Читать книгу: «Всему своё время»

© Андрей Басов, 2024

© Интернациональный Союз писателей, 2024

* * *

Посвящается 95-летию Киренского района Иркутской области

Некоторые исторические справки взяты в архиве краеведческого музея Киренского района

Предисловие

За какие грехи Россия лишилась царя, величия и империи – непонятно. Возможно, ответ надо искать в Библии. Однако, как бы оно ни было, беда нашего народа случилась оттого, что он легко пошёл на поводу соблазна и не ценил то, что имел. Даже в наше время многие ведутся на ложную и провокационную информацию в Интернете, начинают агрессивно полемизировать и поливать грязью нынешнюю политику, что полностью подтверждает вышесказанное. Наш район – отражение России. Ведь маленькое – это уменьшенное большое. Если внимательно посмотреть, как обстоят дела в нашем районе сегодня, можно сделать смелые выводы, что происходит в целом по стране. Не знать своего прошлого – всё равно что войти в огромную незнакомую комнату без освещения. Чтобы увидеть, где что находится, необходимо включить свет. А именно – заглянуть в исторические источники. За годы своего существования город Киренск и Киренский район накопили богатую историю, воспитали не одно поколение патриотов и вывели в свет значимых для государства людей. Мы можем гордиться достоянием нашего города и всего района!

Однако есть моменты, о которых мы теперь вспоминаем с грустью. Мне пришлось перелопатить массу материала, и я понял, что влияние террора на советское общество в сталинские годы не было значительным и массового страха перед репрессиями 1930-х годов не ощущалось, если, конечно, не брать во внимание естественное проявление душевных переживаний. Почему? Да потому что дальнейшие перспективы были обрисованы людям слишком заманчивыми: земля – крестьянам, заводы и фабрики – рабочим. И люди поверили в эту сказку, чем и воспользовались недруги, ступив на русскую землю. Однако у каждого человека есть статус, взгляды, позиция, и вполне естественно, что лучше народ не зажил. Человек никогда не поднимется выше того, сколько ему дано свыше. Если он рождён генералом – будет генералом, если мусорщиком – будет мусорщиком. Бывают, конечно, исключения, и мусорщик по каким-то каналам поднимется до генерала, но хорошего из этого ничего не выйдет. Он займёт не своё место и принесёт вред. Ведь Судьба предусматривает для каждого собственную дорогу, и каждый приходит в этот мир исполнить личную миссию, с чем и необходимо смириться каждому человеку, живущему на земле. Да и любой режим предусматривает социальные слои, без чего неспособно существовать государство.

Однако не парадокс ли? У мусорщика в разы больше заносчивости, нежели у генерала. Вспомним нынешнюю окраину России, где президентское кресло занял тот, кто во времена собственного лицедейства на сцену приносил мусор и поливал грязью своих соотечественников. Его гордыня низкого происхождения привела к безвозвратным потерям огромного количества невинных людей. Поверившие в сказку, что фабрики и заводы будут принадлежать рабочим, а земля – крестьянам (а это основная масса), ринулись уничтожать Русь и рушить православные храмы. Хочу заметить, что Сталин как верующий человек всегда был недоволен уничтожением православия. Семинаристское образование помогало ему пытаться в 1923 году остановить гонение на церковь. Тогда ещё главный разрушитель храмов Ленин был жив. Однако на тот момент Сталин не имел достаточно полномочий, чтобы встать грудью на защиту Русской церкви, и вполне естественно, что его никто не услышал. Но народу объяснили иначе по поводу веры в Бога, и теперь они сами себя объявили богами. Вместо святых икон в домах стали вешать на стены портреты Ленина, который говорил: мы вместе построим коммунизм, и будет от каждого по способностям и каждому по потребностям.

Но у этой сказки был плохой конец, и жизненный уровень людей стал резко падать. Вчерашние герои, проливавшие кровь за свою свободу и возомнившие себя в скором будущем боярами, купцами, графами, горько сожалели о случившемся. До них дошло, что это был просто-напросто развод. Так работают авантюристы, задача которых – одурачить и ввести в заблуждение выбранную ими жертву. Только царь мог ощущать чувство собственности, так как территория передавалась из поколения в поколение и наследника на престол готовили с рождения. Родовая земля, фамильные имения, императорская династия. Соблазнив любителей лёгкой наживой, сделав шаг в прекрасное будущее, дьявол разделил страну пополам. Ведь к власти пришли люди без роду и племени, вечно находившиеся в тени, и беззаконно отняли у правообладателей всё их родовое достояние. Патриоты встали на защиту Отчизны, оказав сопротивление обманутому и бунтовавшему народу. Оголив шашки, они пошли вперёд – за униженную честь, за Отечество и царя. Многим противникам социалистического строя очень хотелось вернуть царский режим, и этих людей несложно понять. При царе жили лучше. Да и вообще без царя, без князей, без бояр Россия неспособна существовать, так как для них она – родная земля, для проходимцев – чужая.

Россия очень хорошо развивалась в царское время, несмотря на то что шла война. Зарплата была выше, а цены в магазинах – ниже. Народ ликовал, и бедности как таковой не существовало. Об этом часто вспоминал Алексей Косыгин и сравнивал свою нынешнюю зарплату с зарплатой своего отца, Николая Косыгина, токаря теперь уже ленинградского завода. В царское время отец получал больше в разы, нежели теперь сын. Царские купцы украшали города и в каждое здание закладывали индивидуальные архитектурные задумки. У нас ещё осталась возможность сравнить дореволюционные постройки и нынешние. Далеко ходить необязательно. Щелкунов и Метелев возводили красивые торговые дома, и мы их видим на нашей набережной. А сколько необычности и оригинальности в архитектуре бывшего винно-водочного завода. Вспомним Анну Ивановну Громову, которая делала огромные благотворительные взносы на развитие страны и инвестировала в производственные отрасли. Подобных примеров можно привести тысячи, и всё это говорит об огромном патриотизме людей царского времени. Когда люди опомнились и поняли, что случилось, менять что-либо было уже поздно. Красные захватили власть и вовсю диктовали свои правила:

– Хотели землю? Пожалуйста, берите.

– Но нам не хочется работать по принуждению за несколько мешков муки в год по трудодням, – заголосили они и начали огрызаться.

Тогда в колхозы стали загонять силой.

– Это же прямое принуждение к рабству.

Дошло до них, что хорошего впереди их ничего не ждёт.

– А чего вы хотели? Думали, все станете управлять миром? Сдайте документы и с утра выходите в поле.

Рабочих на заводах и фабриках тоже поджидало полное разочарование. В стране наступило разногласие. Основная часть россиян была недовольна ворвавшейся в их жизни, словно ураган, властью, и после революции страна ещё долгое время стояла на грани другой революции. Но не каждый способен громогласно заявить о своих противоречивых взглядах, и страх всё-таки принудил их принять предлагаемую альтернативу. Успокоили себя тем, что впереди горят маяки светлого будущего: это придавало им сил, и они с энтузиазмом принялись строить мир мечты. «Не успеем пожить мы, так хоть наши дети поживут», – думали они. Несогласные же стали устраивать диверсии и подстрекать легко ведомых людей к протестам, которые теперь уже возникали исподтишка. Для успокоения послереволюционной волны надо было принимать какое-то решение. Неизбежность войны тоже сыграла огромную роль. Ведь те, кто сегодня сеет смуту, завтра перейдут на сторону врага. И тогда советская власть пришла к вынужденной мере, развернув колоссальную зачистку. Любимое выражение Сталина «Нет человека – нет проблемы» приобрело свою актуальность, и именно с него ещё в 1917 году заработал маховик репрессий для подавления непокорной массы. Однако раскручивался он поэтапно и набрал мощь лишь к середине тридцатых годов. Несогласных решили истребить. Как говорится, рыба гниёт с головы. И, конечно же, маховик репрессий был запущен прямо из Кремля и постепенно докатился до самых отдалённых уголков страны.

Началось всё с войны в самом близком окружении вождя пролетариата. Так бывает в любой революции. Вначале сторонники вместе устраивают государственный переворот, а потом начинают делить власть. У каждого из его врагов имелись свои люди не только в армии, но и в целом по стране. Судебные тройки распространились повсюду, в их состав входили местный партийный руководитель, местный руководитель НКВД и местный прокурор. Но они никогда не видели подсудимых лично. Им приносили дела, и в течение суток они рассматривали несколько десятков, сотен, а иногда и тысяч дел. Они появились по приказу № 00447. Вся эта операция велась в условиях сверхсекретности, ускоренными темпами. Тройки работали по доносам, срок – десять дней. Срочность определялась с приближением войны с Германией, которая была неизбежной. Ведь основную задачу Европа выполнила: устранила царя и ослабила страну. Поэтому в первую очередь необходимо было навести порядок в армии, откуда и был дан кровавый старт.

В своей книге мне не хочется апеллировать к громким именам. Они и так хорошо всем известны. Скажу одно: любые государственные перемены связаны с репрессиями, и не будь их, ещё неизвестно, чем бы всё закончилось. От неугодных людей избавляются, однако и остальных, покорно склонивших головы, необходимо чем-то отвлечь. Мало ли что, вдруг они от незанятости переметнутся на сторону протестующих. Появились спортивные общества и агитационные структуры для привлечения людей к спорту. Таким образом в стране возникли спортивные клубы, различные секции и стали резко развиваться. Гениальнее и выдумать невозможно. Но голодовка вынудила новое правительство прибегнуть к возрождению частной собственности. Основная часть элиты покинула Россию, и их места заняли вчерашние холопы, всегда с завистью смотревшие на своих хозяев. Вполне естественно, что им захотелось купеческого раздолья, и они выставляли на вид своё величие, превосходство и благополучие. Поднялась новая волна противоречий, и многих перестроившихся на новый лад людей нэпманы бесили. За что боролись, на то и напоролись? Больше четырёх миллионов детей-сирот по всей стране, у которых родителей отняли революция и гражданская война. А эти зажравшиеся твари жируют в ресторанах и сорят деньгами!

Когда в нашем городе один человек в преклонных годах признался, что в подвальном помещении бывшего здания НКВД закопаны трупы людей, попавших в мясорубку репрессий, я задался вопросом: действительно ли сталинские репрессии являлись трагедией для страны или же это всё-таки спасение нации и удержание себя на плаву, во власти? Естественно, удержание власти любой ценой, потеря которой грозила не только политическими, но и личными рисками десяткам тысяч большевиков. Да, это трагедия, но трагедия для их близкого окружения, не более того. Репрессии имели ограниченный характер и не коснулись большинства советского народа. Ведь к тому времени социалистический строй втянул в свой поток в основном всех и вовсю набирал обороты. Всеобщая бедность народа рождала новое мышление, и если кто-то, на их взгляд, жил хорошо, автоматически переходил в разряд недобитых буржуев. Поэтому советское общество скорее поддерживало сталинский режим, чем боялось его. У большинства появилась возможность продвигаться вверх и участвовать в общественной жизни, чего им всем и не хватало в царское время.

Взять, к примеру, новые направления – комсомол или спорт. Как говорится, с волками жить – по-волчьи выть, и Сталин избавлялся, по его мнению, от предателей, вредителей, заговорщиков – от людей, которые до сих пор мстили за собственные обиды и никак не могли найти смирение в собственной душе. Никто безвинно не пострадал, как теперь преподносят нам. С другой стороны, какие же они предатели? Пришли неизвестные люди и отобрали у них то, что переходило из поколения в поколение и принадлежало им, что было создано ещё их предками. То, что они приумножали собственным трудом и жили во имя Бога, царя и России. К тому же аналитики и здравомыслящие люди прекрасно понимали, что это прямое вмешательство в историю Российской империи и разрушение российского достояния и культуры. А самое важное – убийство веры в Бога. Их протест – вполне оправданная реакция на беспредел. Однако система сменилась, и это необходимо было понимать. Основной задачей, стоявшей перед новой властью, было загнать всех в общий котёл, и для достижения своей цели она шла на абордаж. В те времена была создана структура осведомителей, и случайного обывателя никто и слушать бы не стал. Были специально обученные люди, прошедшие ускоренные курсы, и ни один из них не решился бы из чувства мести преподнести ложную информацию в НКВД. Страх препятствовал обману, и нужна была хотя бы маленькая зацепочка. Им было хорошо известно, хозяин каких именно слов несёт потенциальную угрозу в предстоящей борьбе с врагом и в подрыве уже сформировавшегося общества. Элементы критики партийной ячейки уже вызывали подозрение и определяли его как врага. Подобные взгляды грозили разобщением общества. Кулаки, уголовники, а также политические противники уничтожались. Они выглядели как люди, которые ведут аполитическую деятельность.

Самым страшным для страны явлением была реставрация капитализма. Достаточно было поддержать разговор на подобную тему, и это уже становилось основанием для ареста. Чем и пользовались стукачи. Они провоцировали на подобные темы своих неприятелей и, если оппонент хотя бы чуть-чуть обмолвился не в пользу советской власти, бежали с доносом. Однако в результате подобной деятельности Сталин навёл порядок в стране. Сосед боялся соседа, а сотрудник – сотрудника. Появилось дипломатическое мышление, чтобы уживаться с людьми разных характеров. После войны репрессии продолжились, но теперь уже стали создаваться трудовые лагеря и заключённых привлекали к работе. Только в Ангарске существовало около пятидесяти лагерей, чтобы построить завод по переработке нефти из трофейного оборудования. Из этого можно сделать вывод, что подобное происходило в целом по стране. Это был самый ужасный период, но он позволил за короткое время отстроить города и поднять промышленность. Позднее «придумали» уголовную ответственность за тунеядство. Если человек не был трудоустроен в течение трёх месяцев, то лишался свободы до двух лет. Вот такая реальность социалистического строя, и смирение советских граждан было от безвыходности. Люди знали, чем закончатся их эмоциональные всплески, поэтому вставали и шли утром на работу, за которую получали мизерную зарплату.

Но не всё так печально было в годы СССР. Многие передовые технологии развивались в тот период, и мы с гордостью вспоминаем это. Каждый получал бесплатное образование, и в других странах об этом можно было только мечтать. Первая ракета в космосе на века закрепила славу советской эпохи. В плане организации мы можем позаимствовать опыт нашего старшего поколения. Однако чтобы навести порядок и переиначить мышление народа, пришлось прибегнуть к крайним мерам. Хочется вспомнить и НКВД, который в годы Великой Отечественной войны внёс неоценимый вклад в нашу Победу. Ведь именно 132-й отдельный батальон войск НКВД первым принял на себя бой за Брестскую крепость. Насмерть стояли на дальних и ближних подступах к Ленинграду дивизии войск НКВД. Они охраняли промышленные объекты. Вели борьбу с диверсантами и шпионами. Обезвреживали бандитов и зачищали от них города. Решали и многие задачи, несвойственным им. Создавали заградотряды во время штурма и не позволяли солдатам бежать. Мы ещё долго не закроем эти в чём-то удачные, а в чём-то неудачные страницы нашей истории. Но всему своё время, и в каждом периоде есть свои этапы, и мы не имеем права судить строго то или другое время.

Глава 1

Говорят, что Сибирь – это где-то у чёрта на куличках. Однако с таким мнением можно поспорить. В былые времена на прекрасных берегах реки Киренги и реки Лены для крестьян был поистине рай, и жили они да и продолжают жить у Христа за пазухой. Чем сплочённее и трудолюбивее семья, тем богаче.

Село Никольск стоит на высоком берегу реки Лены, а напротив него река Киренга с ней сливается. Основатель рэкета, великий Чингисхан, в своё время заселил на берега этих чудных рек не одно поколение монголов, которые быстро адаптировались к суровым условиям и жили охотой и рыбалкой. Как русские цари ссылали людей для завоевания и освоения Сибири, так и монгольские ханы, только намного раньше, взяв Россию в оборот, поверили в себя и пытались повсюду раскидывать рассадники своего народа. Придёт время, думал тогда Чингисхан, и мы сдвинем границы вглубь Сибири. А пока дикие племена пусть обживают эти богатые и никем не тронутые земли. Буряты – те же монголы, не пожелавшие возвращаться на родную землю, которых сам Чингисхан и нарёк бурятами. За триста лет во времена своего нашествия монголы заселили своим народом Забайкалье, Сибирь и Север. Кто-то сбегал из армии сам, дабы не оказаться под грозной саблей хана, кто – ещё как-то. Обстоятельства складывались по-разному, и все они почему-то имели некоторые отличия друг от друга. Это дало повод обозначить их разными нациями: эвенки, тунгусы и так далее. Когда стали приходить первые русские на берега Лены и спускаться по ней вниз, им было непросто закрепить за собой какой-то участок земли, так как окрепшие монголы уже считали себя коренными жителями и не пускали людей, непохожих на них.

У подножия скалы Никольского берега и существовало одно из подобных диких племён. Однажды к этому берегу пристал чужой плот. Незнакомые люди вышли с него, одного оставили на берегу. Это был Илья Степанович Мяконьких. Утомлённый долгой дорогой, он не смог пойти с остальными, которые поднялись в гору. Именно на том месте, где вскоре над деревней возвысилась великолепная церковь Святых Козьмы и Дамиана, костры развели и стали спать укладываться. Эта церковь будет возведена на пожертвование иркутского купца Николая Пежемского и освящена 25 мая 1863 года. Войдёт в приход киренской Спасской церкви. Монголы, которым дали позже название тунгусы, дождались, когда те уснут, и не позволили больше проснуться им. Утром пришёл тот, кто остался ночевать у реки. Видит: все друзья его повержены стрелами острыми. Взмолился он и простёр руки к небу. И спустилось облако с небес, в котором увидел человек облик святого Николая Угодника, покровителя путешественников и землепашцев, и услышал слова он: «Предай земле путников погибших и оставайся обживать места эти. На заре и на закате молись Богу православному, ибо такой завет тебе отныне и навсегда». Монголы видели явление святого лика и молились своим богам, дабы не случилось с ними чего. А человек осенял крестом себя с того дня и поклоны клал низкие, а тунгусы наблюдали за мольбой его откровенной, чувствовали саму силу небесную и понимали, что он находится под покровительством Высших сил. Святой, стало быть, человек-то, с Богом связан. И ушли дальше по тайге, поселились у реки, назвали которую позже Тунгуска. Таким образом, данное село, взяв имя Николая Угодника, постепенно превратилось в Никольск, из чего можно сделать смелый вывод, что земля эта святая.

Постепенно деревня наполнялась народом. Здесь обживались переселенцы из разных отдалённых уголков России. Каким-то чудным образом им удавалось находить между собой согласие и по-честному делить земельные участки. Стали заниматься земледелием. Сеяли пшеницу, ячмень, рожь. Выращивали овощи, картофель, с которым по вкусу мало что могло конкурировать.

* * *

Одно из любимейших мест для никольской молодёжи – это верхняя часть деревни с названием Исток. Там начинается пешая тропа до города по берегу Лены. Ведь транспорта не было, и люди передвигались на своих двоих. От запаха цветущей черёмухи на Истоке весной кружилась голова. По вечерам там гуляли влюблённые пары, а в праздники проводили маёвки. Так они называли коллективное гулянье на природе начиная с мая.

Род Мяконьких занимал лидирующую позицию в деревне. Ведь они имеют корни основателя этой деревни, Ильи Степановича, казака-первопроходца, долго искавшего себя по всем уголкам Сибири. И вот однажды Николай Угодник указал ему, где его истинное предназначение быть вовеки и навсегда. Время шло, отцы передавали свои угодья сыновьям, а те – своим, и таким образом продолжалась династия землепашцев. Их земли занимали основную часть деревенских полей. Начиная от ручья, который делил деревню на две половины, и вниз по Лене земля принадлежала им. Несмотря на то что между собой братья были не особенно дружны, на косой посторонний взгляд объединялись и все вместе давали отпор обидчику.

Александр, высокий, крепкий, с деревенской неуклюжестью мужик, был очень верующим, в своё время окончил церковно-приходскую школу, что существовала при Никольской церкви. Человеком он был серьёзным, с ярко выраженными лидерскими качествами. С раннего возраста ставил перед собой конкретные задачи и добивался их выполнения. По наследству братьям перешла мельница на Верхней речке. В своё время их предки, что от природы были наделены невероятной дерзостью, отняли её у Ивашки Бубнова вместе с островом и близлежащей землёй по берегу Речки (ныне река Черепаниха), а самого его посадили на плот и отправили вниз по Лене. Позже ходили слухи, что он вернулся обратно в Нижнеудинск. Так эта земля за Никольском и числится до сей поры. Однако со временем стали забывать, что принадлежит мельница всему роду Мяконьких, и каждый из братьев стал в отдельности на неё претендовать. Хотя что им делить-то, братья же! Но бизнес есть бизнес, и так как она приносила хороший доход, Александр как мог отстаивал свои права на мельницу. Но брат Иван не в силах был с этим смириться, и на этой почве между ними часто происходили неурядицы. Он не терпел контроля и необходимости подчиняться кому-то. Чаще пытался добиться лидерского положения. Все братья имели дерзкий и непокорный характер. Именно эти качества сословия рода Мяконьких позволили взять верх над деревней и в раздоре жить между собой.

Был у них ещё брат Алексей, но он больше жил особняком и старался быть независимым от всех. Замкнутый и малообщительный крестьянин изолировал себя от общества уже давно и мечтал о собственной деревеньке. Лишь в пьяном угаре в нём просыпался истинный боярин. Он запрягал коня, ехал в город, находил цыган, сажал их в сани, и они его развлекали несколько дней. В дни загула он объезжал все близлежащие деревни. Если услыхал народ звуки гитары и цыганские голоса, между собой сразу же начинали судачить: «Лёшка Никольский гуляет, ну держись, деревня». А Лёшка обязательно жертву найдёт и бой кулачный устроит. Сам по себе был здоровый, истинный русский богатырь. Но через три дня спесь с него слетала, и его вновь было не видать.

Со всех деревень везли крестьяне зерно перемолоть в муку, и Александр имел с каждой партии свою долю. Брат Василий тоже не потерпел единоличного пользования наследственной мельницей, и так как он обладал более скрытным характером и чаще вступал в закрытый бой, в итоге она загорелась. Особо не пострадала, но урон огонь, конечно же, нанёс. Братья Мяконьких жили в наследственных пятистенных домах по берегу реки Лены. Как уже сказано выше, деревню делит ручей, через который сообща ещё в конце восьмидесятых годов позапрошлого столетия построили мост. Нижнюю часть деревни занимал род Мяконьких. Жили все вместе, большими семьями. Были у них сельскохозяйственные конные машины и разный инвентарь. В основном работали сами, но в посевную и уборочную приходилось нанимать людей. Платили они им хорошо. Кормили и во всём помогали.

Верхнюю часть от ручья занимал род Полосковых, а край деревни и ближе к полям – семья Сурановых. Василий Васильевич Полосков после смерти отца, Василия Капитоновича, жил в его стареньком доме. Хозяйство было небольшое, но на жизнь хватало. Его друг, Алексей Воронин, проживал за ручьём, на другом конце деревни. Как-то Василий зашёл к нему в гости.

– Быть добру, – произнёс он своё привычное приветствие, переступив порог.

– Проходи, Василий, здравствуй, дорогой, – пригласил его Алексей. – Как раз чайник закипел. Сейчас заварю чайку индийского, да потолкуем. – Василий сел за стол и стал закручивать самосад в газету.

Деревенское убранство особых отличий не имело. Куда ни зайди, везде у порога стоит курятник, где зимой живут куры. У стены – лавки, деревянные кровати с пуховыми перинами. В зале – круглый стол и комод, на стенах – фотографии в рамках. В кухне (куть) – русская печь, стол, шкаф, где стоят деревянная посуда и берестяные туеса, в углу – ухват, клюка, помело, сковородник. Хлеб пекли сами, на своей закваске из хмеля, он был очень вкусный. Кроме булок пекли калачи, которые друг занёс с улицы, они уже отошли от холода, и он угощал ими гостя. Воронин был женат на дочери сосланного в Сибирь поляка Василия Быстрицкого, который с другими ссыльными поляками строил дорогу. (Она до сих пор так и называется – Польская.) По прибытии он поселился в деревне Хабарова по соседству с тёткой Аполлинарией (Полинарьей) Кузаковой, которая была родом из деревни Бур. Однажды она говорит Быстрицкому:

– Слушай, Васька, у меня в деревне есть девка хорошая, Анькой звать. Давай тебя сосватаем за неё, да и живите.

– Ну, коли хорошая девка, давай сосватаем, – согласился Васька, запряг лошадь, и помчали они в Бур. Тётка Полинарья долго не церемонилась с Анькой.

– Собирайся, – сказала она ей. – Пора замуж выходить да детей рожать. Иначе в этом Буре так и прокиснешь в девках.

Привезли её в деревню Хабарова, женился на ней ссыльный поляк, а позже стали появляться дети. Старшая, Настасья, незаметно выросла, вышла замуж за Алексея Воронина и переехала в Никольск к мужу.

Василий и Алексей сидели за столом, пили чай с калачами, вспоминали былые времена. В дом вошла девица, молодая, стройная, красивая, румяная с холода. Поставила вёдра с водой, что с реки принесла на коромысле. Глянула в глаза Василию смелым взглядом и обожгла его сердце. А когда сняла полушубок, он увидел её точёную фигуру – и вовсе голову потерял.

– Что за молодуха в доме твоём поселилась? Не видел прежде её на твоём дворе, – заинтересовался он.

– Да это сестра младшая, Настасьи моей, Валентина, – сказал Алексей. – Нам-то работать надо, вот её мать и отправила возиться с детьми, помочь старшей сестре.

– Понятно, – задумался Василий. – Нет в моём доме хозяйки, – обмолвился он наконец после некоторой паузы. – А эта бы как раз сгодилась.

– Так в чём дело? – лукаво улыбнулся Алексей и, чуть прищурив глаза, глянул на него. Дескать, вот она, бери её, пока она тёпленькая.

– Ну, ясно, – с благодарностью поклонился Василий, поняв, что самому надо двигаться дальше. Никто за тебя ничего не сделает. – В долгу не останусь, – сказал он напоследок и ушёл домой, где никак не брал сон его несколько ночей.

Перевернула Валентина жизнь его, поставила с ног на голову. После этого Василий чаще стал наведываться к Алексею да с Валентиной при случае разговоры заводить, а она смеётся, заигрывает с ним да интереса побольше вызвать старается.

Когда Василий узнал, что она уехала обратно к родителям, запряг коня и помчал в деревню Хабарова сватать невесту. Ссыльный поляк Быстрицкий долго не раздумывал да и цену не набивал. Согласился выдать дочь замуж.

– Чего ей дома-то сидеть? Пусть внуков рожает, которые будут сибирскую землю Польшей обволакивать, – сказал он и выпил с будущим зятем самогона.

Да и Валентина была не против изменить жизненный вектор. Наспех собрала свои скромные пожитки, попрощалась с родителями. Хозяин дома проводил их до саней, и упряжка скрылась за поворотом.

Таким образом Валентина Васильевна Быстрицкая умчала в новый мир, и сердце её обрело покой. Ведь устала она уже с чужими детишками возиться, пора бы и своих завести. Сыграли свадьбу и нарожали детей. У Василия был опыт, накопленный предыдущими поколениями и предками, и поэтому семейный уклад этих двух чужих по духу и мировоззрению людей складывался всегда удачно. Валентина боялась и уважала мужа, что давало повод для мира и согласия в решении бытовых вопросов. А по вечерам развлекала его песнями голосом, слушать который можно часами без устали. Василий был хваткий мужик. Старый дом отца снёс, заготовил лес и на том же месте построил новый. Поставил одноярусный амбар, хлев и занялся разведением своего хозяйства. Валентина с детьми, которые очень быстро выросли и превратились в надёжных помощников, ему во всём помогали, и семья в наёмной силе не нуждалась. Всегда справлялись сами и за помощью к людям не обращались. Старшая, Александра, с непокорным характером и дерзкой натурой, была очень трудолюбивая и настойчивая, своего не упустит. В хозяйстве имелся собственный сельхозинвентарь. Дети росли, и дело шло всё слаженнее, а когда садилось солнце, девчонки бегали на вечёрки.

Напротив их дома стоял огромный особняк Ивана Николаевича Полоскова и его супруги Евлампии (Лампеи) Иннокентьевны, коренных жителей села. Глава семейства Иван занимался извозом на наёмной лошади. Возил почту и попутно брал пассажиров. Иногда просили взять какой-то товар. Однако человеком он был азартным и свои доходы часто проигрывал в карты. В Киренске, где сейчас торговая площадь, был кабак в подвальном помещении (ныне под магазином «Престиж»). Там собирались и золотодобытчики, и просто праздные люди. Здесь-то Иван и оставлял свои доходы. К дому подъедет пьяный, конь ржёт, даёт знать о прибытии хозяина.

– Ой, – взмахнёт руками Лампея Иннокентьевна, – Ваня приехал. Пьяный, наверное, пойду помогу ему в дом зайти. – Накидывает платок, полушубок и к саням бежит. Он заметит её и начинает орать:

– Иван Полосков приехал! Пусть Санька распряжёт коня да овса даст ему.

– Распряжёт, Ваня, распряжёт, – спокойно ответит супруга. – Пойдём в дом, я ужином тебя покормлю.

Затащит его в дом, развяжет пояс на тулупе, скинет, валенки стащит, и он прямо у порога на лавке и завалится. Утром рано поднимется, умоется, чего-нибудь перекусит, коня запряжёт, и опять его несколько дней нет. К сельскому хозяйству расположен не был, и семья для достойного существования часто испытывала недостаток средств. Хотя родители его в своё время были очень зажиточными людьми. В их доме они и проживали с братьями Ивана, которые тоже сильно-то и не разгонятся заработать копейку. Подкалымят где-нибудь, заработают муку да мясо и вновь на лавках целыми днями валяются, мечтают. После смерти главы семейства дети не захотели продолжить сельскохозяйственную династию, так родовые земли и прибрали к своим рукам братья Мяконьких. Сын Полоскова Александр мальчишкой служил в церкви звонарём. А когда подрос, стал употреблять брагу и дебоширить. Но его любовь к соседке Александре, дочери Василия Полоскова, не знала границ, и он как мог пробивал дорожку к её сердцу. Однако её отец Василий проявлял недовольство их дружбой и часто упрекал свою дочь.

– Что ты связалась с этим нищебродом? – говорил он. – Гони его прочь от себя. Мне не нужен такой зять.

– Что ты, тятя, мне вечно перечишь? – отвечала ему дочь. – Сама разберусь.

– Я тебе «разберусь сама», – злился Василий, и на этой почве между ними часто происходили недопонимания.

В связи с вечными скандалами с отцом Александра с раннего детства разрабатывала план побега, который однажды всё-таки наполовину сработал. Но об этом чуть позже.

Деревня жила, развивалась, народ был всегда дружелюбный и жизнерадостный. По субботам топили бани, которые строили ближе к воде, под горой у берега реки. Песчаную косу от деревни делила протока, и возле неё сажали огороды с капустой: она требовала много воды, а так было удобнее её полить. По воскресеньям пекли пироги и ходили в церковь. Православные праздники отмечали всей деревней. Тёплыми летними вечерами собирались на берегу реки, гармонист играл разные мелодии, а все остальные пели песни и кружили в вальсах. После выпитого самогона или браги озорные парни пускались в пляс.

Крестьяне растили хлеб, охотились в тайге, ловили рыбу. Не у каждого получалось расширить хозяйство, и те, кто мог улучшить своё благосостояние, должны были трудиться с утра до вечера. Кому не хватало собственных рук на посевную, покос, уборочную, нанимали людей со стороны и никогда их не обижали при оплате труда. Кормились они все вместе весь сезон с одного стола, а после саламата¹ и мяса дадут своим помощникам, и муки, и овощей, а коли нужда имеется, то и деньжат подкинут. Не все жили одинаково, но никто ни на кого не держал зла. Не было людей в деревне, кто испытывал бы в чём-то недостаток.

Но вдруг беда настигла неожиданно землепашцев и накрыла чёрным, словно грозовая туча, сумраком. Восстановить мельницу Александр так и не успел. Новоявленная власть, словно стихийное бедствие, разрушила устоявшуюся систему, которая имела неплохую динамику. Начало тридцатых годов прошлого столетия явилось для них сущим кошмаром. В городе создали специальную комиссию, которая устанавливала конкретные сроки формирования сельскохозяйственных артелей. Члены комиссии приезжали в деревню, собирали всех жителей и рассказывали им о пользе и выгоде коллективного труда.

– Ну посудите сами, – говорили им. – Вы все разобщены. У вас нет единства, и каждый сам за себя. А когда вы будете все вместе, вся земля будет принадлежать вам, и вы каждый будете иметь на неё право.

– Правильно говорит, – высказался представитель рода бездельников. – Надо, чтобы земля была общая.

– Это что получается, – поднялся Василий Мяконьких, – мои предки пахали поля сотни лет, передавали по наследству своему роду, а я сейчас должен отдать фамильную землю? Нет уж, люди добрые, не дождётесь.

Обидно стало ему, что он всего достиг собственным трудом, а теперь у него возьмут и отнимут то, что он имеет в личном хозяйстве. Да ещё и отдадут для общего пользования тем, кто всегда пьянствовал и на него холопил. Кому же понравится подобная «награда» за любовь к земле и к Российской империи? Вполне естественно, что он выразил своё недовольство.

– Лучше уж расстреляйте меня на месте, чем я вам всё сам добровольно сдам, – высказался он и покинул собрание.

Комиссия вносила недовольных в отдельный протокол, куда сразу же и попал Василий, а тех, кто соглашался с новой властью, – в другой. Без возражений вступили в артель те, у кого за душой не было ни гроша, ни шиша. А что им терять? Здесь хоть советская власть обещает какие-то перспективы на будущее. Да и к не желающим вступать в ряды новой жизни тоже гуманности никто не проявит. Расстреляют или посадят.

Когда собрание закончилось и народ разошёлся, остались комиссия по созданию коммуны и исполняющий обязанности руководителя села.

– Что делать с непокорными массами особой касты будем? – поинтересовался он у городской власти, один из которой негромко ему объяснил:

– Самый надёжный вариант – отобрать у них всё, сорвать с обжитой земли и сослать куда подальше. Головы у них ясные, руки труда не боятся, вот пусть и развивают отдалённые уголки Сибири. А остальным надо пообещать беззаботную жизнь и хорошо припугнуть.

Дом Василия украшали резные ставни, а ворота были неприступными. Стоял он на угоре над Леной-рекой и занимал самое выгодное место в деревне. Во дворе располагались двухъярусный амбар, завозня, а сам двор был застелен деревом. Через несколько дней к нему вошли вооружённые люди. Василий было встал на дыбы и попытался защитить своё добро, но церемониться с ним никто не собирался.

– Что же вы делаете? Сволочи! – кричал он.

Но ему скрутили руки и вместе с семьёй увезли в город. Старшего брата, Александра Мяконьких, тоже забрали, но в его доме остался сын, Илья Александрович, и продолжил род при советской власти. Следующим поехал в пересылочную тюрьму города Киренска брат Алексей.

В разрушенной стране динамично внедрялись новые правила. Многие молодые люди уже вступили в комсомольские организации, и там им до того промыли мозги, что они стали стыдиться собственных родителей – эксплуататоров наёмного труда. Две сестры, Юлия Васильевна и Варвара Васильевна Мяконьких, отказались от родителей, не поехали с ними в ссылку. Их примеру последовали и другие дети зажиточных крестьян. Мир перевернулся с ног на голову. Дети отказывались от родителей, братья – от братьев, а сёстры – от сестёр.

Когда по всей стране стали ликвидировать церкви, всё имущество реквизировали в пользу государства на восстановления хозяйства. Коснулось это и церкви села Никольск. Многие крестьяне закрытие церкви восприняли болезненно и пытались спасти церковное имущество. Однако общественность была отстранена от участия в охране русского наследия, и вопрос, оставить или снести историческое достояние, художественные памятники, всецело зависел от административных и даже хозяйственных органов.

«Под флагом борьбы с пережитками прошлого мы принимаем решения снести историю царской империи! – кричал с трибуны представитель власти. – Мы – борцы за справедливость и независимость, и мы построим новый мир, который будет иметь резкое отличие от угнетения и принуждения простого народа к адскому труду». В те годы было снесено или до неузнаваемости изуродовано большинство церквей уезда, имевших огромное значение в русской культуре. Беспощадно и бесцеремонно уничтожено огромное художественное богатство. Безумная борьба с религией привела к сносу церквей или приспособлению их для самых неожиданных целей: под склады, птичники, зернохранилища, общежития. Никольская церковь превратилась в клуб.

«Что же вы делаете, безбожники?!» – закричали на представителей советской власти старики. «Нету Бога!» – ответили они им, а молодёжь весело продолжила пляски и танцы под золотым куполом, резко потускневшим наутро и переставшим отражать яркие солнечные лучи. «Будьте вы прокляты, – сказал старый дед-колдун. – Живите вечно в пьяном тумане и пропейте эту деревню в итоге».

На территории церкви и по Истоку захоронены красноармейцы, и до сих пор неизвестно, сколько их. Однако захоронение было, и многие это ещё помнят по их могилам, которые в те времена обозначались столбиками. Теперь уже это всё безвозвратно сровнялось с землёй. История не сохранена, и реанимировать её теперь уже навряд ли получится.

Однако пока молодёжь веселилась, смотрела кино и танцевала, Господь находил в Себе смирение. Но когда весь зал застелили сплошными нарами, привезли курсантов из Осетровского речного училища, заселили туда и они там стали курить и распивать спиртные напитки, наступил предел терпению, и рука правосудия сожгла церковь их же руками. Наутро спустилось облако, отразило яркое сияние и растворилось. После над деревней сгустились чёрные тучи, и три дня лил проливной дождь, гремел гром и сверкала молния. Но это случится в сентябре 1981 года.

В селе Никольск строили новую жизнь. Надо было с чего-то начать. В первую очередь создали сельхозартель «Красный август». Новая власть давно имела виды на дом Василия Мяконьких, который теперь опустел, и к нему появился свободный доступ. В нём и создали штаб.

– Теперь мы все – огромная семья, – кричал представитель комиссии на общем собрании и делал объявление: – Всем, кто что имеет в личном хозяйстве, доставить в созданный штаб и сдать в общее пользование.

И люди стали сгонять туда личный скот: коней, коров – и стаскивать сельскохозяйственный инвентарь. Первый председатель, Осип Степанович Кузаков, задач перед собой поставил очень много. Поэтому и палку перегибать приходилось первое время, и дров наломать. Вопрос стоял: как оплачивать труд?

– Предлагаю в конце года собираться всем вместе и считать трудодни, за которые вы будете получать муку, мясо и другую продукцию, – сказал Осип Степанович и глянул внимательно в глаза каждому присутствующему.

Многие крестьяне привыкли к тому, что рассчитывались с ними зажиточные крестьяне мукой, мясом и так далее, поэтому, когда поступило предложение считать в конце года трудодни и по ним оплачивать труд, сразу же согласились. Остальным тоже пришлось присоединиться к общему мнению, так как теперь сами же крестьяне и давили друг на друга. Лозунг «Кто был ничем, тот станет всем» набирал актуальность. Да и что им оставалось делать, ведь протесты не принимались.

– Но хочу вас всех сразу предупредить, – уже более строгим голосом сказал Осип Степанович. – За невыработку трудодней в колхозе будем строго наказывать. Никто не может отработать меньше установленной нормы трудодней за год. Прогульщиков будем исключать из колхоза или куда-нибудь ссылать. За опоздание на работу – то же самое. Работать в колхозе придётся без выходных, отпусков, особенно в посевную, сенокос, уборочную пору. Полегче станет зимой, – сказал он уже более мягким голосом. – Будем возить дрова из леса и вывозить сено с полей.

Все работы выполнялись на лошадях. Со временем ситуация вроде бы более-менее выровнялась, и общее дело потихоньку сдвинулось с места. Но ответственные за создание сельскохозяйственных артелей не успокоились на этом. Они стали ходить по домам и забирать что было, у кого ещё что осталось. Василий Полосков не остался незамеченным. Комиссия не позволила себе оставить его в покое и однажды всё-таки наведалась к нему в гости. В любой непонятной ситуации Василий всегда заваривал чай и, смотря в окно, делал небольшие глотки восточного напитка. В сложных ситуациях он часто бывал меланхоличным, но в итоге всё равно побеждал неблагоприятную ситуацию, которая в этот раз складывалась не в его пользу. Заметив в окно визитёров, вошедших в калитку, он чуть напрягся и почувствовал в душе лёгкое волнение. Но он умел взять себя в руки. Когда те, проявив вежливость, постучали в дверь и, переступив порог, не забыли о правилах этикета – сказали:

– Здравствуйте! Можно к вам? – он полностью успокоился.

Отставив стакан с чаем в сторону, хозяин приподнялся:

– Проходите, коли вошли, рассказывайте, чего явились.

– Простите нас, конечно, великодушно, – улыбнулась приветливо женщина. – Но мы никак не можем понять, вы с нами или против нас? – задала она вопрос и вновь улыбнулась.

Хозяин дома не понял смысла этой загадочной улыбки, однако для себя принял решение уже давно. «Зачем быковать? – думал он. – Всё равно уже ничего не поменяешь. Да и чего мне бояться? Людей я не эксплуатировал, всегда сами справлялись».

– Куда ж теперь денешься от вас, окаянные, – с пробившейся скупой слезой обмолвился он и вышел во двор – показать, что где находится. – Забирайте, – коротко сказал он и уже хотел вернуться к столу, где его ждал ещё не остывший чай, но, услышав всё тот же женский голос, обернулся.

– Завтра же вступите в артель, – сказала она напоследок и вновь улыбнулась.

Инвентарь, земли и скот забрали на общие нужды уже вечером.

Василий не стал затягивать с трудоустройством и пришёл на следующий день на конный двор работать шорником. До конца своих дней он ремонтировал хомуты, сёдла, сбруи, уздечки. Супруга Валентина пошла на разные работы.

У братьев Мяконьких оставались хорошие дворы, и теперь в них жили общие коровы. Коней держали здесь же. Старую кузницу Ивана Парфентьевича, когда-то ещё сосланного царём, перенесли ближе к штабу артели и поставили на угоре. Там же повесили колокол для сбора жителей села. Часть коров поселили на дворах Мяконьких, и женщины приходили их доить, а остальных коров, которые не вошли во дворы, доили дома. Но молоко приносили на молоканку, что построили при конторе, и сливали в общий котёл. Затем его увозили на конной телеге в город, где сдавали государству.

И вот пришла долгожданная первая весна. Дружно, с революционными песнями, с развевающимся красным знаменем и мечтами о светлом будущем объединившиеся крестьяне весело шагали в поле. Настало время провести первую борозду.

– Мы сегодня строим новую жизнь, – сказал Осип Степанович. – И должны доверять друг другу как самим себе. Среди нас есть люди, которых в быту мы считаем непутёвыми. Однако они добровольцы и шагают с нами в ногу. Сын Ивана, извозчика, картёжника и пьяницы, Александр не совсем дисциплинирован. Но я считаю, что именно он должен провести первую борозду теперь уже на нашем общем поле. Таким образом он и станет пересматривать своё не совсем порядочное поведение.

Александр с гордостью вышел из строя, взялся за ручки плуга, а его лучший друг, Александр Суранов, – за узду лошади и под возгласы «Да здравствует революция!» пошёл вглубь поля.

По окончании посевной начинались покосы, которые находились в Нижней Речке, где потом построили отстой Бубновка. Сплавлялись туда на шитиках². Ещё покосы были на Егуменском острове и на острове Бубнов. Накануне Осип Степанович всех предупреждал.

– Кто опоздает к восьми часам, и бригада уже отплывёт от берега, бегите до скалы Камень в нижнем поле, там, может быть, кто-то перевезёт на лодке.

– А если не перевезут? – задал вопрос труженик.

– Любителям поспать будем списывать сразу по пять трудодней, – заявил председатель.

И приходилось бедолагам коллективного труда вставать в четыре утра. Ведь нужно было подоить корову, прогнать на пастбище, телёнка – на нижнее поле, истопить печь, накормить скотину, успеть испечь хлеб.

Дома оставались старики и маленькие дети. В шитик помещалось по сорок-пятьдесят человек. Сплавлялись минут сорок, пели песни и травили байки. До обеда все ворошили сено, косили сенокосилкой. После обеда подростки собирали на конных граблях сено в волы, женщины копнили копны, а мальчишки на лошадях возили их, где мужчины метали зароды. Не каждый мог метать зарод, и особенно проявляли себя в этом деле Николай Фёдорович Карелин и Иван Дмитриевич Полосков. Они свой опыт и навыки передавали подрастающему поколению, и таким образом постепенно закреплялись знания. Вечером домой против течения судёнышко тянула лошадь, на которую накидывали хомут и верёвками привязывали к нему шитик. Поэтому добирались долго. Мужчины и молодёжь в основном жили на покосе, до августа работали. Зимой сено вывозили на лошадях на скотный двор.

Особенно трудно было осенью. Сажали много картошки и убирали её вручную. Своих сил не хватало, приходили на выручку городские жители и зарабатывали себе картошку. Накапывали девять мешков и десятый забирали себе. Убирали весь день, и был слышен скрип колёс конных телег до поздней ночи. Свой урожай убирали после колхозного или тоже нанимали, помогали родственники из города. Картошку сначала стаскивали домой, чтобы она просохла, потом через расколодку ссыпали в подполье. В доме были все овощи: огурцы, помидоры, лук, чеснок, хмель. Даже порой было сложно пройти: кругом грязь. Выметут землю веником – так и жили, пока не закончится уборка: сначала в колхозе, а затем у себя.

* * *

Как-то вечером Василий заметил в окно, что его дочь проводил до ворот сын картёжника, и утром устроил ей скандал. Это был предел её терпения. Выскользнула она из дома и понеслась нижней дорогой по берегу Лены на городскую пристань. «Сяду на пароход, – думала она, не глядя под ноги, – и пусть он меня везёт до самого Якутска. Одно и то же каждый день. С утра до вечера кони, коровы, куры, свиньи, поля, покосы. В коммуну вступать принуждают. Да ещё и замуж без разрешения родителей не выйдешь. Я ведь ещё молодая, вся жизнь впереди». И видела себя Александра счастливой невестой, но не здесь, а там, далеко, где она будет принадлежать только себе. Без родительских глаз и людских сплетен. В то время многие молодые люди так поступали. Садились на пароход, устраивались на время рейса заготовителями дров для паровой машины и таким образом уезжали на север. Как узнал об этом Александр – неизвестно. Однако представить дальнейшую жизнь без неё не мог. Весь мир перед его глазами встал Божьим образом. Побежал он сломя голову по берегу Лены, догнал её у большого ручья на Пролетарске и признался ей в своих чувствах.

– Значит, забирай меня к себе, – заявила Александра, сама уже давно положив на него глаз. – Не вернусь я в родительский дом. Допекло меня их хозяйство и вечные обвинения во всех грешных делах.

– Так тому и быть, – сказал Александр и привёл её в своё родовое гнездо.

Когда неугодных арестовали и вывезли за пределы района, а согласных объединили, артель «Красный август» переименовали в колхоз «Красный Октябрь», который процветал буквально на глазах и набирал новые обороты. Мельницу Александра Мяконьких восстановили, и теперь она принадлежала колхозу. Все близлежащие деревни мололи на ней муку. Зерно получали на трудодни, веяли его, сушили, а после на конях везли на мельницу и мололи. На никольской речке построили свинарник, птичник, на территории конторы развели овец, на краю деревни возвели ферму и телятник. За динамикой невозможно было уследить, продвижение шло в ускоренном порядке.

Глава 2

Парфентий Афанасьевич Рыков проживал в деревне Мендиулево Рыковского сельского совета. С супругой Ольгой Ивановной они воспитывали четырёх дочерей: Августу, Валентину, Агриппину и Марию. Однако мать часто болела и в 1930 году умерла. В семью пришла другая женщина, Александра Григорьевна Маркова. Жили на свои средства и не спеша развивали личное хозяйство. Родовая усадьба была большой, с богатым убранством и разными предметами обихода, необходимыми семье в повседневном быту.

Парфентий Афанасьевич занимался охотой и рыбалкой, работал в «Холбосе», куда и реализовывал пушнину. Характер имел дерзкий и всегда умел отстоять свои права. В чужой карман не заглядывал, но и своё никому не отдавал. Всего всегда добивался собственным трудом. Были у него посева 3,35 десятины, две лошади, две коровы и четыре телёнка на тот момент. Имел Рыков и сельскохозяйственные машины: молотилку, жатку, сеялку.

В 1931 году его обложили сельскохозяйственным налогом в индивидуальном порядке. Всего налоговых платежей начислили 1965 рублей. Собственно, он и не отказывался от оплаты. Ведь прекрасно понимал, что государство богатеет от сбора налога и чем больше он заработает, тем больший налог заплатит, следовательно, и государственная казна станет богаче, а значит, и страна в целом будет сильнее. Однако новые законы предвещали какую-то нестабильность, и он всё чаще и чаще задумывался над тем, что где колхоз, там разруха и голод. Неспособен народ отнестись бережно к земле. Воровать будут потихоньку, а позднее и вовсе обнаглеют. Не к добру всё это, ой не к добру.

В один из дней, причалив лодку, на которой сплавал в реку и проверил корчагу, затянув её на берег, Парфентий Афанасьевич взял в руки улов и невольно обратил внимание, что недалеко, возле берега, мужики плот сколачивают. Мимо две лошади в одной упряжке тянули дополнительные брёвна, и вёл их под уздцы Никифор, мужик, что жил на окраине деревни.

– Здорова, Афанасич, – поприветствовал он его.

– Здорова, Никифор, – ответил ему Рыков. – Никак, в плаванье собрались? – попробовал он пошутить.

Однако тот буркнул себе под нос:

– Партия приказала народу, народ исполняет, – и, отведя глаза в сторону, прошёл мимо.

Почему-то в этот момент на Парфентия невольно нахлынули воспоминания, как в этот день, 19 сентября, но несколько лет назад, зашли в деревню бойцы Красной армии и зарубили на глазах у жены и детей его лучшего друга Степана, а он ничем не смог помочь ему. Парфентий шёл и вспоминал, как они в былые времена вместе с другом ходили в тайгу охотиться. Как рыбачили, особенно весной и осенью, как сено косили летом. А теперь неизвестно, чего ждать, какие ещё сюрпризы приготовлены судьбой и ждут своего часа, чтобы показать собственные прелести. Каждый день как на пороховой бочке сидишь и ждёшь, когда она соизволит взорваться.

Войдя в дом, он увидел троих вооружённых людей и понял всё без слов. В последнее время ему каждую ночь снились кошмарные сны. Он просыпался, закручивал в газетку самосад, выходил за ворота, садился на лавочку и курил. Семья уже была в сборе, и все в нетерпении ожидали главу семейства. «Вот и пришло моё время», – подумал он про себя и поприветствовал нежеланных гостей.

– Здрасьте, – сказал он и, не осознав ещё до конца всей серьёзности происходящего, остался стоять у порога. В голове стали прокручиваться разные думки.

Однако один мужчина поднялся, прошёлся туда-сюда, прихрамывая на левую ногу, остановился и оборвал его мысли.

– Рыков Парфентий Афанасьевич? – задал он вопрос и уставился на него уставшим взглядом.

– Так и есть, – ответил хозяин.

После этого поднялись остальные. Это были служащие по проведению массовой операции по выселению кулаков из района. Хромой достал бумагу и стал читать протокол районной тройки № 10 от 25 июня 1931 года, в котором значилось: «Рыков Парфентий Афанасьевич из деревни Мендиулево Рыковского сельского совета лишён избирательских прав в 1931 году за эксплуатацию наёмного труда и сельхозмашин. Принято решение выслать Рыкова Парфентия Афанасьевича вместе с семьёй с места жительства».

Зачитав постановление, он прохромал опять туда и обратно, затем уже более мягким голосом произнёс:

– Соберите всё самое необходимое и возьмите что-нибудь поесть на дорогу.

У Александры Григорьевны началась истерика.

– Успокойся, Шура, – сказал Парфентий. – Ничего не изменишь. Собирай вещи.

Дети оставались на своих местах и молча наблюдали за трагичной сценой… Александра со слезами на глазах поднялась и вошла в комнату. Чуть позже на пороге появился управляющий, поздоровался и поинтересовался:

– Куда девать животину, коней, коров и дом после отъезда хозяев?

– Заберёте в колхоз, – коротко ответил хромой, и тот удалился.

С собой разрешили взять матрацы, перину, подушки, одежду и еду на дальний и нелёгкий путь. Александра всё скидывала в кучу. Старшие девочки подошли и стали помогать матери вязать узлы.

– Складывайте, девочки, всё, что приготовлено, – сказала она дочкам. – А я пойду еды в дорогу возьму.

Слух разлетелся по деревне мгновенно, и возле дома собрались любопытные. Рыков спросил разрешения попрощаться с земляками, вышел за ворота и попросил кого-нибудь забрать собак. Ведь домашних питомцев не заберёшь с собой, а бросать на произвол судьбы не по-божески. К нему подошёл племянник Иван.

– Я присмотрю за ними. Не переживай, не бросим в беде твоих питомцев, – сказал он и обнял дядю.

– Спасибо, Ваня, – растрогался Парфентий. – Приглядывай здесь. – После обратился ко всем присутствующим: – Прощевайте, люди добрые. Не поминайте лихом, – и, чтобы не выглядеть в глазах односельчан меланхоличным, вновь вернулся в дом.

Когда всё необходимое было готово, сели на дорожку прямо на собранные вещи. Однако время приближалось к вечеру, и хромой дал команду на выход. Александра вновь разрыдалась. У Парфентия и самого наворачивалась слеза, но, понимая свою безысходность и бессмысленность сопротивления властям, он покорно отдавался потоку событий. Вновь успокоив супругу и взяв что потяжелее, он покинул дом первым. Все остальные тоже взяли, кто что смог унести, и в сопровождении конвоя отправились на берег. Плот уже был спущен на воду. Две доски, брошенные на берег, исполнили роль трапа. Погрузили вещи, зашли сами, разместились кто где, и неожиданное путешествие началось.

Когда плот отплыл, племянник Иван быстро сообразил, что происходит, и на лошади поскакал к дальним родственникам, Семёну Афанасьевичу и Ольге Егоровне, которые жили в деревне Рыкова. Эта деревня впервые упомянута в 1653 году, когда были освоены пашни вверх по реке Киренга. Васька Анисимов, сын Рыков, пахал на государя десятину ржи, полдесятины яри. Так начиналась деревня Рыкова, в честь Васьки Рыкова, остнователя деревни. В 1659 году имя Васьки не упоминается, но занесена в документах семья Ларьки Васильева, сына Рыкова, с сыновьями: Федькой, Никифором, Петрушкой, Иоськой. В 1699 году приезжал воевода Качанов, производил опись. Оказалось, во дворе Никитки Васильева, сына Рыкова, имеется мельница. Он платит оброк за неё по пять алтын в год. Упомянут двор и Оськи, сына Лариона. Он пахал пашню на сударя. Ещё записано: всю пашню пашут по еланям в лесах, расчищенных по полосам. В XVII веке проживали два брата Рыковых: Иван-старший и Иван-меньший. В период репрессий, в 1937–1938 годах, деревню переименовали в Усть-Киренгу, так как она стояла недалеко от устья реки. Поэтому создали путаницу для историков, так как в XVII веке город Киренск – это Усть-Киренское поселение.

Тропа была узкая, и ветки тальника с наполовину облетевшими листьями хлестали Ивана по щекам, но он понукал лошадь и торопился опередить плот. Вот и первые дома показались. Проскакав по деревне, он остановился у нужного двора. Соскочив с лошади, он забежал в дом и, чуть отдышавшись, сообщил хозяевам:

– Дядю с семьёй забрали и сплавляют на плоту.

– Господи, да что же это такое творится-то?! – сгоряча молвила Ольга Егоровна. – Надо им как-то помочь, – обратилась она к мужу.

– Встретим их на берегу, – сказал Семён Афанасьевич. Ольга Егоровна собрала еды, и они стали их ждать, затаившись в зарослях.

Тем временем плот несло по реке. Никакой другой транспорт в то время не ходил. Ночью было холодно. Ведь стоял сентябрь, и осень уже давала себя знать. Девочки ютились на перине, чтобы согреться. Все беспокоились за младшую, Маню, очень шуструю, бегавшую по плоту и просившуюся на берег. Наконец остановка в деревне Рыкова (ныне Усть-Киренга). Вскоре плот с конвоем и арестантами пристал, служащие вышли на берег, развели костёр и стали стряпать ужин. Когда всё было готово, сели за импровизированный стол на траве и начали выпивать. Вскоре самогон конвоиров скосил, и они, пьяные, завалились спать, захрапели, а к плоту подкрались ближе Машины крёстные: Семён Афанасьевич и Ольга Егоровна Рыкова. Машу решили забрать. Затем попрощались с остальными, отдали им продукты и выкрали девочку. Своих детей у них не было, и с этого дня она жила с ними. Утром плот отправился дальше, до Киренска.