Читать книгу: «Говорящий с мертвыми»

Пролог

Дождь в Ривенгарде не признает полумер. В других городах он словно извиняется – стучит по крышам, деликатно намекает, что пора бы взять зонт. Здешний дождь ничего не предлагает и ничего не обещает: он идет так, будто городу выписали персональный приговор – за грехи гильдий, за портовое пьянство, и, полагаю, за меня отдельной строкой, из соображений экономии бумаги.

Я сидел у окна конторы и сводил месячные счета при свете лампы, которая с каждым часом все увереннее превращалась в философскую категорию, а не в источник освещения. Занятие, надо признать, интереснее некромантии: там хотя бы иногда получаешь внятный ответ, а не бьешься над тем, как получить положительный баланс из одних отрицательных чисел. На подоконнике лежало письмо матери – начатое три недели назад и брошенное сразу после второй строчки, потому что вторая строчка неизменно требует либо соврать, что все хорошо, либо признаться, что нет, и оба варианта одинаково унизительны. Я давно вывел простую формулу: письма проще писать, чем заканчивать. Закончить письмо – это уже почти отправить его. А отправить – значит впустить кого-то из дома Верейн обратно в свою жизнь, а с этим я, знаете, не тороплюсь.

Стук в дверь раздался ровно в тот момент, когда я решил, что дождь и одиночество вполне приличная компания на вечер. Как это мило со стороны мира – вечно торопится меня разубедить.

Открыл. На пороге стоял мальчишка-посыльный из городской стражи, мокрый настолько, будто его окунули в канал специально, для верности, перед тем как отправить ко мне. И с тем самым выражением лица, которое я всегда узнаю раньше, чем он успевает открыть рот: лицом человека, которому велели явиться именно сюда, а не в какое-нибудь более уютное место.

Он покосился на перстень у меня на руке – невелика роскошь, я его не прячу, – и сделал ровно тот же полшага назад, что и все остальные. Не от страха в чистом виде. От вежливого, тщательно воспитанного отвращения, которое в этом королевстве передается по наследству надежнее цвета глаз. Спасибо мор-войне и не в меру предприимчивым предкам моей профессии: несколько поколений назад какие-то одаренные решили, что мертвые рабочие руки дешевле живых, а платить за использованный материал – дурной тон. В итоге у нас клеймо-перстень, реестр в одном ряду с наемниками и ядоделами, и вот этот полшаг, которым меня одаряет каждый второй житель королевства, едва разглядев металл на пальце.

– Господин Верейн… то есть… Ваша Милость, – выдавил мальчишка, глядя куда-то в область моего левого плеча, лишь бы не в лицо. – Городская стража просит. Срочно.

– Просят всегда срочно, – сказал я, снимая плащ с крючка. – Мертвые никогда никуда не торопятся, а вот живые почему-то вечно опаздывают именно тогда, когда я пытаюсь свести баланс.

Шутку он не понял. Мои шутки никто не понимает своевременно – либо слишком напуганы, либо слишком заняты тем, чтобы не осенить себя защитным знаком за моей спиной.

Я убрал письмо матери в ящик стола – пусть проживет там еще один вечер, – запер контору и вышел под дождь, который, кажется, был единственным существом в этом городе, которому было совершенно все равно, кто я такой.

Глава 1

Участок стражи Ривенгарда встретил меня запахом чернил, сырой шерсти и той особой смесью нервного пота и деланного равнодушия, которая скапливается там, где людям приходится доверять друг другу на слово чаще, чем им хотелось бы – и куда реже, чем им следовало бы. Я не появлялся здесь два месяца. Не потому, что заказов не было – смерть в портовом городе поразительно демократична и никогда не берет выходных, а потому что прежний следователь, некий Дреббс, предпочитал общаться со мной через посредника, будто прямой зрительный контакт со мной был чем-то вроде редкой и заразной формы дурного тона. Человечество, воспитанное на страхе, порой удивительно изобретательно в способах его демонстрации. Я всегда находил это скорее занимательным, чем обидным, примерно, как наблюдать, как ребенок обходит лужу по широкой дуге, хотя мог бы просто перешагнуть.

На этот раз за столом Дреббса сидела не он.

Женщина в потертой кожаной куртке городской стражи, с косой, стянутой так туго, что казалось – это часть черепа, а не прическа, держала перед собой папку не как щит, а как инструмент. Разница между этими двумя способами держать бумаги не бросается в глаза сразу, но я коллекционирую такие детали, как некоторые люди коллекционируют бабочек – с той же смесью восхищения и легкой печали по поводу того, сколько усилий ушло на то, чтобы что-то было красиво умерщвлено.

Она подняла глаза, когда я вошел. И не сделала того самого полшага назад – ни вслух, ни, что удивительнее, мысленно, насколько я мог судить по ее лицу, а лица я читаю профессионально, за отдельную плату. Просто посмотрела на меня, как на человека, который зачем-то пришел по делу. Признаться откровенно, невероятная, редчайшая наглость с ее стороны.

– Некромант Верейн, – сказала она вместо приветствия, не вставая.

– Лорд Верейн, – поправил я, усаживаясь без приглашения, поскольку приглашения явно не планировалось. – Или можно просто «Ваша милость». Мне будет приятно, а Вам полезно для дисциплины.

– Некромант Верейн, – повторила она, не поддавшись ни на йоту. – Мне сказали, Вы берете заказы без нравоучений о том, что мертвых лучше не трогать.

– Обычно да, – согласился я. – Иногда добавляю нравоучение о цене, но это за отдельную плату. Считайте это подарком для лояльных клиентов, следовательница. Я знаю, как редко Вашему департаменту дарят что-то, кроме головной боли.

– Про цену расскажете в отчете, а не мне, – она не улыбнулась, но что-то в уголках ее рта дало понять: шутку она услышала и просто сочла ниже своего достоинства признаваться в этом вслух. Это, признаюсь, стало для меня маленьким откровением. Обычно шутки в мой адрес встречают либо испуганным молчанием, либо нервным смехом человека, который на самом деле уже отступает к двери.

Я, каюсь, на секунду забыл, что должен продолжать выступление. Меня застали врасплох не оскорблением и не испугом – этим меня не удивишь, я в некотором роде эксперт по обоим, а тем, что меня сразу, без предисловий, восприняли как человека, явившегося делать работу, а не давать представление. Вы не представляете, как редко это случается с человеком в моем положении. Обычный разговор со мной начинается с того, что собеседник решает быть либо демонстративно храбрым, либо демонстративно набожным – и оба варианта одинаково утомительны уже к третьей минуте, будто слушаешь одну и ту же плохую пьесу в разных театрах.

– На днях скончался уважаемый купец Хендрик Осс, – продолжила она, подтолкнув ко мне папку через стол так, словно это была не улика, а меню в трактире, и не самое изысканное меню. – Экспертиза установила сердечный приступ. Что-то мне подсказывает, Вы здесь не для того, чтобы подтвердить очевидное.

– Если бы все было очевидно, следовательница, Вам бы не понадобился некромант. Вы бы просто похоронили его и пошли пить эль за счет городского бюджета – что, полагаю, было бы куда более разумным использованием Вашего рабочего дня.

– Следователь Хартиг, – представилась она наконец, с видом человека, который считает представление формальностью, но исполняет ее из вежливости – примерно с той же серьезностью, с какой чистят зубы: не потому, что верят в магию гигиены, а потому что иначе будет неприятно. – И да, эль я предпочла бы. Но кроме Осса у меня есть еще один мертвый. Купец. Упал с лестницы несколько недель назад – по свидетельствам, ему стало плохо на верхней ступени, и вниз он ехал уже не по своей воле. Лекарь записал «внезапную слабость сердца», лестница записала все остальное. Две смерти, обе – по причинам настолько естественным, что хоть в учебник вноси. И две вдовы, каждая из которых клянется, что муж был здоровее быка. Мне это не нравится настолько, что я готова терпеть в участке человека с перстнем на пальце, от одного вида которого весь мой отдел мысленно начинает молиться, пока Вы тут сидите.

Я мысленно отметил это «пока Вы тут сидите» – прекрасная формулировка, превращающая мое присутствие в стихийное бедствие с почасовой оплатой. Наводнение, пожар, некромант в приемной. Молитесь, господа, авось пронесет.

– Сочувствую Вашему отделу, – сказал я. – Вера, обретенная от страха, самая крепкая. Жрецы годами не могут добиться того, чего я достигаю, просто сняв перчатку.

– Не льстите себе, Верейн. Половина из них молится о том, чтобы Вы взялись за дело. Вторая половина – о том, чтобы взялись и поскорее ушли.

– А Вы?

– А я не молюсь. Я читаю отчеты. – Она подвинула ко мне другую папку; бумага была казенная, серая, с тем особым запахом сырости, который в Ривенгарде приобретает все, включая, подозреваю, самих следователей. – Хендрик Осс, торговец солью и паями Северного тракта. Сердце. И Маттиас Гревен, торговец шерстью. Лестница. Между ними – три недели. Общего, на первый взгляд, ничего, кроме гильдии, возраста и того, что Гревен перед смертью переписывал бумаги.

– Переписывал бумаги, – повторил я. – В этом городе это почти обряд. Здесь умирают, как живут: с нотариусом у изголовья.

– Вот именно это мне и не нравится, – ровно сказала она, и я впервые за пять лет поймал себя на том, что разговор в участке стражи меня не утомляет. Дурной знак. Профессиональный циник обязан скучать в присутствии честных людей, иначе какой из него циник.

– Приятно узнать, что моя репутация до Вас все же добралась в целости, – усмехнулся я.

– Ваша репутация добралась быстрее Вас самого, Верейн. Так что за работу, или Вы предпочитаете сперва обсудить погоду? Говорят, в Ривенгарде она отвратительна круглый год, тема беспроигрышная.

– Тогда за работу, – сказал я, вставая и уже понимая, что этот разговор запомнится мне надолго, и вовсе не из-за двух мертвых купцов. Два мертвых купца, при всем уважении к покойным, – материал скорее для отчета, чем для памяти. – И, следователь Хартиг, – я взял папку, – раз уж Вы не намерены осенять себя защитным знаком при виде моего перстня, может, хоть напоите чаем? У некромантов, знаете, суховато в горле от разговоров с теми, кто давно разучился глотать.

Она впервые посмотрела на меня прямо – без той секундной доли промедления, к которой я привык абсолютно у всех, включая, к слову, собственную семью, которая умудряется мысленно отшатываться от меня даже в письмах.

– Не ждите, что я брошу все и стану молиться, когда Вы откроете рот у покойника, Верейн. Мне за это не платят. А чай не прописан в Вашем контракте, но я готова Вас им угостить, если позволите посмотреть, как Вы работаете.

– Зачем Вам это? – спросил я, искренне заинтригованный. Обычно живые предпочитают держаться от моей работы на расстоянии, достаточном, чтобы в случае чего успеть перекреститься и убежать одновременно.

– Интересно, – пожала она плечами, будто это все объясняло. И, надо признать, для человека ее профессии это действительно все объясняло.

Что ж. Первая назначенная мне в этом городе следовательница, которая не собиралась делать вид, что боится меня из вежливости, и не собиралась делать вид, что мной восхищается. Учитывая мой послужной список отношений с живыми людьми – список, прямо скажем, немногословный и не украшающий никого из его участников – это можно было бы назвать началом дружбы. Я предпочел называть это началом контракта. Для собственного душевного спокойствия. Контракты, в отличие от прочего, хотя бы не разбивают сердце, когда заканчиваются. Они просто заканчиваются – вежливо, по пунктам, и без сцен.

Глава 2

Морг при страже пахнет так, как пахнет любое место, где государство пытается сэкономить на вентиляции и хлорной извести одновременно: неубедительно и оптимистично. Я прихожу сюда достаточно часто, чтобы у меня появилось твердое мнение по этому вопросу, и мнение это заключается в следующем: мертвые пахнут честнее живых, во всяком случае, они не пытаются тебе понравиться.

Хендрик Осс лежал на каменном столе с выражением лица человека, которого прервали в самый неподходящий момент – в данном случае момент назывался «жизнь», и прервали его на редкость грубо. Три дня как покойник, по нашим меркам почти свежий хлеб: еще можно откусить кусок правды, если не бояться крошек.

– Хендрик Осс, – сказал стражник у двери с тем специфическим выражением лица, какое появляется у людей, впервые видящих мою работу и решивших делать вид, что видели такое сто раз. – Умер от сердца. Так написано в бумагах.

– На бумаге может быть написано что угодно, – заметил я. – Особенно на тех бумагах, которые составляют люди, заинтересованные в определенном ответе.

Стражник икнул и отступил еще на полшага, хотя дальше отступать было уже некуда – разве что в коридор, а туда ему, по должностной инструкции, все-таки нельзя.

Я не виню его. Я привык, что для большинства людей я – нечто среднее между палачом и фокусником, только без обаяния первого и без зарплаты второго. Перстень-клеймо на пальце многое объясняет с первого взгляда, и объясняет неправильно: люди видят в нем печать проклятия, а на деле это просто лицензия, как у оружейника или ядовара, только с гораздо худшей рекламной кампанией.

Хартиг вошла без стука, потому что стук предполагает, что кто-то может сказать «нет», а она не из тех следователей, кто оставляет за собеседником такую роскошь. Прошла вдоль стены и остановилась в дальнем углу – достаточно далеко, чтобы формально не мешать, достаточно близко, чтобы формально наблюдать. Идеальный компромисс человека, который никому не доверяет, включая меня.

– Я слышала, во время ритуала лучше не разговаривать, – сказала она, доставая блокнот с таким видом, будто это она делает мне одолжение своим присутствием, а не наоборот.

– Верно. Но раз Вы уже здесь нарушаете первое правило приличия – являться в морг без приглашения, – можете нарушить и второе.

– Это входит в контракт стражи.

– Это входит в Ваше упорство, следовательница. Контракт молчит на этот счет.

Она не улыбнулась, но что-то в уголке ее рта дернулось – вежливый предвестник улыбки, которую она сочла нецелесообразной при исполнении. Мне это понравилось больше, чем я готов был признать.

Ритуал разговора с мертвыми – это не то величественное зрелище, которое воображают себе авторы дешевых баллад. Никаких вспышек, никаких голосов из бездны, никакого зловещего ветра, будто нарочно созданного для драматической паузы. Есть только я, покойник и очень специфическое ощущение, будто из тебя вытягивают что-то через нос – в буквальном смысле, потому что кровотечение началось у меня уже на середине формулы, как оно и всегда начинается, если день выдался особенно жадным до моих ресурсов.

Хартиг не дернулась, не охнула, не потянулась за платком, чтобы предложить его с фальшивым сочувствием, как делают многие в первый раз. Она просто смотрела, с тем же выражением, с каким смотрела бы на протекающую крышу: неприятно, но не повод для паники, потому что паника ничего не починит.

– Хендрик Осс, – сказал я, наклонившись к его уху, потому что вежливость к мертвым – единственная вежливость, которая мне ничего не стоит и никогда не будет отвергнута. – Прошу простить за беспокойство. У меня к Вам несколько вопросов, и, к сожалению, Ваше право отказаться сильно ограничено текущими обстоятельствами.

Юмор на трупах вещь спорная. Но если не пошутить первым, шутить придется реальности, а у нее чувство юмора куда хуже моего.

Формула сделала свое дело. Веки Хендрика Осса не открылись – этого не бывает никогда, что бы там ни рассказывали в кабаках, но горло дрогнуло, и оттуда вышел звук, который живому человеку не приснится и в самом дурном сне: не голос, а его эхо, будто доносящееся откуда-то из-за спины у самого говорящего.

– Больно, – сказал он. Первое слово всегда самое честное и всегда самое бесполезное. Мертвые, как оказалось, тоже начинают с жалобы, в этом смысле они не так уж отличаются от живых.

– Понимаю, – ответил я, хотя не понимал и не собирался врать себе, что понимаю. – Господин Осс, Вы помните последний день?

Ответ пришел не сразу. Мертвые редко торопятся – у них, в отличие от нас, действительно есть все время мира.

– Бумаги, – сказал он наконец. – Много бумаг. Человек... вежливый человек.

– Какой человек?

– Не помню лица. Помню голос. Мягкий. Как масло.

Я записывал каждое слово с той дотошностью, с которой хороший бухгалтер считает чужие деньги – не потому, что не доверяю памяти, а потому что мертвые умеют говорить загадками не из вредности, а потому что сами толком не понимают, что произошло. Это самая неприятная особенность моей работы: свидетель у меня есть, но свидетель этот все время как будто разговаривает во сне, причем во сне чужом.

– Что с бумагами, господин Осс?

И тогда он произнес фразу, которая должна была прозвучать для меня фанфарами, но на деле оказалась настолько будничной, что я чуть не пропустил ее мимо ушей, как пропускаешь мимо ушей нудную жалобу знакомого на погоду.

– Подписал. А стоило ли торопиться?

– Поясните, – попросил я, хотя уже знал, что нарвусь на классический для мертвых ответ вроде «не знаю больше», потому что покойники отвратительные рассказчики: щедры на настроение, скупы на детали.

– Он торопил. Голос был мягкий.

– Кто торопил?

– Не помню лица, – повторил Осс, и в этих словах было столько искренней, тупой обиды на собственную смерть, что мне на секунду стало жаль его сильнее, чем позволяет профессиональная дистанция. Хартиг за моей спиной чуть переступила с ноги на ногу – единственный звук, который она позволила себе за весь ритуал, и я мысленно поставил ей высшую оценку по шкале профессиональной сдержанности.

– Хендрик Осс, – произнес я, и голос вышел не совсем моим – тем безразличным, ровным тоном, каким говорят люди, у которых больше нет причин торопиться. – Что Вы можете сказать о Вашей смерти?

– Вино, – сказал труп ртом, который три дня не дышал. – Вино было горьким. Я сказал ему об этом. Он сказал, что урожай в этом году такой.

Стражник у двери издал звук, который я бы описал как «попытка не издать звук», и с треском провалил задачу. Хартиг даже не обернулась в его сторону – очевидно, дисциплина в ривенгардской страже держится не на страхе перед начальством, а на страхе перед ее взглядом.

– Кто «он»? – спросил я, чувствуя, как из носа уже не капает, а течет, и мысленно делая заметку заказать у аптекаря больше платков в следующий раз, когда буду в состоянии помнить о таких мелочах.

– Я дурак, – ответил Осс с той медлительной обреченностью, с которой мертвые признают собственные ошибки, – стоило дочитать.

– Дочитать что, господин Осс? Договор? Письмо? Состав того самого вина?

Молчание. Долгое, вязкое, из тех, что у живых называют неловкой паузой, а у мертвых – просто способом существования.

– Бумагу, – сказал он наконец, и в этом единственном слове было столько же смысла, сколько в надписи на разбитой вывеске: понятно, что что-то важное, но какая именно буква стерлась – уже не разобрать.

Кровь из носа полилась гуще, что означало: пора закрывать лавку, пока лавка не закрылась вместе со мной. У некромантии есть занятная особенность – она не спрашивает разрешения, когда решает, что с тебя хватит, и разница между «хватит» и «слишком поздно» иногда составляет буквально один заданный вопрос. Я успел задать этот вопрос, и мир не дал мне ответа, только новую загадку взамен старой, что, если вдуматься, весьма в духе Ривенгарда: город никогда не отдает долг сразу, только меняет один на другой, побольше.

– Благодарю за сотрудничество, господин Осс, – сказал я, завершая формулу. – Ривенгард ценит Вашу посмертную любезность значительно выше, чем Вашу прижизненную осторожность с документами.

Горло дрогнуло последний раз – не словами, просто движением, будто тело хотело сказать что-то еще и не успело, – и затихло уже окончательно, теперь по-настоящему, без права на апелляцию.

Я вытер нос платком, который еще утром был белым, и обернулся к Хартиг, всем видом изображая человека, у которого только что не выкачали половину крови ради двух с половиной подсказок и одного огрызка совести покойного купца.

– Не помню лица, помню голос, – повторила Хартиг, не двигаясь с места. – Очень содержательно, Верейн. Прямо так и напишем в отчете: «у убийцы мягкий голос, приметы уточняются».

Стражник у двери выглядел так, будто пожалел, что не остался снаружи, охранять коридор от гипотетических грабителей, вместо того чтобы стоять здесь и слушать, как покойник жалуется на канцелярскую невнимательность.

– Это все? – спросил он с надеждой, которая была понятна и по-своему трогательна.

– Это начало, – ответил я, зажимая нос платком и садясь на единственный в комнате стул, потому что ноги внезапно вспомнили, что у них есть право голоса. – Купец подписал документ, не читая, потому что кто-то очень вежливо его поторопил. Что-то подписал, как и Гревен, а после скончался. Если это совпадение, то у совпадений в этом городе слишком хороший вкус в выборе жертв.

– И что теперь? Гревена уже похоронили. Вы сможете его допросить?

Следователь Хартиг задала этот вопрос тем деловым тоном, каким обычно спрашивают, работает ли поставщик по выходным. Я в этот момент как раз вытирал с пальцев свою кровь – занятие, которое, поверьте, сильно способствует философскому взгляду на жизнь.

– Теперь, – сказал я, – я не откажусь от предложенного чая. А расследование – это Ваша вотчина, и я не имею ни малейшего желания на нее посягать. Что до купца – нет, допросить не смогу. Слишком много времени прошло. Максимум неделя после смерти, госпожа Хартиг. Дальше от собеседника остается примерно столько же содержательности, сколько в отчете городского казначейства.

– Неделя, – повторила она так, словно записывала это в невидимый протокол. Скорее всего, действительно записывала. У этой женщины протокол, подозреваю, ведется даже во сне.

– Неделя, – подтвердил я. – Смерть, знаете ли, единственный процесс в Ривенгарде, который не удается ускорить взяткой и не удается замедлить прошением. За это я ее, пожалуй, даже уважаю.

Она посмотрела на меня взглядом, в котором читалось привычное: «некроманты – рабочий инструмент, инструменту положено резать, а не острить». Потом кивнула и вышла – с той поспешностью, с которой люди обычно покидают комнату, где недавно разговаривали трупы. То есть быстрее, чем позволяет достоинство, но медленнее, чем требует паника. Годы наблюдений позволяют мне утверждать: это лучший комплимент моей выдержке. От дилетантов бегут.

Я остался один. Вытер оставшуюся кровь – аккуратно, палец за пальцем, потому что, если уж моя работа отвратительна по сути, пусть хотя бы будет безупречна по форме. Кольцо на безымянном пальце правой руки пришлось протирать отдельно. Клеймо, выданное Коллегией, имеет неприятное свойство притягивать кровь, как честный человек – неприятности. Символизм настолько прямолинейный, что я бы уволил того, кто его придумал.

И я думал о фразе «подписал».

Покойный господин Осс, единственный, кто умер достаточно свежо, чтобы удостоить меня беседой, – произнес: «подписал». Фраза настолько скромная и будничная, что ей самое место в жалобе на нерадивого писца, а не в основании чьей-то смерти. Люди, умирающие от яда, обычно называют имена, лица, хотя бы цвет плаща. Этот назвал канцелярскую процедуру.

Голос без лица – это не улика, это издевка. Город предлагал мне решить задачу, заботливо спрятав половину условий, и, зная Ривенгард, вторую половину он спрятал тоже – просто в другом месте и за отдельную плату.

Но у меня давно сложилось профессиональное правило, выведенное эмпирически, на материале, который я предпочел бы не уточнять: самые страшные вещи в этом мире редко объявляют о себе громко. Они не ломают дверей и не воют под окнами. Они входят вежливо, с мягким голосом, просят подписать вот здесь, вот здесь и еще внизу, благодарят за сотрудничество – и уходят, пока чернила еще не высохли. А потом ты умираешь, искренне недоумевая, в какой момент сделка стала окончательной.

Два купца. Две подписи, надо полагать. И некто, кому хватило вкуса убивать ядом – самым медленным и самым надежным оружием из всех, изобретенных цивилизацией.

Я поймал свое отражение в потемневшем зеркале прозекторской. Высокий худой человек с лицом, которое моя матушка когда-то называла «породистым», а прочие называют иначе и тише. Темные волосы, у висков – проседь. Мне показалось, что седых волос стало на один больше. Что ж, привычная плата за привычную работу; каждый разговор с мертвым обходится в год жизни, в клок седины или в кусочек чего-то, чему я до сих пор не подобрал названия – Коллегия деликатно именует это «издержками дара», как будто речь о накладных расходах.

Разве что на этот раз мне почему-то казалось, что счет за эту историю выставят мне полностью. И не в рассрочку.

Как выяснилось впоследствии, интуиция – единственное, что никогда мне не льстило.

Глава 3

Чай в городской страже Ривенгарда заваривают, я убежден, из тех же материалов, которыми конопатят лодки. Я сделал глоток, восхитился стойкостью человеческого организма и отставил чашку с тем почтением, какого заслуживает всякое потенциально смертельное вещество.

– Не нравится? – спросила Хартиг, не поднимая глаз от бумаг.

– Напротив. Впервые за долгие годы я пью нечто, что мертвее моих клиентов. Это освежает профессиональную перспективу.

Я смотрел не на лицо – на руки: поперечные мозоли от мокрой снасти, белый шрам от разделочного ножа между большим и указательным, да еще это едва заметное движение вслед упавшей хлебной корке – так дергаются только те, кто вырос там, где хлеб считают. Выговор она вычистила почти идеально, но на долгих «о» всплывала нижняя гавань – дочь рыбака, пробившаяся в следователи в городе, где должности или наследуют или покупают; такая биография либо ломает, либо затачивает, и ее – заточила. Говорить ей, что я все это прочитал, я не стал: люди, чье прошлое угадывают с первого взгляда, начинают гадать о твоем, а мое не выдерживало пристального взгляда даже в темноте.

– Господин Кассиан. – Она наконец подняла взгляд от бумаг, и я удостоился чести быть рассмотренным так же внимательно, как протокол вскрытия. Даже, пожалуй, с меньшей симпатией: протокол хотя бы не разговаривал. – Давайте проясним условия. Вы работаете по контракту. Я задаю вопросы, Вы обеспечиваете... – короткая пауза, в которой поместилось все ее отношение к моему ремеслу, – ...показания. Ваши выводы меня интересуют в последнюю очередь. Ваши комментарии – никогда.

Я испытал странное, почти забытое чувство. Кажется, его называют уважением.

– Восхитительная ясность, – сказал я искренне. – Знали бы Вы, как редко мне попадаются люди, честно признающие, что видят во мне инструмент. Обычно сначала полгода делают вид, что уважают, а потом все равно просят открыть чей-нибудь гроб к юбилею.

– Я не делаю вид.

– Я заметил. Это лучшее, что случилось со мной на этой неделе, включая беседу с покойным господином Оссом. – Я отпил чая, и решил, что раз уж мои комментарии не интересуют ее никогда, самое время один вставить. – Извольте мое мнение: господин Осс в начале разговора сетовал на горькое вино. Стоит уточнить в доме – может, кто-то обратил внимание на название вина. Может, оно горькое не от урожая? А от яда?

– Слишком очевидно, – возразила Хартиг.

– Очевидно или нет – не нам судить. Даже патологоанатом не нашел, к чему придраться.

– Или даже и не искал. Все же очевидно, – снова возразила она, с той непоколебимостью, с какой возражают люди, ни разу в жизни не сомневавшиеся в собственной правоте.

Я вздохнул. Пять лет я наслаждался тем, что со мной не спорят. Со мной вообще предпочитали не разговаривать – на всякий случай, вдруг некромантия передается воздушно-капельным путем. И вот пожалуйста: сижу в казенном кабинете, пью казенные помои и выслушиваю возражения. Дважды подряд. Какая насыщенная светская жизнь.

– Мне кажется, тут становится душновато, – легко намекнул я на ее пессимистичность и занудство. – Это у Вас профессиональная привычка – все воспринимать в штыки?

– Я рассматриваю все варианты, – ответила она.

– Пока Вы только докапываетесь, – ответил я.

Она посмотрела на меня долгим взглядом человека, прикидывающего, во сколько казне обойдется один придушенный некромант и покроет ли это страховка. Видимо, не покрывала.

– Ладно. Вино. – Она откинулась на спинку стула. – Надо опросить семью первого купца. И наведаться в гильдию. Может, у них были конфликты, и мы там найдем мотив? Или документ.

«Мы». Я отметил это местоимение с тем же неудовольствием, с каким замечаешь трещину на любимой чашке. Пока еще маленькую. Пока еще можно делать вид, что ее нет.

– Желаю Вам, чтобы это дело не перекочевало в разряд висяка, – я отставил чашку и начал подниматься, – или что там желают в таких ситуациях?

– Можете и себе пожелать.

Я сел. Есть фразы, после которых уходить – все равно что поворачиваться спиной к заряженному арбалету. Невежливо по отношению к арбалету.

– Следователь Хартиг, – начал я максимально вежливо. Я вообще вежливый. Сарказм и вежливость – убойная сила, особенно если подавать их одновременно и не давать собеседнику понять, где заканчивается одно и начинается другое. – До нахождения нового трупа прошу меня не беспокоить. Моя работа на этом закончена.

Хартиг села ровно, отхлебнула чая – свой, замечу, она пила без малейшей гримасы, что говорило либо о железной выдержке, либо об атрофии вкуса на казенной службе – и начала изображать кипучую деятельность: придвинула к себе бумаги, и заговорила тоном, каким зачитывают приговор.

– Напоминаю, что Осс сказал, что подписал документ не читая. Но не сказал – какой.

– Да, мертвые редко заботятся об удобстве следствия, – ответил я. – Поразительный эгоизм для людей, у которых столько свободного времени.

– Поэтому завтра с утра, мы, – она показала пальцем на себя, а потом на меня, и я проследил за этим пальцем с обреченностью человека, наблюдающего, как трещина на чашке ползет дальше, – отправимся в гильдию купцов, найдем бумаги, что он подписывал перед смертью, а потом зададим правильные вопросы.

– Хартиг, открою Вам тайну. Бумаги со мной не разговаривают.

– С бумагами и живыми разговариваю я. Вы нужны мне, чтобы второй разговор с мертвым не пропал зря. Так что завтра в девять утра я жду Вас у здания гильдии.

Я мог бы возразить. У меня было наготове не меньше трех вежливых формулировок отказа и одна невежливая, припасенная для особых случаев. Вместо этого я услышал собственный голос:

– В девять. Хорошо.

По дороге домой я утешал себя тем, что согласился исключительно из профессиональной добросовестности. Контракт, репутация, оплата от казны – сплошь рациональные соображения. То, что впервые за пять лет кто-то ткнул в меня пальцем со словом «мы» и не вздрогнул при этом, – совершенно ни при чем.

Я почти себе поверил. У меня богатая практика.

Глава 4

Контора гильдии Северного тракта размещалась в здании, которое явно строилось с одной целью – внушить посетителю, что здесь ворочают серьезными деньгами, и что сам посетитель, скорее всего, недостоин этих денег даже мысленно касаться.

Высокие потолки, тяжелые дубовые двери, портреты бывших глав гильдии с выражением лиц людей, которые всю жизнь ели что-то невкусное и делали вид, что им нравится. На стенах висели карты торговых путей, обведенные красными чернилами, будто по ним передвигались не обозы с шерстью, зерном и железом, а армии, от которых зависела судьба королевств. Над стойкой секретаря золотыми буквами было выведено: «Честность – основа торговли».

Я всегда считал, что, если человеку приходится вывешивать это на стене, с честностью у него уже возникли некоторые организационные трудности.

Я стоял посреди холла и ждал Хартиг, с любопытством наблюдая за секретарем гильдии. Он то одергивал пиджак и делал два шага ко мне, то разворачивался обратно к конторке. Если не знать причины, можно было подумать, что юноша нервно ожидает кого-то.

Если знать причину, становилось ясно: нервно ожидал он именно меня.

Секретарь был совсем молодым – лет двадцати, не больше. Слишком гладкое лицо, слишком тщательно уложенные волосы и слишком короткий жилет, который явно покупался на вырост, но почему-то оказался мал уже сейчас. На его столе лежала раскрытая книга регистраций, рядом стояла чернильница, а возле чернильницы – маленький серебряный колокольчик.

Юноша поглядывал на него с такой надеждой, будто это был не кусок металла, а личный спасательный шлюп.

Я не винил его. В Ривенгарде многие считали, что некромант способен начать разговор с человеком исключительно после того, как тот умрет. В отдельных районах города меня до сих пор принимали за специалиста по убийствам, а не по их расследованию. Разница, как правило, обнаруживалась уже после того, как собеседник переставал кричать.

Я поправил манжету правой руки. На безымянном пальце поблескивало кольцо-клеймо – темное, гладкое, без камня и украшений. Издалека его можно было принять за простое железное кольцо. Вблизи становилось заметно, что металл слишком старый, а знак на внутренней стороне слишком тщательно выжжен.

Обычно люди смотрели на него, потом на мое лицо, потом снова на кольцо.

Секретарь смотрел только на кольцо.

– Если Вы хотите что-то спросить, – сказал я, – рекомендую сделать это до того, как Вы вытопчете весь мрамор. Не факт, что Гильдия, страхует полы от ущерба, нанесенного служащими.

Юноша вздрогнул.

– Я ничего не хотел спрашивать.

– Разумеется. Вы просто совершаете ритуальный обход помещения.

– Я ждал следовательницу Хартиг.

– Это многое объясняет.

– Что именно?

– Почему Вы до сих пор не вызвали стражу.

Он открыл рот, но не нашел подходящего ответа. К счастью, в этот момент тяжелая дверь за моей спиной распахнулась, и в холл вошла Хартиг.

Она была без плаща, хотя на улице шел мелкий дождь. Темно-русые волосы, еще вчера стянутые на затылке, растрепались от ветра, а на левом рукаве форменного мундира темнело пятно воды. Она двигалась быстро, без суеты, будто все окружающее пространство было не зданием с высокими потолками и полированными дверями, а обычным портовым переулком, где нужно вовремя отскочить от телеги.

У нее были крепкие руки, широкие плечи и лицо человека, который давно понял: если ждать, пока жизнь станет удобнее, можно умереть от старости прямо в очереди. Дочь рыбака. Следовательница городской стражи. Женщина, которая выбилась в должность без знатной фамилии, богатого покровителя и привычки красиво страдать по поводу отсутствия первых двух.

В гильдии ее появление вызвало меньше паники, чем мое.

Это было справедливо. Она не разговаривала с мертвыми.

Пока.

– Верейн, – бросила она вместо приветствия.

– Хартиг, – ответил я.

Она оглядела меня с головы до ног.

– Вы пришли раньше.

– Я вообще стараюсь приходить раньше. Это позволяет увидеть, как другие опаздывают, и не тратить время на разочарование.

– Я не опоздала.

– Конечно нет. Вы просто пришли позже назначенного времени.

– Это одно и то же.

– Для людей с плохими часами – возможно.

Секретарь перевел взгляд с меня на нее. Его глаза расширялись с каждой репликой. Видимо, он ожидал, что следовательница и некромант будут говорить о деле, а не обмениваться любезностями, похожими на ножи, которые кто-то вежливо подавал рукоятью вперед.

Хартиг подошла к стойке.

– Следователь Лия Хартиг – представилась она – Нам нужны реестры перевозок за последние три месяца, копии долговых расписок, записи о членских взносах, и все документы что подписывали за последние два месяца Хендрик Осс и Маттиас Гревен.

Секретарь выпрямился так, будто в спину ему воткнули линейку, та особая осанка мелкого чиновника, который еще не понял, что проигрывает, но уже что-то такое почувствовал.

– На каком основании? – спросил он, и в голосе прорезался тот тонкий скрип, с которым обычно закрываются двери, за которыми прячут неудобные бумаги.

– На основании расследования, – ровно ответила Лия.

– Но гильдия не обязана выдавать внутренние документы каждому…

– Я не каждый, – сказал я, позволяя себе легкую улыбку – ту самую, которая обычно доставляла мне больше проблем, чем пользы.

Лия положила на стойку жетон стражи. Плоский, бронзовый, потертый по краям. Не герб и не знак высокого чина – просто вещь, которая давала право задавать вопросы, если не слишком бояться ответов.

Секретарь уставился на жетон так, словно тот мог укусить. Потом перевел взгляд на меня.

– А он…

– Он специалист по телам, – сказала Лия невозмутимо, не отводя глаз от секретаря. – И мертвым, – добавила она после паузы, будто вспомнила забытую деталь гардероба.

– В основном по мертвым. – не удержался я.

Секретарь сглотнул – громко, с достоинством человека, у которого во рту внезапно пересохло.

– Но здесь нет тел, – произнес он с надеждой, за которую мне стало почти неловко.

– Сегодня, – заметил я, оглядываясь с искренним удовольствием, – повезло.

Лия бросила на меня короткий взгляд – из тех, что способны заморозить чайник.

– Не помогайте.

– Я стараюсь, – ответил я с видом человека, глубоко оскорбленного в своих благих намерениях.

Секретарь сжал губы так плотно, что они побелели, и достал из ящика связку ключей – с той обреченностью, с которой люди сдают последний рубеж.

– Документы можно просматривать только в архивной комнате. Вынос запрещен. Копии – с разрешения управляющего.

– Управляющий где? – спросила Лия, уже разворачиваясь.

– Он занят, – сказал секретарь чуть быстрее, чем следовало для правды.

– Чем? – Лия остановилась, и в этом единственном слове прозвучало столько терпеливой угрозы, что я невольно восхитился.

Секретарь замер, явно жалея, что вообще открыл рот минуту назад.

– Совещанием.

– С кем?

– С представителями гильдии.

– О чем?

– О внутренних делах гильдии, – выдавил он, вцепившись в ключи, как в спасательный круг.

– А мы пришли, как Вы помните, снаружи, – не удержался я, наблюдая, как на лице секретаря отражается вся тщетность попыток удержать хоть какую-то дверь закрытой в моем присутствии.

Лия наклонилась к нему чуть ближе. Голос у нее оставался спокойным, но в нем появилась та самая портовая интонация, после которой особенно хорошо слышно, что человек способен выбить дверь не только плечом, но и аргументом.

– Открывайте архив.

Секретарь посмотрел на меня, словно надеялся, что я вмешаюсь и спасу его от женщины из городской стражи.

Я улыбнулся.

– Не смотрите на меня. Я тоже здесь исключительно как рабочий инструмент.

– Что?

– Ничего. Открывайте. – я закатил глаза.

Архив находился в глубине здания, за двумя дверями и узким коридором, где воздух пах старой бумагой, воском и плесенью. Последний запах гильдия, вероятно, считала частью исторического наследия. По стенам были развешаны небольшие таблички с годами, именами и достижениями прежних управляющих.

«Основан в год Великого тракта».

«Пережил голод».

«Сохранил торговые права в период смуты».

«Не допустил ни одного случая мошенничества среди членов».

На последней табличке кто-то процарапал ножом: «Плохая память – тоже форма защиты».

Я остановился.

Лия заметила.

– Что?

– Ничего.

– Вы так говорите, будто заметили что-то важное.

– Или что-то глупое.

– Сейчас что?

– Пока не решил.

Она фыркнула.

– Вот поэтому Вас и не любят.

– Нет. Меня не любят по более простым причинам.

– Например?

– Я знаю, что люди умирают. Большинство предпочитает делать вид, что это не входит в их планы.

Хартиг ничего не ответила. Мне кажется, она редко спорит с тем, что можно было проверить.

Это было одной из немногих ее привлекательных черт.

В архиве стояли высокие стеллажи с кожаными папками, прошитыми тесьмой. На каждом корешке был указан год, направление торговли и номер реестра. Секретарь зажег две лампы, положил на стол чистые листы и самописное перо.

– У нас, – сказал секретарь гильдии, – принято хранить документы в идеальном порядке.

– Разумеется, – согласился я, оглядывая стопку папок, которую он выложил на стол с таким видом, будто это было личное одолжение королю. – Идеальный порядок обычно означает, что искать что-то конкретное придется до заката.

Хартиг уже сидела напротив, разложив перед собой три папки, и делала вид, что не замечает, как секретарь косится на мой перстень с той классической смесью ужаса и любопытства, которая заставляет людей одновременно хотеть уйти и не мочь отвести взгляд. Я привык. Это как быть небольшим локальным стихийным бедствием: все знают, что должны бояться, но всем интересно посмотреть.

– Хендрик Осс, – сказала Лия, не поднимая головы. – Векселя, паи, три подписи за последний месяц жизни. Обычный купец, обычные дела.

– «Подписал, не читая», – процитировал я мертвеца, разглядывая бумаги, которые с виду были безупречны – ровный почерк, аккуратные печати, ничего, что зацепило бы взгляд человека, ищущего повод не доверять миру. Что, впрочем, всегда было моей основной профессиональной чертой.

– Может, он просто плохо читал. Люди подписывают всякую дребедень не глядя, – заметил секретарь, вставляя свои два медяка в разговор, к которому его не приглашали.

– Люди подписывают дребедень не глядя постоянно, – согласился я. – Обычно это стоит им переплаты за доставку рыбы, а не жизни. Тонкая, но важная разница.

Секретарь икнул и решил, что ему срочно нужно проверить что-то в другом месте.

Лия хмыкнула – коротко, почти незаметно, – и я отметил про себя, что это уже второй раз за два дня, когда она находила что-то в моих словах достаточно забавным, чтобы отреагировать вслух. Это льстило больше, чем следовало признавать даже самому себе.

Я давно отвык оценивать чужие реакции как что-то, кроме симптомов страха, отвращения или профессионального интереса, и теперь заново учился отличать четвертую категорию – ту, для которой у меня, кажется, даже слова толком не было.

Возможно, слово существовало. Возможно, я просто избегал его из осторожности.

Чувства, как и договоры, становились особенно опасны с того момента, когда их начинали называть прямо.

Я развязал тесьму на следующей папке и вытряхнул содержимое на стол. Страницы легли почти ровно. Почти – это обстоятельство раздражало меня сильнее, чем следовало, поэтому я выровнял их по краю, постучав стопкой о столешницу.

Хартиг подняла на меня глаза.

– Вы всегда так делаете?

– Как именно?

– Ровняете бумаги.

– Только когда они лежат неровно.

– Исчерпывающее объяснение.

– Я стараюсь.

Она снова склонилась над папкой. Я позволил себе рассмотреть ее чуть дольше, чем требовала работа. Лия была не из тех женщин, которых замечают благодаря тщательно продуманному платью или умению войти в комнату так, будто все присутствующие должны немедленно поблагодарить судьбу. Она входила быстро, садилась там, где было удобнее работать, и отодвигала со стола все лишнее, не спрашивая разрешения у людей и мебели.

Темно-русые волосы она собрала на затылке без особой заботы о симметрии. Несколько прядей выбились и теперь падали ей на щеку. Она время от времени сдувала их, не отрываясь от текста. Движение было настолько непреднамеренным, что я дважды ловил себя на том, что смотрю.

На третий раз я занялся бумагами.

Самодисциплина – прекрасная вещь. Особенно когда больше похвастаться нечем.

– Маттиас Гревен, – сказала Лия. – Две сделки с землями у восточной дороги, передача доли в складе и поручительство по займу.

– Поручительство заверено за шесть дней до смерти.

– Вижу.

– Подпись его?

– Похожа.

– Прекрасно. Теперь у нас есть документ, похожий на настоящий, подпись, похожая на его, и смерть, похожая на естественную. Еще немного – и мы соберем полное собрание убедительных подобий.

Лия перевернула лист.

– Здесь имя нотариуса.

Я потянул документ к себе. Она не отпустила.

Несколько мгновений каждый из нас держал свой край страницы.

– Следовательница Хартиг, – произнес я, – если Вы намерены проверить бумагу на прочность, должен заметить, что казна может не одобрить этот метод.

– Я намерена прочитать имя.

– Уверяю Вас, с моей стороны буквы выглядят точно так же.

– Тогда читайте.

Я прочитал:

– Герзольд Мор.

Лия отпустила лист.

На обороте стояла круглая нотариальная печать. Четкая, аккуратная, вдавленная в красный воск с той степенью самоуверенности, которая свойственна государственным учреждениям, влиятельным семействам и людям, заранее уверенным, что проверять их никто не станет.

– Мор заверял и бумаги Осса, – сказала Лия, не отрывая взгляда от папки.

– Две из трех, – я поправил, не поднимая головы от собственных записей.

– Третью заверял нотариус Вальд. – Она перевернула страницу с тем демонстративным спокойствием, которое у следователей обычно означает, что дальше будет неприятно.

– Который умер еще зимой.

– От воспаления легких.

– Как предусмотрительно, – я позволил себе легкую улыбку, ровно настолько заметную, чтобы она сошла за иронию, а не за обвинение.

Лия подняла взгляд поверх папки – медленно, оценивающе, как будто взвешивала, стоит ли мою реплику записывать в протокол.

– Вы подозреваете, что его убили?

– Я подозреваю всех и во всем. Это экономит время.

– Даже меня? – в ее голосе не было ни капли тревоги, только сухое любопытство человека, который давно привык, что подозрение – часть ремесла, а не оскорбление.

– Особенно Вас. Вы задаете слишком разумные вопросы. В Ривенгарде это неизменно означает либо выдающиеся способности, либо преступный умысел.

– А у вас что?

Я отложил самописное перо – ровно, без резкости, но достаточно заметно, чтобы жест сам стал ответом на секунду раньше слов.

– Дурное воспитание.

– Аристократическое?

Перо замерло над листом уже во второй раз – теперь по-настоящему. Я не ждал этого слова именно от нее, и на мгновение мне показалось, что комната стала чуть теснее, а свет ламп – чуть желтее, чем минуту назад.

Лия произнесла это без издевки. И без почтения, что было еще важнее. Она просто уточняла факт – так, как могла бы спросить, местный ли я или давно идет дождь.

Впрочем, в Ривенгарде последний вопрос был бы бессмысленным. Дождь здесь не шел только в те дни, когда собирался начаться ливень.

Я позволил себе паузу – слишком длинную для человека, у которого нет причин смущаться собственного происхождения, и слишком короткую, чтобы Лия успела заметить в ней что-то, кроме привычной задумчивости.

– Боюсь, происхождение не выбирают, – сказал я наконец, взяв перо снова, будто ничего не случилось. – Иначе многие достойные люди предпочли бы родиться сиротами.

– Ваши родственники живы? – спросила она так буднично, что вопрос прозвучал почти жестоко именно своей обыденностью.

– Насколько мне известно.

Она чуть нахмурилась – не осуждающе, скорее с профессиональным интересом человека, который привык, что неточные ответы означают либо ложь, либо боль, и умеет отличать одно от другого.

– И Вы не знаете наверняка?

– Я не веду наблюдение за их здоровьем, – ответил я тем же ровным тоном, каким диктовал бы показания покойника, и уткнулся в бумаги чуть внимательнее, чем того требовал сам текст.

– Понятно, – сказала она.

Больше она ничего не добавила. И, к собственному удивлению, я был ей за это благодарен.

Лишь подвинула ко мне другой документ.

– Еще одна сделка Осса, – сказала она. – За восемь дней до смерти.

Я принял лист правой рукой. Клеймо тихо скользнуло по пергаменту. Даже без прямого взгляда я заметил, как Хартиг задержала внимание на кольце. Не отшатнулась, не помрачнела, не сделала пальцами охранный знак. Просто посмотрела – деловито, будто оценивала инструмент, который ей предстояло использовать.

– Оно болит? – спросила она, и в голосе не было ни капли неловкости, только сухое любопытство следователя.

– Иногда, – ответил я, разворачивая лист.

– Сейчас?

– Нет.

– А после опроса тела?

– Да.

Она кивнула, словно получила сведения о старой травме колена, и что-то в этой обыденности задело меня сильнее, чем любое возможное содрогание.

Мне почему-то стало неуютно.

Страх был прост. Отвращение – предсказуемо. Даже жалость можно было отразить достаточно метким замечанием. Спокойное принятие не оставляло удобной мишени.

Поэтому я обратил внимание на документ. Бумаги, к счастью, редко проявляют человечность.

– Покупка паев Северного тракта, – прочитал я вслух, проводя пальцем по строке. – Цена указана ниже обычной.

– Насколько ниже? – Хартиг подалась вперед.

– На треть.

– Осс мог воспользоваться срочной продажей.

– Мог, – я позволил себе легкую усмешку. – Купцы любят чужую нужду почти так же сильно, как собственную прибыль. Но здесь нет отметки о срочности.

– Продавец?

Я провел пальцем по строке ниже.

– Компания «Ланц и сыновья».

– Никогда не слышала, – она нахмурилась, будто пыталась вспомнить, и не находила ничего в памяти.

– Возможно, потому что ее не существует, – заметил я, откладывая лист.

– Или потому, что Вы пять лет живете в портовом городе и разговариваете преимущественно с мертвыми, – парировала она без злости, скорее с намеком на улыбку в уголках губ.

– Они лучше осведомлены, чем можно подумать.

– И хуже отвечают, – она забрала лист обратно, аккуратно складывая его в папку.

– Вы начинаете понимать профессию, – сказал я, и на этот раз усмешка вышла настоящей.

Она забрала лист и выписала название компании. Почерк у нее был быстрым, крупным и без украшений. Так пишут люди, которым важнее не потерять мысль, чем впечатлить потомков каллиграфией.

Я открыл реестр сделок и нашел нужную запись. Номер совпадал. Дата совпадала. Сумма тоже. Печать Мора стояла на месте. Все было именно так, как должно было быть.

Я терпеть не мог такие документы.

Честная подделка хотя бы допускает ошибку. Чуть неровный росчерк, неправильно смешанный воск, неверный титул, лишняя цифра. Но когда все безупречно, остается два варианта: либо перед вами подлинник, либо подделыватель лучше большинства чиновников, которые этот подлинник должны были составлять.

Оба варианта одинаково неприятны.

– Стоило начать со вдов, – сказал я, с печалью глядя на стопку папок.

Лия чуть приподняла бровь, не отрываясь от своих записей.

– Что?

– Со вдов. Нам стоило начать с них.

– У покойных есть взрослые сыновья, которые вели дела, – заметила она, не поднимая головы.

– Именно поэтому мы начали с бумаг, – я откинулся на спинку стула. – Сыновья наследуют предприятия, долги и замечательную способность говорить о родителе исключительно в денежных выражениях. Но вдовы знают, что муж ел за ужином, во сколько лег, жаловался ли на боль и какое вино пил.

– Если мужья им рассказывали.

– Если не рассказывали, они знают еще больше, – парировал я.

Хартиг задумчиво постучала тупым концом пера по столу, глядя на меня с прищуром, будто прикидывала, шучу я или говорю серьезно.

– Вы хотите спросить вдову Осса о вине?

– Я хочу спросить всех вдов о вине.

– Они погибли разными способами.

– Возможно.

– Лекарь установил разные причины смерти.

– Лекари, – произнес я со вкусом, – обладают трогательной верой в то, что причина смерти обязана выглядеть солидно на бумаге. «Слабость сердца». Сразу чувствуется, что человек умер официально и не доставил медицине лишних неудобств. Если человеку стало нечем дышать, это еще не означает, что его легкие первыми пришли к такой мысли.

Она посмотрела на меня уже внимательнее.

– Яд?

– Я не утверждаю.

– Но думаете.

– Я думаю постоянно, – вздохнул я. – Иногда это приводит к прискорбным последствиям.

– Каким?

– Мне поручают новые дела.

Лия захлопнула папку Осса с сухим стуком.

– Осс сам признался, что пил перед смертью. А первого купца уже не допросить.

– Поэтому нужно расспросить вдов, – я подался вперед. – Люди хорошо помнят бутылки. Особенно дорогие. Откуда их прислали, по какому случаю открыли, кто посоветовал урожай. Спросите человека, что он ел за ужином неделю назад, и он назовет мясо. Спросите, какое вино подавали, и он вспомнит год, виноградник и имя мерзавца, который сказал, что привкус мокрой древесины свидетельствует о благородной выдержке.

– Вы разбираетесь в вине? – в ее голосе прозвучало что-то похожее на любопытство, которое она тут же попыталась скрыть деловым тоном.

– Я вырос в доме, где детям раньше объясняли различие между северным и южным виноградом, чем причину, по которой прислуга не садится за общий стол.

– И что же благороднее?

– Не задавать этот вопрос при прислуге, – ответил я, не поднимая глаз от бумаг.

На этот раз она улыбнулась открыто. Совсем немного, одним уголком рта, но этого оказалось достаточно, чтобы я сбился со строки.

Я немедленно возненавидел строку.

– Значит, вдовы, – сказала Хартиг.

– Вдовы, погреба, подарочные корзины, счета виноторговцев. И слуги, – я откинулся на спинку стула, перечисляя источники так, будто зачитывал список покупок.

– Почему слуги после вдов? – Хартиг подняла бровь.

– Потому что вдовы расскажут, как все должно было происходить. Слуги – как происходило на самом деле.

– А сыновья?

– Сыновья расскажут, сколько стоила бутылка, – я позволил себе легкую усмешку.

– Вы невысокого мнения о наследниках, – в ее голосе послышалась ирония, но не осуждение.

– Я сам второй сын. Это дает мне право на профессиональную оценку.

Хартиг снова посмотрела на меня. Взгляд задержался чуть дольше положенного, в ее глазах мелькнул вопрос, но задан не был.

Я был ей за это благодарен.

Благодарность – чувство опасное. Оно быстро обрастает обязательствами, привычками и желанием, чтобы определенный человек продолжал сидеть напротив. Поэтому я сосредоточился на реестре, придав голосу деловую сухость.

– Посмотрите сюда.

Она пересела ближе. Не встала, чтобы обойти стол, а просто подтащила стул к моему краю, так что ее плечо оказалось рядом с моим. От нее пахло дождем, и едва уловимо мылом. Никакими духами. Никакой попыткой произвести впечатление.

Неудивительно, что впечатление получилось сильнее необходимого.

Я указал на столбец с регистрационными номерами, стараясь не замечать, что рука дрогнула чуть заметнее, чем того требовала простая канцелярская работа.

– Сделка Осса внесена двадцать второго числа, – Лия провела пальцем по строке реестра, не глядя на меня.

– Вижу.

– Гревена – второго. Три с половиной недели разницы.

– Оба документа заверены Мором. Обе записи внесены одним секретарем.

Она подняла бровь, скептически прищурившись.

– Почерк одинаковый?

– Нет.

– Тогда почему Вы решили, что секретарь один? – в ее голосе прорезалось что-то похожее на вызов, будто я допустил непростительную небрежность в рассуждении.

Я провел ногтем по нижнему краю записей, задержавшись на цифре, которая и выдала себя.

– Номер поставлен после внесения в главный реестр. Здесь одинаковая ошибка: цифра семь написана с дополнительной поперечной чертой. В гильдии используют старый счетный стандарт, там такой черты быть не должно.

– Может, двое писали одинаково, – она пожала плечами, но пальцы, лежавшие на столе, чуть сжались – признак того, что сама себе не верила.

– Двое служащих, допустивших одну и ту же мелкую ошибку в документах одного нотариуса с разницей в три недели? – я позволил себе легкую, почти безобидную улыбку.

– Возможно, – упрямо сказала она, скорее по привычке настаивать, чем из убежденности.

– Конечно, – я откинулся на спинку стула, разведя руками с деланой покорностью судьбе. – И оба купца умерли естественно. Мир полон очаровательных совпадений. Именно на них держатся страховые конторы и плохие браки.

Она придвинулась еще ближе и наклонилась над книгой. Ее рукав коснулся моего.

Это было случайностью.

Я сообщил себе об этом сразу, четко и с той внутренней интонацией, которой обычно пользовался при составлении заключения. Если бы существовал официальный бланк для подобных случаев, я бы охотно его заполнил в двух экземплярах.

В архиве потрескивали лампы. За стеной кто-то кашлянул. С верхней полки неторопливо падала пыль, как будто даже она понимала, что приличному архиву полагается выглядеть древнее своих бумаг.

– Две сделки, – произнесла Лия, не глядя на меня, будто говорила сама с собой, а я был лишь удачно расположенным предметом мебели. – Два купца. Один нотариус. Один секретарь.

– И одна компания, – добавил я, – которая либо исключительно удачлива, либо не существует.

Она фыркнула – коротко, одобрительно, как фыркают люди, которым лень признавать чужую правоту вслух, – и потянулась за чистым листом.

– Нам нужен список служащих, которые работали с реестром в эти дни.

– Нам нужны оригиналы документов из конторы Мора, – заметил я, наблюдая, как она царапает пером по бумаге с усердием человека, уверенного, что бюрократия отступит перед достаточным количеством чернил.

– Он не отдаст их без распоряжения совета.

– Разумеется. Порядочный человек всегда рад помочь следствию, пока помощь не предполагает проверки его порядочности.

Я произнес это легко, почти доброжелательно, и с некоторым удовольствием отметил, как уголок ее рта дрогнул – не улыбка, но и не отказ от нее.

– Я могу запросить разрешение на осмотр, – сказала она.

– И через сколько его выдадут?

Она отложила перо и потерла большим пальцем пятно чернил на указательном. Пятно не исчезло. Вероятно, обладало необходимыми связями в совете.

– Если повезет – через два дня.

– А если Мор действительно подделывает договоры?

– Он узнает о запросе сегодня вечером.

– Значит, завтра утром в его конторе случится редчайшее природное явление.

Она подняла взгляд. На этот раз в нем читалось не раздражение, а настороженное любопытство. Незначительное улучшение, но я привык ценить малые милости.

– Какое?

– Самовозгорание бухгалтерских книг.

Лия задумалась – не притворно, а по-настоящему, с той сосредоточенностью, с которой люди ее склада взвешивают неприятную, но верную мысль.

– Есть способ войти без разрешения.

– Взлом?

Я произнес это с надеждой, которую не пытался скрыть. После нескольких часов, проведенных среди реестров, даже незаконное проникновение начинало казаться здоровой физической разминкой.

– Официальный визит.

– Менее увлекательно, но я готов выслушать.

Лия развернула чистый лист поперек и провела посередине короткую линию. Слева написала «скажет», справа – «скроет». Метод был примитивным, беспощадным и потому, вероятно, эффективным.

– Мы сообщим, что расследуем смерти его клиентов и хотим уточнить порядок оформления сделок. Если Мор откажется, это даст повод настаивать на проверке. Если согласится, осмотримся.

– А если он покажет нам только то, что хочет показать?

– Поэтому вы пойдете со мной.

– Как лестно. – Я не смог удержаться от короткой паузы, в которую поместилась вся моя многолетняя привычка держаться в стороне от чужих планов. – И какую функцию я должен выполнять? Пугать служащих?

– Вы хорошо замечаете мелочи.

Она произнесла это буднично и снова взялась за перо, будто не совершила ничего примечательного. Некоторые люди способны нанести тяжелейший эмоциональный удар, даже не отрываясь от канцелярской работы.

– Это называется педантичностью. В обществе ее принято считать недостатком.

– В обществе много идиотов.

Я повернул к ней голову.

Лия продолжала писать. Ее лицо оставалось невозмутимым, и только перо на мгновение застыло над бумагой. Она тоже поняла, что сказала. Было приятно видеть, что следовательница Хартиг не всегда успевает остановить собственную честность до того, как та покинет пределы ее головы.

– Хартиг, – произнес я.

– Что?

Теперь она смотрела на меня прямо – с тем терпеливым подозрением, которое обычно предназначают детям, сумасшедшим и людям, намеревающимся пошутить в рабочее время.

– Боюсь, Вы только что сделали мне комплимент.

– Не привыкайте.

– Поздно. Я уже намерен записать его в дневник.

– У вас есть дневник?

В ее голосе впервые прозвучал неподдельный интерес. Не слишком лестный: так спрашивают, есть ли у подозреваемого список будущих жертв.

– Нет. Но ради такого случая придется завести.

Лия медленно выдохнула через нос. Пожалуй, это был второй непредусмотренный протоколом звук. Такими темпами к концу расследования я мог рассчитывать на полноценный смех, хотя для этого, вероятно, потребовалось бы еще несколько смертей. Цена представлялась чрезмерной даже мне.

– Может, первый купец пил перед смертью то же вино, что и Осс, – перевела разговор она.

Переход был выполнен безупречно. Тело нашего разговора еще не успело остыть, а она уже закрыла ему глаза и вернулась к делу.

– Может быть.

– Но?

Она слишком быстро научилась слышать мои паузы. Это могло стать неудобным.

– Но я не люблю гипотезы, которые слишком быстро начинают нравиться.

– Почему?

– Они становятся тщеславными. Требуют, чтобы под них подгоняли факты.

Она чуть склонила голову, разглядывая меня уже не как помеху следствию, а как помеху, которая иногда произносит разумные вещи. Я предпочел бы более теплое признание, но был готов работать и с этим.

– А если вдова подтвердит, что бутылку прислал Мор?

– Тогда мы зададим Мору несколько исключительно вежливых вопросов.

Я положил выписку точно на прежнее место и выровнял ее по краю стола. Лия проследила за этим движением. На ее лице мелькнуло понимание: педантичность переставала казаться ей исключительно недостатком.

– А если не подтвердит?

– Зададим их еще вежливее.

– Это угроза?

Она спросила сухо, однако в глазах появилось что-то похожее на ожидание. Возможно, Лия уже начала догадываться, что мои ответы редко улучшают положение собеседника.

– Разумеется, нет. – Я произнес это с той степенью безобидности, за которую, будь я в зале суда, меня стоило бы немедленно обвинить в чем-то худшем, чем угроза. – Угрозы считаются дурным тоном. Я предпочитаю предупреждения, высказанные так, чтобы человек сам выбрал, чего именно ему следует бояться.

Из глубины архива вернулся секретарь – встревоженный, взлохмаченный, с тем особенным видом человека, который пошел проверить одну неприятную вещь и обнаружил еще три. Я мысленно взял на заметку: чужая паника – прекрасный источник сведений, если знать, куда смотреть.

– Вы уже закончили? – спросил секретарь, адресуя вопрос преимущественно Хартиг – меня, видимо, он еще не решил, стоит ли бояться напрямую.

– Почти, – ответила Хартиг.

Я же подумал, что «почти» в устах следовательницы Хартиг звучит подозрительно похоже на «только начинаем», и приготовился к тому, что мой вечер снова окажется не моим.

– Нам бы хотелось поговорить с управляющим, – сказала Хартиг.

Секретарь посмотрел на меня.

Я кинул взгляд на Хартиг, постаравшись выразить взглядом, что лично мне не то, чтобы хотелось. Я предпочел бы провести ближайшие два часа в любом другом месте: в собственной конторе, в дешевой кофейне на набережной, под дождем, в прозекторской. Последнее по меньшей мере предполагало честного собеседника. Покойники не заставляли посетителей ждать в приемной, чтобы подчеркнуть собственную значимость.

Хартиг мой взгляд заметила и, разумеется, проигнорировала.

– Так… это… – начал секретарь.

По его лицу было видно, что где-то все пошло не по плану, однако, где именно – он еще не понял. До нашего появления его мир был устроен просто и разумно: просители дожидались разрешения, служащие приносили бумаги, управляющий изредка выходил из кабинета, чтобы напомнить всем, кто здесь управляющий. Теперь перед ним стояла следовательница городской стражи, а рядом с ней лицензированный некромант. Любой из нас по отдельности уже портил привычный распорядок. Вместе мы, вероятно, воспринимались как дурное предзнаменование с печатью канцелярии.

– К нему необходимо записываться заранее, – наконец выговорил секретарь. – Господин управляющий очень занятый человек. Очень.

Последнее слово он произнес с нажимом, словно занятость управляющего была не особенностью его расписания, а титулом, дарованным короной.

– Ну, раз уж мы здесь, я уверена, он сможет уделить нам несколько минут. Это и в его интересах.

Она умела давить без повышения голоса. Возможно, сказывалось детство в семье рыбака: если слишком резко дергать лесу, она оборвется; если тянуть ровно и безжалостно, добыча рано или поздно окажется на берегу.

Секретарь посмотрел на меня.

Я улыбнулся и стряхнул с рукава невидимую соринку.

– Или я могу вернуться вечером. – сказал я.

Он побледнел.

Это было немного обидно. Вечерами я выглядел ничуть не хуже, чем днем. Возможно, даже лучше: тусклое освещение выгодно скрывало серые пряди у висков и усталость под глазами. Но жители Ривенгарда почему-то считали, что предложение некроманта зайти после захода солнца непременно содержит угрозу.

Люди вообще склонны находить угрозу там, где есть воображение, и не замечать ее там, где лежит нотариально заверенный договор.

– Вы снова мне помогаете, – сказала Хартиг, повернувшись ко мне.

– Не благодарите.

– И в мыслях не было.

– Вот за это я особенно ценю наше сотрудничество.

Секретарь гулко сглотнул. Его кадык дернулся над высоким воротником, точно пытался спастись отдельно от владельца.

– Я провожу вас.

Он произнес это с достоинством человека, добровольно идущего на жертву ради общего блага.

Кабинет управляющего гильдии купцов Северного тракта располагался на втором этаже. Разумеется. В Ривенгарде положение человека в обществе легко определялось по количеству ступеней, которые требовалось преодолеть, чтобы услышать от него ложь.

Лестница была широкой, дубовой и безукоризненно натертой. Под ногами лежала темно-зеленая дорожка с золотой каймой. На стенах висели карты торговых путей: сухопутные тракты, речные переправы, караванные стоянки, порты. Красные линии соединяли города, черные цифры обозначали расстояния, маленькие золоченые флажки отмечали склады гильдии.

Я задержал взгляд на карте северной дороги. От Ривенгарда она уходила через Вальден, огибала Каменный хребет и терялась у границы провинции. Возле трех перевалочных пунктов стояли свежие отметки темными чернилами.

Хартиг поднялась на одну ступень выше и остановилась.

– Вы идете? – спросила она.

– Любуюсь искусством.

Она проследила за моим взглядом.

– Это карта.

– В страже Вас учат убивать всякую поэзию или Вы развили навык самостоятельно?

– Самостоятельно. Карта Вас чем-то заинтересовала?

– Пока только своей ценой. Такие рисуют на тонком телячьем пергаменте. Судя по размеру, на нее ушло целое стадо.

– Вы разбираетесь в пергаменте?

– Я аристократ. Нас с детства учат отличать дорогую бессмыслицу от дешевой.

Уголок ее рта дрогнул. Это еще не была улыбка. Хартиг вообще относилась к улыбкам бережливо, будто получала их со склада под отчет.

Мы поднялись на второй этаж. Секретарь открыл дверь в приемную, попросил нас подождать и просочился в кабинет управляющего. Именно просочился – боком, стараясь не распахивать дверь шире необходимого. На мгновение я увидел край массивного стола, книжный шкаф и мужскую руку с перстнем. Потом дверь закрылась.

Приемная была обставлена с той разновидностью роскоши, которая должна внушать посетителю две мысли: у гильдии много денег и ни одной монеты она не отдаст без борьбы. Темные панели, кожаные кресла, медные светильники. На столике лежали выпуски «Торгового вестника» за последние полгода, аккуратно разложенные по датам. Рядом стояла ваза с сухими ветками лавра.

Я сел в кресло. Кожа едва слышно скрипнула.

Хартиг осталась стоять.

– Если Вы продолжите смотреть на дверь таким образом, она признается первой, – заметил я.

– Мне не нравится, что нас заставляют ждать.

– Напротив. Это обнадеживает.

– Чем? – спросила она.

– Если бы им нечего было скрывать, управляющий заставил бы нас ждать гораздо дольше. Сейчас за дверью решают, какие бумаги убрать и какую версию считать официальной. Это требует спешки.

Хартиг бросила взгляд на кабинет.

Внутри что-то упало. Раздалось приглушенное ругательство.

– Возможно, Вы правы, – сказала она.

– Запомните этот день. Второго такого случая может не представиться.

Она подошла к столику и взяла верхний номер «Вестника». Пролистала несколько страниц, затем протянула его мне.

– Смотрите.

На третьей странице сообщалось об избрании нового казначея гильдии. Ниже была напечатана таблица цен на шерсть, соль и сушеную рыбу. Еще ниже – короткое объявление о перераспределении паев после смерти Хендрика Осса

Я прочитал его дважды.

– Оперативно.

– Объявление напечатано на следующий день после смерти.

– Возможно, они необычайно предусмотрительны.

– Или знали заранее. – подкинула мысль Хардиг.

– Это и называется предусмотрительностью.

Хартиг вытащила из внутреннего кармана сложенный лист и сверилась с записями.

– Вдова Осса утверждает, что он не собирался продавать свою долю.

– Вдовы часто переоценивают степень доверия, существовавшего в браке, – выдал я умную мысль.

– А мертвые?

Я перевел взгляд на нее.

Хартиг сказала это ровным тоном, без насмешки и без того особенного напряжения, с которым люди обычно заводили речь о моей работе. Для нее показания покойника были показаниями свидетеля – ограниченными, ненадежными, требующими проверки, но все же показаниями. Не откровением из бездны. Не святотатством. Не салонным развлечением.

Удивительно, как быстро к хорошему отношению начинаешь предъявлять требования. Еще неделю назад меня вполне устраивало, когда собеседник не осенял себя защитным знаком при моем появлении. Теперь я, видите ли, ценил точность формулировок.

– В Ривенгарде после каждой смерти кто-нибудь получает выгоду. Гробовщик, могильщики, священник, торговец траурной тканью. Иногда родственники, если покойный не успел их возненавидеть официально. – ответил я.

– А некромант? – спросила она, пристально глядя мне в глаза.

– Некромант получает головную боль, тошноту и оплату через тридцать рабочих дней.

– Не худшая из городских профессий.

– Несомненно. Канализационные рабочие получают только первые два пункта.

Дверь кабинета открылась.

Секретарь возник на пороге, еще более бледный, чем прежде. Значит, управляющий оказался занят не настолько, чтобы пожертвовать помощником ради отсрочки.

– Господин Вейр примет вас.

– Как великодушно, – сказал я, поднимаясь.

Кабинет управляющего оказался просторнее моей квартиры и значительно лучше отапливался. За тремя высокими окнами серел дождливый день. На подоконниках стояли модели грузовых кораблей, на стенах висели гильдейские грамоты, а над камином красовался портрет основателя Северного тракта – дородного господина, чей взгляд выражал вечное подозрение, что художник пытается обсчитать его на стоимость красок.

Управляющий поднялся нам навстречу.

Корвин Вейр был мужчиной лет пятидесяти пяти, широкоплечим, тщательно выбритым и слишком загорелым для человека, который якобы проводил все дни за бумагами. Его седые волосы были зачесаны назад. На правой руке блестел массивный перстень с эмблемой гильдии. Та самая рука, которую я успел увидеть из приемной, лежала теперь поверх папки с документами.

Папка была закрыта.

– Следователь Хартиг, – произнес Вейр. – Ваш визит стал для меня неожиданностью.

– Поэтому я и не предупредила.

– Полагаю, это должно быть шуткой?

– Нет.

– Очень жаль.

– Я тоже так думаю, – сказал я. – В шутке была бы интрига.

Вейр посмотрел на меня. Его взгляд скользнул по темному сюртуку, задержался на седине у висков, затем опустился к кольцу. Я был одет достаточно дорого, чтобы он не мог принять меня за наемного шарлатана, и достаточно сдержанно, чтобы это его раздражало. Людям вроде Вейра легче презирать человека, когда цена его одежды очевидна.

– Господин Верейн, – сказал он наконец. – Я слышал о Вас.

– Соболезную. В Ривенгарде рассказывают обо мне на редкость однообразные истории.

– Не сомневаюсь.

Он не предложил нам сесть.

Хартиг села сама.

Это было сделано без вызова. Она просто выбрала кресло напротив стола, устроилась в нем и положила на колени записную книжку. После этого Вейру оставалось либо усесться тоже, либо продолжать стоять в собственном кабинете, изображая дорогую напольную вазу.

Я занял соседнее кресло.

Управляющий медленно опустился на свое место.

– Чем гильдия может помочь страже? – произнес он, складывая руки на столе с видом человека, готового щедро одолжить страже пять минут своего драгоценного времени.

– Мы проверяем обстоятельства смерти Хендрика Осса, – сказала Хартиг.

– Трагическая утрата, – Вейр вздохнул с той отработанной скорбью, которую обычно демонстрируют на похоронах дальних родственников: достаточно, чтобы не выглядеть бессердечным, и ровно настолько, чтобы не переиграть.

– Вы были близки?

– Мы состояли в одной гильдии почти двадцать лет.

Ответ прозвучал гладко, но мимо вопроса, так отвечают адвокаты и нечестные торговцы лошадьми.

– Я спросила не об этом.

Вейр выдержал паузу, – недолгую, но достаточную, чтобы я успел заметить, как он на мгновение сжал пальцы в замок, прежде чем снова их разжать. Люди редко умеют держать руки в покое, когда врут. Руки – предатели похуже слов.

– Нет, – произнес он наконец. – Близкими друзьями мы не были. Осс обладал… сложным характером.

Слово «сложным» он выбрал с той аккуратностью, с какой купец выбирает гнилое яблоко для витрины – так, чтобы гниль была не видна с первого взгляда.

– Он был неудобен? – уточнила Хартиг, слегка склонив голову, будто просто хотела уточнить формулировку для протокола

– Я бы не стал употреблять такое слово, – Вейр позволил себе едва заметную улыбку, снисходительную, адресованную не столько Хартиг, сколько собственному ощущению превосходства.

– Поэтому употребила его я, – ответила она, и улыбка Вейра, как я успел заметить, застыла на его лице на долю секунды дольше, чем требовалось для приличия – ровно настолько, чтобы выдать, что удар попал точно туда, куда она и целилась.

Хартиг открыла записную книжку. Ее карандаш замер над страницей.

Вейр перевел взгляд на меня, словно ожидал, что я объясню ему правила поведения с моей спутницей. Это было лестно, но совершенно безнадежно.

– Нас интересуют принадлежащие Хендрику Оссу паи Северного тракта, – сказала она. – Когда было принято решение об их продаже?

– Не могу назвать точную дату, – управляющий гильдии отвел взгляд к окну, будто там, среди дождя, можно было найти нужную цифру.

– Тогда назовите неточную, – Хартиг не повысила голоса, но в нем прорезалась сталь.

– Несколько недель назад.

– Кто присутствовал при обсуждении?

– Я не обязан помнить всех участников каждой деловой встречи, – он развел руками, изображая усталую снисходительность.

– Вам придется постараться, – она смотрела на него так, будто уже знала ответ и просто ждала, когда он сам себя загонит в угол.

– Это официальный допрос? – в его голосе впервые прорезалось раздражение, тонкая трещина в благополучном фасаде.

– Пока беседа.

– А если я откажусь отвечать?

– Тогда беседа станет официальной.

Она говорила спокойно, почти скучающе. Так хирург мог бы объяснять пациенту, что сопротивляться ампутации неудобно прежде всего для самого пациента.

Вейр сцепил пальцы, костяшки побелели – жест человека, который считает, будто может удержать равновесие силой воли.

– Осс обсуждал продажу паев со мной, казначеем и нотариусом, – выдавил он наконец, каждое слово будто отрывая от себя с усилием.

– Имя нотариуса?

– Герзольд Мор.

Карандаш Хартиг коротко царапнул бумагу.

Имя было уже знакомым. В городе с сотней нотариусов подобное совпадение могло оказаться случайностью. Но случайность, повторившаяся трижды, уже начинала проявлять неприятную деловую хватку.

– Когда состоялась встреча? – спросила Хартиг.

– Числа двадцать четвертого или двадцать пятого, – управляющий пожал плечами, будто речь шла о погоде.

– Осс умер двадцать третьего.

Тишина после этих слов вышла почти безупречной – такой, что я отчетливо услышал, как где-то за стеной капает вода из неисправного водостока.

Вейр моргнул.

Один раз.

– Я оговорился, – произнес он, и голос его на этот раз прозвучал чуть выше, чем должен был.

– Конечно, – сказал я. – Смерть вообще пагубно влияет на расписание. Особенно если случается раньше запланированной встречи.

Он повернулся ко мне.

– Вы обвиняете меня в чем-то, господин Верейн?

– Нет, – я развел руками с почти искренним сожалением. – Я всего лишь восхищаюсь гибкостью гильдейского календаря.

– Верейн, – предупредила Хартиг.

– Молчу, – я склонил голову, пряча улыбку, которая, судя по взгляду Вейра, все равно была прекрасно видна.

Я сложил руки на коленях. Кольцо на правом безымянном пальце тихо стукнуло о пуговицу пиджака. Вейр снова посмотрел на него и сразу отвел глаза.

Страх редко делает людей умнее. Но иногда заставляет их говорить быстрее, чем они успевают подумать.

– Встреча состоялась до его смерти, – произнес управляющий. – Разумеется, до смерти. Я перепутал числа.

– Тогда в какой день? – спросила Хартиг.

– Двадцать первого.

– Где?

– Здесь.

– В этом кабинете? – Она обвела взглядом стены, полки с реестрами, как если бы искала след того разговора в самой обстановке.

– Да, – коротко бросил Вейр, не поднимая глаз от бумаг.

– Кто еще присутствовал?

– Я уже сказал, – в его голосе прорезалось раздражение. – Казначей и господин Мор.

– Имя казначея.

– Брант Келер, – Вейр произнес имя так, будто оно должно было закрыть тему.

– Секретарь вел запись встречи?

– Нет, – он покачал головой. – Это было частное обсуждение.

– Осс подписал договор о продаже паев?

Вейр помедлил, чем требовал простой ответ.

– Насколько мне известно, да.

– Покажите.

– Документ находится у нотариуса, – он произнес это с явным облегчением, как человек, которому наконец нашлось за что спрятаться.

– У Мора?

– Да.

– А копия?

– Здесь ее нет, – Вейр развел руками, изображая полную беспомощность.

Хартиг медленно обвела взглядом шкафы вдоль стены, будто оценивая, сколько там можно найти при обыске.

– В гильдии нет копии договора на передачу гильдейских паев?

– Это предварительное соглашение, – ответил управляющий чуть поспешнее, чем следовало.

– Только что вы назвали его договором. – Она не повысила голоса, просто зафиксировала это, как факт для протокола.

– Я выразился неточно.

– Сегодня у Вас трудности и с датами, и со словами, – заметил я, наблюдая за ним.

Он дернул плечом, как от укола.

– Я не готовился к допросу.

– Это по-прежнему беседа, – мягко поправила Хартиг, чуть склонив голову.

– У Вас любопытные представления о беседе, следователь, – процедил он, впервые позволив себе раздражение прорваться наружу.

– Другие обычно не дают результата. – Она едва заметно улыбнулась, без тени веселья.

Вейр открыл лежавшую перед ним папку. Внутри оказалось несколько ведомостей. Он перевернул первую страницу, вторую, третью. Слишком медленно для человека, ищущего нужный документ, и слишком быстро для человека, который читает.

Он тянул время.

– В реестре указано, что паи Осса перешли в резерв гильдии двадцать второго числа, – сказала Хартиг.

– Верно, – ответил управляющий с той гладкостью, с которой люди отвечают, когда заранее знают вопрос.

– На основании решения казначея.

– Это стандартная процедура.

– А двадцать третьего умирает Осс – сказала Хартиг.

– Никогда не знаешь, что случится завтра – выдал философскую мыль Вейр, будто эта фраза способна закрыть тему смерти человека, чьи бумаги были переоформлены накануне.

Я решил, что моя очередь вносить вклад в общее веселье.

Я поднялся и подошел к модели трехмачтового судна у окна – детальная работа, наверняка недешевая, наверняка призванная напомнить посетителям, что перед ними человек со вкусом и деньгами.

– Красиво сделано, – сказал я.

Управляющий резко повернул голову, как будто я протянул руку к его сердцу, а не к макету корабля.

– Не трогайте.

– Я и не собирался, – вежливость обязывает уточнять очевидное, особенно когда собеседник настолько нервный.

Я протянул руку мимо корабля и коснулся рамы окна. Дождь тонко барабанил по стеклу – Ривенгард никогда не устает напоминать, что он портовый город и что он мокрый. В отражении я видел собственное лицо: светло-серые глаза, почти черные волосы, серебро у висков. В двадцать девять лет седина считалась преждевременной. Некромантия вообще многое делала преждевременным – седину, усталость, близкое знакомство с человеческой неблагодарностью.

– Вы держите окно запертым? – спросил я, разглядывая шпингалет с профессиональным интересом человека, привыкшего замечать детали, которые другие считают незначительными.

– Какое это имеет отношение к расследованию?

– Никакого. В комнате душно.

– Тогда вернитесь на место.

Не попросил. Приказал.

– Господин Вейр, курсирующий по вашему кабинету господин Верейн, меньшая из Ваших проблем, – сказала Хартиг.

Я оценил формулировку. Это было почти лестно: говорить обо мне в третьем лице, будучи рядом со мной, так, будто я предмет мебели с дурной репутацией.

– По крайней мере, пока тут нет мертвого тела, – не удержался я.

Профессиональная привычка иронизировать в присутствии живых давалась мне легче, чем беседы с ними в принципе. Мертвые хотя бы не пытаются придумывать оправдания на ходу – они просто рассказывают, что случилось, без вранья, потому что вранье требует желания, а у мертвых с желаниями все было решено раз и навсегда.

– Послушайте, – Вейр, видимо, все-таки нашел какую-то отмазку, судя по тому, как он выпрямился, – я не понимаю, почему Вас так заинтересовала смерть Осса. Насколько я слышал, его подвело сердце, а не желание продать паи.

– Вы только что назвали и причину, и следствие, – хмыкнул я.

Люди редко замечают, как сами себя выдают, пытаясь все объяснить одной фразой. Сердце и паи упомянуты в одном предложении не потому, что связаны, – а потому, что где-то в голове у Вейра они уже были связаны задолго до того, как он открыл рот.

– Господин Вейр, подскажите, почему дела гильдии обслуживает наемный нотариус? – вернулась Хартиг в деловое русло, привычно вежливая, как человек, зачитывающий условия контракта, а не задающий опасные вопросы.

– Потому что в гильдии нет своего нотариуса, – пожал плечами Вейр, будто это самая естественная вещь на свете.

– Разве гильдии свой нотариус не обошелся бы дешевле, чем наемный? – удивился я.

Вопрос был скорее риторическим упражнением, чем поиском истины, я примерно представлял, какой ответ услышу, и мне было любопытно, насколько красиво Вейр его завернет.

– Герзольд Мор отличный нотариус. Вежливый, аккуратный с документами. У гильдии к качеству предоставляемых им услуг нареканий нет. Можно сказать, что он наш внештатный нотариус, – произвел рекламу Вейр с той теплотой в голосе, с какой обычно говорят о родственнике, а не о человеке, которому платят за подпись.

Я поймал взгляд Хартиг. В нем не было ни капли удивления – только тщательно скрытое подтверждение мысли, которую мы обе, кажется, уже успели додумать порознь: слишком много вежливости и аккуратности вокруг одного имени обычно означает, что кто-то очень старается, чтобы никто не заглянул чуть глубже.

– Спасибо за уделенное время, – Хартиг встала с кресла, и я на секунду позволил себе удивиться: а как же затянуть разговор ровно до того момента, когда собеседник начнет жалеть о своем рождении? – и предоставленную информацию. Если Вы понадобитесь следствию, мы вызовем Вас повесткой.

– Я очень занятой человек, – поморщился Вейр от одной перспективы получить официальную бумагу со своим именем, – и я уже рассказал Вам все, что знал.

Все, что знал – формулировка растяжимая, как хорошая ложь: под нее можно подверстать что угодно, от искренней неосведомленности до тщательно отмеренной порции правды. Я оставил это наблюдение при себе. Не моя работа ловить людей на смысловых зазорах, хотя вкус к этому у меня, признаю, профессиональный.

Когда мы вышли из кабинета, я не смог удержаться.

– Вы решили его не дожимать?

– Вы же видите, что он вертится как уж на сковороде, – Хартиг говорила тем тоном, каким объясняют очевидное человеку, который должен бы и сам догадаться. – И потом, если он и замешан в чем-то, то явно не как основное лицо. Пусть расслабится.

Логика, безусловно, имела право на существование – расслабленный подозреваемый удобнее напряженного, он делает больше ошибок. Я только хмыкнул. Но что поделать, у нас разный подход к расследованиям. Я все же не частный сыщик, только если в рамках какого-нибудь детективного чтения. И то предпочитаю читать с конца, чтобы удивиться сразу и покончить с этим. Не люблю сюрпризы. Обычно они не приносят ничего хорошего.

Говорю, как человек с опытом. Причем опытом, приобретенным не по своей воле, а по роду занятий – что, впрочем, не делает его менее убедительным.