Читать книгу: «Грехоедка»

Часть I. Вес хлеба

Глава 1. Дом с гробом

Гроб входит в дом раньше меня.

Дай держит створку калитки плечом, пока двое мужчин разворачивают носилки между каменной стеной и кустом розмарина. Моя машина стоит поперёк узкого въезда: я оставила её там, где заглох двигатель после трёх попыток припарковаться, и теперь задняя дверь фургона не открывается до конца.

— Ключи, — требует Дай.

Я ещё не успела снять руку с дверцы.

— Зачем?

— Машину переставить.

Он протягивает ладонь. Кожа у основания пальцев потемнела от дерева и металлических ручек; ногти подстрижены коротко, на запястье старые часы с белым циферблатом. В детстве я знала по этим часам, сколько времени остаётся до закрытия крышки. Дай не менял их или выбрал новые, похожие настолько, что разницу уже некому подтвердить.

Я снимаю кольцо с двумя ключами и брелоком суда, кладу ему в ладонь. Дай передаёт связку помощнику, называет положение сиденья и просит не тянуть ручной тормоз до щелчка: моя машина, по его мнению, разговаривает громче владельца. Помощник садится за руль, освобождает въезд и ставит автомобиль вдоль стены.

Ключи возвращаются Даю. Он убирает их во внутренний карман куртки, потому что руки помощника уже заняты носилками.

— Отдашь?

— В доме.

Он поворачивается к фургону.

На носилках лежит закрытый транспортировочный чехол. Чёрная ткань натянута у плеч, ремни проходят через металлические скобы, молния застёгнута до самого края. Я вижу только форму тела и карточку возле изголовья.

OLWEN PRITCHARD.

Распечатано заглавными буквами. Под именем дата рождения и сегодняшняя дата.

Дай проверяет нижний ремень.

— Через переднюю не пройдём. Стол убрали?

Из дома отвечает Гвен:

— Убрали всё, что вы велели. Мейри вернула половину на место.

— Значит, уберите ещё раз.

Мужчины поднимают носилки. Дай идёт первым, спиной в дом, считает ступени и предупреждает о низкой притолоке. Я остаюсь у калитки, пока карточка с именем Олуэн не исчезает в прихожей.

Дорога из Кардиффа заняла меньше трёх часов. Последние двадцать минут я ехала по местам, названия которых знала раньше дорожных знаков: Лланфиллин, поворот у закрытой заправки, каменная стена, за которой весной лежали новорождённые ягнята. Я не останавливалась. На рабочем телефоне оставались два вызова от Нии Харт, сообщение секретаря суда и голосовая запись Ффион, где она просила не входить в дом одной.

Я приехала не одна. В доме уже были все.

Мейри появляется на крыльце. Чёрное платье доходит до середины голени, на груди серебряная брошь в форме листа, волосы уложены так, чтобы ни один конец не касался лица. Она оглядывает меня от туфель до воротника и выбирает, с чего начать.

— Ты похудела.

— Олуэн умерла.

— Одно другому не мешает.

Она отступает, пропуская внутрь.

В прихожей сняли коврик, узкий стол перенесли к лестнице, фотографии со стены составили на подоконнике. Моя детская карточка из начальной школы стоит лицом к стеклу. Рядом портрет Бранвен в форме районной медсестры и снимок Олуэн возле часовни, где она держит поднос с чашками. Кто расставил их в таком порядке, неизвестно.

Дай уже открыл транспортировочный чехол. Гроб стоит в передней на деревянных козлах; крышка прислонена к стене внутренней стороной наружу. Светлое дерево без лака, латунные ручки, белая ткань внутри. Олуэн лежит на спине, руки сложены ниже груди. На ней тёмное платье, которое я видела в шкафу каждый раз, когда приезжала: плотная ткань, высокий ворот, мелкие пуговицы до пояса. Нижнюю пуговицу заменили другой, чуть крупнее и темнее.

Лицо подготовили осторожно. Волосы убраны от висков, рот закрыт, подбородок поднят выше, чем она позволяла при жизни. Глаза не оставили ей никакой работы.

Я подхожу ближе.

Смерть Олуэн подтверждают предметы. Карточка на фургоне. Бумага Дая. Люди в доме. Само лицо могло бы принадлежать сну, если забыть, что Олуэн никогда не лежала на спине и не складывала руки без причины.

Гвен выходит из кухни, вытирая ладони о фартук. Она ниже меня, широкая в плечах, с седыми волосами, собранными у затылка деревянной шпилькой. На фартуке мука. Значит, хлеб уже начали.

— Поздоровайся, — просит она.

— Она не услышит.

— Ты услышишь.

Я смотрю на Олуэн.

— Я приехала.

Гвен кивает, принимая фразу за выполненное действие, и возвращается на кухню.

Мейри встаёт у крышки.

— Дай привёз её раньше, чтобы всё успели до ночи.

— Что именно?

Она не отвечает. Поправляет край белой ткани у плеча Олуэн, хотя ткань лежит без складки.

У буфета стоит доктор Хауэлл.

Я замечаю его лишь сейчас: тёмный пиджак с узкими лацканами, светлая рубашка, трость прислонена к стене, в руках чашка без блюдца. Ему семьдесят восемь; возраст я знаю из ежегодных поздравлений часовенного комитета, которые Олуэн вырезала из местной газеты. Белые волосы зачёсаны назад, лицо стало уже, но голос сохранился.

— Эйра.

— Доктор Хауэлл.

— Гарет. Вы давно не пациент.

— Вы давно не врач.

Угол чашки касается его нижней губы. Он не пьёт.

— Официально — да.

— Что вы здесь делаете?

— Гвен позвонила мне утром.

Из кухни доносится:

— Потому что районный врач ехал сорок минут.

Хауэлл ставит чашку на буфет.

— Я приехал первым, убедился, что реанимация не требуется, и дождался дежурного врача. Свидетельство оформлено им.

— Во сколько вы приехали?

— В семь двенадцать.

— Кто нашёл Олуэн?

— Гвен.

— Во сколько?

Гвен снова появляется в дверях.

— В шесть сорок. Я принесла молоко, дверь была не заперта. Она лежала в спальне, одеяло на полу, очки на книге.

— Какая книга?

— Синяя. Названия не помню. Не смотрела на обложку, Эйра.

Я достаю телефон.

Мейри делает шаг ко мне.

— Сейчас обязательно?

— Да.

Я открываю заметки и записываю: Гвен вошла в 6:40; дверь не заперта; Олуэн в спальне; одеяло на полу; очки на синей книге. Источник — Гвен.

— Ты ведёшь протокол собственной бабушки? — спрашивает Мейри.

— Я записываю, пока владельцы слов находятся в комнате.

— Здесь семья.

— Поэтому владельцев много.

Дай поднимает голову от гроба. В руках у него отвёртка и карточка с перечнем вещей.

— Телефон на беззвучный, если фотографируешь.

— Зачем?

— Люди будут звонить. Рука дёрнется.

Я выключаю звук.

Хауэлл наблюдает, как я это делаю.

— Вы всё ещё работаете в суде?

— Да.

— Стенографистом?

— Судебным стенографистом.

— Значит, точность осталась профессией.

— Она не возникает только на работе.

Мейри берёт чашку Хауэлла и относит на кухню, хотя он не просил. По дороге задевает блюдо на узком столе. Несколько монет сдвигаются к краю.

Я вижу их впервые.

На блюде лежат сложенные купюры, монеты и четыре маленьких конверта. На каждом фамилия: Моррис, Льюис, Дженкинс, Прайс. Почерк разный. У края стоит блокнот Дая, раскрытый на сегодняшней дате; возле фамилий он отметил суммы.

— Что это?

Мейри продолжает идти.

Дай отвечает, не отрываясь от карточки:

— За хлеб.

— Чей?

— Олуэн.

— Олуэн не может получить деньги.

— Они не ей.

В комнате становится тише. Из кухни слышны ложка по миске и открывающийся кран. Хауэлл остаётся у буфета, руки свободны.

Я беру один конверт за угол.

— Кому?

— Тому, кто съест за неё, — объясняет Дай.

Отпускаю конверт.

— Верните.

— Каждому?

— Всем.

— Люди сами принесли.

— Они принесли, пока меня не было.

— Поэтому записал владельцев.

Он переворачивает карточку у гроба. На обороте перечислены платье, бельё, часы, обручальное кольцо, которое Олуэн не носила много лет. Кольца на руках нет; оно лежит в маленькой коробке у изголовья.

— Деньги останутся отдельно до решения, — добавляет Дай.

— Решение уже приняли.

— Ты ещё ничего не ответила.

Я смотрю на крышку, прислонённую к стене.

— Закройте гроб.

Дай кладёт карточку на край буфета.

— Могу. Сначала спрошу про хлеб.

— Я ответила.

— Ты сказала про крышку.

— Это одно решение.

— Для меня два.

Он произносит это без нажима. У Дая всё разделено: перевозка, тело, крышка, хлеб, деньги. Люди входят в его работу только в той части, где требуется подпись.

Мейри возвращается из кухни.

— Олуэн не может уйти голодной.

— Она не уйдёт.

— Ты знаешь, что я имею в виду.

— Знаю, во что вы верите.

— Ты выросла здесь.

— Поэтому знаю.

Хауэлл берёт трость, но не опирается на неё. Держит перед собой, обеими руками за рукоять.

— Никто не вправе заставить вас, Эйра.

Мейри поворачивается к нему.

— Гарет.

— Я говорю то, что должен сказать человек в моём положении.

— У вас нет положения.

— Тем полезнее.

Он смотрит на меня.

— Отказ возможен. Дай закроет крышку, семья проведёт службу, похороны состоятся. Люди будут считать, что Олуэн ушла голодной. Других последствий я подтвердить не могу.

— Очень аккуратно.

— Я старался.

— Вы верите?

— Я видел достаточно смертей, чтобы не торопиться с тем, чего нельзя проверить.

Из кухни Гвен отвечает:

— Он всех нас проводил.

Фраза звучит привычно. Так говорят о человеке, который приезжал к родам, ночным приступам, последним вдохам и семейным кухням, где требовалось объяснить, что делать с телом до утра. Хауэлл не поправляет её.

— Олуэн тоже? — спрашиваю я.

— Сегодня утром я был рядом до приезда врача, — отвечает он.

— Это не мой вопрос.

— Другого ответа у меня нет.

Дай закрывает коробку с кольцом Олуэн и ставит у изголовья.

— Служба в следующий четверг. Хлеб — сегодня.

— Почему сегодня?

— Три дня считают от смерти. Держать гроб открытым до третьего без причины не стану. Семья просит сейчас.

— Какая семья?

Мейри отвечает первой:

— Мы.

— Вы не семья.

Она выпрямляется.

— Я знала Олуэн пятьдесят лет.

— Это другое слово.

Гвен входит с миской теста и ставит её на стол возле денег. Тесто поднялось до края, поверхность натянута, в середине остаётся след от полотенца.

— Я семья настолько, насколько она мне позволяла, — произносит Гвен. — Мейри — настолько, насколько позволяла себе сама. Ты внучка. Дай отвечает за гроб. Этого хватит, чтобы не устраивать перепись родства у покойницы.

Она снимает полотенце с миски, присыпает стол мукой и выкладывает тесто. Ладони работают быстро: поворачивают мягкую массу, собирают край к середине, прижимают основанием кисти.

— Хлеб уже готовите, — замечаю я.

— Тесто было поставлено до твоего приезда.

— Значит, ответ не требовался.

Гвен поднимает глаза.

— Ответ нужен, чтобы ты ела. Хлеб нужен в любом случае. Людей кормить придётся.

Она делит тесто на две части. Большую возвращает в миску для поминального стола, меньшую округляет на доске.

— Эта часть для гроба?

— Для решения у гроба.

Слова точны. Я не нахожу, к чему придраться.

Телефон вибрирует в ладони, хотя звук выключен. Ниа Харт.

«Я закрыла твой завтрашний процесс. Секретарь знает про смерть. Позвони, когда сможешь произнести больше одного слова».

Я отвечаю: «Доехала. Дом полон».

Ниа пишет: «Тогда держись за предметы. Не за людей».

Совет принадлежит разговору, которого я не помню, или нашей обычной работе. Я сохраняю сообщение и убираю телефон.

Хауэлл замечает движение.

— Кардифф?

— Работа.

— Вы можете уехать сегодня, если хотите.

— Мои ключи у Дая.

Дай касается внутреннего кармана.

— Машину переставили. Ключи здесь.

— Верни.

Он смотрит на гроб, на открытую дверь передней, на людей, которые ещё войдут.

— Руки заняты. Отдам, когда закончу.

— Что именно?

— Всё, за что отвечаю.

Ответ можно прочитать как логистику. Помощники Дая уехали; ему самому предстоит выровнять гроб, подготовить крышку, записать деньги и забрать переносные ремни. Связка ключей в кармане не удерживает меня в доме: до дороги несколько шагов, телефон работает, автобусы существуют.

Я всё равно записываю: ключи переданы Даю для перемещения автомобиля; не возвращены на 16:08.

— Это уже лишнее, — произносит Мейри.

— Значит, не повредит.

Я иду на кухню.

Здесь всё осталось на местах, выбранных Олуэн. Сахарница у стены, чайные банки по росту, полотенца сложены в узком ящике. На подоконнике рядом с геранью лежат две таблетки: белая у стекла, розовая возле деревянной рамы. Между ними достаточно места для чашки.

Я останавливаюсь.

— Чьи таблетки?

Хауэлл отвечает из передней:

— Олуэн.

— Почему на окне?

Гвен оставляет тесто и подходит.

— Нашла в спальне на блюдце. Принесла показать врачу.

— На каком блюдце?

— Белом, с синей каймой. Оно в раковине.

— Кто высыпал?

— Я. Блюдце нужно было помыть.

— Зачем мыть предмет из комнаты умершей до приезда врача?

Гвен вытирает руки о фартук.

— Потому что на нём был чайный круг, а я не знала, что ты превратишь кухню в место происшествия.

Хауэлл входит вслед за нами. Держится у двери, не приближаясь к подоконнику.

— Дежурный врач видел таблетки до того, как Гвен перенесла их?

— Я видел. Сделал фотографию на свой телефон и сообщил ему.

— Покажите.

Он достаёт аппарат из внутреннего кармана, находит снимок и поворачивает экран ко мне. На фотографии прикроватная тумбочка Олуэн. Белое блюдце с синей каймой, две таблетки, стакан воды, очки и закрытая книга в синей обложке. Время съёмки — 7:16.

— Отправьте мне исходный файл.

— Разумеется.

— Не через Мейри.

— Я умею пользоваться сообщениями самостоятельно.

На его губах появляется короткое движение, которое могло бы стать улыбкой, если бы он не остановил его раньше.

— Что это за таблетки?

— Белая — от давления. Розовая — обезболивающая. Олуэн принимала их утром.

— Сегодня не приняла?

— Так выглядит.

— Это могло стать причиной смерти?

— Один пропущенный приём обычно не объясняет смерть. У неё была сердечная недостаточность, возраст и несколько хронических состояний. Дежурный врач не увидел признаков, требующих передачи дела коронеру.

— А вы?

— Я увидел умершую женщину в собственной постели, без следов падения и борьбы. Моя оценка не является официальной.

Он снова выбирает слова так, чтобы каждое выдержало запись.

Я фотографирую таблетки на подоконнике, захватывая раму и герань. Отдельно снимаю каждую крупно, затем общий вид кухни. В заметках указываю путь: спальня — блюдце — Гвен — подоконник; исходная фотография у Хауэлла.

— Не трогать, — прошу я.

Гвен поднимает обе руки.

— До какого века?

— Пока не сохраню снимок Хауэлла и не запишу упаковки лекарств.

— Упаковки в верхнем шкафу, — сообщает Хауэлл. — Дежурный врач сверил названия.

— Вы открывали шкаф?

— При Гвен.

— Да, — подтверждает она. — Я стояла рядом и читала мелкий шрифт, потому что его очки остались в машине.

— Мои очки были в кармане.

— Значит, не хотел признавать, что я читаю быстрее.

Хауэлл не спорит.

Я возвращаюсь в переднюю. Олуэн лежит под окном, которое Гвен открыла на узкую щель. За стеклом видна каменная стена и крыша фургона Дая. На кресле возле гроба лежит серый кардиган; одну пуговицу с манжеты срезали, нитка оставлена торчать.

— Кто снял пуговицу?

Дай наклоняется к рукаву.

— Олуэн сама. Кардиган нашли в шкафу таким.

— Почему положили здесь?

— Мейри принесла. Считает, что надо отдать в гроб.

Мейри касается броши на груди.

— Она носила его каждый день.

— Сегодня на ней платье.

— Мёртвым кладут знакомую вещь.

— Она распорядилась?

— Нет.

— Тогда кардиган останется снаружи.

Мейри собирается возразить, но Дай уже переносит одежду на стул у стены.

— До решения семьи.

— Эйра только что объяснила, кто семья, — напоминает Гвен из кухни.

Дай не реагирует.

В дверь стучат. Первыми приходят Сиан и Бетан Льюис. Сиан несёт контейнер с супом, Бетан — маленький конверт. Они входят тихо, здороваются со мной и подходят к гробу. Бетан кладёт конверт на блюдо с деньгами. Дай записывает фамилию.

— Гетин просил передать, — объясняет она.

— Он жив, — отвечаю я.

— Поэтому и передал сам.

— За чей хлеб?

Бетан смотрит на Олуэн.

— За всех, кого она съела у нас.

Формулировка не вызывает смеха. Сиан ставит суп на кухне, возвращается и касается края гроба двумя пальцами.

— Она знала, что Эйра приедет?

— Она знала, что позовут, — отвечает Мейри.

— Я спрашиваю не тебя.

Мейри закрывает рот.

Бетан обращается ко мне:

— Олуэн говорила, что дом перейдёт тебе.

— Дом и хлеб — разные вещи.

— Конечно.

По её лицу видно, что различие она признаёт из вежливости. В деревне наследование редко ограничивается недвижимостью.

За ними приходят ещё люди. Не все входят в переднюю; кто-то оставляет еду у кухни, кто-то передаёт конверт Даю, другие стоят у гроба меньше минуты и уходят, не сказав мне ничего. На блюде появляются новые фамилии. Деньги не смешиваются с пожертвованием на часовню: Дай ведёт отдельную страницу, суммы закрывает ладонью, когда рядом проходит Мейри.

Я сажусь на нижнюю ступеньку лестницы и записываю входы. Время, имя, предмет. Не потому, что это дело. Потому что без записи дом начинает говорить голосом большинства.

Ффион звонит в половине шестого.

Я выхожу на крыльцо.

— Ты внутри? — спрашивает она.

— На ступеньке.

— Кто там?

— Дай, Гвен, Мейри, Хауэлл. Люди приходят с деньгами.

— Деньгами?

— Тому, кто съест за Олуэн.

Ффион молчит несколько секунд.

— Ты согласилась?

— Нет.

— Отказалась?

— Попросила закрыть гроб. Дай разделил решения.

— Удобно.

— Точно.

— Ключи у тебя?

Я смотрю через окно. Дай стоит возле блюда, его куртка висит на спинке стула. Связка может находиться во внутреннем кармане.

— У него.

— Почему?

— Переставлял машину.

— Эйра.

— Я могу выйти пешком.

— Я не про побег. Я про то, что ты должна замечать, когда люди оставляют тебе формальный выбор и забирают все удобные движения вокруг него.

На дороге останавливается машина. Из неё выходят пожилая женщина и мужчина с круглой коробкой для торта.

— Я замечаю.

— Я еду.

— Из Освестри?

— После закрытия аптеки.

— Это несколько часов.

— Значит, не начинай без меня.

— Я ничего не обещала.

— Обещай это.

Я смотрю на дом. В передней люди занимают места вдоль стен, гроб остаётся открытым, крышка стоит у фотографии Бранвен. Гвен уже придала маленькому хлебу круглую форму и положила под ткань у радиатора.

— Дай считает срок от смерти, — объясняю я. — Они хотят сегодня.

— Они могут хотеть на безопасном расстоянии от твоего рта.

— Ффион.

— Что?

— Я позвоню до решения.

— Не после.

— До.

Она принимает.

Когда возвращаюсь, Хауэлл стоит возле фотографии Бранвен. Снимок поставили лицом в комнату; мать смотрит чуть левее камеры, на плече ремень рабочей сумки. Хауэлл не касается рамки.

— Вы её помните? — спрашиваю я.

— Да.

— Хорошо?

— Врач запоминает людей выборочно. Бранвен задавала вопросы, которые заставляли перечитывать записи.

— Какие записи?

— Лекарства, вызовы, время посещений. Она была хорошей районной медсестрой.

— Вы работали вместе в день её смерти?

Он переводит взгляд на меня.

— Сейчас похороны Олуэн.

— Это не ответ.

— В день смерти вашей матери я был в приёмной. Давал показания коронеру. Материалы доступны семье.

Мейри зовёт его к двери: пришла женщина, которой тяжело подниматься по ступеням. Хауэлл отходит, оставив фотографию Бранвен на подоконнике.

Я записываю его формулировку дословно.

В день смерти вашей матери я был в приёмной.

Не «весь день». Не «во время смерти». Приёмная — место, не время. Судебная работа учит слушать размер утверждения; люди охотно дают широкий ответ узкими словами.

Гвен выносит из кухни чай. Чашки разные, блюдца не совпадают. Одну ставит возле меня.

— Пей.

— Не хочу.

— Это не вопрос.

Я беру чашку. На поверхности чая отражается окно, за которым начинает темнеть.

— Ты знала, что они принесут деньги? — спрашиваю я.

— Знала.

— Почему не предупредила?

— Ты бы ехала медленнее.

— Я всё равно приехала.

— Вот именно.

— Ты хочешь, чтобы я ела?

Гвен садится рядом на ступеньку. Фартук покрыт мукой, на предплечье след от края миски.

— Я хочу, чтобы Олуэн не оставили за дверью её собственного обычая.

— Это не ответ про меня.

— Про тебя я не знаю, чего хотеть. Ты ребёнком видела слишком много дверей, которые закрывали перед хлебом. Взрослой стала уезжать до того, как их открывали.

— Значит, могу уехать сейчас.

— Можешь.

Она смотрит в переднюю.

— Люди всё равно будут говорить.

— Люди говорят при любом результате.

— Да. Поэтому выбирай не их.

Гвен встаёт и уносит пустой поднос в кухню. Это первый человек в доме, который не предлагает мне правильного решения. От этого её слова тяжелее.

К семи входная дверь закрывается. Дай считает деньги при мне, не называя общую сумму вслух; каждую купюру возвращает в подписанный конверт, конверты складывает в жестяную коробку. Я прошу отдать их семьям. Он отвечает, что вернёт после моего отказа, когда отказ будет произнесён перед свидетелями.

— Почему перед свидетелями?

— Чтобы завтра никто не сказал, что я закрыл гроб раньше твоего ответа.

— Ты защищаешь себя.

— Всегда.

Он переносит коробку на верхнюю полку буфета. Ключ от неё висит у него на поясе.

Мейри расставляет стулья. Сиан помогает Гвен на кухне. Бетан ушла к отцу, однако её конверт остался на блюде до пересчёта. Хауэлл сидит у стены, трость между коленями, и беседует с пожилым мужчиной, который пришёл последним. Их голоса не слышны целиком; мужчина держит Хауэлла за рукав и несколько раз повторяет имя своей жены.

Олуэн лежит в центре дома, где при жизни никогда не позволяла людям переставлять мебель без её участия.

Я поднимаюсь наверх.

Её спальня открыта. Постель снята до матраса; бельё Гвен сложила в корзину, одеяло висит на спинке стула. На тумбочке остался светлый круг от блюдца, синяя книга и очки.

Книга называется «Списки прихода Лланголвена, 1908–1946». Между страниц вложена записка, но я не вынимаю её. Сначала фотографирую обложку, положение очков и светлый круг на дереве. Записка видна только краем.

Шкаф с лекарствами закрыт. На ручке нет ключа; замок простой, деревянный. Я открываю ящик тумбочки. Внутри носовые платки, батарейки для слухового аппарата и моток серой нити. Ни одной тетради.

Из коридора видна моя старая комната. Дверь распахнута, на кровати лежит сумка из Кардиффа, которую кто-то поднял из машины. Значит, Дай или его помощник открывал багажник моими ключами. Я не давала разрешения.

Спускаюсь.

— Кто принёс сумку?

Дай поднимает глаза.

— Я.

— Ты открыл багажник.

— Ключ был у меня.

— Это не разрешение.

Он принимает замечание без оправдания.

— Сумку оставить в машине?

— Надо было спросить.

— Да.

Одно слово. Никакой защиты. От этого злость не получает поверхности.

— Верни ключи.

Дай снимает куртку со спинки стула и проверяет внутренний карман. Связка звякает в руке. Он смотрит на часы.

— Через несколько минут.

— Почему не сейчас?

— Хлеб подошёл.

Гвен входит с круглым караваем на деревянной доске. Корка светлая, в середине неглубокий надрез. Рядом на подносе стоит соль в маленькой стеклянной банке и пустое блюдце.

Ффион ещё в дороге.

— Я обещала позвонить до решения.

— Звони, — разрешает Дай.

— Мне не требуется разрешение.

— Тогда звони.

Я набираю Ффион. Она отвечает через громкую связь автомобиля; слышны указатель поворота и навигатор, называющий расстояние до Лланфиллина.

— Они начинают, — сообщаю я.

— Я в сорока минутах.

— Дай спрашивает сейчас.

— Попроси подождать.

Я смотрю на него.

— Сорок минут.

— Хлеб остынет, — отвечает Гвен.

Ффион слышит.

— Гвен, мёртвые не оценивают температуру корки.

— Живые оценивают.

— Тогда дайте Эйре поесть его завтра за завтраком, если ей захочется.

Мейри подходит к телефону.

— Обряд не назначают по рабочему расписанию аптеки.

— И человека не назначают на обряд по расписанию часовни.

— Ффион, вас здесь нет.

— Поэтому говорите громче.

Дай протягивает руку.

— Телефон оставь включённым. Свидетелем будет и так.

Я кладу аппарат на подоконник возле фотографии Бранвен. Ффион остаётся на линии.

Стулья отодвигают к стенам. Дай переносит деревянную доску к гробу, однако хлеб пока не кладёт. Мейри встаёт у изголовья, Гвен — возле кухни. Сиан остаётся у двери, Хауэлл выбирает место у буфета, откуда видны мои руки и лицо Олуэн.

— Что именно я должна сделать? — спрашиваю я.

Дай отвечает по порядку:

— Хлеб кладут на крышку или на доску над открытым гробом. Соль справа. Берёшь двумя руками, ешь до конца. После этого крышку закрываю.

— Что я ем?

Мейри произносит:

— Её грехи.

— Я спрашиваю Дая.

Он смотрит на хлеб.

— То, что семья считает её грехами.

— А ты?

— Я отвечаю за действие.

— Если откажусь?

— Уберу хлеб. Закрою крышку. Деньги верну по фамилиям.

— И Олуэн уйдёт голодной, — добавляет Мейри.

— Это ваша формулировка.

— Это наш обычай.

Хауэлл говорит со своего места:

— Результат отказа существует только в вере присутствующих.

— Вы повторяете это так, чтобы любая сторона могла считать вас своим.

— Привычка врача.

— Удобная.

— Часто.

Ффион через телефон спрашивает:

— Эйра, ключи где?

Дай держит их в руке. Связка лежит на его ладони, брелок суда свисает между пальцами.

— У него.

— Положи на стол, Дай.

Он смотрит на телефон, затем на меня.

— После хлеба или отказа.

— Вот теперь это давление, — произносит Ффион.

— Это порядок, — отвечает он. — Я не дам ей уехать в середине, оставив открытый гроб и людей в доме.

— Машина принадлежит ей.

— Ключи верну при любом ответе.

Я подхожу и забираю связку из его ладони.

Дай не удерживает.

Ключи оказываются у меня. Значит, клетка существовала лишь до проверки. Я кладу их на подоконник рядом с телефоном, чтобы Ффион услышала металл.

— Теперь спрашивай.

Дай берёт хлеб с доски. Отрезать ничего не требуется: маленький каравай испечён для одного человека. Он ставит доску поперёк открытого гроба, ниже сложенных рук Олуэн. Дерево опирается на края и не касается ткани.

Мейри открывает банку. Дай забирает её, насыпает соль в блюдце и ставит справа.

Я смотрю на Олуэн.

В доме нет ни одного предмета, который объяснял бы, почему именно я. Есть родство, ожидание и деньги, принесённые до ответа. Есть бабушка, которая много лет ела за чужих мёртвых и не оставила мне прямого распоряжения. Есть люди, уверенные, что кровь заменяет согласие.

На синей книге в спальне лежит записка. На полках могут быть тетради. Бранвен умерла, когда мне было пять. Олуэн прожила ещё двадцать восемь лет среди вещей, которые не объясняла.

Ффион зовёт меня по имени из телефона.

Я не отвечаю ей. Дай кладёт хлеб на доску. Соль ставит справа.