Цитаты из книги «Последний виток прогресса», страница 2
Подростковая компания в целом больше всего напоминает животное, находящееся в состоянии экспериментального невроза.
Сгущенный экзистенциализм тинейджеров далек от "благородного" и неспешного экзистенциализма Сартра и Камю, но уж он точно "не читки требует с актера, а полной гибели всерьез".
Остановимся подробнее на судьбе инициаций. Помимо всего прочего инициация выполняет и всегда выполняла роль красной строки, решающего и необъяснимого отступления от прежней, единодушно одобряемой модели поведения. Выражаясь современным языком, происходит форматирование индивида, так что прежний текст поведения рассыпается на фразы и абзацы, доступные лишь глубинному, "восстановленному" прочтению— например, на кушетке психоаналитика, в присутствии близкого человека или в модусе авторствования, когда реализуется нечто подобное грандиозному проекту Марселя Пруста.
Инициационное форматирование лежит в основе рессентитимента, в основе привычного типа социализации, итогом которого является в конечном счете субъект. Роль инициации в том, чтобы спровоцировать конфликтность, резко интенсифицировать вялотекущие противонаправленные процессы. Инициация, если говорить об удавшейся инициации по аналогии с удавшимся вытеснением у Фрейда, побуждает индивида стать своим среди чужих и чужим среди своих, оставаясь при этом самому себе хитрым,— а это и есть определение субъекта.
Адорно прав: в каждый момент своей актуальности искусство определяет себя заново, не обращая внимания на то, чем оно было прежде. При этом с произведениями-образцами, уже завоевавшими признанность и тем более получившими статус классики, ничего страшного не происходит, они ведь относятся к искусству хранимому, а не к искусству творимому.
В искусстве классического флирта, основанного на неэквивалентном обмене, за всю Америку отдувается один Вуди Аллен.
В сущности, базовых стереотипов не так уж и много. Есть, например, мачо с ярко выраженной мужской статью. Жена от него может многого натерпеться, но зато уж приласкает так приласкает... Есть интеллигент - неприспособленный к жизни, ни рыба ни мясо, гвоздя в стену не вобьет - но зато с духовными порывами, к тому же несчастненький такой... Есть, наконец, хозяин, настоящий мужик, у которого в руках все спорится. Он, конечно, звезд с неба не хватает, но зато за ним как за каменной стеной. А иной раз и приголубит очень даже ничего. Мы видим, что выбор, в сущности, небогат.
Какие бы эталоны «настоящего мужского» ни предполагались для подражания и внедрения в жизнь — пить все, что горит, трахать все, что шевелится, получать неземной кайф от футбола, давать в морду всякому, кто чем-то не понравился, — все они нисколько не похожи на спонтанные выбросы бессознательного, в них отчетливо видны следы самого тщательного культивирования.
Зачем каждый день идти на бой за что-то неосязаемое, если можно собрать пять наклеек от бульонных кубиков и выиграть поездку на Гавайи?
Потрясающее торжество камуфляжа— десятки миллионов ходячих покойников, замаскированных под живых и здоровых, — можно рассматривать как одну из важнейших характеристик постиндустриального общества, достигшего наконец стадии цивилизации Альцгеймера.
"Когда человек становится старым?" Это зависит от многих обстоятельств. В пятьдесят лет можно быть старым доцентом или молодым академиком. Свое время старости у священников, у умственно отсталых. У женщин.
Но изнутри старость наступает тогда, когда мы говорим себе: уже поздно. Уже не успеть. Поздно искать нового возлюбленного. Поздно менять привычки. Учиться танцевать. Только что было "уже пора", и вдруг стало поздно. Внутреннее осознание закрытых возможностей и есть старость. Но почему, собственно, в тридцать лет изучать иностранный язык ещё не поздно, а в пятьдесят поздно? Что, на двадцать оставшихся лет он не пригодится, а на тридцать пригодился бы?
