Читать книгу: «Киты и Лисы»

"Все взрослые сначала были детьми, только мало кто из них об этом помнит."

– Антуан де Сент-Экзюпери

1

Женщина вошла в комнату, внимательно осматривая все вокруг. Письменный стол, за которым она делала уроки, а на стене позади – пробковая доска со следами от висящих там фотографий и картинок. В углу – большой шкаф с зеркальной дверью, а напротив – кровать. Она сняла кроссовки и села, сложив ноги по-турецки, у изголовья. Кровать привычно скрипнула. Сбоку висели плакаты 30 Seconds to Mars и Адель, а на прикроватной тумбочке стояла раскрашенная много лет назад гипсовая настольная лампа. Ничего не изменилось, только стало как-то поменьше. Женщина вздохнула и нежно провела по бортику кровати.

Прошло столько лет с того момента, как она последний раз была в этой до боли знакомой комнате, которая сейчас казалась очень далекой и чужой. Почему? Она и сама не знала. Был в этом доме какой-то ореол тоски и безнадеги.

Женщина залезла в ящик под кроватью: там, как и полалается, обнаружилась куча старых вещей, игрушек, пыли, и бумаг. В дальнем левом углу, под грудой олимпиадных грамот, она нащупала толстую папку. Еще не достав ее из ящика, она уже знала, что на ней большими цветными буквами написано «Альбом». А ниже каллиграфическим почерком выведено «Собственность Амелии В.», и еще ниже, черным маркером: «НЕ ТРОГАТЬ!».

Дыхание сбилось.

Она вспомнила, как писала эту последнюю строчку на случай, если мама или отчим захотят залезть в эту папку. Но не для того, чтобы сохранить все в секрете, совсем наоборот: еще в детстве Амелия поняла, что людям особенно интересно лезть туда, куда нельзя. Поэтому она надеялась, что если кто-то увидит эту надпись, то непременно заглянет в альбом. Увы, никто не увидел. И не заглянул.

Когда она распахнула альбом, на нее сразу уставились два больших глаза. Она сразу поняла: это лиса.

2

Подъезжая к школьному двору, девочка заблаговременно сбавила скорость и, посмотрев по сторонам, аккуратно подъехала к велосипедной парковке. Сегодня она доехала до школы без происшествий и была очень этому рада. Езда на велосипеде почему-то кажется взрослым достаточно безопасным видом передвижения. Хотя с точки зрения Амелии, это был очень опасный и плохо управляемый транспорт. Любая неожиданная кочка могла привести к падению, разодранным коленкам и испачканной блузке.

"Почему парковать велосипеды надо было за километр от входа в школу? Почему бы не сделать парковку у входа? Или прям в здании? Это ведь все бы так упростило!" – думала Амелия, привязывая велосипед посреди толпы одноклассников, и надеясь, что ветер не поднимет юбку. Потом прошла по размокшей грязи до центрального входа, а там – переобулась в сменку. "А ведь если бы можно было оставлять велосипед у входа, то и обувь бы не испачкалась! – продолжила она возмущения в своей голове. – Но все делают вид, что так и должно быть, и просто игнорируют глупость всех этих лишних действий. Они, наверно, думают, что дети ничего не понимают."

И Амелия была права. Взрослые склонны недооценивать, сколько всего понимают дети. Не нужно быть гением, чтобы понять, что у родителей проблемы, если один перестал приходить на ужин, а другой плачет в ванной. Точно так же не сложно заметить, как родители замирают и меняют тему, когда речь заходит о бабушке, к которой вы не ездили уже несколько месяцев. Можно не знать, что именно случилось, но любому будет ясно, что что-то случилось. А еще взрослые думают, что если просто сказать своему 9-летнему ребенку «Все будет хорошо», то он в это поверит. Поверит в эту шаблонную фразу и натянутую улыбку, а не в наворачивающиеся у родителей слезы или в тревожное подергивание ногой и тишину за обедом. Взрослые думают, что нужно «держать лицо» и «беречь» детей от тяжелых чувств, хотя на самом деле все, что нужно ребенку (естественно, не с самого рождения, а лет так с 5-ти) – это чтобы с ним говорили. И желательно, честно.

Но взрослые вечно молчат или что-то выдумывают .

Родной отец пропал с радаров, когда Амелия еще была размером с тыквенную семечку. Мама никогда не считала нужным что-то о нем рассказывать. А с отчимом, если можно так назвать нового мужчину мамы, Стаса, который жил с ними последние два года, у нее такие же близкие отношения, как с соседским шпицем. Хотя это, наверно, не совсем справедливо: со шпицем общаться приятнее. Мама считает, что если ей нравится какой-то мужчина, и этот мужчина не ненавидит ее дочь, то Амелия должна быть невероятно счастлива жить с ним под одной крышей. Но не эта ли женщина с 3-х лет учила Амелию не доверять никаким взрослым мужчинам, которые ей улыбаются, дают игрушки или предлагают сладости? И не она ли всегда говорила, что положиться в этом мире можно только на себя?

И вообще, Амелия уже давно понимала, что взрослые, живущие вместе, не просто спят в одной кровати. И она радовалась, что у них, по крайней мере, хватает ума не сделать ей сестру или братика. Она бы не вынесла, если бы у этого мужчины и ее матери появился еще один ребенок.

Амелия зашла в класс, в очередной раз выпутывая свои волосы из молнии на ее рюкзаке. "Ну кто вообще делает такие замки, в которых всегда застревают волосы? И удивительно, что за столько лет никто не обратил на это внимание. Когда вырасту, я точно займусь этой проблемой" – твердо решила она.

Ее одноклассницы обсуждали какой-то новый фильм ужасов, который, естественно, посмотрели в тайне от родителей. Амелия не понимала их интереса к страшилкам, поэтому не могла участвовать в разговоре. А мальчики мерились своими достижениями в играх, надеясь выглядеть круто. Хотя всем, включая самих этих мальчиков, было ясно, что по-настоящему крутые ребята – это те, кто получает хорошие оценки, никогда не делая домашнее задание. Их навыки убеждения и манипулирования позволяют им списывать прям на уроке, подлизываться к учителям и выпрашивать вторые шансы за двоечные работы. Про таких ребят всегда говорят с раздражением и восхищением одновременно.

По удивительному стечению обстоятельств, Давид, единственный мальчик в школе, который был симпатичен Амелии, оказался как раз таким «крутым». А Амелия – как раз той девочкой-отличницей, у которой он беззастенчиво списывал.

В это весеннее утро Давида не было в школе, как и всю последнюю неделю. По официальным данным, у него тяжелый грипп, но все в школе считали, что он просто симулировал, чтобы прогулять контрольные. Амелии было тоскливо без его постоянных приколов, комплиментов и милых глаз. Но она не подавала виду. Она прекрасно знала, что он ее использует, и всегда недовольно цокала, когда он садился рядом, глубоко вздыхала, отдавая ему свою тетрадь, и закатывала глаза, когда он говорил ей, что она его прекрасная спасительница. Вот только если бы он вдруг начал за ней серьезно ухаживать, все эти цоканья, вздохи и недовольные взгляды улетучились бы со скоростью света.

В класс вошла учительница, громко хлопнув дверью – все сразу затихли и расселись по своим местам.

В отличие от всех других взрослых, учителя знают, что дети не так глупы, как принято считать. Во многом, благодаря базовой наблюдательности. Если послушать, что обсуждают «милые третьеклассники» на переменах, уши завянут. Каждый раз, когда родители получают доступ к детским чатам, они впадают в такой ужас, как будто сами никогда не ругались матом или не обзывали других уродами и проститутками.

Но даже учителя на уроках рассказывают какие-то вещи настолько нудно, как будто перед ними сидит класс глупых мартышек.

Амелия смотрела на колышащиеся деревья за окном.

В ее голове зрел план побега. Она думала о том, как после уроков сядет на велосипед, и поедет не домой, а в противоположную сторону. Куда угодно. Денег, которые она отложила с завтраков, ей хватит где-то на неделю. Спать она будет в ночлежках для бездомных (ведь она тоже станет бездомной), и будет зарабатывать деньги пением на улице. Только надо будет перебраться в другой город, чтобы ее случайно не увидели знакомые и не вернули домой.

Она представила, как мама бросается ее искать, отменяя свои ночные дежурства. Отчим, тем временем, ни капельки не пытается ей помочь, она видит, какой он бесчувственный эгоист и бросает его. В школе без Амелии падает успеваемость, некому ходить на олимпиады и делать видео-открытки на праздники. Давид осознает, что он на самом деле любил Амелию, а списывание было лишь прикрытием.

Спустя пару недель скитальческой жизни, она позволит себя найти и вернется домой к маме. У двери ее будет ждать Давид со своим самым милым и самым глупым выражением лица. Он будет неловко топтаться на пороге, не решаясь ничего сказать, а потом просто возьмет ее за руку, отпустив одну из своих колких шуток. Они зайдут домой к Амелии, где мама накормит их своими вкусными блинами с апельсиновым вареньем. Вот здорово…

Прозвенел звонок, вернув Амелию в реальность. Она встряхнула головой, как будто пытаясь избавиться от этих мыслей.

Конечно, она бы никогда не сбежала из дома. Она прекрасно знает, что была бы легкой мишенью для убийц и насильников. Кроме того, Амелии было плохо от мысли, что ее мама будет сильно волноваться. Ну и естественно, ее план по заработку денег был явно нерабочим, ведь петь Амелия умеет не лучше, чем отказывать милым мальчиком списывать домашку.

Она не из тех, кто убегает из дома. Конечно, нет, это всего лишь глупые мысли.

3

Вернувшись домой после скучнейших уроков, Амелия приготовила себе макароны с сосисками и принялась их уплетать. Всегда, когда она была дома одна и по кухне не шастал отчим, занимаясь своими, откровенно говоря, бесполезными делами, она что-то включала на фоне. Сегодня ей попалось видео о китах, и выяснилось, ничто так не помогает переваривать пищу, как рассказы о гигантах, весом в школу. Ведущий с благоговением рассказывал о том, как они поют песни, унаследованные от бабушек-китих, учат детей социальным нормам, ухаживают за больными и не бросают своих сородичей даже в самых сложных ситуациях. Некоторые ученые считали, что у них есть целая культура – со своими обычаями, семейными традициями и даже диалектами.

Амелия жевала сосиску и смотрела, как китенок нежно трется о бок матери. Всё это было как-то неловко трогательно. Девочка поежилась. Жаль, что у людей не так. Люди говорят, что у них все сложно: работа, нервы, ипотека, эмоции. А у китов, между прочим, тоже полно проблем – от пластикового мусора до подлодок, которые орут им прямо в уши. Но они как-то справляются. Или хотя бы не притаскивают домой чужих самцов и не говорят потом: «Ну он же старается».

Закончив прием пищи, Амелия перелегла на кровать, не выключая видео. У нее было еще 2 часа времени в одиночестве. Она очень ценила эти моменты, когда ей не надо было притворяться, что она счастлива, слушаться чьих-то дурацких приказов и смиренно склонять голову, когда ей говорят неприятные вещи.

Амелия достала из-под кровати свой тайный альбом, аккуратно разложила на полу листы и вытащила свои любимые карандаши. Она рисовала почти каждый день – не чтобы стать художником, не чтобы хвастаться, не чтобы «развивать мелкую моторику». Просто карандаши и бумага слушали лучше, чем взрослые. Не перебивали, не объясняли, что она «слишком серьезно всё воспринимает», не старались «развеселить».

На многих рисунках были девочки, похожие на Амелию: стройные, с двумя хвостиками, в белой рубашке и клетчатой юбке до колен. Эти девочки могли сидеть на ветке посреди зимнего леса, гулять по пустой школе с динамитом на поводке, стоять на берегу реки, глядя вдаль.

Другим частым персонажем рисунков была лиса. На нескольких из них она лежала, сложив лапы под мордочкой и смотрела в никуда с видом «я уже всё поняла». Иногда она делала что-то странное: например, вела родительское собрание или шла под ручку с девочкой. Амелия не знала, почему именно лиса. Возможно, потому что когда она училась рисовать животных, то начала с лисы. А возможно, потому что в лисе было что-то такое, из-за чего она решила именно на лисе свое обучение и остановить.

Сегодня Амелия рисовала кита, летящего по закатному небу в обнимку с маленьким китенком. Вокруг них было много конфетти и воздушных шаров. А внизу были дома, машины и дороги с муравьями вместо людей. Если бы кто-то спросил Амелию, что значит этот рисунок, она бы сказала, что ей бы очень хотелось, так же, как этот китенок, улететь с мамой подальше от этих мелочных и нудных муравьишек. Чтобы они были так же счастливы и свободны и принадлежали только друг другу.

Но ее никто не спросил, поэтому она молча сложила все свои рисунки обратно в папку, засунула поглубже под кровать, и села делать уроки. Через 10 минут

В гостиной заиграла музыка 90-х: с работы вернулся человеческий самец по имени Стас, и начал греметь, стучать и шуршать всем, чем мог. Как бы ей ни не нравился ее отчим, музыка, которую он слушал, всегда поднимала настроение и заставляя ногу Амелии подергиваться в такт, пока она решала математические задачи. За эту музыку она в целом и готова была терпеть его в доме. Если бы он слушал рэп или еще какую-нибудь дичь, то она бы уж точно выжила его из квартиры. Амелии предстояло делать вид, что она сидит за уроками весь вечер, чтобы ее не позвали смотреть очередную комедию 2000-х, которую крутят по телевизору. Каждый раз, когда отчим видел, что Амелия ничем не занята, считал своим долгом занять ее чем-то в гостиной, чтобы она «была под присмотром».

Эта концепция «присмотра» никогда не была ей понятна. Мама постоянно оставляла ее с кем-то для этого «присмотра», хотя всегда оставался вопрос, зачем. Например, тетя Анжела, мамина сестра, настолько была погружена в вопросы своей личной жизни, что не замечала, как проводила часы в переписках с подругами и ухажерами. А когда ее бросал очередной парень, она жаловалась на все это 5-летней племяннице и просила ее принести мороженое и бокал вина. Потом она чаще всего отрубалась до утра. Если бы мама узнала об этом, непременно бы перестала оставлять Амелию с тетей, но маме никто не говорил, ведь тогда бы пришлось сидеть с бабушкой.

А бабушка считала своим долгом обсуждать с Амелией сплетни своих подруг, жаловаться на своих дочерей (соответственно, на маму и тетю), и кормить ее так много, что становилось плохо. Никакие слезы, отказы и истерики не помогали. И везде все нельзя: не бегай – упадешь, не сиди перед телевизором – глаза испортишь, не трогай песок – заразу занесешь. Все, что оставалось Амелии – рисовать. Бабушка не имела ничего против рисования. Правда и много чего "за" рисование она не имела, так что никогда не обращала внимания на то, что и как рисует внучка.

По сравнению с этим вечно страдающая тетя была райской няней. Анжела разрешала экспериментировать с продуктами и косметикой, умилялась каждому рисунку Амелии, каждой ее поделке и всегда уважала ее личное пространство.

Когда мама нашла этого Стаса, он стал выполнять функции «присмотра», хотя Амелия к тому времени уже была достаточно взрослой, чтобы в нем не нуждаться. Она уже тогда сама ходила в школу, делала уроки, разогревала себе обед и мирно сидела дома в ожидании мамы. Что-то смотрела, читала, рисовала или просто пялилась в потолок.

Взрослым кажется, что если ребенок не сидит над тетрадкой, то за ним непременно надо «приглядывать». И хотя Амелия допускала, что другим детям этот «присмотр» действительно необходим (некоторые ее одноклассники как будто вообще лишены инстинкта самосохранения), но она то не давала поводов так думать о ней! Амелию не тянуло на какие-то глупости или опасные игры, она умела занять себя.

«Что еще им нужно, чтобы меня оставили в покое? – думала девочка, переписывая из учебника пример, – Как можно еще показать, что я уже взрослая?»

4

Сейчас все эти чувства и мысли из прошлого живо всплыли в Амелии, пронизав ее до костей. Но она не могла отделаться от ощущения, что всё это происходило не с ней. Что это была какая-то другая девочка, которую она давно забыла.

Амелия действительно так думала в 9 лет? Женщина с горечью посмотрела на письменный стол, видавший больше ее слез, чем кто-либо другой.

Она тогда так злилась на отчима… А он на самом деле был самым надежным человеком в ее жизни. Даже сегодня, когда Стас вез ее в этот дом, он поставил в машине ее любимую подростковую песню, и вспоминал ее дерзкие фразочки. Он все помнил и знал ее лучше всех ее родных. Сейчас он сидел на стуле в гостиной, перебирая какие-то старые инструменты.

– Я же тебя ненавидела года 3, как ты это выдержал вообще? – спросила Амелия, выглядывая из комнаты.

– Ты думала, что я забрал у тебя маму, поэтому я просто ждал, когда это пройдет, – сказал он так, как будто это было чем-то очень простым. Это так типично для Стаса: он никогда не ждал благодарности даже за невероятные вещи.

Амелия благодарно улыбнулась, и вернулась к рассматриванию рисунков, которых было несколько десятков. Кроме красивых и ярких изображений с животными и девочками, были и рисунки в стиле, близком к фильмам Тима Бертона. Например, темные фигуры с осенними листьями вместо волос и облачком вместо рта, или столовая ложка в чёрной вуали, которая смотрела на разбитую чашку и курила карандаш.

Бывали и абстрактные: лабиринты, неструктурированные ряды квадратов и кругов, летающие параболы и эллипсы.

Амелия помнила, что самые ценные рисунки хранила внизу папки, надеясь, что никто и никогда не увидит их. Там были рисунки, которые ни один взрослый не понял бы правильно: девочки, сидящие в сером бункере, и лисы, которые обнимают серую бесформенную массу. Амелия лишь отдаленно могла вспомнить, что вкладывала в эти образы.

Один лист был просто весь закрашен черным. Этот рисунок она сделала в день, когда усыпили Баки, ее любимого пса. Она все понимала: он очень болел и уже умирал, и усыпить его было благородно. Но когда его лапка дернулась в последний раз, внутри Амелии образовалась большая черная дыра. И никакой фломастер не был достаточно черным, чтобы передать ее боль. Мама говорила всем, что «Амелия хорошо держится и даже не плачет», и она правда хорошо держалась, хотя плакать ей очень хотелось. Просто она знала, что ее будут успокаивать какими-то шаблонами типа «ничего страшного», «ему будет лучше на небесах» или «все к лучшему», как будто это могло каким-то образом заткнуть эту дыру от потери самого близкого существа на свете. Эта рана до сих пор до конца не затянулась.

Амелия достала из середины один из листов: перед ней предстала девочка в капюшоне, стоящая посреди леса. У неё были большие черные глаза и закрытый пластырем рот. За спиной – два неясных силуэта, держащихся за руки, а на небе много-много звезд.

Боль пронзила сердце так, как будто это случилось вчера.

5

– Да что такого страшного случится? – негодовала Амелия. Она встала из-за стола, бросила вилку и с вызовом посмотрела на маму.

Учителя предложили нескольким классам пойти в лес на майские выходные. Поход предполагал не только палатки и костер, но и занятия по спортивному ориентированию и выживанию в лесу. Амелия была в восторге от этой идеи: выйти за пределы города было бы спасением от этой угнетающей жизни. И все это под благовидным предлогом полезного досуга. Да и с друзьями ей намного веселее проводить выходные, чем дома.

Но мама вбила себе в голову, что это что-то очень опасное, и из-за этого была категорически против:

– Потому что мало ли что ночью вы там делать будете! Костер, палатки, романтика. Знаю я, к чему все это ведет! – мамино лицо покраснело. То ли от злости, то ли от стыда. Амелию всегда бесило, как мама боялась, что она слишком рано забеременеет от какого-нибудь смазливого одноклассника и тем самым испортит себе всю жизнь. Она уже хотела кинуть реплику о том, чтобы мама не судила людей по себе, но осеклась.

– Да мы же будем с учителями! – процедила Амелия, ощущая, как подкатывают слезы.

– Поймешь меня, когда у самой дети будут! – выкрикнула мама.

– Когда у меня будут дети, я ни за что с ними так не поступлю! – огрызнулась Амелия, уходя в свою комнату. Дверь хлопнула так, что стаканы на кухне зазвенели. Все это было жутко несправедливо! Ее лишали того немногого хорошего, что может быть в ее жизни. И из-за чего? Из-за каких-то предрассудков и страхов!

Амелия заперла комнату изнутри, включила музыку на максимальную громкость, и начала с яростью бить кулаками в подушку.

Все эти мамины намеки на то, чем занимаются подростки в темноте, были просто противны! Во-первых, она, Амелия, ничего такого не планировала. Да и планировать было не с кем. Во-вторых, сексом можно заниматься и днем, и без костра. А в-третьих, это же каким надо быть извращенцем, чтобы прям в школьном походе, посреди комаров, жуков… Да и при всем классе! Неужели ее мама считает подростков такими бесстыдными эксгибиционистами?

И если уж на то пошло, то мама сама вовсе не непорочная дева, и что-то ничего ужасного с ней из-за этого не случилось. Амелия предполагала, что мама лишилась девственности еще в школе. И вот что интересно: ее избранник (Амелия его вычислила из немногочисленных маминых рассказов) был явно из маргинальной субкультуры: он носил чокер на шее и сатанинские символы на одежде. И вот уж кому надо было запрещать ходить в походы, так это ему, а не приличной и воспитанной Амелии!

Тут она увидела сообщение от подруги и по совместительству старосты класса, Инны, с просьбой прислать подписанное разрешение на поход.

«Отстой! – подумала она, отбросив телефон в дальний угол кровати, – Сегодня последний день. Все. Бесполезно. Ненавижу!»

Когда Амелия все же решила ответить на сообщение, ощущая себя самым несчастным человеком на земле, ей в голову пришла идея.

Через 10 минут ее мама уже разговаривала по телефону с мамой Инны. Мама сначала очень громко возмущалась, но потихоньку ее негативный настрой начал ослабевать. Мама Инны обладала удивительным даром убеждения: она могла уговорить директора школы выделить дополнительные средства на ремонт класса, успокоить толпу разбушевавшихся детей на экскурсии и урегулировать любые споры и возмущения среди родителей. Амелия всегда мечтала быть такой – уметь влиять на людей, говорить спокойно и веско, чтобы к ней прислушивались. Пока же её слова чаще всего не воспринимались всерьёз. «Вот вырастешь, будешь иметь свое мнение» – говорили ей чуть ли не с самого рождения. Только вот никогда не уточнялось, когда будет считаться, что она выросла. В свои 14 Амелии все еще оставалось уповать лишь на магические способности мамы своей подруги.

Разговор закончился. Амелия отперла дверь и села за стол, делая вид, что ни о чём не подозревает, и поспешно подтерла размазавшуюся от слез тушь. Мама вошла в комнату, неуверенно закусывая губу.

– Мне звонила мама Инны, и она меня немного успокоила. Я не знала, что с вами, кроме Ренаты Игоревны пойдут еще двое родителей и учитель ОБЖ.

«Это же было написано в сообщении!» – мысленно закатила глаза Амелия. Мама продолжила:

– И вы будете ночевать в больших палатках, так что в каждой будет по дежурному взрослому. Я подумала, что наверно я преувеличила опасность этого мероприятия.

– То есть ты передумала? – подняв заплаканные глаза на маму, аккуратно спросила Амелия. Пришлось засунуть свою злость куда подальше, чтобы не испортить положение. Но подушка уже знала, что ее ждет после того, как девочка останется в комнате одна.

Мама улыбнулась, погладив дочь по голове.

– Давай подпишу разрешение. Но только собирать тебя будем вместе! И ты возьмешь с собой все медикаменты, которые я тебе дам.

Амелия согласно кивнула, залезая в рюкзак за бланком для родителей. Пока мама вписывала данные, Амелия думала о том, как легко взрослые поддаются эмоциям и бездумно используют свою власть над детьми. И напрочь отказываются слушать своих детей.

Она никогда не будет такой.

6

Амелия отчаянно ждала этого похода. Каждый день, ложась в кровать, она представляла себя, гуляющую по лесу с ним. Столько лет она несет свою тайну, не ведется на провокации и сохраняет образ незаинтересованности, но на самом деле ее сердце замирает каждый раз, когда она его видит.

Правду говорят, что хорошим девочкам вечно нравятся плохие мальчики.

Давид с годами стал только искуснее в своей лжи и манипуляциях. Он был взрослее и сообразительнее многих других мальчиков в их классе. Кто-то все еще обсуждал динозавров и человека-паука, когда Давид начал звать девочек на свидания. Половое созревание с ним тоже случилось раньше многих, из-за чего он быстро приобрел мужественные черты и, следовательно, толпы поклонниц. По нему открыто сохла половина школы. Наверняка, еще четверть мечтала о нем тайно. Как и Амелия.

Но в отличие от многих девочек, которых привлекала только его внешность, или его голос, Амелия видела в нем еще и достойного соперника. За все 7, уже почти 8, лет учебы у них сложилась особая форма общения, которую можно было охарактеризовать как «ироничный флирт на грани с агрессией».

Она называла его «Давидиком», а он ее – «Амеличкой». Но говорили они это не нежно, а с издевкой: «Ой, Амеличка, у тебя такая идиотская кофта сегодня! Глупее нее только твои старушечьи заколки», или «Давидик же сам не догадается: у него соображалки не хватит! Так и быть, помогу». И так далее. Их разговоры иногда напоминали диалоги давно женатых супругов, иногда – лучших друзей, а иногда – закадычных врагов.

Так вот в этом походе Амелия планировала пройти сквозь стену сарказма и сблизиться с ним по-настоящему.

Но все шло наперекосяк. Она долго возилась с рюкзаком из-за постоянных маминых "и еще вот это возьми", и пришла на автобус почти последней. Ей досталось место на втором ряду, прямо за учителем ОБЖ, во вселенской дали от Давида и других ребят. Целый час она слушала унылые разговоры о пробках, ценах на бензин и политических проблемах, в то время как ей хотелось неистово ржать с ребятами на задних рядах от тупых песен и видеороликов.

Когда они вышли из автобуса, она быстро нагнала Давида, оставив озадаченную чем-то Инну немного позади, и тыкнула его сзади между ребер. Он подскочил и обернулся. Поняв, кто это сделал, он попытался защекотать Амелию в отместку. Она, конечно же, начала убегать. Но ее скорость была ровно такой, чтобы он смог ее догнать. И он догнал, вцепившись пальцами ей в бока.

– Ай, у тебя не пальцы, а спицы какие-то, я теперь вся в синяках буду! – изображая обиду, сказала Амелия.

Несколько секунд они корячились на небольшой поляне, среди рюкзаков и спальников, принимая какие-то нелепые позы, визжа и смеясь.

– Ой-ой, какие мы нежные, – отвертелся Давид, и отпустив ее, начал поправлять одежду и рюкзак. Остальные смотрели на них, как на ненормальных. Кто-то с явным намеком сказал: «Милые бранятся…», а Рената Игоревна строго приказала Амелии и Давиду с того моменты идти рядом с ней, чтобы они не вздумали снова устраивать свои «игрища». Она держала их под руки с разных сторон от себя, и пресекала любые их разговоры друг с другом.

«Ну ничего, – успокаивала себя Амелия, – сейчас мы будем ставить палатки, и разговор завяжется сам собой, а вечером будет костер…». От одной мысли о том, что у костра Давид может ее обнять или («О господи!») поцеловать, сердце уходило в пятки и дыхание прерывалось.

Но учителя решили, что учить ставить палатки надо только мальчиков, а девочек в это время надо обучать приготовлению походной пищи.

– Как тупо! – возмутилась Амелия, сложив руки на груди.

– Ага, может нам еще и штаны нельзя носить? – поддержала ее Инна, встав рядом.

Этот сексизм надоел Амелии еще на уроках физкультуры, где для мальчиков и девочек были разные программы, нормативы и задания. Хотя с точки зрения любого адекватного человека понятно, что умение стоять в березке ничем не важнее умения подтягиваться. А уж уметь ставить палатку вообще нужно всем! Это же азы выживания. Гречку любой дурак сварит.

Несколько девочек, включая Амелию и Инну, протестовали, стремясь участвовать в «мальчишеских» делах, но им быстро дали понять, что у них нет выбора.

Вся надежда оставалась на вечерний костер.

И вот этот момент настал. Пламя рвалось вверх, освещая лица с алыми щеками и блестящими глазами. Учителя сидели с одной стороны круга, дети – с другой. Давид расположился ближе к середине. Девочки окружили его, как рыбы-прилипалы. Но было видно, что ему на них вообще по барабану.

Амелия, подвинув двух не самых приятных одноклассниц, втиснулась прям рядом с Давидом. Он сидел, вытянув ноги, и жарил зефир на палке с таким видом, будто проводит химический эксперимент. Амелия попыталась максимально непринужденно спросить, нет ли у него еще зефирок. Он растянулся в своей восхитительно-бесящей улыбке, и протянул ей 3 палочки с зефирками.

– Сделал заготовки специально для таких нерадивых походников, как ты, – усмехнулся он, подпихивая ее плечом.

– Да просто идти за своим пакетом лень, – ответила Амелия, специально не добавляя никакого ответного сарказма. Она судорожно искала темы для разговора, смотря на трескающиеся бревна.

Тут между ними вклинилась Инна. «Ой, подруга, так не вовремя!» – подумала Амелия и попыталась выразить эту мысль взглядом, пока протягивала ей одну из трех палочек с зефирками. Инна живо взяла ее, и, не поняв намека, принялась задавать Давиду разные вопросы. Первые были связаны с делами старосты, поэтому Амелия не придала им значения, но потом она услышала, что они обсуждают фильмы.

«Так. Надо бы ее спровадить, а то она мне тут все испортит», – решила Амелия и попросила Инну срочно принести ей портативную зарядку.

– Да возьми сама, там в моем рюкзаке во внешнем кармашке, – ответила подруга, не поворачиваясь. Амелия, преодолев жгучее желание скинуть Инну с бревна прямо в костер, пошла к палатке. Было бы тупо остаться сидеть у костра, когда она только что била тревогу по поводу разряженного телефона.

На середине пути она обернулась. Инна громко смеялась над шутками Давида, наклонялась так, что ее каштановые волосы каскадом соскальзывали на колени. А он не отшучивался и не отстранялся, как со всеми другими. Наоборот. Он смотрел на нее, и улыбался в ответ.

На глаза навернулись слезы, и Амелия подняла голову вверх, надеясь их таким образом удержать. Перед ней открылось огромное полотно звезд. Целая галактика… Но в данную минуту они были от нее не дальше, чем Давид.

«Как она могла?! – думала Амелия, сжимая челюсти, – Ненавижу!»

«Но ведь она не знала…» – ответила она себе же. И даже обижаться оказалось не на что.

Она слышала, как они уже обсуждают музыку, смеются, перебивают друг друга, а потом – что-то шепчут. Шепчут. Тихо, с наклонами и взглядами.

"Все обречено."

7

Амелия с пугающей ясностью помнила их, обнимающихся тогда у костра. Инна была в желтой шапке и сине-красной спортивной куртке. Давид носил модные тогда черные джинсы и огромную серую куртку, в которой, вероятно, мог поместиться еще один он. И он смотрел на Инну так, как никогда не смотрел на Амелию.

Даже странно, что тогда это имело такое большое значение. Сейчас у Амелии есть прекрасный муж, не имеющий ничего общего с тем Давидом. Она вообще забыла, что когда-то ей нравился этот ленивый пустозвон. Улыбка у него и вправду была обаятельная, но на этом все его достоинства заканчивались. А их дружба с Инной закончилась тем же летом. Амелия не могла слушать про их свидания с Давидом, а Инна не могла выносить вечно недовольное лицо Амелии.

А мама… Она твердила, что Амелия поймет ее, когда у нее у самой будут дети.

И вот спустя года у Амелии появилась дочь. И она кое-что поняла. Но видимо, не совсем то, что ожидала ее мама.

8

Алиса, мама Амелии, в свои 19 была совершенно не готова к рождению ребенка. Она мечтала быть кардиохирургом и училась на медицинском факультете. Роковая влюбленность в преподавателя в связке с непринятием Алисой идеи аборта привели к тому, что 1-й курс она заканчивала уже беременной. Отец ребенка слишком дорожил своей репутацией, поэтому отказался признавать ребенка и строго-настрого запретил Алисе кому-то рассказывать о себе.

Мама Алисы была воспитана в консервативных ценностях, из-за чего первое время после известия о беременности смотрела на дочь с презрением. Когда Амелия начала пинаться, а Алиса – уставать на работе, в будущей бабушке что-то перещелкнуло. Она выпросила дополнительную нагрузку в детском саду, приказала дочери заботиться о здоровье ребенка, и взяла на себя все заботы по обеспечению их жизни. А спустя год после рождения Амелии она отказалась от половины своей ставки, чтобы сидеть с внучкой, пока Алиса искала работу. С мечтой Алисы о кардиохирургии пришлось попрощаться: о возвращении на учебу не могло быть и речи. Но пройденный на первом году обучения курс по сестринскому делу позволил ей продолжить работать в медицине. И она решила довольствоваться малым.

Подрабатывая медсестрой в ближайшей больнице, Алиса познакомилась с интересным и активным терапевтом-ординатором, который очень быстро предложил ей выйти замуж. Алиса была от него без ума: умный, статный и невероятно красивый. Через год, однако, выяснилось, что к этому набору прилагалось пристрастие к алкоголю. Но тогда она этого не знала. Они с новым мужем и Амелией переехали в отдельную квартиру, а ее мама полностью вернулась к работе.

Замужество не спасло Алису от необходимости разрываться между работой и ребенком, потому что зарплата ее мужа в бесплатной поликлинике не была космической, а уходить в коммерческие клиники он считал «недостойным настоящего врача». Алиса, конечно, считала это полным бредом, но переубедить его не удавалось. Амелию передавали из рук в руки: то с ней сидела мама, то младшая сестра, потом ее отдали в сад. Алиса часами гуляла с дочкой, когда не было дежурств, и всегда покупала ей что-то вкусное по пути с работы. Алиса переживала, что так мало времени уделяет ребенку, но успокаивала себя тем, что все это временно.

Но временным оказался лишь ее брак.

Прожив с мужем 2 года, Алиса ушла, пока его пьяные вспышки агрессии не докатилась до дочери. Возвращаться к маме после неудачного брака ей было стыдно. Алиса чувствовала себя паршивой матерью, нереализованным врачом и никому ненужной женщиной. Амелии она, конечно же, ничего этого не говорила. Сказала только, что теперь они будут жить вдвоем.

Когда Амелии было 7, в жизни Алисы появился еще один мужчина. Он был очень спокойным и добрым, и, хотя Алиса не сходила по нему с ума, она решила, что именно таким и должен быть отец у ее малышки, которая столько лет провела не пойми с кем. Стас работал бухгалтером в крупной компании, что делало его график нормированным, а зарплату – стабильной. Лучшего Алиса и желать не могла! Их отношения быстро привели к совместному проживанию, и она очень хотела, чтобы они с Амелией поладили. И по словам Стаса, довольно быстро это и случилось.

И вот когда Алиса уже вздохнула с облегчением, налаживая свою, наконец, "нормальную" жизнь, у ее мамы случился сердечный приступ. Чертовски молода была ее мама для сердечного приступа. А Алиса была чертовски молода для потери матери. Ее отец умер много лет назад от несчастного случая, и она почему-то была уверена, что за это вселенная дарует ее маме очень длинную жизнь.

Что ж, видимо, вселенная не знает, что такое справедливость.

Вся жизнь Алисы изменилась в тот день. Она не знала, как сказать дочери про смерть ее единственной бабушки. Не знала, как поступить с маминой квартирой. Как общаться с младшей сестрой. Не знала, как вообще дальше жить. Единственное, что она знала – это как делать свою работу. Помогать людям. Ставить капельницы, ассистировать на операциях, проверять давление, делать уколы. И делать это до изнеможения, чтобы ни секунды не вспоминать, чью жизнь она хотела спасти больше всего на свете.

Стас все понимал – несколько лет назад он тоже потерял мать. Только вместо работы он ушел в запой. И ему потребовалось много времени и сил, чтобы смириться с утратой. Помощь людям, считал он – сильно лучше бутылки. Поэтому он просто старался дать ей пережить потерю, пока он сидел с Амелией после работы и готовил ужины. И всегда, всегда спрашивал ее, как она себя чувствует. Сначала это доводило ее до исступления: «Разве не понятно, что ужасно?», но потом она начала ему что-то рассказывать. Немного про работу, немного про себя. И это постепенно вытащило ее из самого темного места, в котором она когда-либо бывала в своей жизни.

Скоро она смогла чаще бывать дома, больше времени проводить с Амелией. И тогда она с ужасом осознала, как много всего пропустила. Ее дочь была уже подростком, ходила с вечно недовольным лицом и говорила серьезные вещи. Она без особых усилий справлялась с учебой, умела общаться с ровесниками и была максимально прилежной и воспитанной дочерью. Алиса так и не простила себе эти пропущенные 15 лет жизни ее ребенка. И каждый раз, когда смотрела на свою не по возрасту мудрую дочь, надеялась, что не испортила ей жизнь.

9

Амелия никогда всерьез не думала, что мама могла испортить ей жизнь. Она всегда считала маму самым важным человеком на земле. Да, та ее почти не слушала и много работала, но Амелия и не думала, что это приносит ей какой-то вред. Она не сомневалась в том, что мама ее любит, и всегда беззаветно любила ее сама. Маленькая Амелия и не думала, что может быть по-другому. Мамину историю она не знала до 25 лет, и потому считала, что это нормально, когда у родителей нет на детей ни времени, ни сил.

«Поймешь меня, когда у самой дети будут» – вспомнила мамину фразу Амелия, вытирая рукавом неизвестно откуда взявшиеся слезы.

«Нет, мам, не поняла, – проговорила она шепотом себе под нос, – Не поняла, как можно все время быть где угодно, но не со своим ребенком? Дело было не в мужьях и не в работе, это был твой выбор, который ты делала раз за разом. Пусть и неосознанный, но выбор. Ты выбирала не меня».

Нет, эти годы отстранённости, молчания и постоянной занятости матери, Амелия никогда, наверно, не сможет понять.

Но Амелия готова принять, что мама не могла иначе. Она старалась.

Так же, как сейчас старается Амелия.

Ее маленькой Лизе всего 4, а она задает вопросы такой глубины, что не каждый философ сможет ответить. Амелия, даже очень устав, не отмахивается от них, как от надоедливых мух, и не просит Лизу помолчать в автобусе. И хотя иногда у нее вырывается такое ненавистное в детстве «Потому что я так решила!», она все же потом извиняется, и снова пытается договориться со своей дочерью.

Еще, стараясь не повторять маминых ошибок, Амелия не вышла на работу после декретного отпуска, чтобы быть с дочерью столько, сколько ей будет нужно. Чтобы не оставлять ее одну. Скорее всего, спустя 30 лет Лиза скажет, что мама задушила ее своей гиперопекой, и не дала развиться ее личности. И Амелия, наверняка, будет себя за это винить.

Видимо, невозможно быть родителем и не испытывать чувства вины. Так же как, видимо, невозможно быть ребенком и не испытывать чувства непонятости.

В руке у Амелии оказался более взрослый рисунок. На нем девочка в джинсах и толстовке стоит на краю железнодорожной платформы. Ее лица не видно, в тоннеле горят огни поезда. В пасмурном небе летит чайка.

Кто-то скажет: «Темные цвета отражают боль и тоску, но в образе чайки видится надежда…» или «Хорошее владение штриховкой».

Но практически любой подросток, глядя на эту картину, скажет, что девочка просто хотела прыгнуть под поезд.

10

Вчера ей исполнилось 16. Она вяло плелась из школы. Холодный ветер продувал толстовку, прижимая к телу ее тонкую футболку. Дождь хлестал в перпендикулярном направлении, нарушая все законы притяжения и лишая возможности видеть дальше вытянутой руки.

Но Амелии было уже все равно.

В школе ее называли тупой уродиной и заумной выскочкой. К сожалению, в ее возрасте не выгодно быть ни той, ни другой . Особенно невыгодно быть обеими сразу. А объяснить этим глупым гормональным обезьянам, что личность сложнее, чем навешиваемые ими ярлыки, было просто невозможно. Она хорошо училась, не состояла в преступных обществах, не спала с парнями, не прыгала с заброшки и ни перед кем не прогибалась. За последнее ее не любили больше всего.

Год назад в их классе сформировалась неофициальная иерархия, согласно которой на самом верху оказались «звезды» Инна и Эдуард – самая красивая пара в школе (они выиграли этот титул в конкурсе). Рядом с ними, но на ступень пониже, были их лучшие друзья и «бодигарды» – сильные и не очень умные. Все остальные, простые смертные, должны были боготворить верхушку и терпеть все их выходки.

Амелия не могла. Она отказывалась их прикрывать перед учителями, не давала им списывать домашнее задание и всегда могла едко ответить на их оскорбления. Она пыталась сломать эту систему изнутри, показать своим примером, что этот вид социального строя может быть изменен через революцию большинства. Но остальные не были настолько смелыми, чтобы противопоставлять себя звездам с бодигардами. Поэтому уже почти год Амелию ругали, унижали и оскорбляли, как бы между собой. Но громко и в присутствии Амелии. Лично и онлайн. Каждый день.

Но Амелии было уже все равно.

Она представила, как придет домой и будет выдумывать, чем таким интересными она занималась в школе. Потому что, если мама услышит правду, то понесется разбираться, ругать ее одноклассников и их матерей, чем окончательно унизит Амелию в глазах всей школы. Последнее время мама слишком рьяно лезла в жизнь Амелии, будто пытаясь компенсировать все предыдущие годы своего отсутствия. Но от этого только хуже. Стас опять скажет ей, что в этом противостоянии проявляется ее внутренняя сила.

«Да пошла она к чертовой матери, эта ваша внутренняя сила! – думала она, пиная ногой камушек впереди себя. – В чем плюс быть сильной? Всеми ценится рабская покорность! А таких, как я… Сначала мучают, а потом убивают. Это не жизнь, а бесконечная борьба за выживание».

Тут Амелия услышала гудок поезда от ближайшей станции. В нем было что-то такое притягательное, из-за чего она свернула с привычного маршрута.

По платформе носились люди, спасаясь от дождя и ветра. Поезд уже уехал, оставив обнаженные рельсы прямо под ее ногами. Она завороженно смотрела вниз: на мокрую траву, железные полосы и огромные металлические болты, их соединяющие.

Просто сделать шаг – и она на них.

Гудок.

Она повернула голову и увидела два желтых глаза в глубине тоннеля. "Несколько секунд – и все закончится" – пролетело в ее голове.

Больше никакой боли, никаких шуток и унизительных постов в социальных сетях. Никаких ссор, разборок в туалете и порезанных кроссовок. Никакого одиночества и пустоты. Один шаг – и все.

В такие моменты все кажется предельно ясно. Только сделать шаг.

Еще один гудок. Фары уже очень близко.

В ушах звенели угрозы и обзывательства, на запястьях горели следы от сжимавших ее рук, перед глазами стояла жестокая ухмылка Эдуарда в ответ на ее просьбу остановиться. Во рту появился уже привычный металлический привкус. У нее больше не было сил все это выносить.

Ей было уже все равно. Все, чего ей хотелось – исчезнуть. Просто исчезнуть.

"Просто сделай шаг" – приказала она себе.

«Амелия!» – вдруг окрикнул ее знакомый голос. Амелия вздрогнула и отступила назад. Поезд с оглушающим гудком проехал в 10 сантиметрах от ее лица. Из глаз тут же прыснули слезы, обжигая заледенелые щеки.

Она обернулась: никого не было. Но этот голос она узнала бы из тысячи. Мама.

Девочка с бешенной скоростью рванула со станции, пихая прохожих и вытирая лицо толстовкой. Она бежала домой со всех ног, не чувствуя усталости, дождя или холода. Ей было так страшно. Невероятно страшно от того, что она чуть не сделала. Она влетела в квартиру, и, не разуваясь, не говоря ни слова, прижалась всем телом к стоящей у плиты маме.

– Амелия! Да ты же вся мокрая… – растерянно проговорила та, ощупывая руками охватившую ее сзади дочь.

Девочка дрожала и задыхалась от слез. Это не правда, что ей было все равно. Ей было вообще не все равно. Ей было очень больно, и хотелось кричать на весь мир о том, как все несправедливо. Но ничего сказать не получалось. Она просто стояла, вцепившись в маму каменной хваткой, и тихонечко выла.

– Тихо, тихо, моя хорошая. Что случилось?

Ответа не было, потому что не было слов, которые могли бы описать то, что чувствовала Амелия. Мама повернулась к ней и заботливо провела по ее волосам.

– Знаешь что? Они и единого волоска твоего не стоят! Иди ко мне, – сказала она с улыбкой и поцеловала дочь в лоб. И вот тогда, на кухне, первый раз за 16 лет, Амелия почувствовала, что она не одна. Прям как китенок под плавником у мамы-кита. И разрыдалась еще сильнее.

11

Амелия сморгнула слезы, и закрыла альбом. Она не знала, что теперь делать с разбушевавшимися воспоминаниями. Когда она ехала сегодня утром в этот дом, она планировала забрать старые мамины фотографии и игрушки для Лизы. Казалось бы, так легко. Ничего не предвещало этого всего.

– Дочь, ты в порядке? – с участием спросил Стас, увидев заплаканную Амелию с отсутствующим взглядом. Он никогда не называл ее падчерицей. Она всегда была для него как родная.

– А, да. Я тут столько всего вспомнила, знаешь… – она трясущимися руками протянула ему альбом.

Оказывается, все, что было в нем – ее боль, страдания, надежды, мечты и печали – все это было и в ее памяти. Оно никуда не ушло, просто хорошо спряталось.

Как-то незаметно для себя Амелия выработала стратегию «То, что нельзя забыть – обесцень, и наоборот». Она никогда так много не думала о том, как одиноко ей было в детстве. А когда она говорила о школе, то даже в своих воспоминаниях игнорировала целый год буллинга и мысли о суициде.

– Ого, вот это находка. А ты у нас, оказывается, художница! – Шутливо произнес отчим, подмигивая. – Будем теперь на выставки отправлять.

Он перебрал несколько рисунков, улыбнулся каким-то из них, а потом его лицо резко стало серьезным. Он покопался в рисунках еще какое-то время, закрыл папку и присел на корточки напротив Амелии. Так же он делал в детстве, когда она падала с велосипеда и боялась промывать рану. С этого ракурса были хорошо видны его рыжеватые волосы и раздражающая Амелию челка. Но сейчас она почему-то, наоборот, успокаивала.

– Я рад, что победил свет, – сказал он мягко.

– Да, это хорошо, но… Кажется, что внутри просто океан боли.

– Знаю, – он немного помолчал, – но я думаю, что, если видишь этот океан, значит, когда-то ты сможешь его переплыть, – Стас улыбнулся. Амелия посмотрела в его глаза, спокойные и внимательные.

– Да… В конце концов, в океане живут киты, – проговорила Амелия, вставая. Стас последовал за ней, немного похрустывая суставами.

– Сдались тебе эти киты. Я вот всегда больше любил лис.