернет-магазин бытовой техники. Тексты не ценны сами по себе, просто так принято. Они нужны для порядка и для оптимизации в поисковых системах. Людям они вряд ли интересны. Если подумать, сорок часов в неделю я пишу тексты, которые прочитает только «Яндекс». Тем не менее у начальства строгие требования к этой пустопорожней писанине, ведь именно за нее и платят нашему агентству. Мы снимаем с владельцев интернет-магазинов головную боль: им нужно продавать свои товары, а для этого надо, чтобы сайт был заполнен хорошими, качественными, никому не нужными текстами. О Нисаба! Во имя твое мы изучали письмо и науку, но кто готовил нас к такому?

Копирайтеры постоянно бдят, не изменились ли правила. Раньше надо было впихивать в тексты огромное количество ключевых слов, что превращало написание простенькой статьи о товаре в настоящее чудо, ведь ключи должны стоять в именительном падеже, а сам текст оставаться при этом читабельным. Приветствовалась легкость и непринужденность, словно копирайтер, создавая этот шедевр, не сидел, часами собирая паззл из слов и словосочетаний. Потом ветер подул в другую сторону: поисковые системы научились отфильтровывать переполненные ключами статьи и начали вдруг искать в них реальный смысл и пользу (ура, машины встали на нашу сторону, не зря мы столько лет учились премудрости у Энки, письму – у Нисабы, терпению – у Думузи, а лукавству – у его супруги Инанны).

Конечно, мы и сами частенько обесцениваем свою работу, а уж что думают о нас врачи или инженеры, представить страшно. «Просиживатели штанов», «словоблуды», «планктон», «перекладыватели бумажек с места на место». Бывают странные, но хорошие дни, когда мне вдруг начинает казаться, что и моя профессия важна, и моя профессия нужна. Но это быстро проходит, и чтобы утешить себя, я считаю время до пенсии (осталось 8599 дней).

Вот сдаю текст о соковыжималках. Кажется, удачный. До конца рабдня еще часа три, можно потупить в интернет и потрындеть в соцсеточках. За час до отбоя Юре вдруг звонит начальник. Заказчик очень ждал этот текст, срочно надо выложить. Прочитал. Не понравилось. Да что не так‐то? Говорит, мало эмоций. Помилуй, Юрик, это же про соковыжималки! Какие там могут быть эмоции?! Юра подмигивает мне голубым глазом:

– Алкоголь, секс? Подумай!

– «Для получения незабываемых эмоций используйте соковыжималку как вибратор»?

Открываю статью и вписываю в каком‐то случайном месте: «Некоторые модели имеют систему прямой подачи сока – носик, под который можно подставить любую емкость, так что сок лайма попадает в стакан с почти готовым мохито, останется только добавить ром».

На следующий день уныло сижу над текстом про пылесосы для этого же эмоционального заказчика. Часов в двенадцать возвращается с совещания Юрик.

– Поздравляю! – говорит. – Мохито произвело впечатление!

Закатываю глаза в ответ. О Нинкаси, твой хмель волнует и будоражит, и даже соковыжималки пляшут под градусом, печень ликует, сердце радуется, заказчик доволен – вот какова сила твоя, богиня веселящих напитков!

– Давай сегодня выпьем что ли?

Правило № 1
Никогда не пейте с коллегами посреди недели.

Исключение № 1 из правила № 1
Только если это не Юрик. С ним можно: он подержит волосы, когда будешь блевать, вызовет такси и назавтра ни за что не спалит, отчего ты сегодня хмурая и зеленая. Хотя непременно ехидно пошутит наедине.

Нинкаси, твое творение, чудесное пивоварение

Я не люблю менять работу. Тем не менее за четырнадцать лет трудового стажа я сменила уже шесть или семь компаний. Это грустный для меня результат, но каждый раз условно приемлемое существование, когда можно годами, затаившись, терпеть в ожидании пятницы, отпуска и праздников, подвергалось переменам, сотрясавшим основы и заставлявшим устремиться в другое, более спокойное место. Когда Энлиль всемогущий, чьим повелениям послушны и люди, и боги, и менеджеры среднего звена, во гневе насылает бури и разрушения, тогда и мне пора искать другое пристанище для безветренной офисной жизни. Пока рабочие будни тихи, спокойны и предсказуемы, можно забывать о работе сразу, как покинешь контору, и наслаждаться жизнью за ее пределами. Пусть мы рабы с понедельника по пятницу с десяти до семи, но остальное время только наше, целиком и полностью. Мы можем играть музыку в клубах, писать романы, фотографировать и рисовать, гулять, заниматься спортом и быть счастливыми. И ничего, совершенно ничего в это время нас не беспокоит, потому что работа осталась на работе, а зарплата приходит вовремя, стабильно и регулярно.

Конечно, по утрам армия клерков с потухшими глазами не вызывает радости у окружающих – тех, что прозрели, поняли, осознали. Науку писцовую изучай, за это денежки получай. Мудрости мы учились у Энки, теперь в компьютер таращим зенки! Но вот окончен рабочий день, и мы свободны. А если закончилась неделя – о, совсем иначе мы выглядим в пятницу вечером! Толпы хорошо одетых, надушенных, стильных и причесанных девушек и юношей, женщин и мужчин с сияющими глазами вливаются в автобусы, метро, автомобильные пробки, идут счастливым маршем по светлым городским улицам, заполняют трактиры, таверны и кабаки, чтобы отпраздновать временное возвращение в материнское лоно, к первозданной свободе, чтобы очистить время от накопившихся в нем событий, чтобы напиться и забыться и голенькими, новорожденными, невинными встретить выходные. Выходные – всё, что у нас есть.

Я медленно брела по дороге к метро. Вокруг стояли нарядно освещенные дома, лежал пушистый свежий снег, но было совсем не холодно. Нежная теплая зима. Фонари бросали свет на дорожку, деревья, покачиваясь под ветром, роняли вслед мягкие комочки снега. В ушах моих на полную громкость играла музыка. Я любила выбрать «песню недели» и гонять ее на повторе. Обычно это было что‐то, напоминавшее мне о жизни вне работы, мелодия или слова или вместе, которые подтверждали: всё, что происходит в офисе, лишь некая игра, нечто ненастоящее, плата за ту реальность, которая ждет меня потом, вовне. Получалось, что жизнь строго разграничена: всё абсурдное, дурацкое, непонятное, раздражающее втиснуто в девять часов рабочего времени (восемь часов труда плюс обеденный перерыв), а для подлинного, живого, не вызывающего сомнений есть остальная часть суток и двухдневный довесок выходных. Клавиатуре послушны пальцы. Нисаба учила нас очень стараться. ФЫВА ПР ОЛДЖЭ. Когда же пятница уже?

Я шла с работы, слушая музыку, шла медленно, проживая каждый шаг так, словно он был последним. И вдруг мне прямо в шапку, туда, где скрывалась сложная конструкция из уха, наушника, проводка и звукового сопровождения, прилетел снежок. Сделанный из рыхлого, неуверенного в себе снега, он, конечно, сразу рассыпался, не причинив мне вреда. Обернувшись, я обнаружила Юрика с девчонками. Юрик неистово махал мне рукой. Я выключила музыку и побрела к ним, радуясь их компании и нетерпению, которое они так зримо проявляли.

– Васильева, давай уже, двигай жопой, – ворчал Юра, пока я медленно, пиная ногой снежочек, шла навстречу. – Мы идем гулять, а потом, может, в кабак завернем. Давай с нами? Надо новеньким помочь адаптироваться.

Я оглядела его спутниц. Одну из них, кажется, звали Саша, она была тихой и как будто очень застенчивой. Если не было большого копирайтерского загруза, когда требовались все рабочие руки, я поручала ей исключительно подбор картинок – то ли потому, что у нас не было бильд-редактора, а у нее хорошо получалось подбирать, то ли потому, что писала она не очень… Конечно, второе. Интересно, как она вообще к нам попала? Она была почти невидимкой, так что я даже не смогла вспомнить, как и когда она у нас появилась.

Второй была Настя-дизайнер. Сразу, как пришла, она стала часто и подолгу тусить у нас. Кажется, ей не особенно нравились молчаливые и мрачные коллеги-дизайнеры, а у нас всегда было весело. Однажды Юрик по приколу дал ей копирайтерское задание: «Ты все время у нас торчишь, давай хоть поработай!» И тут оказалось, что у Насти дислексия. Поржали и больше не экспериментировали. Настя была крупной и очень веселой. Ее смех разносился по всему этажу, и было немного неловко, когда у Сергея сидели какие‐то серьезные люди в костюмах, а под громогласный хохот из креативного отдела в этот момент раздавался Настин крик: «Ты че такой дерзкий?» или даже «Ни у кого в тумбочке не завалялось бухло?» Но рисовала и верстала она как богиня, и начальство, нервно сощуриваясь, терпело ее.

Третьей была бренд-менеджер Авченко, совсем даже не новенькая, и она нервно перетаптывалась, явно чувствуя себя не в своей тарелке. Она любила ныть, как ей плохо, как она устала от этой бессмысленной работы, а еще обязательно упоминала, что ее зарплата больше нашей в два или три раза. Не уточняя, чьей конкретно больше и откуда она вообще знает, сколько получает каждый из нас. Вообще‐то такой информацией никто не делился, потому что с каждым о размере компенсации боги договаривались отдельно. Энки присудил каждому его судьбу, а Энлиль оценил, взвесил и отмерил стоимость твою в сиклях серебра. Какова она? То ведомо лишь Энлилю, великому нашему начальнику, без слова которого рыба не пойдет на нерест, птица гнезда не совьет, облака не прольются дождем, трава не прорастет на газоне, плоды не созреют, колосья не дадут зерна, а офисный раб не заработает ни копейки. Еще Наташа любила расследовать всякие запутанные офисные интриги: кто на кого обиделся и за что, кто почему ушел, кого собираются увольнять, на кого дуется Леша и кому скоро прилетит от Сергея. Юра называл это «Расследование ведет Наталья Авченко» и всегда с нетерпением ждал нового выпуска «программы».

Вот такой пестрой компанией мы отправились гулять пятничным вечером по заснеженным бульварам. Настя весело кричала, никто не разбирал что, кидалась снежками. Наташа ежилась в осеннем пальто и ныла о том, как ее не уважают в этой конторе, но вот деньги хорошие… И что вместо брендинга она занимается не поймешь чем, и куда она пойдет дальше с таким странным резюме. А мы с Юрой пытались расшевелить и разговорить Сашу.

Нагулявшись, напрыгавшись в снегу, мы сидим в теплом шумном кабаке, в котором с трудом отхватили последний столик. Кругом бесится, безумствует, напивается, буянит и колобродит офисный планктон. Пятница! Нинкаси, твое творение, чудесное пивоварение, спасает нас каждую пятницу, хотя мы вовсе не пьяницы!

Этого момента все мы – кто в этом кабаке и во всех остальных кабаках сейчас отрываются от земли, изливая в себя пиво, водку, вино, коньяк и закусывая чем придется: бургерами, ребрышками, картошечкой, креветками, салом, – этого момента мы ждали всю длинную рабочую неделю. Это наш момент счастья, надежды и самообмана. Впереди два дня выходных – о, какими огромными, неохватными, бесконечными кажутся они! Сколько всего можно успеть! А пока пятница – надо забыть работу и все связанные с ней огорчения, факапы, обиды и недоразумения. Впереди два дня – целая жизнь! Можно снова пообещать себе начать что‐нибудь с понедельника: худеть, учить французский, быть добрее и прочую хрень, которой никогда не суждено сбыться.

Даже Наташа перестала ворчать – она машет официанту, и мы заказываем еще по одной. Саша сидит тихо, осторожно и любопытно смотрит на нас, слушает. Мы расслабляемся и забываем о том, что она новенькая, а значит, при ней лучше лишнего не болтать. Нинкаси, о чудо, Нинкаси, о диво! Льется по кружкам пенное пиво! Необходимо срочно напиться! А в понедельник снова трудиться.

– Ты не помнишь, какой я заказала сэндвич? – внезапно спрашивает у меня Настя.

– Не, я прослушала.

– Я тоже прослушала, – сокрушается Настя.

– Узнаешь, когда принесут, – издевается Юра, – если принесут.

В кабаке творится ад с неестественно веселой атмосферой. Прямо поперек нашего стола внезапно падает тело, приходит в себя, икнув, вежливо извиняется и исчезает. Ни один предмет на столе не затронут. «Вот это меткость!» – восхищается Наташа. Как официанты умудряются что‐то куда‐то приносить – загадка, так что Настя ловит одного из них за руку, когда тот несет кому‐то полнейшие, с горкой, литровые кружки пива. Кружки опасно накреняются, но официант выпрямляет их, не дав пролиться ни капельке. Настя спрашивает про сэндвич. Официант ничего про это не знает.

– Наверное, это был другой официант.

– А ты сейчас опять заказала сэндвич?

– Не волнуйся, если принесут два, мы их съедим. Даже если пять принесут, сожрем и не подавимся.

Реальность начинает крошиться, распадаться на фрагменты. Всем уже давно плевать на Сашу. У меня путаются мысли, в них промелькивает ужас, как тень из страны Кур: зачем мы так насвинячились, завтра же на рабо… А нет. Слава богу. Сегодня пятница, завтра буду спать часов до пятнадцати утра. Наташа Авченко повеселела и лихо пляшет под заводной рил с каким‐то незнакомым парнем. Юрик пьяно ворчит:

– Вот выйдет она за него замуж, растолстеет…

– Наташа? Она же дрищ.

– Ну, дай помечтать.

– Тебе просто нравятся полные, хочешь всех откормить, носишь ей пирожки.

– …выйдет замуж, бросит работу, и кто будет заниматься этой фигней, которую она так смиренно терпит?

– Так тебя это беспокоит – что мы без Наташи останемся? Ха-ха-ха!

– Выпьем.

– Выпьем, – выпили дружно по полной кружке, как Энки и Нинмах, когда по пьяной лавочке создавали нас, человеков.

Пьяная грустная Саша вдруг произносит пьяную грустную речь:

– А если я уйду, никто даже не заметит. Я была лучшей в универе! Я писала лучшие эссе! Я работала в издательстве детской литературы! А ты, Аня, мне даже маленьких текстов не даешь писать. И толку было просить устроить меня сюда… Вот знайте, связи – фигня, если тебя все игнорируют.

Следующие минут сорок мы утешаем плачущую Сашу. Бар начинает пустеть. Настроение уже не то, да и пора расходиться по домам. В метро – сплошь бухие клерки, компашками или по одному. Мрачные или веселые, сонные или гиперактивные. Это наше время. Это наш подземный мир.

Исключение № 2 из правила № 1
По пятницам можно всё, даже пить с коллегами! Главное, веселиться, а не грустить. Если грустно, лучше поехать домой и напиться в одиночестве. В понедельник, независимо от событий на пьянке, делать морду кирпичом. Да пребудет с нами всеблагой бог Вечерпятницы! Да отступит его злая богиня-сестра Утропонедельника!

Вначале были числа

Учет и отчетность, налоги и взносы, счета-фактуры, ведомости, проводки, деньги, выписки, платежки – что ты об этом ведаешь? Ведь язык письменный, числа были изобретены ради записи расходов, счетов, доходов, накладных, а не для высокого художественного слова. О, как они этим гордятся! Смотрят на нас, как на второсортных. Именно они начисляют нам зарплату. А ведь зарплата – единственная причина, почему все мы здесь ежедневно с десяти до семи.

Правило № 2
Если бы не зарплата – кто бы на нее ходил, на эту работу?

Эту истину открыла мне бухгалтер на моей самой первой работе, куда я пришла юной девчонкой, наивно считающей офисное рабство временным неудобством. Я училась на вечернем, потому что знала, что без работы не протяну и дня. Нет-нет, не без работы, а без зарплаты! Прояснилось – и стало тошно и грустно. Ведь правда. Да, я заставляю себя испытывать к работе интерес. Что‐то мне даже нравится – например, когда после долгой дороги в автобусе, метро, потом десять минут пешком, я прихожу в теплый (или, наоборот, прохладный) офис, сажусь в кресло, включаю компьютер и наслаждаюсь временным покоем. Вот, я пришла. Больше не надо никуда бежать. Но зачем я пришла? Зачем прихожу каждый день, кроме субботы и воскресенья? Ради звонкой эсэмэски дважды в месяц, которая приносит весть о начисленном авансе и официальной части зарплаты. Ради маленького конверта, в котором лежат заработанные мной за месяц денежки. И кто же начисляет мне рублики на карточку? Кто выдает вожделенный конверт? Бухгалтерия. Эти небожители, вечно занятые, с тревогой на лице, они помыкают нами, повелевают нами. Безграничная власть дана им генеральным директором, что велик, как Энлиль, суров, как Нинурта, справедлив, как Энки (но это не точно).

Мы, правда, делаем вид, что их вообще не существует, кроме единственного дня, когда необходимо пройти через Унижение Конвертом. И это в эпоху карточек и интернета! От налогов укрывается руководство, но страдают почему‐то сотрудники, которых о том, что большая часть их зарплаты будет выдаваться наличкой, оповещают на последнем этапе собеседований, когда решение принято с обеих сторон.

К каморке, где сидела бухгалтерия, – так именовались Музыкова, огромная дама лет сорока пяти, и молоденькая, исчезающе худая студентка-практикантка при ней, всякий раз разная, – выстраивалась очередь из желающих получить деньги первыми. Остальные ждали, когда их вызовут. Оба способа были еще унизительнее, чем сам факт получения «серой» зарплаты. Я предпочитала ждать в кабинете. Уверяла себя, что лучше доделаю статью или отчет, пока остальные толпятся в коридоре. Вместо этого кусала губы и нервно вздрагивала, когда звонил чужой телефон. Вот еще один коллега ушел за своим конвертиком. Вот он вернулся – счастливый, словно ему сделали подарок, словно он не горбатился за этот конверт целыми днями, выслушивая крики начальства и ехидные комментарии гламурной секретарши по поводу мятых штанов. Словно вечное пребывание в этом чересчур светлом, заставленном столами, шкафами и коробками душном помещении стоило этих нескольких десятков тысяч, большая часть которых тут же спускалась на быт, транспорт, коммуналку и что‐нибудь модное и страшно дорогое, например на новый айфон. Наконец звонит мой телефон.

– Васильева, подойдите. – Голос бухгалтерши, одновременно бодро-командирский и приглушенный, словно она что‐то жует, может быть даже телефонную трубку.

Встаю и стараюсь как можно медленнее шевелить ватными ногами. Волнуюсь почему‐то каждый раз, словно иду сдавать экзамен в институте, который закончила десять лет назад. Но получение зарплаты у огромной, как шар, Музыковой тревожнее экзамена по теоретической стилистике, на котором даже не помню что отвечала, так громко и где‐то у горла билось сердце.

Когда заглядываю в кабинет бухгалтерии, Музыкова разговаривает по мобильному. Бросает на меня взгляд, значение которого не понимаю. Недовольный? Равнодушный?

– Чтобы в восемь был дома, – кричит на кого‐то в трубку бухгалтерша и бросает телефон в груду бумаг на столе. Кивает в сторону стула и погружается в свои записи, пытаясь отыскать мою фамилию и мой конверт. Пока ищет, начинает жаловаться. Я знаю, что с ней это случается: хоть она и считает нас всех ничтожествами, иногда ей надо выговориться.

– Вот оболтус, – говорит, положив тяжелую руку на ведомость, – шляется с какими‐то своими друзьями, пропускает занятия, торчит вечно в этих торговых центрах, тратит деньги непонятно на что, какие‐то нелепые шмотки! – Я терпеливо жду, когда она даст мне расписаться в ведомости, но Музыкова не спешит. Как только я поставлю подпись и получу конверт, сразу исчезну, и она это понимает. – По древнему шумерскому обычаю разве не должен сын следовать по стопам родителей? Мы с мужем жизнь положили на его образование, он учится в престижном вузе на экономиста, чтобы стать как мы, стать лучше нас! А он прогуливает и картиночки свои рисует. На гитаре играет. Друзей заводит среди художников, музыкантов и прочих бездельников, эх, сгубит он свое будущее!

Наконец я расписываюсь и ухожу, зажав в руках конверт. Мне вдогонку несется бормотание Музыковой, продолжающей ругать сына.

До конца рабочего дня еще так далеко! Я понимаю этого пацана, сына Музыковой. Зачем, думаю, я училась много лет? Чтобы сидеть тут, писать идиотские тексты о стиральных машинах, уставать от бессмысленных разговоров? Но тяжесть отпускает меня. Я снова свободна – впереди целый месяц до нового свидания с Мужиковой. Так ее обычно называют новенькие, пока не запомнят правильно. Как она злится! Еще часто ударение ставят неправильно. О Энки, хранитель знаний, владыка искусств и ремесел, в чьем слове правда, хвала тебе за то, что умеешь ты отомстить за великую власть чисел над нами!

Слово его весомо на небесах и на земле

Наши великие боги-руководители Сергей и Алексей – братья, но старший и главный, конечно, Сергей. Леша возглавляет Swan Cosmetics, свое любимое творение, но лишь маленькую часть огромной Сергеевой корпорации. Когда он пришел к брату со своей такой оригинальной бизнес-идеей, Сергей по-братски предложил ему офис, кадры и крыло. К Леше никто не относился всерьез – все знали, что он мечтатель, сибарит и эстет. Он носил яркие шарфы, обтягивающие водолазки, очки в роговой оправе, а в его кабинете стоял проигрыватель и коллекция пластинок. По вечерам он жег там ароматические палочки и свечи. Он доводил дизайнеров до безумия, когда придумывал идеи для банок, коробок и этикеток, но в итоге получалось по-настоящему стильно. Он мог отвергать коротенькие, в десяток слов, тексты для соцсетей и заставлять снова и снова их переписывать, чем страшно бесил копирайтеров. Но за пределами своего мирка он никакой власти не имел. Если ему срочно что‐то было нужно, а сотрудники были заняты поручениями от Сергея, Леше приходилось смиренно ждать. В нашем корпоративном мире Сергей был велик, как бог Энлиль. Слово его весомо на небесах и на земле, в кабинетах и в электронных письмах, на совещаниях, кропотливо записанное секретарями и писцами его и брошенное походя в офисных коридорах. Велико оно в небе, заполняет все пространство, а на земле оно – основание, которое невозможно разрушить.

Про Сергея ходили самые невероятные истории, и Юрик, работавший здесь уже очень давно, уверял, что все они – правда. В далекие дни, давно прошедшие дни, в те ночи, что давно исчезли в водовороте времен, в годы, что рассеялись в тумане памяти, работал в нашей конторе копирайтер Толян. Писал он отлично: быстро, качественно, с ключевыми словами в именительном падеже и на любые мыслимые и немыслимые темы. Сергей сразу его оценил и завалил работой – да так, что Толян на работе почти ночевал. А зарплату не повышал и сверхурочные не выплачивал, так как Толян был на испытательном сроке. Обещал, что повысит и даже наймет помощников, но строго по истечении трех месяцев. И даже в штат его пока не оформлял – испытательный же. Толян был актером в любительском театре, сам писал пьесы и вообще‐то мечтал снимать кино, а службу в нашей конторе считал, разумеется, временной, каковой ее считали все, кто работал здесь до, во время и после него. Но из-за огромного объема работы он больше не мог ходить на репетиции, на творчество у него не оставалось сил, а в выходные он с горя беспробудно пил и всех ненавидел. Вся жизнь Толяна, и настроение, и дух его стали черными-черными, как туча, богом Ададом насланная. И не доработав испытательного срока, он уволился.

И что же сделал Сергей? Сказал, что Толян нанимался на три месяца согласно договору. Это, знаете, такой договор, который подписывают на испытательном сроке, чтобы не заносить запись сразу в трудовую книжку. Кто вообще читает эти договоры? И там, оказывается, действительно было написано, что Толян не может так вот запросто взять и уйти посреди испытательного срока. То есть может, но тогда ему заплатят только белую часть зарплаты, указанную в этом самом документе за подписью Толяна. А это, понимаете, курам на смех. А если он хочет все деньги, тогда должен доработать еще месяц, хотя бы и удаленно. Вот уж настоящее испытание! И еще целый месяц бедный Толян трудился на Сергея в поте лица, присылая ему пяток текстов в день.

Был и противоположный случай уже на моей памяти. Работала у нас Варя Пархоменко, мечтавшая стать ученым-физиком. Она только что окончила институт, училась в аспирантуре, и ей немного не хватало денег на жизнь, вот и устроилась она в нашу контору ассистентом – это значит обзванивать кого надо, готовить материалы, составлять рассылки, подбирать референсы, в общем, делать всякую мелкую работу, на которую занятым сотрудникам отдела маркетинга некогда было отвлекаться. Она была в своем деле очень хороша, но однажды, когда все копирайтеры то ли разболелись, то ли ушли в отпуска, а внештатники не откликались, я поручила Варе написать пару текстов. И она так хорошо справилась, что я попросила Сергея ее повысить и в должности, и в зарплате. Мол, ассистентом может быть любой, а такого копирайтера поди поищи, тем более она уже знала всю внутреннюю кухню. Сергей согласился и даже воодушевился, а Варя начала чахнуть. Ей понравилось писать, но страдала аспирантура и уже заволакивалась туманом ее мечта о карьере ученого. Она проработала копирайтером почти год, а потом все‐таки ушла. Приняла решение – идти за мечтой, перебиваться случайными заработками, но все‐таки окончить аспирантуру и стать тем, кем хотела.

Когда она ушла, я решила работать с ней удаленно. Я вела внештатных авторов, и мне казалось логичным давать заказы тем, кого я знаю. Варя всё делала хорошо, в срок, и деньги ей были нужны… Выдав первое задание – надо было написать и отредактировать несколько текстов для одного из уже знакомых ей клиентов, – я пошла в бухгалтерию согласовывать гонорар для Вари. Спустя пару дней меня вызвал Сергей. Сказать, что я волновалась, – ничего не сказать. Пыталась вспомнить, где накосячила и что не так сделала или сказала… Но оказалось, дело в Варе. Сергей не разрешил мне работать с ней. Потому что она подло, предательски уволилась.

– Но ведь она хорошо знает материал, отлично пишет, просто предпочла науку, ее можно понять! Не могла же она с такими мечтами вечно работать в нашем агентстве?

– Вот и пусть не работает больше никогда ни у нас, ни на нас, – отрезал Сергей и закрыл вопрос.

Схема ухода от налогов помогала Сергею уходить и от ответственности. Больше всех страдал отдел продаж, набиравшийся хаотично и гнувший шеи под ярмом суровой и властной Алевтины. Их редко оформляли по трудовой, кормили обещанием, что вот-вот, мы только встанем на ноги, ну и вы, ребята, должны себя показать, потерпите немного… Всю свою небольшую зарплату они из месяца в месяц получали в конверте. Если выплату задерживали, то им платили позже всех (кроме Алевтины, конечно, ведь она была полубогиней). Больничные дольше трех дней строго карались вычетами, что уж говорить о серьезных травмах, требовавших длительного восстановления. Когда Наташе Авченко потребовалось лечь в больницу, она, насмотревшись на них, сразу отправилась к Леше с заявлением (у которого была в непосредственном подчинении, но знала, что все решает Сергей и только Сергей). Леша испугался и пошел к Сергею просить за Наташу.

– На сколько ее кладут?! – возмутился Сергей. – Правильно она к тебе с заявлением пришла.

– Но я больше никого не найду, на ее место придется брать двух человек! Она и бренд-менеджер, и в составах разбирается, она мне все линейки придумывает… Может, даже троих придется брать!

Договорились, что за месяц стационара она получит только белую часть выплат по больничному. Наташа была согласна на все, лишь бы не потерять работу в такой сложный момент. Здесь она получала в полтора раза больше, чем могла бы получать в другом месте, но при этом руководству стоила намного дешевле, чем целая команда, которую пришлось бы взять на ее место. Такие доводы действовали на Сергея безотказно.

Но то бесценная Наташа. А вот продажник Петр, однажды зимой сломавший ногу по дороге в контору, выбыл из наших рядов не на три недели гипса, а навсегда. Пару раз он пытался приезжать работать, но его грустный вид на костылях подрывал боевой дух всего отдела. Сергей давил на Алевтину, чтобы она срочно нашла замену. Выйдя с больничного, Петр забрал небольшую компенсацию и исчез из нашего офиса и из нашей памяти.

Была еще странная история с юристом Людмилой: она была в штате и решила уйти в декрет. Мы не понимали раньше, как это Сергей, который не любит платить деньги зря, берет на работу так много женщин и даже не задает никаких вопросов на собеседовании? Оказалось, и на этот счет у него была своя стратегия. Он договорился с Людмилой, что та уволится на время декрета, а потом он возьмет ее обратно. Выплатил ей разово внушительную сумму (но, конечно, меньшую, чем заплатил бы ей по закону в течение полутора лет). Но когда она из декрета вернулась, он не спешил оформить ее обратно в штат. Проработав еще полгода на договоре за меньшие деньги и без каких‐либо гарантий, Людмила уволилась.

Таков наш бог, великий Энлиль, чье слово прочно, как камень, чье властвование и управление незыблемы, приказы неоспоримы, а планы не подлежат обсуждению, отец наш Энлиль, славим тебя! А мы все еще здесь, терпим невзгоды, выполняем волю богов, преодолевая усталость и недомогания. Стараемся приходить на работу каждый день в добром здравии и настроении, откладывая собственные мечты и планы на вечер, на выходные, на потом.

Война секретарш

Мой стол уныл. На поверхности ничего лишнего. Монитор, телефон, стакан с карандашами, лоток для бумаг. Все остальное хранится в тумбочке. У меня нет ни фотографий, ни фигурок, ни календарика, ни дурацких статусов вроде «А когда уже отпуск?» или «Терпение и труд прощаются до понедельника». Ни засохших цветочков, подаренных два года назад на Восьмое марта, ни окоченевшей шоколадки. Порой я вяло думала о том, что можно бы завести растение в горшке. Маленькую лейку и маленький опрыскиватель. Офисные помещения с их белыми стенами, серым ковролином и унылой мебелью чем‐то напоминают пустынные земли, изредка оживляемые слегка подвядшей монстерой на лестнице или подсохшей пальмой, притулившейся в углу. Гибискус на подоконнике рядом с Наташиным столом иногда даже цветет – и тогда взгляд невольно падает на огромные алые цветы на фоне давно не мытого серого стекла, за которым дождь, или снег, или безотрадные панельки соседнего офиса. Но даже самые неприглядные зеленые кустики приносят ощущение свежести, покой и радость. Словно маленькие сады среди злых ветров и песчаных бурь, кажется, они защищают нас, обычных работяг, от гнева богов и богинь. Пока я чисто теоретически прикидывала, где и какое растение купить, чтобы принести на работу, мое желание неожиданно осуществилось. Наша секретарша Вера принесла мне маленький фикус бенджамина в чудесном миниатюрном горшочке. Когда я написала об этом удивительном событии в своем блоге, на который Вера, конечно же, подписана, как подписана она на все соцсети всех сотрудников, чтобы бдить и следить, она написала мне в директ и возмутилась тем, что я назвала ее секретаршей. «Я помощник генерального директора!» – бушевала она. Гнев ее был подобен гневу бога Ана, способного проклясть все земли разом, бога Энлиля, несущего злые ветра, богини Нинмах, обращающей в прах одним взглядом, бога Энки, могущего направить реки вспять, и бога Уту, чей солнечный глаз испепеляет и жжет. Я поняла, поняла. Конечно. Больше не буду, о великий наш ВСЕкретарь Вера, обещаю тебе.

«Вот она, – виртуально указывая в сторону невидимого офиса, неистовствовала Вера, – вот она секретарша! – Это она о своей напарнице, в данный момент это Яна, а так они сменяются, как день и ночь, не успеваешь запомнить имя и лицо. – А я тут работаю уже десять лет. Я все документы оформляю, даже личные Сергею и его жене. Я незаменима на небе и на земле! Я словно владычица Нинлиль, я величественнее всех, я возвышена над вами самим Энлилем, его ужасающей божественной силой!» И так далее и тому подобное.

Вера считает себя самой важной персоной в офисе. Когда купили крутую кофеварку с капучинатором, как я мечтала о капучино после обеда! (Утром меня берет только крепчайший малюсенький эспрессо залпом, потом стакан воды, ну всё, Юра, рассказывай, что на этот раз). Но Вера запретила пользоваться капучинатором простым смертным. «Только для богов!» – сказала она. И попрятала все молоко. Ну, скажем, молоко можно принести свое. Почему нельзя самостоятельно из своего молока взбить себе вкусную пенку? Этого Вера объяснить не могла. Нельзя, и всё! Так повелели боги. Кофемашина расположена в зоне ее видимости, и никто никогда не решался нарушить запрет. Кроме Яны. Потом и другие начали делать капучино, стараясь не привлекать Вериного внимания. Ее это страшно злило. А в Яне ее раздражало вообще всё.

У нас в приемной сидят две секретарши. Окей, одна из них секретарша, а другая – помощник генерального директора. Самого-самого генерального, потому что их у нас тоже двое. Или даже трое. Устройство нашей конторы непростое, Юра, созваниваясь с клиентами, использует формулу: «У нас тут несколько бизнесов». Один из бизнесов – наше креативное агентство. Другой – какой‐то ТЦ на окраине. Еще есть фирма косметики, которую продвигает наше же креативное агентство, и какое‐то строительство. И еще маленький завод по производству чего‐то – то ли труб, то ли утеплителей. В общем, черт ногу сломит. В этом смысле Вера действительно незаменима – она сечет, кому какие документы нести на подпись, какие звонки на кого переключать. Но секретарш должно быть две – одна просто не справится с объемом. И если Вера прочно обосновалась на своем месте, место второй помощницы явно проклято, как должность профессора защиты от темных искусств в Хогвартсе. Обычно девушки уходили сами. Не все для служения были пригодны. И вот пришла Яна.

Яна была с гонором. Сидела, закинув ногу на колено. Носила обтягивающие штаны. Никогда никому не улыбалась. По телефону отвечала с видимой неохотой, не лебезя и вообще не особенно стараясь. Доставала личный ноутбук и спокойно занималась своими делами, пока мимо бегали ошпаренные сотрудники с бумагами, вопросами, страхами и ожиданиями. В общем, Вера ее ненавидела и мечтала уволить.

Их противостояние было подобно войне городов Урука и Аратты, что случилась в древние-древние времена. Аратта была сильнее и богаче, а на Урук ее жителям было в общем‐то плевать. Но правителю Урука покровительствовала Инанна (как Вере покровительствовал Сергей), и он во что бы то ни стало решил подчинить гордый и независимый город себе. «Принесите мне лазурит, серебро и другие богатства, придите ко мне с поклонами, постройте в Уруке храм и приползите ко мне на коленях, признав свое унижение и подчинение». «С чего бы это вдруг?» – удивились в Аратте. «Потому что мы так хотим!» – ответили в Уруке. «Это вы дайте нам сердолик и лазурит и поклонитесь нашему величию и славе!» Противостояние обострилось возникновением взаимной антипатии и принципиальными «сдавайся!» – «не сдамся!» Обмен послами с колкостями и едкостями продолжался до тех пор, пока конфликт не перешел в горячую фазу.

Яна чувствовала неприязнь напарницы, но до поры до времени ничего не подозревала – пока не обнаружила на «ХедХантере» вакансию, очень точно описывающую ее место, с комментариями о том, чего у кандидата быть не должно, очень точно описывающими лично ее. Она молча распечатала вакансию и пошла прямо к Сергею, самому-самому генеральному, и спросила прямо и вызывающе:

– Что это и как это понимать?

Правитель, чья голова как вершина горы в облаках, обратил взор вниз и обнаружил у ног своих дерзкую девчонку, букашке подобную. Ему совершенно не нужно было, чтобы Яна уволилась прямо сейчас. Почему бы не наврать, что никто ее увольнять не собирается, они просто смотрят кандидатов на всякий случай. Леше вот неплохо бы найти личного секретаря.

Яна, конечно, ему не поверила. Скоро весь офис знал, что ее собираются «тайно уволить». Наташа Авченко провела независимое расследование и подтвердила Янины опасения. Тогда Яна начала искать работу прямо в рабочее время с рабочего компьютера. Не покидая места, созванивалась с работодателями. Во всеуслышание говорила о причине поиска новой работы. А Вера начала активно искать ей замену. Война секретарш достигла апогея, назревала решительная битва между маленькой гордой Араттой и божественной воле послушным Уруком.

Однажды утром выходящую из лифта Яну подловил один из наших директоров (все‐таки у нас очень много директоров) и сообщил, что она уволена. Ее пустят к столу забрать вещи, потом она должна зайти в бухгалтерию за расчетом. Яна стоически снесла удар, так как была к нему немного подготовлена. Но когда вошла в приемную, то за своим столом обнаружила новую девушку, которая вежливо улыбалась счастливой Вере.

Яна к ресепшену, к вратам Сергеева царства, переполнена гневом и яростью спешит и говорит как можно спокойнее:

– Прошу прощения, мне надо забрать вещи.

На следующий день новая секретарша не вышла на работу.

– Вера там совсем одна, – шепчутся в нашем отделе, – и такая грустная сидит.

– Они же кого‐то нашли вроде? Я вчера видела новую секретаршу.

– Говорят, она спросила у Яны, кто она и почему забирает вещи с ее стола. А Яна ответила все как есть. И сегодня новенькая не вышла на работу.

Правило № 3
Расставайтесь с людьми по-хорошему, не унижайте, не обижайте, для уходящих оставляйте дверь приоткрытой или хотя бы не запирайте ее на засов. Будь то коллеги или друзья, с которыми дороги разошлись.

Не работается работа

Слава богам, никто не слышит мои мысли в течение рабочего дня. Мозг мой, ты непостижим, ты словно клубок переплетенных нитей, которые не распутать, не проследить, куда они ведут. Никто не видит, какие картины рисует мое воображение. Нет-нет, там редко бывают совсем уж противозаконные мечты, разве что иной раз хочется кому‐то врезать. Но все же. Если представить чат, в который ежесекундно падают сообщения – мысли коллег, работающих ежедневно бок о бок… Ох нет. Хорошо, что телепатия лишь миф.

Несмотря на систематические опоздания (такие записи делали учителя еще в моих школьных дневниках), частенько я прихожу в наш отдел одной из первых. Обычно там сидит только Авченко, которая бубнит себе под нос промо-тексты, пока их пишет или вычитывает. Утром наш опенспейс просторен, светел и тих. И даже хочется работать, чувствуешь в себе силы, счастье и любовь ко всему миру. Открываю трекер задач, контент-план и даже не захожу в соцсети, о нет, не сегодня, когда мне так хочется быть полезной работодателю, устроившему такой уютный офис и дающему мне ежемесячно такую приятную зарплаточку. Намечаю дела на сегодня, решаю начать сразу с интересной, но сложной задачи, а пока отправляюсь за кофе. Болтаю у аппарата с Верой, которая при этом посматривает, не тырю ли я прямо у нее из-под носа божественное молоко, наконец, с дымящейся кружкой возвращаюсь в отдел. Там уже стало людно и шумно. Как это я каждый раз забываю, что они все приходят спустя минут десять-пятнадцать после меня, и надежда на тишину и ясность улетучивается! Шорох, телефонные звонки, нестройный хор клавиатур, выдвигаемые и задвигаемые постоянно ящики, у кого‐то из наушников приглушенно жужжит музыка, из коридора доносится смех, и теперь так будет следующие восемь часов, пока народ не начнет расходиться по домам. Ну вот. Любовь к миру, желание работать и свершать – куда вы?

Напротив меня сидит Анвар. Я вообще без понятия, почему он сидит в отделе маркетинга, может, стола не нашлось. Хотя я даже не знаю, чем он занимается… Логистика? Отгрузка? 1С? Что‐то такое. Анвар – крупный молодой татарин с красивыми воловьими глазами – любит поесть за рабочим столом. Ну да, у нас нет столовки, поэтому многие обедают прямо на месте чем‐нибудь принесенным из дома в лотках или шурша пакетами из магазина. Но это раз в день. А Анвар ест постоянно. Он отгорожен от меня огромным монитором, поэтому еду я обычно угадываю по запаху. Яблоко. Теперь апельсин. Это, кажется, что‐то с рыбой. О, «докторская» – запах, знакомый с детства. А теперь ничем не пахнет, зато раздается звучный хруст, наверное, хлебцы (он все‐таки пытается иногда худеть). А теперь он заваривает вонючий травяной чай. Ох, Анвар.

От бурной деятельности тесно сидящих людей часа через два становится душно. Я терплю и молчу, потому что знаю: скоро кто‐то тоже заметит и включит кондиционер, а он дует прямо мне в шею. Если можно еще немного потерпеть духоту, я лучше так. Вот, включили. Теперь дует. Закутываюсь в шарф, надеваю кофту с капюшоном. Продолжаю думать всякое нехорошее. В молчании кто постигнет мысли мои? Слава Энки, никто.

Есть хочется.

Поела. Теперь спать хочется.

У Веры на ресепшене какой‐то стендап – ржач и вопли. Невозможно сосредоточиться. К Анвару пришел сисадмин, и теперь они треплются о машинах, пробках и авариях. Я сойду с ума, сойду с ума. Да хватит уже шуршать пакетом!

Телефон.

– Да, дописываю. Пришлю через пять минут.

Дописываю и отсылаю, не перечитывая. Ну нафиг, мне больше не хочется трудиться на благо конторы, богов и великого офисного царства. Уже полшестого. Саша Кашина достает термос, наливает в чашку какую‐то странную густую жидкость. Все косятся на нее, но молчат, пока мощный аромат не достигает каждого.

– Саша, что это у тебя? – спрашивает бестактная Авченко.

Саша, считающая себя аристократичной и утонченной, высокомерно смотрит на Наташу.

– Это диетический суп. Мне надо есть горячий полезный суп по вечерам, потому что у меня слабый желудок.

– У меня, кажется, тоже слабый желудок, – шепчет Юра, прикрывая рот рукой, словно его сейчас вырвет. Саша прекрасно слышит шутку, но мрачно молчит, прихлебывая жутковатую массу из чашки.

Без пятнадцати шесть приходит курьер, приносит пробники для Наташи. Она открывает каждый и нюхает – запах фруктового шампуня и лавандового мыла разливаются по всей комнате. Все же лучше, чем Сашин суп. Я уже ничего не могу и тупо смотрю в монитор. Кстати, что там с пенсией? Надо посчитать дни. Нежная худенькая Алла, похожая на ангела, вдруг достает платок и сморкается в него с трубным слоновьим ревом. Вот это да!

Шесть. Скоро домой. Юрик зовет курить. Возвращаемся в полседьмого – офис заметно опустел. Нормально они уходят так рано, когда пришли в начале двенадцатого! Юрик пожимает плечами: просто начальства сегодня нет. Когда нет в офисе Энлиля, домы и храмы не строятся, растения не растут, не колосится пшеница, не проливается дождь, принтер не печатает, ни один винчестер не жужжит, не закрываются задачи, не проводятся совещания, не работается работа. В воздухе царит адская ароматическая смесь Наташиных пробников, травяного чая Анвара и Сашиного вонючего супа.

– Давай и мы домой что ли.

– Ага.

Словами не разбрасываться, в споры не вступать

Мы толпимся у переговорной, где должно состояться итоговое квартальное совещание по отделу маркетинга. Достижения и грандиозные успехи, планы на будущее, проблемы, факапы, фейлы, идеи, вопросы, претензии, предложения. Раз в месяц Леша, который считает себя нашим идеологом и вдохновителем, устраивает три часа бессмысленной болтовни, чтобы убедиться, что мы послушны, покорны и полны энтузиазма. Но пока не пришла Вера с ключом (она так любит заставлять нас ждать!), мы болтаем, смеемся и ведем себя почти неприлично. Саша Кашина внимательно разглядывает Юркину грудь. Я задираю бровь и перевожу взгляд на лицо дорогого коллеги, которое тоже слегка вытянулось от удивления. Ледяным голосом, от которого шкафы покрываются инеем, Юра спрашивает:

– Ну и чего ты пялишься на мою грудь? У меня ее даже нет.

Саша отвечает, не меняя направления взгляда:

– Пытаюсь прочитать надпись на футболке.

– Зачем? По-моему, это тупо – вот так пялиться, если не можешь прочитать незаметно…

– А зачем тогда вообще носить футболки с надписями? Разве не чтобы их все читали? Я просто увидела аббревиатуру BDSM, и мне стало интересно, то ли это, о чем я подумала.

Все ржут, а Юрик расправляет плечи и начинает демонстрировать футболку, как модель на подиуме.

– Ну на, смотри.

Под BDSM значилось: BUSINESS DEVELOPMENT SALES AND MARKETING.

– А где запя…, – начинает Саша свое обычное занудство, Юра понимает, что сейчас ему придется пояснять за прикид, поэтому реагирует максимально быстро («переключай внимание и властвуй» – вот его девиз, достойный отдельной футболки).

– А помните Нину? Она у всех читала надписи вслух и комментировала. Даже пыталась дискуссию устраивать наподобие семинара «Давайте обсудим»!

В далекие дни, давно прошедшие дни, в те ночи, что исчезли в водовороте времен, в годы, что рассеялись в тумане памяти.

– Да, это было так мерзко, фу, – включается старожилка Авченко.

Я Нину почти не застала: она ушла через месяц после того, как я пришла. Поначалу я находилась в фазе беспричинного испуга, ходила тихонько, почти ни с кем не общалась, но даже у меня с Ниной случился неприятный эпизод.

– Помните мою майку с жуками?

– Да, ты же ее обожаешь! Не понимаю, как она еще не рассыпалась прямо на тебе, – Юрик тоже любит мою футболку с жуками и все мечтает найти такую же мужскую. Я ухмыляюсь.

– Я тогда только пришла, никого, кроме Лизы, не знала, а Юра сидел в другой комнате. Кропала тихонько какой‐то текст. Чувствую – кто‐то стоит за спиной. Оборачиваюсь – Нина. Жутко! И тут она говорит: «Тебе работать не мешают?» «Кто?» – удивляюсь. «Жучки и паучки», – и ржет. Я эту футболку потом не носила до тех пор, пока Нина не уволилась. Слава богу, это произошло очень скоро.

– Вот отстой, – вздохнули все, припомнив похожие случаи.

– Еще она имела привычку комментировать чужую еду. Я тогда была новенькой, не особо знала, куда сходить пообедать, и хомячила за столом принесенные из дома бутеры с беконом. Так она однажды подкралась незаметно и сказала, что если я буду продолжать в том же духе, то скоро стану жирной, как свинья, из которой этот бекон. Мне потом сисадмин, который настраивал компьютер, – он тоже уже уволился, помните? такой бородатый геймер – сказал, что она постоянно лезет, и все стараются держаться от нее подальше.

– Да, типичная Нина, хорошо, что она ушла.

Тут все осторожно покосились на Сашу. Вдруг примет на свой счет, раз она эти воспоминания спровоцировала. Саша стояла с непроницаемым лицом, как всегда. И тут бы уже сменить тему, но Алина-дизайнер, любительница разноцветных волос и странных нарядов, решила добавить деталей:

– А мне она все время, как я перекрашусь, говорила: «Ты что, голову помыла?»

– А мне однажды сказала, что я ношу бабушкины туфли, – отдел дизайна Нина, похоже, задела за живое, и никто уже не мог молчать.

– И старушечью юбку – это она мне.

– А меня она спрашивала, как я могу носить крестик в качестве украшения, помните, у меня есть сережки с готичными черными крестиками… Я ведь оскорбляю верующих!

Саша, сохраняя невозмутимость, все‐таки немного позеленела. Нине тем временем припомнили еще тот факт, что, несмотря на нездоровый интерес к чужой внешности, сама она частенько ходила в рваных колготках, а однажды жарким летом даже продемонстрировала небритые подмышки. Но тут пришел Леша, ведя за собой Веру с ключом, и все притихли. Сейчас придется рассказывать о собственных успехах, провалах и косяках, прибережем воспоминания на потом, ведь еще допотопная мудрость учит: словами не разбрасываться, в споры не вступать, ссор не затевать, слова своего не нарушать, не лгать и неискренних слов не произносить (но это вряд ли), хотя бы сплетен не распускать и вообще поменьше говорить всуе.

Твои чары волшебны и нерушимы

– И как только мы с тобой попали в эту дурацкую контору? – спрашивала Саша у Макса.

– Наверное, чтобы встретиться, – нежно отвечал ей Макс.

Такую сцену наблюдали мы спустя месяц после увольнения Саши и неделю после увольнения Макса на концерте Гошиной группы. «Фуууу», – шептали мы и отворачивались.

Около трех месяцев назад Макс вошел в здание нашего офиса и тут же покорил женские сердца. Девушки называли его «божественным» и краснели при встрече. Он был мужественно красив, молчалив и учтив. Изысканно сочетал кеды, джинсы, стильные футболки и пиджаки из джерси. Поначалу никто не понял, в каком отделе он работает. Мы посылали гонцов в бухгалтерию, к юристам и продажникам, но нигде его не нашли. Тогда решились спросить у Веры. Ответ нас удивил: Макс сидел с сисадминами.

– Но он не похож на сисадмина! – восклицала потрясенная Настя на весь коридор под шиканье Веры.

– Тише, тише! – вокруг Веры уже собралась маленькая толпа любопытных. – Он не сисадмин. Его взяли на спецпроекты.

– Что, блин, это значит?

– Я видела его резюме, он вроде как программист.

– Программист…! – разлился по приемной восторженный шепот.

Каждая девушка офиса, даже если у нее были муж и трое детей, мечтала о совместной жизни с Максом – ну хотя бы о страстной ночи или нежном свидании. Так Инанна мечтала о женихе, шептала: «Мой ненаглядный, мой желанный, мой сладкий мед, мой яблоневый сад, мой брат с лучистыми глазами, поцелуй меня, твои чары волшебны и нерушимы, поклянись, что не взглянешь больше ни на кого, мужчина моего сердца…» Впрочем, многим было достаточно хотя бы оказаться с ним в лифте и услышать низкий бархатный голос: «Добрый день», а на прощание: «Хорошего вечера» или, если пятница: «Хороших выходных».

Самое классное в божественном Максе было то, что к офисным девушкам он был совершенно равнодушен. Вежлив, мил, обходителен и галантен, но не более того. «Может, он гей? – шептались. – Хотя какая разница, лишь бы любоваться на него».

Однажды прошел новый слух, будто Макс с кем‐то встречается. О, позвольте нам узнать, кто нашел дорогу к загону для скота, кто отыскал путь к священной овчарне Думузи-пастуха, которая из нас стала его Инанной, прошла прохладным зеленым лугом через ковыли, мимо тополей, к овчарне нашего мужчины? Первыми о его избраннице узнали мы, копирайтеры, потому что возлюбленная его была одной из нас.

– Что, блин? Что-о-о?

Ей старались поручать самую простую работу, которую она все равно умудрялась залажать. Это был редкий случай сочетания скрупулезной, идеальной грамотности с абсолютным отсутствием стилистического чутья. Но мы все неплохо к ней относились. Она была веселой, ходила с нами в курилку и выпить по пятницам, где иногда, как и все, слетала с катушек, а мы дружно молчали о ее откровенностях в адрес богов и о том, что она собирается увольняться. Во-первых, не надо богам раньше времени знать о таком, во‐вторых, она увольнялась уже третий месяц и до заявления дело пока так и не дошло. Как многие наивные юные шумеры, Саша Кашина считала нашу работу временной и стремилась сама управлять своей жизнью. Она хотела стать фотографом. Она даже купила фотоаппарат. Мы, конечно, посмеивались над ней за глаза, но постепенно свыкались с ее странностями, как рано или поздно люди свыкаются с любыми не подлежащими изменению обстоятельствами. Невозможно проводить вместе по девять часов изо дня в день и не привыкнуть. Спустя два месяца после ее появления мы почти приняли Сашу в свой коллектив, закрыв глаза на множество «но». Но Макс! Все наше смирение сдуло, как поднявшийся внезапно южный ветер сносит с крутого обрыва Евфрата хлипкое деревце, ломая ветви и вырывая корни.

Прежде, подчиняясь внутренней доброте (это плохое, плохое качество, запомните!), я давала Саше самые простые задания: пресс-релизы по шаблону, короткие описательные тексты для какой‐нибудь строительной фирмы, карточки товаров, которые не успевала написать Авченко… Но даже эти тексты Саша делала такими скучными и сухими, что приходилось переписывать чуть ли не половину. Теперь, когда я узнала, что она увела у всех Макса, – нашего общего Макса! – я давала ей только вычитывать тексты, подбирать иллюстрации, искать информацию в сети. Я была так зла, что готова была сказать ей в лицо, какая она бездарность, как только она подойдет поинтересоваться, в чем дело. Зная Сашу, не сомневалась: она должна была догадаться со дня на день, что ее опускают и не дают писать, и, веря в свой талант, начать возмущаться и выяснять, в чем дело. Не было у нее брата Уту, как у богини Инанны, с которой, несомненно, сравнивал ее избранник, не было брата Уту, которому она могла пожаловаться и сказать: «Брат мой, злой южный ветер поднимается против меня. Лодка моя, утлое мое суденышко, вот-вот потонет, потому что черный ветер поднялся и море бурлит, волны вздымаются, зло совершается против меня…» Но Саша молчала. Да и те простые задания, которые ей поручались, выполняла подолгу и кое‐как. Ходила румяная, мечтательная и нездешняя. И скоро уволилась.

Между ее увольнением и уходом Макса прошло три недели, и в этот промежуток попало празднование Восьмого марта. О, этот странный шумерский обычай, когда мальчики приносят девочкам цветы и конфеты, лепечут что‐то невразумительное про «оставайтесь такими же красивыми», а потом вместо работы все пьют. В тот раз начальство взяло в аренду несколько лимузинов, на которых нас отвезли в ресторан. Сергей решил продемонстрировать богатство и заботу. Может, его смутило несколько увольнений подряд. Хотел показать нам, что мы в надежных руках. В любом случае это было классно. И в нашем лимузине ехал Макс.

Авченко сразу начала к нему приставать. Все были уверены, что раз Саша ушла, Макс снова стал нашим, общим. В лимузине Наташа клала Максу голову на колени, проводила ладонью по щеке, обнимала и всячески соблазняла. Скоро остальные подключились к игре. Все это становилось похоже на оргию, но, слава Энлилю, мы подъехали к ресторану. За столом сидела счастливая Саша, которая сразу бросилась Максу на шею. Мы с изумлением смотрели на их страстные поцелуи. Словно Думузи, казалось, шептал он своей Инанне: «Моя дорогая, моя ненаглядная, моя сладкая лоза, как люблю я слушать твои сладкоречивые уста, как люблю я смотреть в твои прекрасные глаза, иди ко мне, моя любимая. Самое вкусное пиво – из твоего ячменя, лучший эль – из твоих дрожжей, ты моя статуэтка из алебастра, украшенная ляпис-лазурью, моя любовь…»

– Что было в лимузине, остается в лимузине, – прошептала Авченко и подмигнула нам. – Челюсти только подберите, – и, исполненная достоинства, уселась за другой стол подальше от влюбленных. Мы к ней присоединились, разбавляя неловкость шумными разговорами.

И вот мы сидим на концерте Гошиной группы и вопрошаем Гошу, который бегает туда-сюда в ожидании выступления, как сюда попала эта парочка. И Гоша отвечает неожиданно:

– Саша снимает наш концерт.

– Саша полна сюрпризов. – Юрика почему‐то это насмешило. – Гош, давай я сделаю на всякий случай несколько фоток на телефон.

– Саша уверяет, что она мегапрофессионал! – махнул рукой Гоша. Увлеченный музыкой и дизайном, периодически забывающий поесть и поспать, Гоша бывал очень рассеян. И доверчив.

– Конечно уверяет, а ты ее портфолио видел?

– Нет, – задумался Гоша, и тут их директор скомандовал, что пора начинать.

– Я все‐таки сделаю несколько кадров, – Юрик сел поближе к сцене. – Гоша расстроится, если от их первого сольника совсем не останется хороших фоток.

– Ага, – согласилась я. И Авченко тоже кивнула. И Настя с Майей. Даже Алла достала айфон и пошла к сцене.

Кстати, именно Аллины фотографии потом красовались во всех Гошиных соцсетях. И пара кадров от Юрика. И ни одной от Саши Кашиной, которая получила за съемку неплохую сумму. О Инанна, самая лживая из богинь!

Саша больше никому из нас не предлагала свои услуги, но ради интереса я иногда заходила на ее страничку. Портфолио наполнялось бездарными уфотошопленными насмерть картинками, и Саша уже нашла свою стезю: свадьбы, дни рождения и фотосессии для парочек. Мы смотрели всем офисом и не знали, плакать или смеяться – кажется, кровь текла из наших глаз.

– Гош, – однажды в пятницу в кабаке не выдержали мы. – Покажи Сашины фотки с концерта.

– Ну хорошо, – вздохнул Гоша и открыл ноутбук.

Все плоское в ярком свете вспышки, вторые подбородки, обрезанные головы, перекошенные лица, фокусировка не там, где надо, уродливая композиция, убитый баланс белого… Я была удивлена, что, даже не увлекаясь фотографией, знаю всё это и вижу. Чего я не увидела, так это красоты и атмосферности того прекрасного музыкального вечера.

– Гоша, это ж кошмар! – Настя и Майя выдохнули в один голос.

– Я ей говорю: «Понимаешь, Саша, я не очень люблю, когда меня снимают со второго подбородка, ну то есть снизу людей надо очень осторожно снимать». А она: «Мне роста не хватило». А я: «Может, надо было залезть повыше? Или не отдавать клиенту фотографию, где он не получился?» А она: «А по-моему, ты тут классный, и это не подбородок, а мимика». Тут я уже начал беситься и кричать: «В смысле мимика?! Ты что, слепая?» Она обиделась и говорит: «Ты ничего не понимаешь в фотографии, ты же музыкант!». А я ей: «Саш, я в нашей конторе дизайнером работаю. Я оканчивал Британскую высшую школу дизайна». Ну она заткнулась, кстати, она туда пробовала поступить, и ее не взяли даже на платное отделение за двести тысяч. Но деньги за фотосъемку концерта вернуть отказалась. Я написал, где мог, плохие отзывы.

– Она очень уверенный в себе человек, – вздохнула Настя. – Она художник. Она так видит.

– Давайте просто тоже напишем ей плохие отзывы.

– Я сделал сайт, на котором выкладываю примеры очень плохих фотографий с разбором, почему они плохие, – вдруг признался Гоша. – Посещаемость огромная. Комментарии – ух! Оказывается, полно народу, кого с этого бомбит. Скоро сделаю пост об этой фотографии. – И он ткнул в самое уродливое свое изображение.

– Ты смелый, – сказала Алла, которая была в Гошу чуточку влюблена.

– Я не могу выкладывать фотографии других участников группы. Они этого не заслужили. А свою могу. Ребята! – Он постучал вилкой по стакану. – Да, мы работаем в убогом креативном агентстве и изо дня в день производим тонны никому не нужного бездарного контента. Это запрос от бизнеса. Но Саша… Она делает говно, позиционируя его как искусство! Мы должны с этим бороться.

– Да! К черту бездарей!

Выпили.

– А что Макс? – вдруг спросила Авченко. – Кто‐нибудь слышал, как там у нее с Максом?

– А Макс ее бросил, – сказал Гоша. – Это он помог мне с сайтом. Он ее ненавидит. Знать не хочет.

Лица девушек посветлели. Макс снова стал ничей.

В поисках божественного источника

Дни бывают разными. Суетливыми, когда не продохнуть: ждешь свободной минутки, чтобы сходить за кофе, потом спустя два часа, доделав срочные дела, обнаруживаешь этот кофе остывшим, печальным, забытым и выливаешь в раковину. А бывают дни прозрачные, яркие, свободные, когда приходишь в офис, как домой, никуда не торопясь: наливая кофе, можно поболтать с коллегами, сходить долго-долго покурить на улице, куда наконец‐то пробралась робкая весна, и солнце греет так, что хочется распахнуть куртку. Наметить себе дело, которым непременно займешься, но чуть позже, потому что срочного ничего нет, и можно пока потупить в интернет, почитать книжечку – с экрана, конечно, без палева, ведь все хорошо в меру. В такие дни любишь свою работу за то, что она просто есть. Что аванс и зарплата придут. Что вечером ты уйдешь отсюда и сможешь заняться какими‐то своими делами, выкинув ее из головы.

В такие дни все словно на одной волне. Вот слышу, как Паша бормочет:

– Сейчас будем сочинять… будем сочинять… придумывать будем, писать… сейчас будем… да… – вдруг громко и решительно: – Нет. Сначала выпьем чаю, – и уходит к Ване за каким‐нибудь экзотическим чаем – Ваня в этом понимает, он даже однажды как приглашенный дизайнер оформлял какую‐то модную чайную. «Значит ли это, что он правда разбирается в чае?» – спросила я как‐то у Паши, а он ответил: «Уж точно лучше, чем я». Не поспоришь!

В такие дни тянет чем‐то утешить себя, доказать себе, что наша рабская жизнь тоже жизнь, не просто какое‐то там убогое существование, а может, даже хорошая жизнь! Тогда я захожу в соцсети и, попивая крепкий кофе, за который не заплатила ни копейки, наслаждаюсь созерцанием чужой безжалостной гонки. Вот некая mariamaria пишет позитивные посты, как выбрать лучший ресторан в Питере, а anechkadushechka – где красиво пофотаться в Самаре. Каждый пост заканчивается призывом поставить лайк: «Вы ведь знаете, как это важно для меня!» или «Лайк, если хотите видеть меня в ленте». И, конечно, вопросом к подписчикам, чтобы было побольше комментариев: «Бывали в Самаре?» или «А вам какие российские города нравятся больше других?» Доверчивые читатели этих милых блогов начинают активно писать, честно отвечая на поставленный вопрос, и столько в этих репликах теплоты и откровенности, но топик-стартер ведет диалог только с теми, кого знает лично, а остальные не удосуживаются даже лайка. Нет, ребята, вы правда думали, что Душечку Анечку волнуют ваши искренние истории и вообще ваше мнение? Бог с вами, вопрос в конце поста задан не для этого. А вы попались, ха-ха-ха! Показное дружелюбие, лицемерная близость нужны, чтобы набрать голоса, продать себя, заработать в интернете. Чтобы спать по утрам и не ходить в офис. Чтобы работа сводилась к позитивным фоточкам и небрежно написанным текстам не длиннее двух тысяч знаков.

А вот потяжелее артиллерия. Некая vladlenapsy консультирует в скайпе, выкладывает восторженные отзывы дурочек, которые на это повелись, и дарит скидки от щедрот своей души: «Друзья, в честь “черной пятницы” сегодня и завтра ко мне можно записаться на разбор личной психологической карты со скидкой! А если приведете подругу, получите скидку и на следующую консультацию!» Какое счастье – узнать за кучу денег минус сто рублей, что у меня Солнце в Юпитере. Это мне и Юрик бесплатно расскажет – он слегка помешан на астрологии, даже странно, что ему еще не пришло в голову это монетизировать.

– Юр! – кричу ему через стол. – Давай заведем тебе личный блог, и ты будешь консультировать за вознаграждение по астрологическим аспектам и зодиакальным… эм-м-м… ну придумай какое‐нибудь умное слово.

Юрик вскакивает, пораженный этой мыслью.

– А ведь правда! Обычно это делают мерзкие девицы в безвкусных брошах и бусах. А я красивый!

– Ага, сфотаю твои задумчивые голубые глаза, напишу тебе завлекательных текстов – а ты меня за каждую проданную консультацию будешь обедом кормить.

– Deal, Васильева, договорились. – Он смеется, и мы понимаем, что этого никогда не будет, мы же не совсем отбитые.

А вот еще один прикольный аккаунт продает всякие поделки из дерева. Наш дизайнер Алина такие делает на даче из подвернувшихся коряг и потом дарит друзьям. Нет, она тоже иногда их фотографирует и выкладывает, если не забывает, прежде чем отдать, но ей бы не пришло в голову писать о своих безделушках: «Редкий сорт дуба, декоративный японский обжиг, полировка шеллаком, льняным маслом и карнаубским воском. Ручная работа, единственный экземпляр. В наличии». И обязательно снято в лучах заходящего солнца, ведь фото, как и текст, должны быть продающими.

Моя подружка Женя находится в вечном поиске. Всю жизнь она писала стихи, очень неплохие, но почему‐то их никто не публиковал. Наивная, она думала, что к ней выстроится очередь из журналов и издательств просто потому, что она хорошо пишет. Когда социальные сети из витрины «похвастайся своей классной жизнью» превратились в инструмент «купи себе классную жизнь», она сразу завела аккаунт, где публиковала свои нетленки. Красиво их оформляла. Проводила опросы среди подписчиков, в каком формате им удобнее читать. Но очередь из издателей не выстроилась все равно, да и подписчиков было сто с небольшим – маловато для захвата мира. Тогда она вообще бросила писать, как некоторые разом силой воли бросают курить, и записалась на курсы по йоге. Стала инструктором и личным тренером. Завела новый аккаунт, тоже очень красивый. И ждала, когда уже обрушатся на нее горы золотые. Йога, по крайней мере, начала приносить какие‐то деньги. Женя перестала экономить на метро. Но сама ее жизнь теперь превратилась в сплошную карусель. Когда она не вела занятия, она вела аккаунты во всех соцсетях, выпрашивала лайки и репосты («Пожалуйста, поставьте лайк перед тем, как пролистнуть ленту! Ваши лайки очень важны для существования блога»), размещала горящие предложения («На этой неделе есть окошко утром в четверг и вечером в субботу!»), снимала фотосессии и продающие видеоролики, писала контент-план – по сути, делала все то же самое, за что мы все получаем деньги на работе, только у нас есть целый отдел для дизайна, целый отдел для контента и целый отдел для привлечения новых клиентов, а еще после семи я ухожу и забываю обо всем, а она не перестает генерировать контент 24/7. Я на работе по девять часов, а она по двадцать шесть часов в сутки без выходных. Зато работает на себя, а не на дядю!

О, как все они гордятся тем, что работают на себя! Как осуждают нас, офисных одноклеточных, безжизненное мясо, тупых хомячков, плесень, компост, разлагающийся в креслах перед мониторами с десяти до семи с понедельника по пятницу. Наша жизнь полна ужасов, считают они. «Ты что, – расширяют они глаза, – каждый день утром едешь в офис? И сидишь там целый день? В смысле не можешь к шести прийти? Отпрашиваться надо? Так отпросись! И прямо вот весь день за компьютером? Какая жесть!» Они нас жалеют, сочувствуют нам.

Все мы слышали легенды о сказочной стране Дильмун, где живут боги и избранные люди, которых возвысили, даровав им беззаботную жизнь. Ведь люди были созданы для работы, чтобы снять ее тяжесть с плеч богов. Конечно, всем хочется стать богами, не работать и жить в кайфе и безделье. Каждый хочет достичь собственного благословенного острова Дильмун, но, согласно мифу, и там не сразу всё наладилось. Только после того как бог Уту создал неиссякаемый источник воды, на острове сами собой зазеленели сады и заколосилась пшеница. И пока мы, черноголовые, тяжко трудимся, некоторые пытаются найти бьющий из-под земли родник с деньгами, ради которых не надо будет ходить в офис и вообще что‐либо делать. О Дильмун, как попасть туда!

Некоторым и правда удается достичь успеха. Была у меня преподавательница по немецкому – теперь у нее настоящий бизнес. Офис в центре, собственные рабы на зарплате, сайт и счет в банке. Она выкладывает фотографии в дизайнерских платьях и ноет, что не может найти хорошего сотрудника, потому что откликаются некомпетентные бездельники, которые хотят просто так получать огромную зарплату. Ругает всех, кого нанимает, потому что они бездуховная сволочь, предпочитающая забывать о работе в нерабочее время (да, мы такие! в этом наша сила, брат). Пишет, что да, она требовательна и строга, но справедлива и вежлива. Кто? Она? Вежлива? Давайте, друзья, я прямо у нее в комментариях расскажу вам одну историю. О том, как она на уроках, за которые я платила из своего кармана, на которые ездила по воскресеньям, жертвуя одним из двух выходных, унижала меня так, как ни одна училка советской закалки не унижала меня в школе. Давайте я расскажу вам, ее поклонники и читатели, как на одном из уроков она с гордостью, смехом, чувством собственного превосходства хвасталась: «Представляете, на корпоративных курсах один мужчина, какой‐то даже директор, неправильно произнес “у него большие глаза” так, что прозвучало “у него большие яйца”. Все так смеялись! А потом он – весь красный такой – должен был рассказывать про Альпы, и я спрашиваю – понимаете, просто не смогла удержаться! – какие Альпы? И все ржут и шепчут: “Гроссе Альпен, большие Альпы”. На него было жалко смотреть!» Давайте я вам расскажу еще, хотя, если вы не дураки, вы и так это заметили, что она стесняется быть русской, поэтому половину времени учеников тратит на то, чтобы вытравить из них русский акцент, даже если они ее об этом не просили. Как она гордится тем, что в Германии ее принимают за немку и никто не догадывается, что она русская! Вы ходите к ней на занятия? Значит, вы знаете, что она считает нас всех тупыми, ленивыми жопами. Стоит ошибиться – и тебя возят мордой в говне до конца занятия. Я бросила через два месяца, так и не выучив, в общем‐то, ненужный мне немецкий.

Другой вариант жить не тужить – найти готового платить за все твои капризы партнера (тут, конечно, удобнее быть девочкой, вздыхал Юрик, который тоже мечтал о богатой жене). В далекие дни, давно прошедшие дни, в те ночи, что давно исчезли в водовороте времен, в годы, что рассеялись в тумане памяти, работала у нас экстравагантная девушка Олеся, приехавшая покорять Лагаш из какого‐то заштатного городка, но покорение не задалось: чтобы жить, есть и одеваться, приходилось много работать. Олеся была верстальщицей, трудоголиком и стахановцем, но на самом деле мечтала найти богатого мужа, чтобы заниматься собой, будущими детьми и дизайном интерьеров. Ее мечта сбылась: теперь она живет за городом в роскошном частном доме, у нее двое сыновей, стеллаж с книгами по дизайну и муж, который оплачивает ее бесконечные курсы, хотелки, шмотки и которого она никогда не фотографирует. Мы застали период, о котором Олеся, скорее всего, не любит вспоминать. Она только‐только переехала в Лагаш, жила в съемной однушке в двадцати минутах от конечной метро, работала у нас верстальщиком и часто опаздывала. Старожилы любят вспоминать Олесю, потому что они долго разгадывали ее странное поведение. Понимаете, есть люди, которые всегда опаздывают хотя бы на десять минут (вроде меня), есть люди, которые опаздывают на час, но, если очень надо, могут прийти вовремя (вроде Юрика), есть люди, которые всегда приходят вовремя (вроде нашей дотошной Веры), есть, которые приходят чуточку раньше (как Наташа Авченко). Но Олеся никогда не приходила одинаково. Иногда раньше, иногда позже, а порой опаздывала на час-полтора, получая ласковых люлей от Вани, который тогда еще не был арт-директором, но уже входил в роль. И вот однажды он выяснил. Разгадал Олесину загадку! Мы долго, хихикая, шептались в курилке. Оказалось, что опаздывала Олеся, если просыпалась в хорошем настроении. В такие дни она была уверена, что сегодня наконец встретит того самого, Единственного. Долго одевалась, подбирала наряд, прихорашивалась. Шла пешком до метро. Брала кофе навынос (так эффектнее). Оглядывалась по сторонам. Ждала. А если ее поглощало черное отчаяние, что до конца своих дней она так и будет работать верстальщиком в сомнительных агентствах, фрилансить по ночам, чтобы купить бесполезную шмотку или записаться к бесполезному косметологу, она вставала с постели мрачная, чистила зубы, надевала что попалось под руку и ехала на работу. Могла опоздать минут на десять, а могла и на полчаса раньше приехать – тут зависело уже не от нее, а от транспорта. В такие дни ей на всё было в высшей степени плевать.

Еще одна девушка – такая, знаете, девочка-девочка, худенькая, нежная, с тихим голосом, в кедах и клетчатых рубашках, на таких всегда западают сильные мужчины, которым нужно кого‐то оберегать, – приехав из провинции, долго жила по друзьям и быстро сменяющимся бойфрендам, тратя заработанные концертами небольшие деньги на стильные шмотки и вкусную еду. Ныла, что нет личного пространства, собственного угла, что тяжело выживать на гроши, но никогда даже не рассматривала варианта пойти на работу. Она же цветок! Ей надо высыпаться и иметь возможность в любой момент записать в блокнот новые стихи, а на диктофон – новую песню. Ее голова должна быть полна прекрасных звуков и слов, а не мыслей о том, что она должна сдать в срок текст, вовремя приехать на встречу или сделать хорошую продажу, чтобы получить комиссию. Наконец однажды на нее запал женатый мужчина старше ее лет на пятнадцать, развелся ради нее с женой, оставил все имущество бывшей, резко помолодел, тоже начал писать стихи и песни. Теперь они живут по съемным квартирам (он‐то работает удаленно в крупной компании и получает изрядную зарплату), у нее есть своя комната, он дарит ей то новый фотоаппарат, то дорогой клавишный инструмент, то оплачивает ей студии звукозаписи и продвижение ее песен, в общем, это крепкий союз, удобный обоим. Она может вообще больше не думать о деньгах, оставаться нежной орхидеей и заниматься только творчеством, а у него красивая молодая девушка, наличием которой так приятно хвастаться друзьям и знакомым.

Но как быть, если вы все‐таки не девочка, а работать не хотите? Есть у меня знакомый музыкант, который в перерывах между репетициями, концертами и пьянками честно пытался работать. И в офисе, и в клубах звукорежиссером, и вообще кем попало, но вдруг однажды понял, что создан творить и дарить миру волшебство своей музыки, а не вот это вот всё. И тогда пришла ему в голову гениальная идея собирать со своих поклонников по сто рублей в месяц на жизнь. Или не по сто, а кто сколько сможет (понятно, что где сто, там и двести-триста, что куда приятнее). Он назвал это «фондом» и каждый месяц пишет в соцсетях напоминание: «Друзья, кто в фонде, апрель! И спасибо за поддержку!» И получает таким образом что‐то похожее на зарплату. Пока все мы, творческие люди, запертые в офисах, пишем музыку, рисуем картины, занимаемся вышивкой, флористикой, танцами, театром и бог знает чем еще в свободное от работы время, у него все время свободно от работы с полным сохранением зарплаты! Конечно, его положение чуть менее надежно, но как прекрасна, лицемерна и дерзка сама идея! Я немного завидую, хотя знаю, что никогда бы так не смогла. Никогда не смогла бы даже предположить, что миру настолько нужно мое творчество и что я имею хоть малейшее право собирать с сочувствующих их кровно заработанные.

Здесь нет ни смерти, ни болезней, здесь волк ягненочка не ест, и нет на свете бесполезней и безмятежней этих мест. Тут вдоволь хлеба, пива, мяса (откуда, блин, оно взялось?) – неисчерпаемы припасы. Веселья вечный коматоз. И никаких рабочих будней – непреходящий выходной. Пусть ненавидит этих трутней рабочих пчел усталый рой: мечтают о стране счастливой, где, превращая жизнь в пикник, бежит из-под земли игриво обильный денежный родник. Или все совсем не так?

Время обеда, и Юрик угощает меня – я ведь придумала классную идею! Устраиваю ему фотосессию в кафе у туалета под хохот официантов. Он выкладывает самую упоротую фотку в свой блог с текстом: «Даю консультации по астрологии. Ваша личная карта судьбы. Вместе мы расставим акценты и направим вашу энергию в правильное русло. Только сегодня скидка 20 %. Первым пяти обратившимся – 25 %» Мы люто ржем, доедая обед и отвечая на комментарии. Пост быстро набирает лайки, Юрин директ ломится от желающих. «Да это просто шутка, вы чего!» – отбивается он от потока сообщений.

Возвращаемся в офис. Надо все‐таки написать хотя бы один текст… Не люблю уходить с работы, так ничего и не сделав. Чувствую эйфорию. Я свободна, хоть и сижу здесь, работаю на Лешу и Сергея с их странными вкусами и капризами. В конце концов, до пенсии осталось всего 8526 дней. А до конца рабочего дня – четыре часа. Я знаю, что Настя-дизайнер после этого поедет рисовать, у нее скоро открывается выставка. И ей плевать, купят ли у нее картины, она делает это для себя. А Гоша из их отдела играет музыку, и у его группы скоро будет еще один концерт в большом столичном клубе. Он получит довольно большую сумму по меркам инди-музыкантов, побирающихся на «Бусти» и всюду протягивающих свой Яндекс. Кошелек ¹. И тут же ее пропьет, потому что это мелочь на фоне его зарплаты. И он может позволить себе играть ту музыку, которая ему нравится. Может играть концерт каждый вечер, если хочется, а может не играть по полгода, потому что некогда и лень, – его доход от этого не зависит. А Настя – рисовать не на продажу. Да, у них остается на это не так много времени. Но все оставшееся время полностью, до последней минуты принадлежит только им. И кто из нас живет в райской стране Дильмун? Работай себе, потом тупи, качайся на этих качелях до самой пятницы, потом развлечения или ничегонеделание, пока все не начнется сначала, с понедельника.

Наконец, день подходит к концу, я сдаю написанный текст, делаю в ежедневнике наметки плана на завтра, закрываю Word, браузер, почту, выключаю компьютер. Отрезвленная сегодняшним погружением в чужие соцсети, где свободные люди крутятся каждый в своем колесе, выхожу на воздух. Он уже совсем свежий, и еще не стемнело. Весна, дышится легко. Мне не надо больше ничего писать, отвечать на комментарии, придумывать продающие фотографии. Я продана, меня уже купили, но, уходя, я перестаю принадлежать работе. Не так уж мало заплачено за эти короткие часы свободы, но они у меня, по крайней мере, есть. И сегодня вечером я не пойду ни в клуб, ни на концерт, ни на выставку. Я смогу вернуться к своей мечте. Дело в том, что по вечерам, когда мне не лень, я пишу свой бесконечный роман без правил. Уже пять тысяч лет я пишу его. Хвала тебе, Нисаба! Никто не знает об этом. Никто никогда не узнает. Наверняка я его так никогда и не допишу. И это тоже – свобода.

Субботний сон заповеден и нерушим

Нет, не каждую пятницу я иду в кабак. Летом и ранней осенью бывают совсем другие вечера, когда я надеваю старые джинсы, заранее собираю рюкзак, в офисе ставлю его под стол, чтобы коллеги не замучили меня вопросами (все равно ведь замучают, знаю, особенно Юрик), и прямо из офиса бегу на электричку. Там меня ждут друзья, с которыми мы поедем на чью‐то дачу. Будем смотреть из окна, как на фоне синеющего, темнеющего неба проносятся мимо деревья, фонарные столбы, домики. На закате мы будем идти к дачному поселку, болтать о том о сем, скрипеть воротами, а потом уже в темноте пить вино на уютной веранде и снова болтать, болтать, болтать. Уже на платформе, когда я здороваюсь с ребятами и девчонками из другой жизни, мой мозг полностью отключается от работы, и я забываю о ней. Впереди дорога, вечер, ночь, огромный день, еще одна ночь, полдня, снова дорога и снова вечер полной свободы. Конечно, нет-нет кто‐нибудь да обломает нам воскресенье фразой «А завтра ведь на работу», но этот циничный правдивый сарказм свойственен всем черноголовым ². Вздохнешь только в ответ и попросишь передать еще пивка.

И вот мы сидим на даче и разговариваем, и кто‐то серьезно рассказывает:

– Мне иногда кажется, что жизнь – это такая составная штуковина, вроде конструктора. В одном кубике лучше, чем хорошо, в другом полный провал, а в целом лучше, чем плохо. Но настроение портится, как погода…

– Еще и эта погода! – дружно подхватываем мы и смеемся. На улице проливной дождь, мы сушим вещи на радиаторе и стараемся не высовываться наружу, у нас вино в чашках с отбитыми ручками, гитара и впереди еще много странных и дурацких тем для разговоров. Я знаю, что завтра, в священную субботу, я так же, как обычно, буду спать до полудня, и никто не посмеет меня разбудить, хотя я не дома и в пятницу не нажиралась в кабаке. Так великий Ан, когда‐то устроив мировой порядок, сотворив звезды и планеты, разделил год на двенадцать месяцев и четыре сезона, а сутки – на день и ночь и создал божественные законы, определил ритуалы, обряды, правила и табу. Добропорядочным и законопослушным шумерам даровал он милости и привилегии, и одна из них священна! Субботний сон заповеден и нерушим. А как хорошо спится на дачном чердаке!

Все мои друзья и знакомые знают, что мне нельзя звонить в субботу раньше полудня. Что бесполезно пытаться вытащить меня куда‐либо в субботу раньше трех-четырех. Если кто‐то пытается сделать это, он тут же вылетает из списка друзей. Помню, как‐то пришла в пятницу очень поздно, только почистила зубы и сразу рухнула спать. Конечно, забыла перевести телефон в режим сна, когда звонки и сообщения приходят беззвучно. Какой‐то жуткий звук ворвался в сон и выдернул меня оттуда, как ураган вырывает деревце из почвы – с корнем. Это яростно вибрировал мой телефон.

– Алло! – возмущенно и сонно крикнула я в трубку и услышала голос коллеги с прошлой работы. Есть такое правило…

Правило № 4
После увольнения еще примерно год вы встречаетесь и созваниваетесь с самыми симпатичными бывшими коллегами, а потом общение, конечно, сходит на нет, ведь вас связывали только офис, злость на начальство и других коллег, длительные перекуры и обеденные перерывы, и когда эти связи рвутся, остаются только приятные воспоминания и некоторая инерция. Тех коллег, с которыми я продолжаю общаться спустя годы после ухода с общей работы, можно по пальцам… Хотя подождите. Не надо никаких пальцев. Таких коллег просто нет.

И вот я слышу голос Иры с прошлой работы, откуда я уволилась больше года назад, но Ира все еще жаждет со мной общаться и использует для этого любой повод.

Ира:

– А у тебя ведь сегодня день рождения?

Я (в ужасе):

– А какое сегодня число?

Ира (в ступоре):

– А разве не первое?

Я (в шоке):

– Сегодня первое?

Ира (осознавая):

– Сегодня ведь не первое…

Я (с облегчением):

– Да у меня и не первого…

Ира (с удивлением):

– А какого?

Я (все более ободряясь):

– Третьего.

Ира (въезжая в мое состояние):

– А я тебя еще и разбудила.

Я:

– Угу, а сколько времени?

Ира:

– Полдесятого.

Я (осознавая, как же сильно мне хочется спать):

– О-о-о, та-а-ак рано?

Ира (в замешательстве):

– Прости, пожалуйста, разбудила, перепутала…

Я (представляя, что в день рождения история повторится):

– Ну тогда третьего можешь не звонить.

Ира:

– Нет уж, я позвоню!

Уту, отец жизни, нашли черный ветер на призраков прошлого, пусть перестанут преследовать меня! Отбиваю звонок, заношу Иру в черный список и сплю дальше. Какой к черту день рождения! Кто в здравом уме и твердой памяти после тридцати вообще празднует день рождения? Священный субботний сон – вот что важно!

Бывало и такое, что работа врывалась в мирную жизнь и несправедливо, горько, насильно отбирала у меня драгоценные выходные. В одной из контор нас однажды уведомили, что мы выходим в субботу и это не обсуждается. Возможно, нам выплатят компенсацию. Кто не выйдет – будет уволен. Люди нужны богам, чтобы работать, кто волю богов нарушить осмелится? В общем, пришлось выходить в субботу. Кто работал шесть дней подряд, тот знает, что это ощущается как тысяча-другая лет. Тяжело, короче.

А главная проблема была в том, что я уже позвала в пятницу в гости большую шумную тусовку, которая точно не собиралась спать. Я не могла все отменить. Я не могла оставить их тусить и уйти спать хотя бы в три, чтобы немного выспаться. Поэтому я тусила с ними до упора. Нинкаси, о чудо, Нинкаси, о диво! Льется по кружкам водка и пиво! Даже если в субботу придется трудиться, в пятницу ночью как не напиться? А утром я, бросив их в квартире, за целостность которой всерьез опасалась, уехала на работу.

– Что-о-о? – ржали они надо мной. – На работу?! В смысле ты в субботу утром едешь на работу!

– Если я не явлюсь, меня уволят!

– Я вот только хотела это предложить – увольняйся нафиг с работы, где заставляют выходить по субботам!

Глотнув «Адреналин Раша» и заев его мятной конфеткой, я, слегка все‐таки опоздав, явилась в офис. Там сидели мрачные, серые, сонные тени, и тогда я поняла, что никто никогда не отменяет пятницу, даже если суббота накрылась. Оттуда я позвонила домой:

– Вы уже убрались? – спросила я.

– Ты имеешь в виду, убрали мы после себя срач или убрались ли все по домам? – уточнил чей‐то нетрезвый заспанный голос.

– И то, и другое.

– Нет.

– Понятно.

Посидев часа три и осознав, что начальство не придет, а работать все равно никто не может, мы разошлись по домам. Когда я вернулась, гости только начинали просыпаться. Я тоже к этому моменту как будто ожила. Кто‐то снова сходил за выпивкой, и вечеринка продолжалась до вечера воскресенья, как бы соединив в одну две рабочие недели. Чтобы выспаться, пришлось ждать следующей субботы. И когда она наступила, я спала и спала. И спала, и спала… Сон, мой сладкий сон, расцветай, широко раскидывай ветви, пускай прочные корни, становись раскидистым древом, сон мой. Овладей мною, усыпи мои яркие глаза, положи на них мягкую руку, но рот не закрывай, пусть бормочет во сне, это не мешает тебе, о сон. Пусть моя колыбельная станет удобрением для дерева-сна с широкой кроной – она так мягко шумит и убаюкивает, убаюкивает… Ничего плохого не должно присниться мне, а то придется листать сонник, искать толкования, читать заклинания, готовиться к худшему, ведь сны, которые насылает Уту, всегда сбываются. Я пою колыбельную сама себе, как когда‐то мать пела ее своему царственному сыну на забытом ныне языке. Сладкий сон. Сладкая постель.

И тогда я наконец‐то, наконец‐то немножко выспалась.

Правило № 5
Рабочие субботы совершенно бессмысленны: ничего полезного в субботу никто никогда не сделает. Если вас просят выйти в субботу, постарайтесь этого не делать. Честное слово, лучше уволиться. Черноголовый, помни! Суббота принадлежит тебе и только тебе. Как и вечер пятницы. Не позволяй работодателю отнять у тебя святое.

Исключение из правила № 5
Единственное, с чем не поспоришь, – это государственный рабочий календарь. Если выпала рабочая суббота, потому что на нее перенесли какой‐то праздник среди недели (великий Ан! Зачем?), смирись, друг, принеси свою тушку в офис и постарайся не работать все равно.

Как ни странно, сама я этому правилу научилась не сразу. Чтобы возвести это в священный нерушимый принцип, мне пришлось выйти в субботу еще раз. На этот раз никаких тусовок не намечалось, но все во мне протестовало, сопротивлялось, перечило, бунтовало и вставало на дыбы. Мало того, что они отнимают у нас субботу! Они отнимают у нас и законную пьяную пятницу! В курилке я зачем‐то пожаловалась на это коллеге, и она вдруг горячо меня поддержала.

– Мы должны пойти выпить. Просто потому что. Ну приедем домой в двенадцать, ничего страшного – будет еще полно времени, чтобы выспаться!

А дальше… Не знаю, как так вышло, но мы протусили всю ночь. Мы ходили из бара в бар, в одном разбили пепельницу, в другом танцевали с какими‐то симпатичными парнями, в третьем утешали плачущую незнакомку, в пятом не помню, я уже на четвертом, где мы плясали на барных стульях, перестала соображать… В общем, домой мы приехали на первом утреннем поезде метро, успели только принять душ и переодеться. И снова, приехав в офис тихим субботним утром, я наблюдала ту же картину: тусклые бледные тени со следами пятницы на лице. Мы с подружкой оказались не одиноки в своем нежелании поступаться заветами великого Ана. Он дал нам пятницу, дабы очистить время от накопившихся в нем событий, а голову – от накопившихся в ней дел. Он дал нам вечный цикл, бесконечную неделю, которая начинается в понедельник, а заканчивается вечером в пятницу. И вечер пятницы нужен каждому шумеру не меньше, чем суббота и воскресенье. И да будет так, пока не придет время удалиться на пенсию!

Так что после второй такой бессмысленной рабочей субботы из той конторы я уволилась и поклялась себе больше нигде и ни за что подобного нарушения своих скромных шумерских прав не терпеть. Ведь все мы хотим приблизиться к райской жизни, а рай для нас – вечная суббота, суббота каждый день. Когда вообще не надо работать, и каждый вечер – Вечерпятницы, а Утропонедельника никогда не наступает.

1.Отсылка к мему «А вот мой Яндекс. Кошелек»

2.«Чернологоловые» (шум. Sag-gig-ga) – самоназвание шумеров.

Бесплатный фрагмент закончился.