Читать книгу: «Ныряющий кузнечик»

Почти бравый, крепкий и довольно симпатичный тридцатипятилетний майор в отставке Аркадий Палахов в некотором унынии лежал на второй полке комфортного купе пассажирского поезда дальнего следования. Он не только частично дремал, но и погружался мыслями своими в воспоминания. Даже неважно, что не все они особо приятные. Но ничего не поделаешь. Других не имелось.

Первым делом вспомнилось ему большое цветочное поле, расположенное не так и далеко от Нижнего Новгорода. В этом районе, близ небольшого села располагалась дача Палаховых, избушка-завалюшка, где маленький мальчик Аркаша с самого раннего возраста любил проводить время, особенно, на цветочных лугах. Но только не на грядках с морковью и со свеклой. В возрасте пяти-шести лет он уже самостоятельно разгуливал по ближайшим полям.

Его старшие сёстры Алина и Валентина не так часто бывали там. Большей частью они, ученицы старших классов, предпочитали гулять по волжской набережной. Поэтому на садоводческом участке вкалывали его папа Дмитрий Константинович и мама Екатерина Семёновна. А в рабочие дни им приходилось по-ударному трудиться на заводе по производству двигателей к автомобилям, и не какими-нибудь инженерами или бухгалтерами, а рядовыми работягами. В общем, самая обычная история.

А запомнился Аркадию случай из раннего детства, когда ему исполнилось почти шесть лет. В субботний день, когда он вместе с папой и мамой на электричке приехал на дачу, то сразу же сообщил им, что пойдёт в поле. Чистосердечно Аркаша признался им, что не любит пропалывать грядки, но зато очень обожает наблюдать за тем, как дружно в траву ныряют кузнечики.

Раздражённый и недовольный отец, справив малую нужду под забором, с укоризной сказал сыну:

– Ты растёшь очень ленивым, и это меня беспокоит. Ты хоть бы горох полил вместо того, чтобы шарахаться по лугам. Какие ещё, к чёрту, кузнечики?

– Они всякие, папа, – охотно пояснил мальчик, – и большие, и маленькие, и коричневые, и зелёные. Их много, и все они ныряют в траву.

– Глупости основательные! – на полном серьёзе заметил Дмитрий Константинович, всё ещё держа свой «инструмент» в руках. – Вот у меня на правой ладони лежит самый настоящий кузнечик.

– Неужели, это правда?

– Папе надо верить даже тогда, когда шутит. Если бы мой кузнечик регулярно не нырял туда, куда надо, то не было на свете ни тебя, ни твоих беспутных сестёр. Но ты пока этого не поймёшь.

Вышедшая на крыльцо Екатерина Семёновна сурово сказала мужу:

– Спрячь, Дмитрий, свою насмешку над мужским половым органом и не говори ребёнку гадости! Пусть ловит настоящих насекомых.

Но весьма и весьма удивлённый Аркаша порадовался тому, что и у него между ног тоже болтается кузнечик.

Прежде, чем отправляться на цветочное поле, он зашёл в гости к шестилетней соседке по даче Соне Ипатьевой, родители которой за забором дачи разгружали машину с навозом. Аркаша понимал, что это очень полезное для сада и огорода удобрение. Чем больше навоза на участке, тем раздольней живётся на нём всяким жукам и прочим козявкам.

Войдя в маленькую комнатку дачного домика Игнатьевых, где Соня с помощью планшета азартно во что-то играла, Аркаша, задал девочке деловой и серьёзный вопрос:

– Хочешь, я покажу тебе кузнечика?

– Зачем? Я их видела ещё в прошлом году.

– Но я ведь не знал, – Аркаша достал из своих трикотажных штанов свою «штучку», – что это тоже кузнечик, но только совсем другой. Только что мне папа сказал, что он должен нырять, но только не в траву, а в какое-то другое место.

– Таких кузнечиков я тоже уже у других мальчиков видела в детском саду. А вот у меня всё точно так же, как и раньше было. Ничего не растёт.

Соня встала из-за стола и со вздохом продемонстрировала то, что уже несколько раз показывала Аркаше. Но, правда, она тоже от взрослых уже слышала, что у девочек всё так и останется. Навсегда. Никто же ведь и ничего туда пришивать не будет.

Посочувствовав соседке, Аркаша отправился на поле, понаблюдать за полётом коричневых и зелёных кузнечиков, которые летают над травой, а потом ныряют в неё. Иногда он ловил их, а потом отпускал на волю. Жаль, что очень больших «летающих ныряльщиков» ему никогда не удавалось даже догнать.

Он встретил на поле отдыхающего пенсионера Герасима Гавриловича Пинкова и доверительно сообщил, что большого кузнечика он не разу в своей жизни не поймал. Слишком уж быстро они летают.

– Этот вопрос, Аркаша, мы решим одним моментом, – заверил мальчика Пинков. – Я в молодые годы воробья догонял. У нас, в специальных войсках, не все были такими ретивыми, как я.

Сделав очень глубокий вздох, Герасим Гаврилович, довольно резвыми прыжками бросился вдогонку за большим серым кузнечиком с розовыми крыльями. Но метров через пятнадцать оступился и ударился головой о ребристый кусок гранита, пробормотав: «Набросали тут под ноги камней! Пройти нормальному человеку негде».

В общем, умирая прямо на даче, придя в себя, Герасим Гаврилович только и успел сообщить родственникам, что во всём виноват кузнечик. Больше старик Пинков ничего не сказал. Понятно, что Аркаша не чувствовал за собой никакой особой вины. Ведь он не просил доброго дедушку гоняться за кузнечиком. Отзывчивый Пинков по собственной инициативе решил продемонстрировать перед малышом, какой он ловкий и быстрый. Но вот… не получилось.

Некоторые родственники и друзья Герасима Гавриловича до сих пор наивно предполагают, что Кузнечик – это кличка-погремуха какого-нибудь местного бандита. Не мог же славный и мудрый старик суматошно гоняться по полю за насекомым. Ведь находился в полном рассудке и даже в преклонном возрасте не совершал опрометчивых и нелепых поступков.

Просто местные полицейские и представители других правоохранительных служб умышленно что-то не договаривают. Но они в один голос твердили, что им о существовании бандита с такой кличкой ничего не известно. Получается, что родственники пенсионера Пинкова в своих предположениях заблуждались. Имели на это право.

Детские впечатления, как водится, самые яркие откладывают свой отпечаток на всю оставшуюся жизнь. Дело, конечно, совсем не в том, что в памяти Аркадия остался нелепый и безвременный уход в иной мир деда Пинкова. Запомнилось другое: слова его папы о кузнечике, висящем между ног. Наверное, поэтому до сих пор отставной майор Палахов называл свой мощный фаллос кузнечиком, которому приходилось довольно часто нырять туда, куда следует.

С тех пор многое изменилось. Его отец с матерью, уже пенсионеры, переехали на постоянное место жительство в одну из не совсем зарубежных стран, в Беларусь, в город Витебск. Старшие сёстры Алина и Валентина по третьему или четвёртому кругу вышли замуж, проживают в городах, за Уралом, воспитывают детей. Конечно, Аркадий Дмитриевич навещал пару раз своих родственников. Куда же от этого денешься?

А пассажирский поезд с большой скоростью почти летел по железнодорожному пути в сторону восходящего солнца. Именно так, с Запада на Восток. Своими зелёными вагонами он пусть отдалённо, но напоминал ретивого кузнечика. Он, можно сказать, нырял из одного лесного массива в другой.

Небесное светило уже давно находилось в зените. Почему же так спешил торопыга? Наверное, потому что был совершенно голый. В какой-то степени, вероятно, и стыдился своей наготы. Не имелось на его могучем теле ни майки, ни трусов, даже, извините, был не при галстуке… Самый настоящий, прыгающий и летающий кузнечик.

Но все, кто видел его вблизи и даже издали, старались не замечать этой наготы и, может быть, подсознательно оправдывали такое вот поведение нудиста. Впрочем, наверное, каждый бы нашёл его действиям и поступкам оправдание. Почему? Да по той простой причине, что это был не человек и даже не бродячий кот, и, конечно же, не кузнечик, а пассажирский поезд сообщением «Москва – Владивосток».

Над пассажирским поездом, который опрометчиво стремился не из пункта «А» в пункт «Б», а конкретно, из Москвы во Владивосток, висел бескрайний летний день. Он, пытался своей душной массой приплюснуть состав к земле, но тщетно. Скорый поезд на самом деле был ловким и быстрым, как полевой кузнечик. Экспресс на стальных колёсах стремительно убегал на восток, в предстоящий вечер, ночь и, в новое завтрашнее утро.

Отставному майору Палахову надоело лежать и предаваться воспоминаниям, и он спустился вниз с верхней, второй полки четырёхместного купе под номером семь Решил немного пободрствовать, возможно, и пообщаться с молодой и симпатичной дамой, которая любовалась через вагонное окно мчащегося поезда красотами западной части России. Явно, скучала.

Аркадий Дмитриевич решил заняться разгадыванием кроссвордов. Раскрыл книгу ребусов и прочих загадок на первой попавшейся странице, взял в правую руку шариковую ручку. Но на него снова наплыли воспоминания, и он снова ушёл в них, как говорится, с головой.

Надо сказать, что он стремительно, уже к тридцати пяти годам, дослужился до майорского звания. Но ему почти сразу после этого приятного события предложили уйти в отставку. Причина очень банальна: состояние здоровья. Уже после очередной медицинской комиссии принципиальные и строгие врачи окружного госпиталя вынесли чёткое и неотвратимое решение: к службе в рядах Российской Армии он негоден.

– Кто же тогда годен, если не я, дорогой и уважаемый Павел Глебович? – возмущался Палахов в кабинете начальника госпиталя полковника медицинской службы Скрипанова. – Да я физически крепче любого дуба!

– Оставь в покое ботанику, майор! – стоял на своём Скрипанов. – Ваш правый глаз абсолютно ничего не видит. Даже человеческие силуэты с трудом различает. О буквах я уже не говорю.

– Для того, чтобы быть грамотным и опытным командиром, необязательно видеть обоими глазами. Достаточно одного.

– Меня удивляет твоё оригинальное мышление, майор. Мне кажется, что ты сейчас вспомнишь военный опыт фельдмаршала Кутузова и адмирал Нельсона.

– А почему бы нет?

– Да потому, Аркадий Дмитриевич, что ты даже не генерал-майор. Признаться, я и среди них наполовину зрячих не встречал. Как-то, не довелось. Среди нашего генералитета так же не имеется глухих и прочих… больных людей. Не положено!

Странная потеря зрения. Правый глаз ничего не видит. Факт. Опытные врачи-офтальмологи почти в один голос утверждали, что такое не так часто, но встречается, по-простому, сказать происходит на нервной почве. Сложную и непростую операцию пока смысла делать нет. Возможно, через два-три года зрение восстановится, и майор Палахов вернётся в строй.

Но Аркадия Дмитриевича такой вариант никак не устраивал. В конце концов, он требовал, чтобы военные врачи немедленно что-то предпринимали. Пусть поставят вместо его незрячего правого глаза какой-нибудь пластмассовый. Он был согласен на всё, лишь бы продолжать службу в рядах Российской Армии.

Тогда в смятении он, держась руками за голову, в отчаянии бродил по коридору четвёртого этажа, в полной растерянности и в гневе.

В свой кабинет его пригласила капитан медицинской службы Полипова.

– Слава богу, что-то, всё-таки, решается, – с надеждой произнёс он. – Я, почему-то, уверен, что минут через двадцать зрение восстановится.

– Чего решается, господин Палахов? – игриво пошевелила нижней частью фигуры женщина-офтальмолог. – Вам для профилактики необходимо закапать больной глаз витаминным раствором? Так положено.

– И что, Тамара, моё зрение улучшится?

– Мне нравятся ваши задорные шутки, Аркадий Дмитриевич. От них я даже по ночам смеюсь. Вы ведь в госпитале уже не первый день, почти свой человек.

– А мне вот не до смеха. Если всё так и дальше пойдёт, то скоро я и на кладбище буду своим.

– Древнегреческие циклопы, вообще, имели по одному глазу. И ничего. Радовались жизни, имели на выражение своих положительных эмоций полное право.

– Но не один из них не был армейским офицером. Им нечего было волноваться. Даже великий громовержец Зевс их за это не собирался комиссовать и отправлять в отставку.

– Наверное, так. Аркадий Дмитриевич. Но вам-то чего переживать. У вас будет неплохое пенсионное содержание.

Он прошёл в кабинет. Лёг спиной на кушетку. Полипова закрыла дверь на замок, набрала в пипетку витаминного раствора и бесцеремонно легла с ней на могучее тело отставного майора. Ясно, что таким своим поведением Тамара Геннадиевна не чётко, но давала Палахову понять, что он ей нравится.

Наполовину незрячий, но смекалистый Аркадий Дмитриевич отработанным движением сноровисто задрал полы её белого халата, приспустил вниз трусики Полиповой и выпустил на волю своего «кузнечика», который пусть не с первого раза, но нырнул туда, куда следует. А «поплавать» ему было где. Он ушёл с головой в глубокую и широкую… ложбину.

– Ну, я от вас этого никак не ожидала! – хриплым, каким-то потусторонним голосом произнесла Тамара. – Но если ты так решил, то я лучше встану на четвереньки.

– Пожалуй, ты права, Тамара, – сказал Палахов. – Так будет лучше. Нам без надобности разные преграды.

В общем, целебные и живительные капли проникли в правый глаз Палахова только после того, как его неутомимый «кузнечик» четыре раза подряд завершил своё привычное дело и порадовал своим старанием Тамару. Приведя себя в относительный порядок, сев за стол, она тихо прошептала: «Ну, такого удовольствия я уже давно не испытывала. Очень рада нашему близкому знакомству, милый Аркаша».

Вернулся Палахов в родную воинскую часть с очень слабой и зыбкой надеждой на то, что его, всё же, не отправят в отставку, а будут периодически лечить всеми способами. Ради того, чтобы остаться в рядах Российской Армии он готов на всё. Ведь говорят же врачи, что зрение может вернуться, то есть восстановиться. Да ведь и не хотелось бы покидать место службы ещё и потому, что здесь не столько смятенную душу, а сколько грешное тело по непонятной причине, очень обожали женщины всего гарнизона и довольно большого воинского подразделения.

Правда, в этом большом подмосковном посёлке он сможет периодически навещать пусть не всех дам, но некоторых из них. Его сознание категорически протестовало против того возможного момента, когда командир дивизии генерал-майор Михаил Ефимович Курмечкин ему прямо и проникновенно скажет: «Отправляйся, Аркаша, на «гражданку»! Нам тут офицеры, внезапно потерявшие зрение на один глаз, категорически не нужны».

Когда ему, всё-таки, сообщили такую, не сосем приятную новость, неофициально и по сотовому телефону, то у него на какое-то мгновение затуманился разум. Наступил момент резкого отчаяния и полного неверия в справедливую жизнь. Он, гневно шарахнув свой сотовый телефон об пол, соскочил с шикарного дивана, как резвый олень или, в крайнем случае, лось. При этом впервые в своей жизни он, как следует, не завершил половой акт. Потому на лице партнёрши мгновенно прочиталось некоторое недоумение, растерянность и даже обида.

А ведь она, полубрюнетка Марина, имела право требовать от него активной любви и даже ощутимой ласки, так как её муж, заместитель начальник полка по тылу, майор Сингаев был в части очень уважаемым и авторитетным человеком. Но, надев на голову фуражку, как водится, с кокардой, Палахов бросился к входной двери.

– Ты куда, Аркаша? – прохрипела Марина, почти уронив кудрявую голову на свой обнажённый бюст. – Куда?

– Куда глаза глядят, Марина!

– Что, уже началась ядерная война?

– Ещё хуже! Меня, всё-таки, увольняют из рядов Российской Армии, в запас! Источник надёжный. Мне только что позвонили в этот… в дребезги разбитый сотовый телефон!

– Ну, ты бы, Аркаша, завершил начатый половой акт, а потом уже и нервничал.

– Завтра, Марина! Если не сойду с ума!

Хлопнув дверью, практически уже отставной майор, резво выбежал во двор пятиэтажного жилого дома. Он промчался мимо дворника, уронившего от неожиданности метлу, и бросился в сторону железной дороги. Благо, только что начиналось раннее летнее утро, и не очень многие видели обескураженного и взволнованного Аркадия Дмитриевича. Он пролетал мимо редких прохожих, не отвечая на их приветствия.

Почти потеряв самообладание, он бежал по шпалам, в сторону восходящего солнца, изображая из себя курьерский проезд. Его мощный «кузнечик» мотался из стороны в сторону, особо не вникая в жизненные проблемы своего хозяина и, можно сказать, старшего товарища. К счастью, этот забег Палахова закончился относительно удачно. Его остановили путевые рабочие и объяснили, что не стоит куда-то там бежать и при этом мешать ремонтным работам по замене шпал.

Одна из путейщиц, тридцатилетняя Василиса Акнокарова, почему-то, судорожно глотая слюну, тихо и томно сказала ему:

– У вас, оказывается, Аркадий Дмитриевич, такие большие и красивые… глаза.

– У меня один глаз красивый, а другой не очень, – несуразно ответил ей Палахов. – Полное безобразие получается. Несоответствие!

– Неужели ты, Василиса, напрочь забыла, что являешься моей законной женой? – пристыдил Акнокарову один из путейских рабочих. – Что ты так пристально разглядываешь этого чумного мужика, как будто он марсианин?

– Нет, Петя, он не марсианин, – тихо ответила. – Это наш местный офицер Палахов. Я не близко, но знаю его. Правда, почему-то я никогда не уделяла ему внимания и должного уважения. А ведь он его заслужил.

Чисто машинально, Аркадий Дмитриевич оглядел себя с ног до головы и определил, что он совершенно голый. Если, конечно, не считать фуражку на голове верхней одеждой.

В общем, заботливые путейцы обмотали его трепетное тело тряпками, служившими обтирочным материалом, показали Палахову, где находится его дом. После этого, Аркадий Дмитриевич, конечно же, пришёл в себя. Но не целиком, а фрагментами. В душе он понимал, что голым, абсолютно без одежды, на железнодорожных путях могут появляться только поезда, и совсем не потому, что им абсолютно нечего на себя надеть.

Но человек, к примеру, не пассажирский экспресс и не полевой кузнечик, а высокоразвитое существо. Ему принародно обнажатся никак нельзя. Аморально, безнравственно, неприлично даже в том крайнем случае, если есть, что показать.

Пассажир Палахов с некоторой грустью посмотрел левым глазом в окно вагона, где стремительно мимо движущегося поезда, как бы, пролетали деревья, дома, поселки, города… Своеобразная и необъяснимая иллюзия покоя поезда. Ему казалось, что всё стояло на месте, а рвался на восток лишь пассажирский состав.

В некотором раздумье он ехал в гости к своей двоюродной племяннице Марьяне. Решил немного отдохнуть, развеяться.

Почесав подбородок, Аркадий Дмитриевич погрузился в очередные личные воспоминания своей не очень понятной жизни.

Внезапно из воспоминаний его вырвал голос попутчицы, соседки по купе. Она чуть раньше уже сообщила ему, что её фамилия – Лемакина. А по имени-отчеству Ирина Трофимовна. Она преподаватель рисования одной из средних школ Приморья. Аркадий Дмитриевич внимательно посмотрел на молодую женщину. Симпатичная, крашеная блондинка лет тридцати или даже младше, в цветистом халатике. Поинтересовался он:

– Что вы сейчас сказали? Не понял.

– Я говорю, что вы так замерли над кроссвордом, – пояснила она, – и мне показалось, что… Мне, простите, почудилось, что вас уже нет, а за столиком сидит только окаменевшее тело.

– Нелепое сравнение, честно признаться.

– Это, всего лишь, образное сравнение. Я не собиралась вас обидеть.

– Я не в обиде.

– Может быть, кроссворд попался вам под руки очень сложный? Вот вы и впали в анабиоз.

– Нет! Что вы! Настолько простой кроссворд, дорогая моя соседка по купе, – Палахов широко улыбнулся, – что я абсолютно уверен – с ним справится даже школьник младших классов и даже более юные граждане.

– Мне уже не так скучно. Есть, с кем пообщаться.

– Мы всегда имеем возможность, Ирина Трофимовна, поговорить на любую тему. Например, о том, какая умная и любознательная в нашей стране молодёжь.

– Да бросьте, Аркадий Дмитриевич,– возразила Лемакина.– Сейчас, в основном, молодёжь совершенно ни чем не интересуется: книг почти не читает, классическую музыку, как и живопись, не признаёт, не понимает… Поэтому для них, юных, да ранних, любой кроссворд – загадка. Кроме компьютерных игр, мощной музыки, пивасика и секса ничего не признают.

– Что вы такое говорите, Ирина Трофимовна! Какая там живопись или классическая музыка? Это для них уже высшая материя.

– Вы сами себе противоречите, Аркадий Дмитриевич. Ведь минуту назад вы утверждали, что наши парни и девушки умные и любознательные.

– Всякие есть. Я, например, встречал юных огольцов, которые не сомневаются в том, что Наполеон Бонапарт двоюродный брат Александра Невского.

– Но это уже чересчур. Мне, педагогу, неприятно это слышать. Неужели, правда?

– Ещё какая! Некоторые даже считают их шведскими хоккеистами, но малоизвестными.

– Надеюсь, что вы утрируете. Но жаль, если дела обстоят примерно так, а не иначе. Я ведь педагог. Но очень многое моё сознание отказывается воспринимать.

– Понятно. Давайте лучше поговорим об эротике.

– Дорогой мой, Аркадий Дмитриевич, вы пытаетесь от вопросов воспитания подрастающего поколения перейти к нашему с вами тесному знакомству. Мне так показалось.

– Я тебя не совсем понимаю, Ирина. Считаю, что эротике и сексу следует уделять пристальное внимание. Ведь вы же знаете, что в ряде стран существует замечательный Праздник Фаллоса. Кстати, если есть желание, то мы можем устроить такой праздник с вами вдвоём. И ни одна чёрная сила нам не помешает!

– А где мы возьмём этот самый… фаллос?

– Не понимаю, Ирочка. У меня при себе, например, имеется такая штучка. Но я с нежностью и любовью с раннего детства «кузнечиком». Причём, не простым, а ныряющим, как раз, туда, куда ему положено. Пока особых претензий со стороны представительниц женского пола не наблюдалось.

– Не обижайтесь. Но мне почему-то кажется, что вы преувеличиваете свои возможности. Многие мужчины часто обожают прихвастнуть. Да и, вообще, тема нашего разговора не очень-то интересна.

Отставной майор с недоумением посмотрел на Ирину. У него даже возникло острое желание произнести какое-нибудь бранное слово, но он удержался. Он не был любителем и почитателем ненормативной лексики.

Трудно было Палахову не говорить на излюбленную тему, но он попытался наступить на «горло собственной песне». Ему зачастую трудно было даже самому себе признаться в том, что пусть не с раннего детства, но уже изрядно давно он зациклен на сексе. Он первым нарушил на короткое время наступившее молчание. Палахов решил попробовать почти сменить тему их дорожной беседы и немного поделиться с приятной дамой своим психологически состоянием.

Глубокая тайна сновидений, их необычность, например, интересная тема. Почему бы об этом ни поговорить в дальней дороге?

– Мне вот уже почти полгода снится незнакомая, – сказал Аркадий Дмитриевич, – но довольно интересная женщина из Подольска по имени Жанна. Она совершенно голая прилетает ко мне по ночам.

– И вы с ней, точно, не знакомы?

– Я её абсолютно не знаю. Но я совершенно не против таких встреч… даже во сне. Секс лежит в основе продолжения человеческого рода, а если сказать, в конце концов, без юмора, эротические занятия – одновременно и физическая зарядка, и удовольствие…

– Всё-таки, вы, Аркадий, решили опять поговорить об эротике.

– Почему же? Просто с моей стороны прозвучала констатация факта. Без нормального человеческого секса мы – ничто. Об этом даже знает мой «кузнечик». Я не сомневаюсь, что он с интересом слушает наш разговор.

– Вы, однако, юморист.

– Ничего смешного я не сказал. Говорю, как есть.

– Но согласитесь, что секс без любви – не здорово. Беспорядочные половые связи до добра не доводят. Я, Аркадий Дмитриевич, придерживаюсь, совсем другой морали.

– В какой-то степени, ты говоришь правильно. Но не лги себе, Ирочка. Всё же, я прожил на земле, вот уже, три с половиной десятка лет, и в людях немного разбираюсь.

– Ты хочешь сказать, что я…

– Господь с тобой. Я только хочу сказать, что ты сильная, темпераментная женщина. Может быть, тебе не всегда везло с мужьями и любовниками. Они были слабее тебя. Это явно. Я вижу, я чувству… я знаю. Если бы мой «кузнечик» умел говорить, то он разделил бы моё мнение.

– Ты – прямо экстрасенс какой-то, а не подполковник в отставке.

– Нет, Ирочка, я, всего лишь, майор мотострелковых войск. Довольно ещё очень молодой и очень даже, способный носить оружие.

– Оружие не носить надо, а уметь им пользоваться, достойно применять его на практике… в случае необходимости. Видишь, Аркадий Дмитриевич, я так чётко сформулировала пожизненную задачу всех суперменов, что получилось не хуже, чем в воинском уставе.

– Что ж, Ирочка, я готов… оказать тебе сексуальную поддержку. Не обижайся, но я обратил внимание, что под халатиком у тебя не имеется никакой одежды – ни бюстгальтера, ни плавок. Если я не прав, то ты можешь начать меня душить.

– Я не собираюсь этого делать.

– И это перед началом нашего тесного знакомства довольно не плохо. Похоже, что мы уже тянемся друг к другу, но пока не решаемся себе в этом признаться.

– Наглость твоя, дяденька, не имеет предела! Но ты прав. Под халатом у меня ничего нет. Мне тут некого стесняться. Не попутчиков же наших, неразговорчивых и совсем молодых парня и девушки, которые шарахаются по всему поезду в поиске сексуальных приключений и впечатлений.

– А я вот, Ирочка, уже и не в счёт. Ты даже не планируешь меня стесняться, как будто я снеговик. С одной стороны – хорошо, но с другой – не очень…

– Мне кажется, что ты, Аркадий Дмитриевич, уже, как говорится, возможно, и выпал из эротической обоймы. Уверена, что там, в штанах, у тебя уже давно ничего нет. А если и есть, то в висячем положении, только «на полшестого».

– Не надо, Ирина Трофимовна, оскорблять, обижать и унижать моего трудолюбивого, ныряющего «кузнечика». У моего впечатлительного дружка очень ранимая душа.

– Одни слова с твоей стороны и сплошная самореклама. Но это я так, к слову.

– Обижаешь, Ирочка, – Аркадий Дмитриевич сунул руки в карманы трикотажных штанов. – Да, вроде, что-то пальцами ощущаю. На наш век с тобой хватит. Конечно, имею в виду нашу многодневную дорогу в этом замечательном пассажирском поезде. Но я культурный и воспитанный человек, скромен и застенчив с раннего детства. Поэтому больше и слова не произнесу.

Сказав это, Аркадий Дмитриевич, встал с сидения, приспустил вниз штаны и вывалил своего «кузнечика» прямо на столик.

Сначала глаза Ирины расширились, как бы, от удивления и негодования. Но потом взгляд её потеплел, и рука инстинктивно потянулась к «инструменту». Он почувствовал тепло её пальцев, от чего фаллос стал более твёрдым и… готовым к интенсивной работе.

– Какая прелесть! – с явным одобрением заметила она. – Я держу его с удовольствием. А ведь это не в моих правилах.

– Похвально, – пробормотал Палахов. – Моему «кузнечику» это нравится. Он у меня ласковый, как котёнок.

– Какой же это «кузнечик»?

– А кто же он, Ирочка?

– Большой и толстый «бегемот». Но если я иногда держу что-то подобное в руках, то

лишь для того, чтобы морально поддержать возможного партнёра.

Он раздвинул полы её халатика и засунул два пальца правой руки в её влагалище. Левой ладонью он крепко сжал одну из грудей, выпавшую наружу. Прижался губами к первому попавшемуся соску.

– Там… у тебя уже всё мокро. – Аркадий Дмитриевич тяжело дышал.– Ты, молодец, Ирочка! Ты – целеустремлённый… человек. Ничего, что мы давно уже с тобой перешли на «ты»? Или начнём миндальничать?

– Нормально. Это само собой, как-то, получилось. Но, может быть, пока нам не надо такого делать? – истекая истомой, она закатила глаза и тяжело задышала. – Может быть, завтра или через два-три года.

– Не издевайся над собой, гражданка Лемакина. Мой «кузнечик» должен приступить к нырянию прямо сейчас! Безотлагательно!

– Дверь в купе, хоть заперта?

– Да! Может быть… Я такого варианта не исключаю.

– Надо бы её запереть на защёлку. Впрочем…

– Да какая разница! У нас не должно быть тайн от народа.

Он наклонил её лицом к столику. Ирина легла на него грудью. Аркадий Дмитриевич умело и быстро направил своего ныряющего «кузнечика туда, куда положено. Она, то ли от боли, то ли от удовольствия, не так громко вскрикнула.

Ирина Трофимовна застонала, активно шевеля своими, не столь уж и малыми, бёдрами. Половое соитие они завершили относительно быстро. Это было продиктовано экстремальными условиями их сближения.

Элегантно, на ходу вырабатывая милую и даже очень обворожительную улыбку, по коридору вагона шла с огромным подносом в правой руке проводница Маша. В синей форменной одежде. От роду – двадцать пять лет. Брюнетка. Да и следует заметить, что она была не дурна собой.

На подносе тихонько, в подстаканниках, позвякивали не менее двадцати стаканов, наполненных очень горячим чаем. Походка её почти грациозна. Никуда не денешься. Тут прослеживалось явное и неукротимое желание быть неотразимой, даже при исполнении служебных обязанностей.

Но поезд, будь он трижды не ладен, пошёл на поворот. И, как раз, в это время она собиралась левой рукой открыть дверь третьего купе… Разумеется, поднос со стаканами опрокинулся прямо ей на живот. Стиснув зубы, облитая кипятком, Маша стойко и мужественно упала на пол. На её теле меланхолично плясала груда стаканов и подстаканников. На пол по вывалившимся наружу грудям ручьями стекал горячий чай.

На шум и грохот среагировал только один человек, её напарник и сменщик, проводник Гриша. Гражданин с постоянно очумелым и пытливым взглядом. Когда по ночам иным господам и дамам снятся именно такие субъекты, то имеется множество случаев, что те уже никогда не просыпаются. Как бы, лень… открывать глаза.

Да и стоит ли путешествовать из одного кошмара в другой? Ведь когда очнёшься, то не ровен час, увидишь и наяву нечто такое, от чего опять захочется резко и стремительно потерять сознание или, в крайнем случае, скоропостижно… уснуть.

Образно сказать, её напарник Григорий, никогда не числился в «аполлонах» всякого рода и вида, но это ничуть не мешало ему честно трудиться проводником на пассажирских поездах РЖД. Долговязый, худой, с рябым лицом, с крючковатым носом, но двадцати семи лет… от рождения.

Впрочем, если привыкнуть к Грише, то и он покажется обворожительным. Ведь не просто парень, а молодой человек с пышными чёрными усами. Но обладателя их никак нельзя было назвать ни гусаром, н тараканом. Вырисовывалось нечто среднее.

Одним словом, при хроническом отсутствии писаных красавцев и глубоко и аналитически мыслящих мужчин молодого возраста и беспородного кролика можно считать Аполлоном.

Добрый и надёжный Григорий выскочил в коридор без… ничего, то есть обнажённый. Заспешил, услышав почти истошный крик коллеги по работе. В общем, в таком виде люди и появляются на свет. Правда, некоторые мудрецы утверждают, что иные младенцы рождаются в рубашках и даже с огромными счетами в… зарубежных банках. Чаще всего, конечно же, в оффшорах.

Надо отметить, что Гриша хоть и появился в вагонном коридоре в голом виде, но зато, как положено по инструкции железнодорожнику, готовый к любым экстремальным ситуациям. Он резво схватил Машу за руку и волоком потащил в служебное купе, предназначенное для проводников.

Там он со вздохом облегчения поставил напарницу по работе на ноги и прислонил к стенке. И тут от нахлынувшей страсти его руки затряслись. Вот Гриша и сказал проникновенно и очень даже томно, с этакой «сладостью» в голосе:

– Маша, ты вся мокрая. Тебе надо переодеться и… обсохнуть.

Проводница ничего не успела ответить, потому что его проворные руки начали торопливо раздевать Марию. Она почти не сопротивлялась. Да и зачем? Ведь Гриша может передумать прийти ей на помощь.

Но Григорий был целеустремлённым и старательным парнем. Он неутомимо продолжал раздевание… своего товарища по работе.

– Мне, наверное, надо бы обсохнуть? – не отводя от себя его настойчивых рук, переспросила она. – Или тебе опять потребовалась женская ласка, Гриша?

– Так быстрей обсохнешь, – обнадёжил он свою сменщицу. – И я уже не могу терпеть, Маша! Я давно… настроился, причём, внезапно.

Она, немного поразмыслив, нежно оттолкнула его, и начала раздеваться самостоятельно. Интенсивно и поспешно, судорожно и лихорадочно разбрасывала вещи по разным углам купе, снятые с тела женщины, жаждущей скоропостижной ласки.

Своё бикини Маша аккуратно положила в его форменную фуражку, лежащую тут же, на столике.

– Я уже в пятый раз падаю в вагонном проходе, – тихо сказала проводница. – Не просто падаю… а с горячим чаем… на животе. Меня от твоей эротики, Гриша, качает. Я трясусь, как наш скорый поезд.

– Я тоже… трясусь. Не знаю, почему. Наверное, простыл.

– Да. Простыл. Тебе в башку надуло из половой щели… конкретно, из моей.

Гриша на мгновение прекратил теребить проводницу за соски, потому что очень удивился. Лицо его заметно вытянулось.

– А что? Такое разве бывает? – спросил он. – Или не бывает?

– Конечно, бывает. А ты разве сам не чувствуешь? Мы ещё не так далеко отъехали от столицы нашей родины, а я уже окончательно ослабла. Стала, как старая сельская лошадь в период активной коллективизации.

– Я верю тебе, Маша.

– Почему?

– Потому, что ты… голая. Люди без одежды редко когда нагло врут. Я верю тебе, как нашему славному пассажирскому поезду, железнодорожному экспрессу.

– Почему ты меня с ним сравниваешь, Гриша?

– Он тоже голый, как и ты.

– Я не представляю наш поезд даже в шортах и майке, а про шляпу или кепку и говорить нечего.

– Жаль, что у тебя нет никакой фантазии. Но ничего, ты, Маша, нравишься мне и такой. Ведь самое главное, что ты голая.

Проводница широко и приветливо улыбнулась.

Она решительно и без долгих раздумий легла на спину, на нижнюю полку. Потянула его обеими руками к себе. Усталость, понятно, усталостью. Но надо быть покладистей. А вдруг Григорий потом резко и внезапно передумает своей попутчице «делать хорошо». Возьмёт вот и безответственно и жестоко скажет: «Баста! Я пошёл мыть туалет. Это гораздо приятней и полезней».

Без промедлений он взгромоздился на неё. При этом, вполне, уверенно заявил:

– Это полезно для здоровья, Маша. Это… сексотерапия… называется.

Маша тяжело задышала и ответила:

– Надеюсь, Гришенька, когда мы прибудем… во Владивосток, я похудею килограммов на двадцать.

Гриша довольно быстро и умело пристроил свой… «инструмент» туда, куда следует, и теперь уже остро необходимо. Но пока он движение не начал, а застыл в ожидании. Ему вдруг показалось, что он слишком уж навязчив и назойлив, поэтому спросил:

– Как ты считаешь, Маша, мне пора начинать или нет?

– Но почему ты такой деревянный, Гриша? – прохрипела она. – Почему ты такой?

– Ты сравниваешь меня с Буратино?

– Нет. С лесным пеньком. До Буратино ты пока не дорос.

– Всё понял. Начинаю движение.

Он начал ритмично шевелиться, в такт движения поезда, можно сказать, с волшебными словами:

– Прыг-скок! Прыг-скок! Прыг-скок!

Дальше всё пошло своим чередом, как по маслу. Они окончательно и бесповоротно слились в страстных объятиях. Им, разумеется, уже было не до чая и прочих «проводниковских» обязанностей. Все те, кто в них нуждаются, подождут. Важно ведь начать и завершить самые главные дела, а потом уже приступать ко всему остальному.

Если здесь, в служебном купе, только начали заниматься… активным телесным сближением, то в седьмом, отставной майор и учительница рисования сделали не очень большой перерыв. Они оба галантно подчеркнули, что отдых в их… новых отношениях будет небольшим, то есть кратким. Ведь не только душа «обязана трудиться», как сказал один поэт, но, как утверждают портовые грузчики, но и тело.

Одеваться Ирина и Аркадий не стали. Зачем? Какой в этом смысл? Ведь, всё равно, придётся опять снимать с себя одежду. А энергию стоило поберечь для новых интимных дел и на сейчас, и на потом, ибо дорога впереди длинная. «Кузнечик» Палахова пока отдыхал, готовился к новым погружениям.

Ирина принялась листать журнал, который оказался эротическим. Яркие фотографии с откровенными специфическими… позами. Брезгливо отодвинула его далеко от себя в сторону и выразила вслух строго определённое мнение:

– Какая мерзость эти самопальные эротические журналы! Посмотри, Аркаша, на бесстыдных пупсиков с правой стороны. Пошлость!

– С правой стороны, Иришка, на порнографические снимки я никак не могу посмотреть.

– Почему?

– Увы, моя славная попутчица, – надрывно вздохнул он, – правый глаз у меня ни черта не видит. Как раз, по этой причине меня отправили в отставку.

– Какой ужас! Что же произошло?

– Что-то там в голове отсоединилось. Говорят, что на нервной почве. Врачи решили года два подождать. Может быть, зрение восстановится.

– А если нет?

– Тогда будут ломать мой череп и что-то внутри с чем-то соединять.

– Не переживай, Аркадий Дмитриевич. Пусть один глаз у тебя ничего не видит, но зато у тебя такой замечательный «кузнечик», глубоко и долго ныряющий.

– Это единственное, что у меня в жизни осталось, Ирина.

Понятно, что отставной майор, и учительница рисования и одновременно самобытная художница, в какой-то, степени рисковали, потому что с ними в купе ехали двое молодых людей: парень и девушка. Но они отправились погулять… по узкому коридору пассажирского поезда. И заверили, что уходят надолго. Их, юных, понять можно. Если несколько часов подряд сидеть в одном и том же месте, то скука одолевает. Стихийно. Поэтому молодые люди решил побродить по всему поезду, побеседовать со знакомыми, если таковые встретятся.

Вдруг Лемакина извлекла из своего небольшого кейса, стоящего у неё под ногами, несколько листов бумаги и простые карандаши.

– Я решила набросать эскиз будущего портрета, – поставила он в известность Палахова. – Потом это будет большая картина в масле. Она украсит гостиную в моей квартире.

– Мне приятно, – широко улыбнулся отставной майор. – Ты решила написать мой портрет? Я очень тебе благодарен.

– Не твой портрет. Это пока будет эскиз. Я нарисую твоего «кузнечика». Может быть, получится даже оригинальный и свежий натюрморт. Массивный фаллос, лежащий на куче мелких и зелёных маринованных помидоров. Какой контраст! Красное и могучее на зелёном и дряблом. Здесь, Аркадий, философия энергии и жизни!

– Я, конечно, очень рад за своего «кузнечика». Но когда же ты отобразишь на бумаге моё лицо?

– Никогда! Он, твой «кузнечик», и есть твоё лицо. Теперь я буду рисовать только половые органы, в основном, мужские, ну, и женские тоже. Уважаю равноправие и толерантность. Никуда не денешься.

Она попросила своего попутчика опустить штаны до колен и водрузить своего «кузнечика», медленно и упорно растущего и твердеющего. На такой факт Ирина и Аркадий одновременно обратили внимание.

Экспрессивно и быстро делая набросок образа «кузнечика», разумеется, вместе с мошонкой и с кучей густых чёрных волос, Лемакина выразила некоторое сожаление, что неустанный ныряльщик, «малышок» Палахова какой-то хмурый, совсем не улыбается.

– Ты должна понять, Ирина, – пояснил Аркадий, – что улыбаться может только женский половой орган, причём, очень широко и порой ехидно. Но, правда, не вдоль а поперёк. На это я давно уже обратил внимание.

– Ладно, – почти согласилась она с Палаховым, – пусть твой «кузнечик» слишком уж серьёзен, но, в целом, он хорош и не собирается останавливаться на достигнутом.

Через минут десять эскиз был готов. Внимательно разглядев рисунок, отставной майор серьёзно и ответственно констатировал, что художник Ирина Лемакина – великий талант.

Спрятав рисунок и карандаши в кейс, учительница рисования села на столик, схватила «кузнечика» за его, можно сказать, голову и обеими руками потянула вместе с Палаховым к себе. Конечно же, они сделали это пару раз, но очень качественно и страстно. Ритмичное хлюпанье и чавканье пышных, разбухших гениталий Лемакиной, их ничуть не смущало. Скорее, возбуждало.

Она, лежащая спиной на столики, раздвинув ноги, долго не могла прийти в себя. Оба от напряжения и страсти немного устали и поэтому решили отдохнуть.

Вирус добрых постельных отношений, видимо, не только витает в воздухе, но и проникает сквозь стены. В соседних купе народ, как-то, ожил. Общая волна эротического настроения захватила, если не всех, то очень многих.

За стенкой отчётливо стали слышались женские стоны, переходящие в вопли и стенания. Отставного майора, только что усиленно занимавшегося сексом, от отвращения передёрнуло. Почти покоробило. Его попутчица улыбнулась. А он Ирине галантно пояснил, что кричать даже в такой вот… экстремальной ситуации не совсем прилично.

Никуда подобное поведение не годится.

Не везде, понятное дело, царила плотская любовь. Вот, например, в третьем купе всё происходило довольно пристойно… За столиком сидел и сосредоточено писал какие-то мудрёные математические формулы профессор. Он был увлечён, он находился, как ему казалось, в невероятной близости от очередного научного открытия.

Перспективен. Потому, что не стар, всего-то, лет сорок. С рыжей бородкой и усами. Но, даже здесь, в купе, находился он в чёрном костюме и при галстуке. Ведь представитель отечественной науки, а не хухры-мухры. Хотя, впрочем, кто его там знает… Может быть, по ночам, ради пакости и незабываемых впечатлений, он тщательно обмазывает входные двери соседских квартир продуктами питания в преобразованном виде, которые профессор уже употребил в пищу пару дней тому назад и успешно переварил.

Но, судя по его шикарному чёрному галстуку и доброй улыбке, он был не из тех граждан, которые категорически и основательно ненавидит почти всех тех, кто одновременно с ним обитает на планете Земля.

Так что, почти не у кого не возникало сомнений в том, что он был серьёзным и культурным учёным.

На него пытливо и с некоторым интересом глядела молодая попутчица, женщина лет тридцати, розовощёкая доярка. Ни в коем случае, это не прозвище, не кличка, не «погремуха». Кое-где ещё остались… уцелели доярки. Такая профессия в России существует и пока ещё она в нашей стране не занесена в Красную Книгу. Одним словом, упитанная, почти светловолосая женщина с круглым лицом. В розовом халате.

Она, сидящая напротив, с каждой минутой всё пристальней и пристальней смотрела на попутчика. Иногда зевала от скуки. Не так широко, но время от времени раскрывала рот.

А профессор с головой ушёл в писанину и в собственные раздумья. Схватил, зачем-то, исписанный лист бумаги и стал грызть его частично вставными зубами. А после принялся рвать бумажки на мелкие части. Привстал. Швырнул макулатуру в приоткрытое окно поезда. Сел и… отчётливо и не театрально задумался.

Но молодая доярка была доброй и отзывчивой душой… по жизни. Она с большим пониманием отнеслась к научно-творческим мукам учёного. Её тоже что-то осенило. Приветливая женщина начала не так уж и торопливо снимать с себя халат, потом бюстгальтер и затем… плавки. Чего уж там мудрить и кокетничать.

Потом, надо отдать должное славной доярке, ибо она проявила полную принципиальность. Взяла и встала перед взором профессора в полный рост. Причём, так, что её полные груди с большими бардовыми сосками упёрлись ему почти в лоб.

Учёный с некоторым удивлением поднял вверх глаза и собрался возмутиться или, в крайнем случае, обидеться, но внезапно передумал. Любой тут передумает. Ведь он сосредоточенно посмотрел на её телеса. При такой ситуации даже постоянный пожиратель «виагры»… передумает.

Он был настоящим учёным человеком, потому и сообразил, в чём дело. Почти сразу же догадался и по этой причине развязал на шее свой шикарный галстук и даже расстёгнул пиджак. Ведь профессор по праву считался истинным аналитиком, потому и проанализировал ситуацию.

– Пожалуй, вы правы, – глубокомысленно изрёк он. – Я рад, что вы предлагаете мне единственно правильное и рациональное решение сложной математической задачи… Мне нравится, что мы с вами близки к её решению.

Оно ведь и – правда. Если надо и очень хочется, кроме того, пока ещё и активно можется, надо приносить радость и себе, и людям.

Сексуальное влечение – стихия, и вирус безудержного эротического желания, наверняка, передаётся разнополым друг от друга воздушно-капельным путём. Чихнули, к примеру, на тебя, или кашлянули и – всё. Тебя возжелали, выделили, как говориться, из толпы. И не просто так… Ты ведь тоже возжелал.

Почти во время соития профессора и доярки, по коридору пассажирского вагона проходил маленький, скрюченный старичок, опираясь на тросточку. Он, самым естественным образом, направлялся в туалет. Но открылась дверь одного из купе, и перед дедушкой нарисовалась крепкая бабушка.

Она цепко схватила деда за руку и затащила к себе, в купе. Именно так змея проглатывает луговую бабочку или жучка. Почти так же ведёт себя неуёмная в личных желаниях и стремлениях дама, которая настойчиво тянет к своим пухлым губам определённую часть мужского тела, которую без всякой натяжки можно назвать ныряющим «кузнечиком».

Бабуся стремительно закрыла за собой дверь, и её неожиданным гостем внезапно стал чрезмерно пожилой незнакомец. Щёлкнул замок.

Что касается отставного майора и учительницы рисования, то они пока ещё приходили в себя. Было ведь, от чего… Обоюдная, внезапная и активная страсть заставила их потратить часть энергии. Они старались… не ударить друг перед другом лицом в грязь. Потому имели право на очередной отдых. А за стеной всё ещё слышались громкие и томные женские крики. Разумеется, они раздражали военного пенсионера.

– Вот видишь, Аркадий, – просто сказала Ирина, – тебе такое не очень нравиться… А ведь только, что мы с тобой…

– Я с этим никак не соглашусь, Ирина. Повторяю! У нас вот… с тобой всё происходило красиво, нежно, пристойно. Примерно в таком вот плане и ключе, как у амурских тигров или даже леопардов.

– Грациозные звери. Не спорю. Они, да и всякие жучки и паучки, имеют право приносить друг другу радость. При этом некоторые из них издают громкие звуки.

– Но я не перевариваю женских воплей даже во время самых активных занятий добрым делом.

– Но ведь это естественные и добрые эмоции.

– Не эмоции! Оральность какая-то. Чего орать-то? Я говорю про тётку в соседнем купе. Вопит… У нас ведь с тобой совсем не так. Ты ведь, Ирочка, чувствуешь разницу?

– Никакой разницы, мой любимый и единственный, – глаза её увлажнились.– Нельзя же, славный офицер, опрометчиво критиковать чужие поступки и, тем более, эмоции. Это непедагогично. Ты ведёшь себя, как последняя сволочь!

– Буду очень надеяться и верить в то, дорогая, что есть на свете мужики гораздо хуже, чем я… Наверное, такие существуют.

Конечно же, он был не совсем прав.

Ведь и крики во время страстного соития женщины с мужчиной за стенкой купе – может быть, одна из единственных возможностей проявить себя в качестве свободной личности. И ведь это ещё не всё.

– Что же ещё? – заёрзал на сидении отставной майор. – Почему ты, Ирина, защищаешь того, кто не желает находиться в рамках установленного приличия?

Она нежно потрепала его рукой по волосам на голове и поучительно, как в своё время Мальвина пестовала хулиганистого и деревянного, во всех отношениях, Буратино, популярно пояснила:

– Да, потому, что истинные страсти и эмоции, мой несравненный майор, зачастую очень трудно сдержать. Да и надо ли? Разве у тебя лично, шалунишка, не происходило в жизни ничего подобного?

Аркадий начал нервно стучать пальцами по крышке столика. Лично у него в жизни многое чего случалось. Но это ведь он, а не какая-то там безумно и вызывающе кричащая за стеной купе незнакомка.

Но, поразмыслив немного, Палахов решил дать Ирине прямой и, по возможности, честный ответ:

– Случались у меня такие моменты… Не у меня, конечно. У моих дам, то есть сексуальных партнёрш. А вот к соседям я несколько раз вызывал полицию и пожарную команду… пока мне доходчиво не объяснили, что у них, у дикой супружеской пары, такая вот кричащая и рычащая любовь. До сих пор не понимаю…

– Ты хитрый и продуманный мальчишка! Я про тебя лично спрашиваю, а не про твоих соседей, которых, судя по твоему возрасту, уже нет и в живых.

– Я, всего-то, лет на пять или шесть старше тебя. Ну, может быть, на десять.

– Не будем копаться в моей биографии. Так что, Аркадий, на данную тему происходило у тебя лично?

Он пожал плечами и с неохотой ответил:

– У меня? Ничего особенного. Так… по мелочам. Мне всего-то тридцать пять лет, чёрт возьми! Совсем недавно исполнилось. Я молодой мужчина.

– Не отвлекайся, мой славный одноглазик, на посторонние темы. А всё-таки, у тебя что-то было подобное?

– Ну, случалось. И у меня случалось. Не у меня лично, а вот у тех, с кем я находился в… стыковке, крики наблюдались, имели место быть или присутствовать. Что было, то было.

Пришлось ему на некоторое время напрячь память.

– Исхода летального ни у одной из моих давних подруг Вареньки, – сообщил Аркадий учительнице рисования, – так сказать, партнёрши, как и обычно, не наблюдалось и не ожидалось.

– Ты наивный человек, Аркадий Дмитриевич, – заметила она, – как только что родившийся мышонок. А ведь, судя по возрасту, уже…

– Ну, что ты городишь, Ирина? Я молод, как сто тысяч юных тигров! А все другие сравнения отрицаю. Но в первую очередь, я просто добрый и отзывчивый. И этого никак не скроешь…

– В чём же заключается твоя доброта, Аркаша?

– В том, что я не желаю садиться за решётку по причине сексуального недоразумения. Поэтому вовремя сигнализирую… Потому и вопли… театральные с некоторых пор не теплю! А доброта лично к самому себе – это свято и незыблемо.

Скорей всего, отставной майор был прав. Пора бы уже прекращать пахать за того и на того… парня и прекратить доставлять ощутимое удовольствие тем дамам, которые остались по разным причинам в полном одиночестве. Но у Палахова практически это не получалось. Чаще всего, Аркадий Дмитриевич был безотказным, и его «кузнечик» при первой же возможности стремился вырваться из его штанов наружу и нырнуть в любую яму, даже в очень глубокую и тёмную. Отважный и неугомонный, что тут ещё скажешь.

За стеной послышался очередной душераздирающий женский крик… вперемешку со стонами и плачами. Аркадий не выдержал и стал судорожно колотить кулаком в стенку. Ирина, обнажая себя почти целиком и полностью, соскочила с места, схватил отставного майора за локоть.

– Не надо так! – она проникновенно посмотрела в его, пока ещё не совсем выцветшие, голубые глаза. – Успокойся, Аркаша! В конце концов, Аркадий Дмитриевич, не мешайте людям дружить…

– Дружить половыми органами? – он прекратил калечить свой кулак и ломать пальцы об стенку, но закричал. – Если вы не прекратите с такими воплями совокупляться, то я вызову сюда дружный и очень организованный наряд линейной полиции! Я ничего не боюсь! Я майор в отставке! Я – почти что подполковник!

На мгновение стоны за стеной прекратились. Аркадий радостно кивнул Ирине головой. Дескать, знай наших! Критика подействовала. Но тишина длилась недолго. Через несколько минут громкие звуки продолжились с новой силой.

Что же там происходило? В принципе, ничего особенного, требующего долго обсуждения и возмущения со стороны Палахова. В соседнем купе, за столиком, сидела совершенно обнажённая дама, двадцати пяти лет – Мила. Рыжеволосая, чуть полноватая, но очень привлекательная. В одиночестве. Перед ней лежала: слева – груда конфет «Твикс», справа – куча оберток от них.

Она мощно ударила кулаком в стенку. Это был её протестующий ответ наглому майору в отставке. Мила одновременно в гневе закричала:

– Сам ты совокупляешься, пошлый гоблин! Я тебя и без помощи полиции разорву, как фантик! На кусочки!

Потом, взяв себя в руки, Мила развернул очередной «Твикс». С любовью посмотрела на собственное отражение в зеркале, висящем в купе.

– Сделай, паузу, Милочка! – она подмигнула ему левым глазом. – Ну, скушай, пожалуйста, «Твикс»!

Мила с громким хрустом откусила очередной кусок конфеты и начала его медленно пережёвывать. Она ловила кайф, получала, поистине, райское удовольствие… Разве можно его сравнить с каким-то там сексом? Разумеется, нет.

Через мгновение она впала в полный транс от полученного наслаждения. От блаженства снова начала кричать на разные голоса. Подобные звуки на открытом пространстве, вполне, могли глухо, но отчётливо слышится на многие десятки километров. Почти каждый обескураженный и напуганный такими воплями путник имел полное право предположить, что не так далеко от него происходит активное спаривание многочисленной группы ночных сов Среднерусской возвышенности.

Отставной майор Палахов уже почти успокоился. Даже с полной безнадёжностью в голосе сказал:

– Хрен с ней! Пусть орёт. Я уже почти привык. Так, о чём же мы говорили с тобой, Ирочка? Напомни, пожалуйста! Стоп! Вспомнил! Мы говорили о сексе…

– Да тьфу на тебя, Аркадий! – почти возмутилась его попутчица. – Мы знакомы только несколько часов, и я уже обратила внимание, на то…

– На что же?

– Да, как раз, на то, что всё разговоры у тебя сводятся только к сексу. Как будто, в мире больше ничего не существует кроме него и твоего ныряющего «кузнечика». Только секс, секс и секс! С какого паровоза ты упал?

Палахов, собираясь отстаивать свою точку, зрения подмигнул ей левым, зрячим глазом. Потом крепко зажмурился.

Но тут же засмеялся, как юный жеребец, во время спаривания не догнавший слишком ретивую кобылицу.

– Оставим в покое разного рода транспорт на паровой тяге! Я никогда в жизни не падал с паровоза. С боевой машины пехоты случалось… в спешке. Говорю, вполне, серьёзно. А улыбнулся я по причине нервного напряжения. Ты не так давно передо мной опять оголились, когда пытались меня удержать от того, чтобы я не повредил кулаком стену купе. И поэтому я… Ну, ладно. Это наше, и оно от нас не уйдёт.

– Ты самоуверен, однако, Аркадий. Но вдруг я навсегда передумаю заниматься с тобой этим вот… самым. Что же тогда произойдёт?

– Ничего страшного. Но ничего подобного не случится. Без всяких преувеличений, я глубоко понимаю суть психологии женщин. Пока дама основательно не распробует того, кого… приласкала, она ему не откажет. Никогда! Даже во время артобстрела или в прыжке… с шестом и без него. Потом уже – да. Вполне, может. По разным причинам. Но в начале пути, как говорится, она настроена только на творческую волну.

– Наглец! Но мне приятно. Ведь верно замечено. Ты проницательный и мудрый, как Омар Хайям или Эйнштейн.

– Такое сравнение для меня не комплемент. Эйнштейн ни разу в жизни не командовал мотострелковым батальоном, и поэтому у нас с ним разные представления о мире вещей. Его Теория Относительности… Впрочем, к черту!

– Да, Аркаша, я погорячилась. На Эйнштейна ты никак не тянешь. Да тебе это и не нужно. У тебя совершенно иные представления о жизни.

– Не надо устраивать клоунаду! Ты. Ирина, пытаешься меня активно обидеть! Любая критика в мой адрес мне кажется неконструктивной и даже непродуктивной.

– Мне Аркадий, частично приятно, что ты иногда выражаешься такими вот мудрёными словами. Видимо, обожаешь телевизионные рекламы.

– Не надо шутить. Сейчас я говорю серьёзно… Мне кажется, что нам стоит повторить наши процедуры.

Рука госпожи Лемакиной инстинктивно поползла к нему в штаны и быстро определила, что, где и в каком положении находится. «Кузнечик» затвердел и увеличился в размерах, и это порадовала учительницу рисования.

Они начали стремительно раздеваться, расшвыривая оставшуюся на них одежду в разные стороны. Сразу же, без никчемных прелюдий, молниеносно преступили к делу. Без криков, но страстно. Ирина пыталась слиться с ним воедино, сблизиться до такой степени, что…

Одним словом, искры, которые образовывались за счёт активного трения их волосяных покровов, находящиеся не на голове, были видны даже при ярком свете. Они в этом плане не первые и не последние. Такое не так уж и часто, но происходит. Непременно, из подобных искр и возгорается пламя неуёмной страсти.

От их старания и частого трения в воздушном пространстве купе образовалась довольно крупная шаровая молния и в панике вылетела в приоткрытое вагонное окно.

Обоим казалось, что в замкнутом пространстве их полового соития стоит запах палёной шерсти. Но, возможно, и не казалось. О чём они думали в это время? Ну, конечно же, только о том, какие они замечательные и славные люди, как бодро и красиво, пусть быстро, но грациозно сливаются друг с другом. Даже признаков разврата в их действиях нет, ибо они, всего лишь, занимаются эротикой. В такие ответственные моменты и страсти, и нежности кажутся чем-то основным и даже обязательным. А неутомимый «кузнечик» всё нырял и нырял.

Наверное, для того и существуют пассажирские поезда, чтобы люди имели возможность тесно… знакомиться друг с другом. Но если кто-то пока ещё не созрел для полного сексуального раскрепощения в дороге, то не стоит вешать носа, пусть он верит и надеется в то, что однажды придёт и его час.

Не так уж и тяжело дыша, Ирина и Аркадий, завершили своё дело, и начали торопливо собирать разбросанную по купе одежду и даже одеваться.

Поспешно прикрыв оголённые места, они, как малые дети, они громко начали хлопать в ладоши и смеяться. Скорей всего, они находились под впечатлением удачно и умело организованного и произведённого ими полового акта.

Да, фантазии, ясно и понятно, Ирине не занимать. На лицах обоих устойчиво сияли улыбки, как будто они в один момент стали американцами… Прямо, светились от радости недавнего совокупления и, возможно, больше от того, что возможность всё это повторить у них ещё будет.

Сидя за столиком и нежно, проникновенно глядя друг на друга, Ирина и Аркадий теперь уже просто вели беседы на самые различные темы. Что ни говори, а добрые, случайные половые связи в дороге и внезапно возникшие эротические отношения между представителями противоположных полов, окрыляют и мужчин, и женщин.

Других вариантов нет. Желанию и умению получать эротическое удовольствие нас одарила щедрая, добрая и заботливая природа.

С нескрываемой нежностью и дружелюбием Палахов положил свою «лопатистую» руку на её, можно сказать, почти хрупкое плечо. Правда, им было обоим понятно, что Ирочка никогда не сидела на диете.

– Всё то, о чём ты мне рассказывала, Иринка, мне очень понравилось, – чистосердечно признался отставной майор. – С такими славными девушками, как ты, мы обязательно всенародно придём… к светлому будущему.

– Я же тебе, Аркаша, ничего практически не рассказывала, – возразила Лемакина. – Я просто не успела ничего сказать… Перед моими глазами даже сейчас мелькает твой ныряющий «кузнечик».

– Представь себе, и я подробно рассмотрел твои сочные гениталии, правда, только одним глазом.

– Будем же надеяться на то, Аркадий, что твоё зрение восстановится.

– Я почти только об этом и думаю. Непременно, вернусь в ряды Российской Армии и получу звание генерала.

– Мощная у тебя мечта. Так о чём же я тебе говорила?

– Ты правильно и справедливо утверждала, что нам прийти к всеобщему счастью и процветанию поможет добрый и здоровый секс. Это очень даже… прекрасно.

– Неужели я об этом говорила? Что-то я такого не помню.

– Вроде, говорила. А если нет, значит, я об этом где-то читал.

– Ты начитан. Я уже почувствовала это. Основательно. Убедилась на практике.

– Я думаю, Ира, мы постараемся оба, как можно чаще, убеждаться в этом.

В нашей с тобой… начитанности.

– Я бы тебе возразила. Но вот никак не хочу. Мне кажется, я вынуждена принять твоё предложение. Оно пока мне нравится.

– Вот и отлично! А взаимное притяжение двух противоположных полов всегда считалось нормой и, замечу, приветствовалось во все времена, в цивилизованных народах и даже в самых диких племенах.

– У тебя других тем нет. Ты, Аркаша, порой становишься скучным, рассуждая о сексе. Существует ведь многое другое, что можно обсудить в непринуждённом дорожном разговоре. Ведь жизнь очень удивительна.

– Конечно, удивительна. Но о чём говорить-то?

– Боже мой! О политике, об экономике, литературе, музыке, в конце концов.

– Хорошо, к чёрту политику! Сейчас о ней все говорят. Интернет так замусорен, что… Одним словом, давай, Ирина, поведём речь о музыке!

Она прижалась к нему плечом, пытливо глядя ему в глаза. С благодарностью. Ведь эротика, обрамлённая культурными разговорами, нечто возвышенное… Получается, что это уже и не секс, а милое общение двух интеллектуальных, блаженных существ.

Лемакина ласково прикоснулась указательным пальцем к его носу:

– Как ты, Аркадий, относишься к музыке Вивальди? Ведь она неповторима. Её очень приятно слушать в любой обстановке. Но ощущаешь гораздо большее удовольствие, если имеешь большой запас свечей. Непременно!

– Очень уважаю его музыку! Безумно даже люблю и нередко… вспоминаю. Но у меня никогда не наблюдалось геморроя, причём от музыки. Я её спокойно слушаю и в это время не ощущаю никаких болевых ощущений в том месте, куда втыкаются свечи. Ведь согласись, ничего плохого в этом нет. Неужели такая мощная музыка, что необходимо большое количество свечей? Интересно! А вот я и не знал.

– Ты узко мыслишь. Я имею в виду зажжённые восковые свечи или, в крайнем случае, стеариновые, даже парафиновые. У них горят фитили. Понимаешь? При этом их не следует пихать ни в какие отверстия на человеческом теле.

– Ирина, я не так уж и глуп. Я знаю, что существуют в природе и такие свечи. Я просто забыл об их существовании. Наверное, так произошло от перевозбуждения на почве нашего совместного вагонного счастья.

– Продолжим разговор, и не уходи от него в сторону. Я думаю, что такие твои и подобные воспоминания, обычно связаны с каким-то, скорей всего, чем-то романтическим… Ведь эротика и романтика неразлучны. А под музыкальное сопровождение тем более.

– Понятное дело. Только так. Была у нас в воинской части, совсем молодая преподавательница музыки. Она обучала в военном городке детей военнослужащих и гражданских лиц разным нотам. По-моему, их семь или восемь.

– Слава богу, что это ты почти знаешь и помнишь.

– Конечно, помню. У неё волосы каштановые и вверху, и внизу. Жена подполковника Ригсина. Очень культурная и обаятельная женщина.

– Только не говорите ничего пошлого, Аркадий Дмитриевич! Твой однобокий юмор начинает раздражать.

– Само собой, ничего пошлого. После того, когда она, значит, мне проигрывала этого самого… товарища Вивальди, то…

– То ты с ней погружался в мыслях в мир прекрасного!

– Раза четыре-пять в день, и столько же раз я с ней по вечерам… погружался…

– Как понять «раза четыре или пять»?

– Чего тут не ясного? Я её, Розу Васильевну, воспринимал и встречал телесно… прямо на рояле. Как это прекрасно! Но, правда, погружался не я.

– А кто?

– Мой ныряющий «кузнечик».

– Ты не исправим, господин Палахов. Я спрашиваю тебя о твоих впечатлениях, о прекрасной музыке Вивальди, а ты уходишь в сторону от основной темы нашего непринуждённого разговора.

– Ну, почему же, Ирина Трофимовна? Этот Вивальди мне до сих пор помнится. Правда, были и Моцарт, и Шопен. Но уже с другими дамами и в разных местах. Я очень музыкальный гражданин.

– Чувствую, что тебя уже не перевоспитаешь, Аркадий!

– Ну, тебе не угодишь… Не хочешь беседовать о музыке, то давай, я расскажу, что-нибудь, допустим, о бухгалтерском учёте или разведении карпов в заброшенных карьерах… ещё со времён Советского Союза.

– Ладно, не обижайся, господин майор железного запаса или пожизненной отставки, господин Палахов! Чёрт с тобой! Расскажи ещё что-нибудь доброе и нежное о сексе. А то ведь я ни черта не знаю. Только что с дерева слезла – и в жизнь!

– Не надо недооценивать своих возможностей и активно скромничать, Ирочка! – он почесал практически лысый затылок своей бедовой головы. – Тебе это не идёт. Ты очень многое в сексе умеешь. У тебя не такая уж и плохая школа. Стоит, конечно, ещё работать, работать и работать. Но кое в чём даже я тебе уступаю и даже взял бы тебя и в учителя.

Палахов торжественно и даже гордо посмотрел на Ирину левым глазом. А как же? Ведь он высказался открыто и прямо. Самому стало приятно, что он такой мудрый и наблюдательный. Аркадий Дмитриевич сел на любимого конька и стал рассказывать о своей теории полового совокупления. У него имелись кое-какие соображения на этот счёт.

А проводники Маша и Гриша всё ещё находились на нижней полке служебного купе. Они относительно активно занимались сексом. Правда, он уже помаленьку начинал выдыхаться. Изрядно вспотевший, но счастливый, Гриша стоял на коленях и держал её ноги в своих руках. Производил резкие, но уже редкие телодвижения.

Маша глядела на него с надёждой и говорила, почти с мольбой:

– Только не останавливайся, Гриша! Это будет не совсем хорошо с твоей стороны. Даже подло. А я верю в тебя.

– Всё нормально, Маша. Буду… почти без… остановок. Как наш… курьерский и пассажирский поезд. Я такой.

Самой собой, Григорий собрал бы все силы в кулак (и не только в кулак) и достойно завершил начатое дело, но… Но в дверь их служебного купе раздался настойчивый и нетерпеливый стук. К сожалению, она была и не заперта. Разве в такой сексуальной суматохе всё упомнишь?

К ним не вошёл, не ввалился, а даже ворвался примерно двадцатидвухлетний, черноволосый пассажир. Он был инструктором по пешему туризму. И пусть даже пассажирский поезд не так далеко отъехал от Москвы, но почти все обитатели поезда уже знали о специальности молодого человека.

– Господа, проводники! – принципиально и неукротимо заявил он.– Поезд вот уже более четырёх часов тому назад отбыл от столицы нашей родины, а мне в купе до сих пор… Одним словом. Можно мне чаю?

– Мы тебе, наглый странник, не врачи, – ответил Гриша.– Мы не знаем, можно ли тебе чаю или нет.

– Но ведь вы – проводники, – не унимался инструктор по пешему туризму. – А горячий чай полезен для здоровья даже основательно больных дам и господ, если, конечно, он имеется у вас в наличии.

– Закройте дверь с той стороны! – томно, но настойчиво ответила Маша. – Какой вы не любознательный и назойливый! Вы что не видите, что у нас тут организовалось стихийное лежбище морских котиков?

Инструктор, наконец-то, обратил внимание на происходящее. И его весьма это вдохновило, появился и даже взыгрался определённого рода… аппетит. Маша и Гриша несколько стыдливо, но продолжали заниматься начатым делом. Останавливаться нельзя.

Ведущие медицинские академики уверенно утверждают, что такие внезапные обрывы интимной связи нежелательны и крайне вредны для здоровья обоих партнёров.

Но неугомонный инструктор осмелился подойти поближе к двум железнодорожникам, ставших на определённое время единым целым, как два сцепившихся пассажирских вагона. Сравнение с товарными тоже, вполне, подходит.

– Разрешите с вами познакомиться! – он протянул руку Григорию, как бы, невзначай зацепив указательным пальцем сосок правой груди Машеньки. – Я Пётр Матвеев, инструктор по пешему туризму. Но я специалист не только по туризму, но и по сексу тоже, в природных условиях. Люди с большим удовольствием общаются со мной.

Григорий не имел намерения останавливаться. Человек, отвечающий пусть за сиюминутное, но нежное и отзывчивое счастье своей напарницы и сменщицы. Да и не имел возможности «притормозить» потому, что та крепко держала его пальцами правой руки за мошонку.

Но даже в такой экстремальной ситуации проводник оставался человеком находчивым и серьёзным. Поэтому ответил незваному гостю или, точнее, пассажиру, умирающему без своевременного употребления определённой дозы чая:

– Пошёл вон отсюда, инструктор! Я, в недавнем прошлом, чемпион Московской области по боксу! И могу тебе нанести не только моральный ущерб в области твоей лошадиной челюсти.

Но пассажир Матвеев, пусть и робко переминался с ноги на ногу, пока ещё не

собирался покидать территории служебного помещения.

– Ты ещё здесь, ходячий… инструктор? – очень томно и несколько визгливо поинтересовалась Маша. – А-ах! Ты здесь?

После прозвучавшего вопроса проводницы в адрес очень реального лица, Гриша и Маша приняли сидячее положение. Усталые, но счастливые.

Она выглядела пободрее.

– Я ещё здесь, – ответил инструктор. – Куда же мне деваться?

– И чего же ты хочешь от нас? – уже гораздо миролюбивей поинтересовался у инструктора Григорий. – Чаю?

Матвеев ответил, но дрожащим, даже, каким-то, дребезжащим голосом:

– И чаю тоже хочу, но уже гораздо меньше.

Маша взяла со стола зеркальце, посмотрелась в него. Поправила пальцами причёску и просто сказала:

– Сейчас, инструктор, приведу себя в порядок и принесу тебе чаю… Не стакан, а целых полведра, но без заварки. Задарма! Будешь пить кипячёную воду и вспоминать нашу доброту и беззаботную, ничем не мотивированную щедрость.

Пешеходный инструктор настойчиво стоял перед ними. Можно было, вполне принять его за статую, если бы он ни переминался с ноги на ногу.

– Я вот посмотрел, как вы это, – нагло, но всё ещё застенчиво пробормотал он, – здесь… тут занимаетесь.

– Ну, и что? – пожал обнажёнными плечами Григорий. – У кузнечиков и у разных козявок примерно так же происходит.

– Ведь ты же, Петя, видел кузнечиков или паучков каких-нибудь? – поинтересовалась у инструктора по пешему туризму и сексу Маша. – Ответь честно и без утайки! Видел?

– Кузнечиков видел, и не только в кино, – подтвердил предположения проводницы Матвеев. – Но ведь вы-то люди. Это звучит гордо! Ещё в начале двадцатого века об этом какой-то писатель сказал. А вы вот не хотите… звучать.

– А что у нас не так, инструктор? – Гриша был настроен почти дружелюбно. – Улыбаемся, что ли, криво?

– Я инструктор не по улыбкам, а по пешему туризму. Ну, ещё, кроме того, и по сексу. Я же говорил. А звать меня Петя, – ещё раз наполнил пришедший за чашкой чая в служебное купе проводников. – И мне обидно… Вы даже не запомнили моего имени, и вот стою перед вами в смущении. При этом я лишён малейшей возможности попить свежего чая.

– Чай мы тебе доставим на место твоего дорожного обитания, – заверила его Маша, – в самое ближайшее время.

– Поэтому ныряй из нашего служебного купе и резво скачи отсюда, кузнечик! – порекомендовал ему Гриша. – А то ведь моё хорошее настроение может внезапно смениться на плохое и даже скверное.

– Я запросто ушёл бы, – в раздумье ответил инструктор по пешему туризму и сексу. – Но меня удивляет и даже раздражает ваши действия во время эротического соития.

– Чем ты не доволен? – подала голос Маша. – Что тебя лично не устраивает, Петя?

– Буквально всё! – инструктор не мог держать в себе полезную информацию. – Вы, прекрасная девушка, во время телесного сближения с партнёром в таком положении должны, просто обязаны расставлять ноги шире. Вы ведь красивая дама! Не спорьте! По технологии так и положено. А вот ваш партнёр и коллега по работе, если держит ваши ноги в своих руках, то ведь их следует поднимать выше.

Маша почесала мизинцем правой руки сосок левой груди. С нескрываемым интересом она оглядела инструктора с ног до головы. Он начал для неё представлять определённый интерес. Но пока ещё в качестве трахальщика-теоретика. Ведь и это не так уж и мало.

Правда, утверждение не бесспорно и не безупречно. В противовес ему не в своё давнее время сказал поэт: «Мертва теория, мой друг, а древо жизни зеленеет». Не мы, получается, а именно классик немецкой литературы Гёте пусть иносказательно, но выразился примерно так: «Красиво и долго болтать можно о чём угодно, но вот сделать… Тут уж, извините! Не каждый может да и желает».

Впрочем, возможно, великий Гёте во время написания этих бессмертных строк и не думал о сексе. Такое предположение, вполне, допустимо. Поэтому имеется смысл оставить классика немецкой литературы в покое.

– Допускаю, господин Матвеев, что Гриша в процессе нашего совокупления не правильно, не по технологии, держал мои ноги, – согласилась с Матвеевым Маша. – Так что предлагаешь именно ты, Петя?

– Так, ничего, – просто, но со знанием дела ответил Петя. – Но я вот показал бы на практике, как надо… Теория без практики, сами понимаете… Это всё равно, что заниматься любовью по Интернету.

– Любопытно! – интерес к новому знакомому у Маши возрастал с каждой секундой. – Век живи – век учись!

Глаза у Маши настойчиво заблестели. Она ведь ещё в годы юности считалась очень любознательной девочкой, и с этим никто и ничего не мог поделать.

Она тут же вспомнила о работе и сделала очень серьёзное и озабоченное выражение лица и сказала своему напарнику:

– Товарищ Ермолов, сейчас мы проезжаем, точнее, скоро будем проезжать, ответственный полустанок… с переездом. Это почти что Байконур. А как раз, начинается ваша… твоя смена, Гришенька. Надо с красным флажком постоять в тамбуре с открытыми дверьми… чтобы тебя отчётливо видели, наблюдали снаружи.

– Знаю! – без особого восторга пробурчал Гриша. – Там тоже будет маячить баба… э-э, стоять женщина с флажком. Я уже давно во всём разобрался. Ещё на трёхмесячных курсах проводников.

– А перед этим, – дала указание Мария своему товарищу по работе, – собери, Гриша, в коридоре стаканы, которые на меня упали вместе с чаем… Время ещё имеется. Успеешь!

Конечно же, Григорий собрал в кучку, в одно место личной черепной коробки, весь свой имеющийся головной мозг. Он пытался сообразить, что же происходит.

С величайшим трудом придя с помощью сложных умственных аналитических сравнений и сопоставлений к возможной истине, он выразил вслух некоторое предположение. Ему показалось, что это даже, в какой-то степени, и открытие и провидческое предсказание:

– Я, получается, уйду, а инструктор Петя останется с тобой. А вдруг он…

– Ну, прямо не знаю, – обиделся Матвеев.– Какие-то неуместные подозрения

с вашей стороны в мой адрес. Я такие недоверия не понимаю и даже, где-то, обескуражен и расстроен.

– Тогда пусть он отвернёт свою загадочную физиономию в сторону и не пялится на тебя! – на всякий случай, дал указание Григорий. – А ты, Маша, оденься! Так у меня на душе будет спокойней.

– Всему своё время! После и оденусь. А то вот сейчас прямо начну то одеваться, то раздеваться… Для этого найдутся свободные минутки, – понятно, Мария была умна и рациональна, а главное – практична. – Тебе надо чего-нибудь одеть, Гриша, и взять в левую руку мешок. В него ты соберёшь стаканы. В правую ладонь пристрой красный флажок. Чего-нибудь на себя одень!

– Не дурак, – ответил Гриша. – Знаю!

Он извлёк из фуражки Машины бикини, натянул их на себя. Григорий поступил так не в знак протеста, а чтобы вот подчеркнуть, продемонстрировать инструктору, что они с Машей – почти одно целое. На голову надел фуражку. Молчаливо и сосредоточенно достал со второй полки парусиновый мешок и красный флажок. Сунул их под мышку.

Стаканы он собрал стремительно и принёс в служебное помещение, где пока ещё ничего подозрительного не происходило. Маша и Петя вели мирную беседу о том, есть ли на Марсе жизнь.

Григорий с гордым видом и весьма удовлетворенный происходящими событиями вышел из «служебки» в коридор.

Да славный и молодой проводник был, действительно, не дураком. Разве только… фрагментами. Но никоим образом не считался и со стороны не казался абсолютно круглым и неисправимым недоумком. Нормальный мужик, но с оригинальной манерой поведения и зловещей внешностью. Таких нынче, под активным влиянием социальных сетей, очень даже немало. Внутри добрые, а снаружи… извините, пожалуйста.

Так что, сноровистый и сообразительный проводник Гриша опять вернулся в купе проводников. Он оглядел себя в большое зеркало и с ног до головы и поправил на голове форменную фуражку и поинтересовался у Маши:

– Ну, как я выгляжу?

– Нормально! Смотришься, как на пляже, элегантно, – кивнула головой проводница. – Сейчас же лето. Но ты так долго уходишь, Гриша.

– Я так и думал, – сказал проводник. – Летняя пора.

Только одна Маша и знала, каких усилий воли ей стоило, чтоб не улыбнуться. Но её устраивал любой вариант, лишь бы Григорий, как можно быстрей нарисовался в тамбуре с красным флажком и приступил к исполнению своих служебных обязанностей.

– Правда, у тебя кое-что… выпадает из бикини, – всё же, заботливо заметила она. – Но ничего… В принципе, нормально… Так что, иди, Гриша! И не возвращайся, пока не покоришь видом своим весь мир!

– Постараюсь покорить, – серьёзно среагировал на слова коллеги Гриша. – Иначе нам, проводникам, нельзя.

– Я боюсь, что… э-э вашего Гришу не поймут, – с некоторой опаской и тревогой за судьбу почти незнакомого человека сказал инструктор по пешему туризму. – А если и поймут, то не совсем правильно.

Григорий никогда не лез за словом в карман и был очень находчивым и фрагментами весёлым, поэтому он принципиально посоветовал мало знакомому гражданину:

– Не суй нос в наши дела… производственные, Петя! Я самый надёжный Машин партнёр, и она не собирается вводить против меня никаких санкций.

А Маше он сообщил очень нежно и конкретно:

– Я скоро вернусь. Если он к тебе начнёт приставать, то нос у него окажется на затылке. А тебя, Маруся, мне придётся выбросить из поезда. Причём, на полном ходу. Со слезами и причитаниями, но я сделаю это.

– А ты, однако, Гришенька, очень ласковый и добрый,– ответила Маша, – и заботливый. Так печёшься о моей дальнейшей судьбе.

– Как вы можете обо мне так плохо думать? – в который раз обиделся Матвеев, глотая слюну. – Я ни разу к вашей Маше не пристану.

– Но вы, Пётр, мстительны и тоже… непредсказуемы, – вздохнула проводница. – Чуть что, сразу «не пристану».

– А чего ваш соратник по… сексу на меня всякие нехорошие слова говорит? – инструктор закатил глаза к потолку. – Мне совсем ни к чему носить собственный нос на… затылке. Никуда не годится. Ничего в этом симпатичного не вижу.

Проводник посмотрел в глаза инструктору и угрожающе вздохнул.

Но Мария не дала ни малейшей возможности своему товарищу по работе долго пребывать в сомнениях.

– Иди, Гриша! И не груби доброму человеку! – голос Марии прозвучал сурово и даже властно. – Имею же я право в свободное от работы время пообщаться с… инструктором несколько раз. Мне про туризм полезно кое-что знать.

– Не понимаю, зачем тебе, Маша, интересоваться пешим туризмом, – удивился Григорий. – Мы же всегда на колёсах.

– Это на тот случай, – пояснила Мария, – если вдруг наш поезд свалится по дороге в какой-нибудь кювет. Тогда мне, тебе и дружному коллективу пассажиров придётся до следующей станции идти пешком и питаться полевыми мышами и лягушками.

– Можно и кузнечиками, – заметил проводник. – В некоторых странах их с большим удовольствием принимают в пищу, вместо овощного салата.

– Вот поэтому, Гриша не тяни резину! – сказала Маша. – Мне срочно необходима консультация по пешему туризму. Уже терпения никакого нет.

– Ну, если для тебя общение с этим малохольным типом так важно, – рассудительно изрёк проводник, – примерно, как с самым главным железнодорожником страны, тогда я пошёл.

А надо заметить, что Григорий при всех своих недостатках был человеком дела. Поступил именно так, как сказал. Он, на самом деле, с очень серьёзным видом уже окончательно и бесповоротно вышел в коридор. Дверь затворил за собой осторожно. Правильно, представитель сильного пола, даже если он временно находится в бикини, должен оставаться мужчиной.

Как только произошёл акт последнего выхода проводника за пределы служебного купе, Мария подняла глаза на пешеходного инструктора и с нескрываемым любопытством поинтересовалась у него:

– Так как, вы говорите, Петя, каким образом мне следует раздвигать ноги при… совокуплении?

Инструктор робко, но уверено присел на краешек нижней полки, рядом с основательно обнажённой Машей.

Он застенчиво, но весьма и весьма решительно с некоторым трудом впихнул свою интеллигентную ладонь правой руки с длинными изящными пальцами пока ещё в невидимое пространство, чуть-чуть прикрытое кучкой уже слипшихся каштановых волос на лобке. Проводница почти не ойкнула, но мечтательно и с заметной готовностью к чему-то особенному закатила глаза в потолок.

Правда, по её выражению глаз можно было и не понять, что всё это происходит именно с ней. Она делала вид, что настойчивые и уже ритмичные действия пальцами правой руки Пети, её абсолютно не интересуют.

Возможно, в данный момент инструктор представил себя пианистом… Но, впрочем, нет. Матвеев наверняка посчитал себя стоматологом и резко предположил, что внутри её шикарной вагины имеются пока еще не запломбированные зубы.

Что уж там скрывать, он всегда отличался высокой степенью любознательности, но только в одном… направлении. Имелась бы возможность, то он попытался втиснуть туда и собственную голову. Но это было нереально. Поступить именно так, а не иначе инструктору Пете помешали бы его большие растопыренные уши. Начало их тесного знакомство началось.

При открытом тамбуре, почти на ступеньках входа в вагон в полный рост стоял Гриша. Как положено, фуражка на голове, в правой руке – красный флажок, в зубах сигарета. В бикини грациозен и невозмутим, и отдалённо напоминал Аполлона. Но не совсем обычного, а вот, к примеру, после его заплыва в открытой воде на дистанцию тридцать тысяч метров. Ведь некоторая утомлённость читалась на его свирепом лице.

Поезд перед полустанком, как положено, притормозил… Дежурная по переезду, при виде Гриши, уверенно изумилась, но при этом успела тщательно его разглядеть. Да, того самого проводника, который, конечно же, не в состоянии был скрыть под бикини даже малой части того, что справедливо зовётся в некультурном невоспитанном народе «женской радостью».

Её, двадцатилетнюю, красивую, незамужнюю, в синей железнодорожной форме… немного шокировало такое новшество.

Пассажирский поезд, кстати, вообще, обнажённый, с невозмутимым Гришей и со всеми остальными, находящимися внутри его, торжественно и медленно проехал мимо полустанка. А дежурная с красным флажком, словно окаменев или, даже очугунев, стояла, кусая нижними зубами собственный симпатичный и аккуратный нос.

Потом она начала медленно пятится назад, к шоссейной дороге.

А мимо, по её краю, страшный, бородатый рыжий бомж катил с любовью и некоторой осторожностью тележку с тряпьём. Разумеется, он одет был почти точно так же, как беспризорник Гаврош из времён Парижской Коммуны.

Но российскому бродяге, явно, стукнуло чуть побольше… под пятьдесят. Впрочем, у бомжей, бичей, бродяг и нищих возраста… нет, и они оторваны от активной и кипучей общественной и политической жизни. Не увлечены развитием крупного, как бы, бизнеса, не играют на биржах, и есть предположение, что не принимают участия в олимпийских играх, даже в качестве зрителей.

Дежурная по полустанку всё ещё пятилась назад, рассуждая, почти вслух, почему это так часто возможное, её личное счастье проезжает мимо на курьёрском пассажирском поезде. Оно ведь было так близко. Его даже при великом желании можно было сшибить с рабочего места какой-нибудь жердиной, потом обнять, приласкать незнакомца в бикини, глянуть ему в глаза и тихо прошептать: «Я так долго тебя ждала».

Она сходу села прямо в тележку с тряпьём. Бомж, увлечённый своим занятием, невозмутимо продолжал путь. Он, будто бы не обратил внимания, на то, что его тележка стала несколько тяжелее.

Бомж вместе с тележкой и не пришедшей в себя с двадцатилетней мечтательницей на сексуальные темы съехал с главной дороги на тропинку, ведущую в рощу.

А в седьмом купе напротив друг друга за столиком сидели Ирина и Аркадий и продолжали интеллектуальный разговор.

– Но никак не могу понять, – откровенно признался и повторился отставной майор, – почему мне часто сниться Жанна из Подольска. Можно сказать, в последнее время это мой родной город. Он находится не так далеко от воинской части, в которой совсем недавно я служил. Дикость какая-то!

– Пусть себе сниться, – с некоторым безразличием казала Ирина. – Ей заняться нечем, вот она тебе и мерещится. Я не ревную. Мне то… Да и сон ведь.

– Оно, конечно так. Но она, незнакомка, как бы, голая прилетает ко мне по ночам. Я её не знаю, но совершенно не против таких встреч, даже во сне. Я уже говорил. Но мы… это…телесно соединяемся с ней. Периодически.

– Ну, ты, Аркадий, Геракл! Даже во время сновидений с кем-то сливаешься.

– Ничего не поделаешь. Я часто подчиняюсь воле своего ныряющего «кузнечика».

– Явная слабохарактерность.

– Ни в коем случае! Я, правда, повторюсь. Но ещё раз скажу, что секс – это, в конце концов, и спорт, и приятнейшее времяпровождение… И настойчиво подчёркиваю: он служит для продолжения рода.

– И что, она от тебя кого-нибудь родила?

– Кто?

– Твоя летающая Жанна?

– Опять шутишь? Я, вообще, говорю только про интимную близость с ней и не больше.

– Секс без любви – совсем не здорово. Я тоже тебе уже об этом говорила.

– Любить можно только картошку в… костюме или конные скачки.

– Ты – болван, Аркадий Дмитриевич. Но чёрт с ней с любовью!

– Вот именно! Я это уже испытал. Любил в далёкой молодости одну серьёзную женщину. Так она меня обула по полной программе. С тех пор даже вялой попытки не делал жениться.

– А я тебя, Аркаша, и не заставляю на себе жениться. У меня всё везде есть… Я ведь про другое говорю. Ты, всего лишь, эротический попутчик.

– Я тебя не совсем понимаю, только частично.

– Чего тут понимать, Аркадий Дмитриевич? Я просто тебе доверяю, как сексуальному партнёру, и с кем попало таких близких связей не имею. Не хочу, чтобы ты думал, что я – распутная баба.

– Понятно, Но я такого о тебе и не думаю, – ухмыльнулся отставной офицер. – Но, однако, все женщины вокруг тебя, получаются, развратницы и проститутки. А ты просто честно даёшь всем, кто активно попросит.

– Вот уж и не всем. С чего это ты взял, что всем? Я имею право выбора. Вот тебя выбрала, практически старого бегемота и развратника, с твоим «кузнечиком», который меня немного порадовал.

– Мне приятно, Ирина, что ты о нём хорошего мнения.

Он игриво глянул в её глаза и повернул лицом к вагонному окну, в котором настойчиво мелькали деревья, дома и даже люди. Палахов, ласково повалив Ирину грудью на столик, умелым и уже отработанным движением направил своего «кузнечика» туда, куда и надо было, куда традиционно… необходимо. Славный ныряльщик и на сей раз не подвёл отставного майора Палахова.

Попутчики, не сговариваясь, начали синхронные движения. Под стук вагонных колёс. Но эти настойчивые звуки временами заглушали иные, совсем не характерные для движения железнодорожного экспресса. Слышалось отчётливое чавканье и хлюпанье.

Если на секунду прикрыть глаза, то, вполне, можно представить, что по вязкой болотистой почве выбирается на твёрдую дорогу обычный бурый медведь.

Впрочем, ничего особенного в этом звуке не читалась. Всё там, у Ирины, уже далеко не в потайном «пространстве» мощно увлажнилось. Одним словом, для «ныряльщика» отставного майора простора хватало с лихвой. Поэтому он и нырял, и нырял, и нырял….

Надо сказать, что Ирина была не совсем простой женщиной. Она обладала даром предвидения. Учительница рисования твёрдо знала, что через пару таких вот активных, но интересных и увлекательных половых актов она будет передвигаться по купе и вагону… на раскорячку. Примерно так же, как это делают мастера замечательной японской борьбы сумо, причём, не рядовых, а с мировым именем.

Слегка оказывая посильную помощь партнёру движением бедёр, Лемакина любовалась просторами родной земли. Облизывая и кусая губы, она страстно и нежно, но с некоторым придыханием произнесла:

– Смотрю и восхищаюсь! Как огромна и богата наша страна. Леса, поля, реки… Да и все богатства, что лежат в недрах. И всё это, Аркаша, принадлежит народу.

– Конечно, Иришка. Кому же ещё? Но не всему народу, а только отдельным его представителям. Среди них имеются и такие, которые и прописки-то российской не имеют.

Она хотела возразить, что-то сказать в защиту всем известных господ и дам, уже почивших и пока ещё здравствующих, но настал момент завершения их соития. Ей сделалось, в основном, томительно и сладко. Да и он тоже понял, что, живёт на белом свете не зря. Ведь дарит же, всё-таки, прекрасные мгновения милым дамам.

С чувством удовлетворения, они распрямились, как две стройные ивы, по стволам которых полчаса тому назад прошла танковая колонна. Точнее, из полусогнутого состояния пришли в нормальное – почти встали в полный рост. Потом сели рядом и… обнялись. Тут слова не нужны. Впрочем, без них никак невозможно обойтись. Почти все двуногие существа любят поговорить, особенно, те, кому нечего сказать и кто не способен связать даже двух слов.

Но Ирина Трофимовна не относилась к такой категории граждан и всегда знала, что, где и когда сказать, и она, возможно, невпопад, но произнесла:

– Господин Палахов – ты прекрасный любовник. Но говоришь только об эротике.

– Я уже от тебя это слышал, – проворчал он. – О чём ещё прикажешь беседовать.

– Ну, вот. Обиделся. Поговорим о сексе. Я же не виновата, что ты несёшь всякую ахинею. А ведь я уверена, что ты человек умный, пусть и одноглазый.

– У меня пока их два.

– Пусть даже три или четыре. Но мне неприятно… Ты пытался меня убедить в том, что я – распутная баба. Так?

– Я такого не говорил. А воя физическая и моральная сила идёт от того, что тебе не везло с мужиками. Они были и есть слабее тебя, Ирина.

– Возможно. Но не больше не будем об этом. Я уверена, что зрение у тебя восстановиться, и ты станешь генералом.

– Хорошо бы.

– Так всё и произойдёт.

Ирина встала перед ним в полный рост, частично обнажённая и прекрасная. Палахов прижался к её животу головой, засунув свои натренированные пальцы глубоко и туда, куда желалось. Она тяжело задышала. Ну чего там… Конечно же, учительнице рисования начало становиться по-настоящему хорошо. Но снова она ожидала того момента, когда ретивый «кузнечик» нырнёт в возбуждённое пространство, находящееся между её ног.

Палахов встал на ноги, наклонил её лицом в сторону столика. Как говорится, она очутилась в положении между низким и высоким стартом. Блаженно закрыла глаза, но не удержалась и нежно, и требовательно сказала:

– Ну, чего ты там резину тянешь? Чего задумался, солдат? Давай! Побыстрей и поактивней! Я устала ждать. Давай им всем, твоим недругам, вот этими нашими сближениями, частыми и активными, отомстим, за то, что тебя отправили в отставку.

– Хорошо, – согласился с ней Палахов. – Давай же мстить, мстить и мстить! Пусть нам будет хорошо, а им – не очень. Но, наверное, и они что-то умеют…

Он раздвинул руками её «половинки» и заставил своего «кузнечика» нырнуть отважно и глубоко. Она глухо произнесла «ах» потому, что неутомимый ныряльщик упёрся бесшабашной «головой» во что-то твёрдое, и уже почти до боли знакомое. Понятно, в шейку матки.

Их частые соития стали в течение дня уже доброй традицией.

А недалеко у переезда, мимо которого давно проехал их поезд, тележка с тряпьём валялась под деревом. Вроде, это был ясень или даже могучий дуб. Впрочем, какая разница. Рядом вперемешку… валялась одежда дежурной по полустанку и лохмотья бомжа и бродяги.

Он, уже исправно сделав своё дело, в стороне от недавнего места действия, неторопливо надевает на себя рваные штаны. Она была всё ещё обнажена, но с красным флажком в руке. Приходя в себя, они с интересом наблюдали за полётом кузнечиков, ныряющих в густую траву.

Сначала дежурная по полустанку встала на четвереньки, потом выпрямилась и торжественно, как морская царевна, сошла вниз с бугра. Потом ей пришлось снова опуститься на корточки для того, чтобы собрать в охапку свою форменную одежду.

При этом она старалась не потерять красный флажок. Только на момент положила его на землю. Потом снова взяла его в правую руку. Это тогда, когда уже почти оделась. Снова встала в полный рост. Но уже не такая интересная. А всё потому, что не… голая. Уже не так симпатично выглядела.

Ведь женщину красит не шляпка с цветами и не замысловатая юбка до пят, а вот именно эта самая её… нагота. Вот и спрашивается. Зачем же их одевать, когда они раздетые гораздо приятней? Правда, не все. Некоторых так и стараешься побыстрей покрыть верхней одеждой, чтобы не смотреть на их жуткие чересчур упитанные или худые измождённые телеса и чтобы сердце кровью не обливалось.

Ведь впечатлительных мужчин гораздо больше, чем эмоциональных женщин. Потому некоторые представители уходят в пожизненный запой или устраиваются работать вахтовым методом только с той целью, чтобы никогда и ни при каких обстоятельствах не любоваться своими жёнами, которые стремятся ненароком раздеться, чтобы своим видом преждевременно вогнать своих супругов в гробы. Видимо это с их стороны страшная месть за загубленную молодость.

Но дежурная по железнодорожному полустанку была прекрасна, на лицо симпатична и фигуриста.

– Почему ты так вцепилась в свой флажок? – резонно спросил у неё бомж. – Ведь тут, в роще, поезда не ходят. Для чего тебе красный символ в виде тряпочки на палке?

– Если одежду не всю найду в траве, то это чепуха, пояснила она. – А вот флажок терять нельзя. Уволят! С этим у нас очень строго.

– Однако, ты девушка подвижная оказалась и… покладистая. Как я тебя поклал, так ты и лежала. Да ещё и сноровистая. Раза четыре я над тобой подлетал. Почти в небо, как жаворонок, божья птичка.

– Дело в том, – она неторопливо расчёсывала свои длинные и пышные рыжеватые волосы на голове,– что у меня такое случилось первый раз в жизни. Ты понимаешь? Первый раз в жизни!

Бомж оторопело и с некоторым удивлением и активным сомнением посмотрел на неё.

Он даже от неожиданной новости чуть ни сел уже не голой задницей на колесо своей надёжной тележки.

– Да ну тебя! – он замахал своими грязными ручищами, как ворон. – А как же… то самое? Оно, как бы, не тяжело, а с лёгкостью… проникло.

– Впервые в жизни, добрый мой и отзывчивый странник, я занималась сексом, лёжа на муравейнике. Вот по этой самой причине ты очень и очень высоко и подлетал.

Она не поленилась задрать форменную казённую юбку, опустить до колен трусы и продемонстрировать бомжу свои ягодицы. Причём, долго это делала, поворачиваясь к нему то с одного, то с другого бока. Возможно, завлекала, вдохновляла бродягу на очередной эротический «подвиг».

Именно так. По её пышной, молодёжной заднице до сих пор дружно ползали красные муравьи средних размеров. Они гораздо свирепей и наглее, чем чёрные. Женщины, которые периодически лежали на разных муравейниках, хорошо об этом знают.

– Нет, душа моя, – бомж прижал руки к груди, – больше мне ничего не показывай. – Я уже больше не смогу доставить тебе удовольствие. Да и не хочу!

– Вот так всегда! Только порадуешься чему-нибудь светлому, и оно, чёрт побери, вдруг внезапно заканчивается. Не мужики, а инвалиды сплошные!

Бомж, отвернувшись от смущения, вцепился руками в свою тележку, поставил её на колёса и покатил дальше. Каждому своё. И про часть потерянного тряпья забыл. Видать, совесть внезапно и резко стала мучить бедолагу.

Что касается профессора и доярки, то они лежали на нижней полке. Как-то ведь, уместились на одном ложе. Но ведь оба далеко не худые… Впрочем, они были обнажённые, потому одежда им не мешала.

Вдруг он стремительно вскочил с места, как ошпаренный, и поспешно сел за столик. Между делом почесал свой весьма и весьма солидный «конец». Есть ведь и среди учёных мужей талантливые, заметные и привлекательные люди, хотя бы, в этом.

Он суетливо начал искать бумагу и шариковую ручку. Нашёл, наконец-то. Начал что-то торопливо писать.

– Вы, знаете, Настя, я понял! Я, наконец-то, нашёл ошибку в расчётах! – радостно, но, вместе с тем, и озабоченно, произнёс профессор. – Я совсем не туда пристроил… синус!

При этом он удовлетворённо щелкнул пальцами правой руки.

Его заботливая и понятливая попутчица слегка приподнялась и приняла позу, почти что низкого старта. Она предупредительно и нежно произнесла:

– Я уже почти встала на четвереньки, Роман Романович, и вы можете засунуть свой синус туда, куда вам хочется.

Учёный муж вскочил на ноги, как резвый горный муфлон.

Он собрался засмеяться, но отложил свой хохот на потом. Почесал и подбородок.

– Мне очень нравится ваш синус, – чистосердечно, как на допросе призналась доярка. – Пусть коротковат, но толстый. Почти такой же, как у нашего владельца молочной фермы «Загон» Александра Андреевича Вознюка.

– Настенька, вы ведь доярка, – просто сказал профессор, – а я наивно полагал, что доярки теребят только соски у коров. Оказывается, они осязают руками что-то подобное и у отдельных товарищей…

– Ну, что тут скрывать, профессор! Вы ведь не единственный на свете, кто имеет мощный синус. Так что, Роман Романович, долго ещё мне стоять на четвереньках или поговорим о завтрашней погоде?

– Непременно, оставайся, Настя в такой позе! К бесу погоду! И благодарю вас за высокую оценку моих очень скромных возможностей и стараний! Мы так и поступим… Пожалуй, Настенька, в данной ситуации, это самое верное и рациональное решение. Мой… синус всегда к вашим услугам!

Он, наконец-то, положил на столик ручку и бумагу. Направился к ней. Она с облегчением вздохнула. Надо же, хоть и профессор, но что-то ещё и соображает.

В седьмом купе сексуальная жизнь тоже не стояла на месте. Ирина и Аркадий единогласно, уже в который раз, решили повторить свои интимные процедуры. Причём, с таким азартом, что долго не могли оторваться друг от друга. Старым народным способом: он – наверху, она – внизу…

Ирина, на сей раз, вздыхала более восторженно и упоительно.

Добрый и совсем не старый, тридцатипятилетний отставной майор оказался и на сей раз очень даже моторным… «собеседником». Его «кузнечик» умело нырял в темной и влажное пространство, глубоко и резво.

Впрочем, всему наступает конец… После последнего момента… наивысшего напряжения они, не сговариваясь, всё-таки, решили сделать основательную паузу. Они очень крепко обнялись, как два иностранных разведчика, при долгожданной встрече или явке, и приняли сидячие позы.

По всей вероятности, пришло время окончательно, а не периодически перейти и к светским беседам про жизнь.

Отставной майор с восторгом хлопнул её ладонью по бедру.

– Ну, да, конечно, мы многое можем, – лицо Ирины сияло. – Но, всё же, секс – это не самое главное. И я всегда буду ратовать за высокую мораль и нравственность.

– Даже стоя на четвереньках на перроне большого вокзала? – удивился Палахов. – И во время стихийных, непрекращающихся эротических сеансов ты будешь говорить о высокой морали и нравственности?

– Брось, говорить гадости, Аркадий! Я же не на вокзале, а с тобой… Это совсем другое дело. Ты обязан это понимать.

– Беру свои слова назад. На вокзале ходить без одежды – не совсем прилично. Пусть так поступают нудисты. Их такое занятие завораживает и вдохновляет.

– Не будем о гадостях. Я сейчас поняла самое главное.

– Что-нибудь опять из Теории Относительности?

– Да, почти что так,– она бесцеремонно схватила за «голову» его, ещё не совсем уставшего «кузнечика» и таинственным голосом произнесла. – Он у тебя какой-то кривой, направлен в левую сторону.

– И что из того, что он кривой! Ведь нам из него не стрелять, Ирина! Да и не только из него… Это ведь не автомат и не пулемёт. Или я ошибаюсь?

– В данном случае ты, Аркаша, прав, – не стала с ним спорить Лемамкина. – Это не пулемёт, но оружие очень скорострельное и автоматическое. У нас с тобой, Аркадий, всё впереди.

Палахов нежно прикоснулся к её плечу рукой. Потом очень быстро оделся и пересел к столику и, буквально, уткнулся носом в кроссворд.

При этом он справедливо заметил:

– Да, именно так, Ирочка. Как и должно быть у самых нормальных людей.

– Я верю, что ты, Аркаша, настоящий офицер и сдержишь слово. До конца нашей поездки я рассчитываю на самые тёплые отношения к себе с твоей стороны.

– Разумеется. Я ведь не садист и не половой извращенец. Будем активно… сотрудничать с помощью наших гениталий. Мы с тобой едем до Владивостока, до конца. Посмотри, какой за окном пейзаж! Всё у нас впереди, но только, наверное, в перспективе потом. Кто его знает…

– Но как же нам быть сейчас, Аркадий? Может, соберём последние силы и попытаемся ещё что-нибудь изобразить.

– Успеть можно, Ирина. Но можно и не успеть. И нас с тобой застанут совсем юные и неискушенные в дорожном разврате люди. Застанут, обрати внимание на игру слов, не за мытьём посуды.

– Ты некрасиво себя ведёшь, Аркадий. Получается, показали, что называется, музыканту гармошку, а играть на ней ему не позволили.

– Я так не думаю. Ты сейчас такой… музыкант, что до вечера тебя будет знобить. Я это тебе гарантирую. Ты, мне думается, наигралась на… гармошке, то есть пообщалась с «кузнечиком», до головокружения. Но на ногах пока держишься.

– Ради нашего обоюдного счастья и радости, я готова вытерпеть даже твои неадекватные высказывания. Поэтому, может…

– Сейчас ничего не может быть, – почти решительно и твёрдо заявил Палахов. – Никак не может быть…

– Почему же, – она захныкала, как ребёнок, – почему?

– Я же тебе, Ирочка, уже сообщил. Вот-вот вернётся кто-нибудь из наших молодых попутчиков.

– Почему ты решил, что кто-то из них сейчас сюда явится?

– Потому, что, согласно купленным билетам, они не будут долго ехать в тамбуре вагона, – почти по-отечески сказал он. – Нам пока немного надо повременить, успокоиться и принять серьёзный вид. Выполнять!

Она с глубочайшим вздохом и взором, наполненным вселенской тоской, засунула руку под подушку и достала оттуда плавки. Одела их, очень демонстративно и подчёркнуто, явно намекая попутчику на то, что она, всё ещё, женщина, а не коза, заблудившаяся на выпасе. Имеет же она право ещё минут пять-семь ощущать себя счастливой.

Отставной майор понял и оценил её красноречивый жест и едва не отменил своего решения, поданного почти командирским голосом минуту назад.

Собрав, всё-таки, в кулак всю свою силу воли, Ирина надела на свой не очень стройный, но привлекательный стан трусы и тихо и сокровенно произнесла:

– Опять с меня течёт…

– И такой факт должен тебя радовать, Иришка.

– Радует, но только то, что происходило до этого.

– Ты неугомонна, как сплочённый отряд скаутов, у которых храбрые полицейские бесцеремонно отняли рогатки.

– Да, ну тебя к чёрту! Всё шуточки какие-то.

– Ладно. Давай ещё пару раз.

– Нет уж. Теперь я передумала… Дело принципа.

Ирина вовремя привела себя в относительный порядок и села напротив отставного майора. Ведь только она решила поучаствовать в разгадывании кроссворда, как в дверь купе постучали.

Встала с места именно она, а не Палахов, как младшая по званию и по возрасту, и отперла её.

В уютное гнёздышко на железнодорожных колёсах, в седьмое купе, вошли их молодые попутчики, парень и девушка – Анатолий и Елена. Совсем молодые. Обоим по двадцать лет. Если и чуть меньше или больше, то ненамного. Симпатичные. Конечно же, не красавцы, но гораздо приятней на вид героинь и героев всяческих телешоу и проводника их вагона старательного и ответственного Гриши.

Вошедшие в купе молодые люди устроились за столиком, рядом со своими попутчиками: Анатолий – с Аркадием, Елена – с Ириной.

На какой-то момент возникла пауза. Всё четверо рассеянно молчали.

– А мы вот рассказывали друг другу с Ириной Трофимовной, – решительно сломал паузу отставной майор, – разные интересные истории. Сейчас тоже о чём-то говорили, но тут вы постучались в дверь.

– Закрыто было на защёлку, – пояснил Анатолий, – мы потому и стучали.

– Мы потому дверь заперли надёжно, – сказал Палахов. – Уже предполагали, что вы только под утро вернётесь.

– Но мы вот здесь, вернулись, – легонько повёл плечами Анатолий, – и никто нас даже не сбросил с поезда.

– Ну, что ты говоришь, Толя! – горячо возразила Ирина.– Нам с Аркадием Дмитриевичем совсем и не нужно, чтобы вас, таких вот красивых, какие-то негодяи сбрасывали с поезда. Впрочем, по-разному случается…

– Да, верно,– подтвердил отставной майор, – нам совсем такое не надо. Мы, в основном, с Ириной Трофимовной – добрые люди. – Хотя вот она не договорила, но я скажу, опираясь на фольклор. Меньше народу – больше кислороду.

– Ну, вот вы уже для нас и кислороду пожалели, – почти что, обиделась Елена. – Не очень хорошо получается, Аркадий Дмитриевич.

– Господь с вами! Вы вздор говорите! Но я почти понимаю, что ты шутишь, Леночка, – Палахов даже привстал от возмущения с места. – Да если бы я знал, Лена, что ты так обожаешь кислород, и мы с тобой встретимся, то специально для тебя бы заранее приобрёл бы двадцать кислородных подушек.

– Вы ожидали нас только к утру, – с грустью сказал Анатолий, – а мы вот с Леной пришли раньше… Так получилось.

– Но тут всё понятно, – стал оправдываться майор в отставке. – Дело молодое. Наверное, в гости к кому-нибудь зашли… Такое всегда понятно.

– Странный вагон какой-то. Тут шарахаются по коридору всякие, – пояснила Ирина. – Совсем не наши граждане, а какие-то… с квадратными и дежурными улыбками. Такими озабоченными могут быть только бандиты.

– Мало ли, – улыбнулся Палахов. – Вот мы и закрылись с Ириной, на всякий случай. Дорожная техника безопасности.

– Да, ходят странные люди, – подтвердила Елена. – Видела голого мужика с красным флажком, но в железнодорожной фуражке.

– Позволь я тебе возражу, Леночка, – заметил Анатолий. – Он не голый. Я обратил внимание на то, что он в бикини. Это проводник Гриша. У них сейчас такая форма одежды. Летний упрощённый вариант. Удобная одежда для вентиляции отдельных частей тела.

– Странный вариант, – задумчиво произнесла Лемакина. – Впрочем, нравы и мода меняется, и железнодорожная форма тоже.

– Зато ты, Лена, на проводника при исполнении его служебных обязанностей, – ухмыльнулся Анатолий, – в упор смотрела. Как будто он тебе тысячу «баксов» должен и не хочет отдавать.

– Глупости! – ответила Лена. – Я думала о своём… Я вспоминала, как следует фаршировать варёные яйца маринованными грибами.

– Странно, что тебе на ум, Лена, пришло именно это, – удивилась Ирина. – Почему? Какая тут просматривается взаимосвязь?

– Ничего странного тут нет, – по-деловому объяснил Палахов. – У Лены, видимо, очень развито ассоциативное мышление. Она смотрела на одно и вспоминала о другом.

– Понял, – согласился Толя. – А когда Лена смотрит на куриные яйца, то ёй представляются совсем иные, скорей всего, небритые.

– Нуда, – Аркадий Дмитриевич почесал подбородок. – Всё верно. Но зачем их брить? Получается какой-то нонсенс.

Все четверо, немного поразмыслив, пришли к одному выводу: брить их не стоит. А потом ведь, по большому счёту, яйца – одно, а яички – совсем другое. Божий дар и на самом деле не следует путать с яичницей.

Вот так и шла эта добрая беседа обитателей седьмого купе. Да и как без неё обойтись в дороге? И о чём только ни говорят культурные и очень эрудированные люди. Собеседник, который в разговоре часто употребляет, пусть и не к месту, уверенное «да» или «нет», уже, вполне, может считаться мудрым человеком. Ничего не попишешь, и деградирующие господа и дамы – тоже продукты времени, как, допустим, огурцы или современная колбаса, напичканная порой соей или специальным «пищевым» наполнителем.

Практически обнажённый, Гриша, почёсывая древком красного флажка задницу, усиленно и постоянно поправлял своё бикини. Точнее, не своё, а взятое напрокат у коллеги по работе. Освободившись от текущих дел, он терпеливо стучал в дверь купе проводников. Настойчивый и принципиальный…

Ну, вот, наконец-то, она отворилась. Оттуда, подобно пуле из ствола пистолета, выскочил инструктор по пешему туризму. Само собой, голый, но с охапкой одежды в руках. Он стремительно пробежал в своё, четвёртое, купе. Ретиво затворил за собой дверь.

Из купе проводников высунулась голова Маши. Гриша широким шагом перешагнул порог «родного дома». Швырнул красный флажок очень высоко, на третью полку.

– Ты так ещё и не оделась, Маша! – сказал очень не довольным голосом Григорий. – Как же это вот так… совсем без одежды? А-а?

– Мне очень нравиться, Гриша, то, – заметила Маша, – что ты очень любознательный.

– Понятно, я мужик эрудированный и умный. Ну, ты вот… почему-то без одежды. Странно всё это.

– Когда же мне одеваться, Гриша? За разговорами о пешем туризме так вот и позабыла об одежде. Сам понимаешь.

Ей надоело лежать и она села на полку, упершись голыми и натруженными ногами в пол. Маше приятно было вспоминать, как совсем недавно, на этой самой нижней полке, свои пируэты выделывал в паре с ней инструктор по пешему туризму.

Гриша присел рядом с ней и проникновенно посмотрел в её глаза.

Он с некоторой озабоченностью начал беседу со своим другом или, точнее, подругой по работе, коллегой, надо заметить:

– Ответь мне честно и прямо, Маша…

– О чём я должна тебе сказать? – она почти стыдливо отвела глаза в сторону. – О чём таком странном и непонятном?

– О самом простом. Но только не лги!

– Как же я, могу тебе солгать?

– Так вот и ответь, Маша. Ты мне расскажешь что-нибудь интересное о пешем туризме?

Она почти нежно обняла его и даже поцеловала. Понятно, добродушному и доверчивому Григорию было совсем невдомёк, что вот этими своими губами она совсем недавно «курила» далеко не трубку мира. А что рассказывать о пешем туризме? Шагают себе люди и шагают. Многие уверенной походкой продолжают свой путь туда, куда их послали, почти с самого рождения. Большая часть из них производят эту процедуру с гордостью и с высоким духовным подъёмом.

Проводница уткнулась носом в плечо своего коллеги и сменщика и тихо, и почти нежно прошептала:

– Обязательно, Гришенька! Я расскажу тебе всё, что знаю о пешем туризме. Правда, у меня такая плохая память. Могу что-то упустить.

– Надо её напрячь, Маша. Это важно для нас обоих.

– Обязательно и непременно! Но мне показалось, что ты в таком вот пешем туризме разбираешься не хуже, а скорей всего, лучше, чем классный специалист Пётр Петрович.

– Кто такой Пётр Петрович? – проводник удивлённо начал водить глазами из стороны в сторону. – Ты мне о нём ничего не рассказывала.

– Какой ты забывчивый… Ну, это же тот самый, который… инструктор по пешеходному туризму и не просто, а даже смело шагающий на зелёный или любой другой сигнал светофора. Специалист.

– А-а! Ты вот про кого! Но его-то я помню.

Они, не сговариваясь, встали с полки, и начали неторопливо одеваться. Гриша мечтательно прикрыл глаза. Ведь ещё мгновение – и он будет обладателем самой свежей и последней информации. И ведь не простой, а по пешеходному туризму.

Ведь похвально, когда человек любознателен.

Первой в седьмом купе, кто спешно засобиралась спать, была Елена. Она поправляла подушку на своей постели. Но беседа помаленьку начала приобретать глобальный характер, потому она усиленно начала бороться с острым желанием уснуть. Решила пока пободрствовать.

– Я к знакомой ходила, в соседнее купе, – сообщила она всем. – Поговорили немного. Да потом и перекурили в тамбуре.

– А я вот в видеосалоне торчал, – сообщил Анатолий. – Не думал даже, что и сейчас такое в поездах встречается.

– Пока есть, – выразил свое мнение отставной майор. – Но далеко не везде и не всегда.

– Классный сексуальный фильм там гнали, – продолжал делиться недавними впечатлениями Анатолий. – Я когда такое смотрю, во мне всё вот поднимается. Я про настроение. Вам не понять, Аркадий Дмитриевич. Вы постарше. Возраст не тот.

– Даже если я и старше самого Деда Мороза, – огрызнулся Палахов, – то я ещё очень даже и… где-то и как-то.

– Хоть я и не считаю Анатолия разумным существом, – поддержала очередную тему разговора Елена, – но вот сейчас он говорит правду. Вы, как бы, уже… Если только воспользоваться «виагрой».

– Да, – широко улыбнулась Ирина, – молодые люди всегда, во все времена, были только максималистами. Им не дано многое заметить и понять.

– Беспредметный спор, – сурово заметил Палахов. – Художественные фильмы – хорошо, Толя. Но мне кажется, что живой материал гораздо лучше и, как будто, приятней,

Сказав это своё, весомое и веское слово, Аркадий Дмитриевич, как бы, погрузился своим сознанием в кроссворд. Начал принародно его разгадывать. Явно, что решил проверить, насколько, всё-таки, эрудированна молодёжь.

Он прищурил левый глаз и с хитринкой, как некогда вождь мирового пролетариата, спросил всех присутствующих:

– Кто подскажет, что тут попалось мне за слово? Известна только одна последняя буква. Это «а». Богиня любви в древнегреческой мифологии.

Он пристально посмотрел именно на Анатолия и Елену, ожидая ответа.

– Это просто, – почти уверено ответил Анатолий. – Это Эротина.

– Кто, кто? – с удивлением переспросила Ирина Трофимовна. – Такой богини в природе не существует. Эрот есть. Я знаю. Купидон, Амур ещё…

– Амур – блин, река. Она где-то, протекает, вроде, на Урале, – Анатолия разбирал смех. – Нуда, рядом с Енисеем.

– И вместе они за водкой в гастроном так вот и текут, – с юмором заметил отставной майор. – Мне тут, Толик, возразить нечего. Абсолютно! Если мы начнём спорить, то, всё равно, ты не поймёшь, о чём мы говорим.

– А чего,– изумился Толя,– разве не там Амур протекает?

– Не там, а чуточку подальше, – ответила Ирина. – Впрочем, не так и важно. Я только глубоко сожалею, что педагогов средней школы, в частности, географов, где ты учился, за организованную диверсионную работу не упекли за решётку.

– Почему не упекли? – серьёзно сказал Анатолий. – Нашего географа Кузьму Терентьевича Молочая, как раз, и закрыли на два года. Показательный суд произошёл. Всем было интересно.

– Надо же! Есть же добрые и правильные люди, – Ирина была довольна, – всё-таки, закрыли негодяя. Именно, за это? За незнание предмета?

– За другое. Он издал книгу всяких там нот музыкальных произведений. А там, как бы, указал, что он автор музыки балета «Лебединое озеро». Но получилось, что не он, а какой-то там… Петров. А наш географ на показательном суде со слезами на глазах доказывал, что это, именно, он и написал такую вот… популярную музыку. В натуре, хит.

Анатолий для большей выразительности выпучил глаза. Причём таким образом, что Палахову показалось, что очи юноши абсолютно точно вот-вот выпадут из глазниц. Аркадий Дмитриевич даже подставил ладони, чтобы успеть их поймать. Но глаза Толика, на радость всем, остались на месте.

Поэтому отставной майор пришёл в себя и даже вспомнил, что правым глазом он ничего не видит. Аркадий Дмитриевич вскочил с места, потом встал по стойке «смирно». В глазах его читались ярость и недоумение, и он прохрипел, сказал сиплым и почти внутренним голосом:

– Да автор этой бессмертной и неповторимой музыки, чёрт возьми, не Петров и даже не Иванов, и ни в коем случае не Сидоров, а как его… С вами всё забудешь!

– Успокойся, Аркадий Дмитриевич, – решительно сказала Ирина.– Конечно же, автор музыки Чайковский. И даже не Мусоргский, не Бородин, ни Римский-Корсаков…

Немного успокоившись, Палахов снова сел.

– Тихо… всем! – заставила на себя обратить внимание Елена. – Я вспомнила. Фамилия этой богини Венера! Она – богиня любви. Вспомнила!

– Она, конечно, – потерянным голосом сказал Аркадий. – Но только ты, Лена, назвала имя богини древнеримского происхождения. А мифы и легенды Древней Греции – совершенно другое. Да и я забыл сказать, что в слове должно быть не шесть, а восемь букв. Конечно же, Ирина Трофимовна знает, о ком идёт речь.

– Разумеется, Аркадий Дмитриевич. Знаю, – с нетерпением ответила Ирина. – Я, всё-таки, преподаю рисование в школе, да, и немного художник. Это Афродита, и никто другой. Абсолютно точно.

Аркадий с уважением посмотрел на Ирину. Оба усмехнулись.

– Настолько простой кроссворд, дорогие мои, – с сожалением подвёл итог отгадыванию слов Аркадий Дмитриевич, – что не так давно я был абсолютно уверен, что с ним справится даже школьник младших классов.

– Да мне до фонаря, что вы это знаете, а мы вот – нет, – меланхолично среагировал на критику парень. – Зато мы, молодые, живём свободно. Не то, что вы! Если мы с Леной пожелаем, для примера, в сексуальную связь, то мы это сделаем прямо при вас.

– Раскатал губу, – возмутилась Елена. – Какого бы чёрта я это делала с первым встречным? Едешь себе в своё Никудыкино – и кати!

– Да что ты? Я для примера сказал! – начал оправдываться Анатолий. – Разве нельзя себе такое представить?

– Представить можно, – уточнила Елена, – но не больше. Какой мечтающий и романтичный паренёк!

– Всё! – сказал Анатолий. – Проехали! Долго ты ещё об этом говорить будешь?

Он занял свою верхнюю полку и на мгновение замолчал. Его примеру последовала и Елена. Ей досталось место внизу.

После небольшой паузы в разговоре. Палахов улыбнулся и с юмором заметил:

– Мне показалось, что ты, Толик, прямо сейчас начал активно занимался онанизмом. Даже поезд на стыках колёс стучал гораздо тише, чем твой локоть о стенку купе. Впрочем, ценю твою находчивость! Ты старался работать в одном ритме с движением пассажирского состава. Но не всегда получалось.

– Дедуля, не борзей! – обиделся Анатолий. – Тебе это показалось. В моём посёлке хватает и желающих меня тёлок. А мне скоро выходить. Уж дотерплю как-нибудь. Ну, ты и юморист! Всякую ерунду говоришь. Такое складывается впечатление, что ты видишь мир только одним глазом, а второй у тебя совсем не действует.

– Не обижайся, Толя,– признался Аркадий Дмитриевич. – Это чистая правда. Правым глазом я ни хрена не вижу. Но пойми, что я и сам иногда использую такой приём самоудовлетворения. Ничего плохого в онанизме не вижу. Некоторые доктора медицинский наук утверждают, что он полезен для здоровья. В нём много витаминов.

– Всё, мужики,– определённо сказала Ирина, – давайте спать или я за себя не ручаюсь. Не могу ручаться.

– Меня завтра встречает жених, – сообщила радостную новость Елена.– Но сейчас мне немножко холодно. Так уж и быть, иди ко мне, Толяша! Но имей в виду, ничего такого не будет. Я только немного покатаю твои шарики. Но изменять своему Вите не стану. Это ведь не совсем честно по отношению к нему. Так ты идёшь?

Анатолий бесшумно спустился к ней, и тут же послышались их вздохи и «ахи».

Палахов и Лемакина многозначительно переглянулись.

– Вы не подумайте, Аркадий Дмитриевич, у нас ничего такого с Толиком не произойдёт, – объявила им Елена. – Просто погреемся. Вот и всё.

– Ну, что вы? Совокупляйтесь, дети мои, на доброе здоровье! – благословил их Аркадий Дмитриевич, уже лежащий рядом с Ириной и запустивший сбоку в её «лохматку» своего «кузнечика». – От тебя, Леночка, не убудет, если ты пару раз дашь Толе… насладиться собой. И жениху твоему останется. Надо дарить радость даже малознакомым людям.

– Да у него не стоит совсем! Тряпочка какая-то! – немного разочаровалась Елена. – Не засовывает, а только дразниться!

– А у нас хорошо получается, дети! – призналась Ирина. – Видите, я уже нахожусь на низком старте! И мне на всё плевать! Но, честно говоря, я смогла бы вдохнуть и в твоего Толика жизнь.

– Я уступаю место, – любезно сказал Аркадий Дмитриевич, вставая с нижней полки и застёгивая штаны. – Иди, Толя, сюда! Будешь вместо меня. Тебе уже пора учиться. Всё- таки, у Ирины Трофимовны имеется кое-какой жизненный опыт. Можешь в этом ни разу не сомневаться.

Анатолий перелез с одной нижней полки на другую и застенчиво и даже относительно робко обнял Ирину.

Конечно, можно было бы и осудить их за такую вот смену… событий. Но не опрометчиво. Ведь не существует же никаких, даже самых необычных, следствий без определённой причины.

Разнополые существа есть разнополые. А что касается морали, то она, увы, размыта. Ведь единым целым могут стать в определённый момент мужчина и женщина.

– Ну, давай, Толя, сюда свой «штырек», – торопливо сказала Ирина. – Сейчас мы его «разгоним». Да он у тебя классный! Даже в рот не вмещается. Надо было бы, Леночка, по-доброму с мальчиком. Ой! Смотри! Он уже меня… имеет! И у него неплохо получается.

– А как же я? – расстроилась Елена. – Идите ко мне, Аркадий Дмитриевич. Будем с ними соревноваться. Кто сделает больше и лучше. Может быть, у вас что-нибудь получится.

– Ну-ка, давай-ка, Леночка, попробуем соединиться методом «ножниц», – предложил Аркадий Дмитриевич, пристраиваясь к Елене. – Но так не пойдёт. Надо раздеться полностью. Ага, вот так. Ложись боком, а я встану на колени. Вот так. Умница! Верхнюю ногу поднимай. Чувствуешь, как мой «кузнечик» влетает в твоё влагалище плавно и уверенно, и упирается именно туда и так, как надо.

Елена оказалась прилежной и внимательной ученицей. Как рекомендовал ей старший товарищ, Аркадий Дмитриевич, так она и делала.

Надо сказать, Елена была в восторге от всего происходящего.

– Какой он у вас шершавый, как наждачная бумага, Аркадий! – подметила она.– Но нормально. Как раз то, что надо.

– Полевые кузнечики тоже такие, – заметил Палахов. – Так природа распорядилась.

– Ничего не поняла, – призналась Елена. – Но ты, Аркадий Дмитриевич, давай! Постарайся ещё быстрей… Ты просто молодец! Мне теперь, кроме тебя, никто не нужен!

– Это в тебе говорят страсти, Леночка, – мудро изрёк Палахов. – Постарайся взять меня за волосатые шарики. Поглаживай их. Да ты способная девочка! Меня такой подход к делу весьма и весьма радует. Пусть этот метод будет моим свадебным подарком тебе и твоему жениху, Виктору. Только ему не обязательно знать, кто его тебе… подарил.

Елена уже ничего не соображала, она не громко, но стонала, плавно перейдя к другому способу – лицом к лицу.

Не теряли времени и Анатолий с Ириной.

– Не хвастайтесь, – кряхтела Лемакина. – У нас тоже очень хорошо получается. Я почти что не ревную тебя, Аркаша, к Леночке. Молодость надо поддерживать, помогать ей осваивать не только теорию, но и практику. Да и новые пространства.

В соседних купе люди, вероятно, устали быть свидетелями происходящего, точнее, слушателями, и тоже стали переходить к практическим действиям.

Всё у них тоже начало получаться, как надо, как положено и, возможно, фрагментами даже лучше.

Разумеется, пассажиры седьмого купе не оставляли мысли поменяться партёрами. Ведь от перемены мест слагаемых сумма не меняется. Но вот, наконец-то, пришло время общей передышки. Они голые, но счастливые, заняли сидячее положение. Только для того, чтобы открыто выражать свои эмоции и делится свежими впечатлениями.

– Жаль что ты, Леночка, выходишь уже завтра,– немного расстроился Аркадий Дмитриевич, – и я не успею тебе многое показать и рассказать. Да и с Толиком у тебя тоже кое-что получится. Я не сомневаюсь.

– Ничего, Аркаша, ты мне потом продемонстрируешь свои приёмы, – сказала Ирина,– мы ведь едем с тобой до самого конца.

– Продолжим дальше, – Анатолию очень понравились такие тесные контакты, – мне, как бы, такое… катит.

– Давайте! – согласился Аркадий Дмитриевич. – Теперь мне снова пришла очередь иметь сексуальную дружбу с Ириной Трофимовной.

Попутчики продолжали эротические забавы до самого утра: Ирина и Елена не покидали своих мест, принимали «в гости» то одного, то другого попутчика.

Если проще выражаться, то Аркадию Дмитриевичу и Анатолию ещё несколько раз за ночь пришлось менять дислокацию. Эротический аппетит приходит во время еды, правда некоторые насыщаются быстро. Что ж, бывает.

– Уважаемые, господа пассажиры, убедительная просьба – не раскачивать поезд! – послышался в динамиках голос главного проводника. – За последнее время значительно увеличилось количество крушений пассажирских железнодорожных экспрессов. Основная причина, дамы и господа, заключается том, что некоторые из вас активно проявляют и демонстрируют в дороге личную жизненную позицию и сексуальную заботу о ближних и дальних! Желаем приятного отдыха!

Этот резкий, но проникновенный голос разбудил практически дремлющего майора в отставке Палахова.

Открыв глаза, он сказал:

– На минутку вздремнул, и опять мне приснилась Жанна из города Подольска.

– Ты меня уже достал своей Жанной, Аркаша. – Ирина не то, что бы возмутилась, но где-то около этого. – Вот сейчас все дела брошу и начну ревновать тебя к привидениям.

– Да, хрен с ней! Давай, Ира, развёрнёмся, – предложил Аркадий Дмитриевич. – Ты головой – к моим ногам, я – к твоим. Я наверху.

– Я тоже так хочу, – закапризничала Елена.– Ты слышал Толик?

– Слышал, не глухой! Давай попробуем, – проворчал Анатолий. – Тебе же к своей свадьбе надо хорошо подготовиться. Я понимаю.

Все четверо сменили позу.

Поезд мчался по ночному простору на Восток, оглашая бесконечную ночную даль, в основном, женскими криками. Ирина дремала, положив голову на живот, в принципе, молодого и бодрого отставного майора.

Но ему не спалось. Он вновь окунулся в мыслях своих в давние молодые годы. Наверное, все воспоминания происходят от некоторой усталости. Впрочем, может быть, и нет. Заодно, он недоумевал, почему ему часто сниться Жанна из Подольска. Что ей надо от него, от отставного майора?

В конце концов, Палахов заснул под мерное покачивание пассажирского вагона, несущего его, вместе со всеми остальными господами и дамами из комфортабельного поезда, в даль, на Восток. А не для того ли и существует железная дорога, чтобы едущий по ней гражданин иногда вспоминал свою жизнь? И осмысливал… Ну, разумеется, она и для того, чтобы заводить нужные и не очень знакомства, отрываться по полной программе от повседневной действительности…

Иногда Палахов вздрагивал и даже громко кричал во сне. Опять его и морально, и сексуально тиранила злая и жестокая Жанна. Но вскоре она исчезла, и отставного майора стали посещать приятные сны. В частности, видел он Ирину с её мелькающими в воздухе белыми ногами. Всё же, как прекрасно стать во время такого вот железнодорожного путешествия немного разболтанным и радостным.

Но вскоре наступило утро. Оно пришло назло всем тем господам и дамам, которые слишком уж часто твердят о предстоящем, довольно скором и неотвратимом конце света. Затянувшаяся зловещая шутка, нагруженная определёнными целями и задачами. Но жизнь продолжалась наперекор разного рода «предсказателям» и «оракулам».

Разумеется, в седьмом купе эротические пары решили повторить своё тесное интимное знакомство ещё и ещё, и ещё раз… Все четверо не скоро и не сразу, причём, с большим трудом смогли оторваться друг от друга.

Отставной майор Палахов, опять перебравшись на свою верхнюю полку, решивший просто полежать, долго ворочался с боку на бок. Всё остальные, кроме него, так и не поняли, как снова заснули. Приятное переутомление, надо сказать. Ничего с этим не поделаешь.

В сексуальных заботах и тревогах незаметно приблизился и полдень. Назрела острая необходимость проводить Елену на перрон, которая выходила на каком-то мало знакомом широкой публике полустанке, почти перед самой границей между Европой и Азией.

Ей помогли сердобольные попутчики одеться и мало-мало привести себя в порядок. Помятая, усталая, заспанная Елена находилась под большим впечатлением от бурно проведенной ночи, да и начавшегося дня.

– Наконец–то, после отдыха у дяди Юры в столице я вернулась домой, в родное село, к своему любимому жениху Витюше, – с радостью сказала Елена. – Как я его люблю, и как скучала по его горячим рукам.

– Но сегодняшняя ночь у тебя, Лена, конкретно прошла без особой скуки, – заметил Анатолий. – Или, может быть, ничего не происходило?

– С тобой лично, Толяша, у меня ничего не было, – съязвила Елена. – Эти пять с половиной «заходов» – не в счёт. Может, ты находился не в форме? Да, не кисни! Я шучу. Всё протекало замечательно. Хорошо, что все мы задолго до наших сексуальных упражнений обменялись адресами. Всегда жду вас всех в гости!

– И мы тебе, всегда будем рады, Леночка, – мило улыбнулась Ирина. – Приезжай ко мне, во Владивосток. Я с большим удовольствием познакомлю тебя со своим инфантильным мужем, Серёгой. Может, твоя молодость сможет поднять его… потенцию. Ты приезжай, я, по такому случаю, на всё закрою глаза.

– Спасибо за доверие, Ирина Трофимовна. У меня Витя, практически, сексом не интересуется. Он – хозяйственный парень, – сообщила Елена.– Кто знает, может быть, я воспользуюсь твоим предложением. Кстати, и мой жених всегда к твоим услугам. Но он, блин, однолюб. Себя безумно любит. Пока его, какая-нибудь, ретивая, условно застенчивая дамочка не прижмёт в тёмном углу и не схватит за мохнатые шарики, он не сдвинется с места.

Лемакина улыбнулась и, разумеется, подумала: почему бы и ни схватить.

Что ж поделаешь, женщины настолько разные, что у каждой своё понятие о сексе. Подходы к половому соитию у каждой из них неодинаковые, и запросы, претензии так же.

– Ну, девочки, какие вы любезные и культурные. Сердце радостью обливается, то есть наполняется, – признался Аркадий Дмитриевич. – Прямо пошли грандиозные планы по творческому обмену. Лично я, Леночка, кроме себя, ничего тебе предложить не могу. Приезжай ко мне, в Москву. Точнее, в наш военный городок под Подольском. А сейчас я еду во Владивосток, хочу навестить двоюродную племянницу Марьяну.

– Конечно, Аркаша, правильно, что едешь в гости, – утвердительно кивнула Ирина. – А как же ещё?

– Детей у Марьяны нет. Её всего-то девятнадцать лет, но муж моей племянницы, собака, уже сбежал, от Марьяны, – сообщил отставной майор. – Но, в принципе, на его месте я поступил бы так же. В общем, я хотел сказать не об этом. Нам надо, если не любить, то уважать друг друга. Мы все четверо теперь, как бы, родственники. Породнились, получается. А как же ещё.

– Мы очень родные и близкие, мы крепко подружились, – справедливо заметила Ирина. – Глаза прикрою – и передо мной то стоят, то лежат ваши, мальчики, «кузнечики». Удивительное состояние.

– Мы обязательно встретимся, Ирочка, – с уверенностью сказала Елена. – Адрес ты мой знаешь. Впрочем, что я говорю! Всегда можно пообщаться через Интернет. Обязательно выходи на мою страницу!

– Ясно. Твои координаты, Лена, я записала, – улыбнулась Ирина.– А ты уже от волнения начинаешь забывать, что ведь давно уже существует и завоевывает весь мир виртуальное пространство. Оно никогда не разлучит добрых знакомых.

– От радостных впечатлений можно даже собственное имя забыть. Но я повторяю! Думаю, мы ещё встретимся. И ещё. Я умоляю тебя, не надо долго говорить о приятном и светлом, – искренне попросила Елена, – иначе, я немедленно разденусь и резко предложу свои услуги нашему славному отставному майору. Вы мне скажите, ребята, как я выгляжу. Нормально или нет?

– Слегка помята, но смотришься сносно, – успокоила её Ирина. – Правда, если бы ни килограмм косметики, утрамбованный на твоём лице, то тебя можно было принять за вагонное привидение из японских фильмов-ужастиков. Но, в целом, ничего. И ещё, Лена, спрячь сосок левой сиськи в лифчик. Это остро необходимо сделать для правильного и традиционного оформления твоего внешнего вида.

– И старайся, моя девочка, при ходьбе не припадать на правую ногу, – предупредил Елену отставной майор. – Тебе это не идёт. Я даже одним зрячим глазом многое замечаю. Наблюдательность – одно из основных командирский качеств.

– Тут, у кого как, – Ирина была откровенна. – Лично я ещё неделю буду ходить на раскорячку и хромать сразу на обе ноги.

За приятной прощальной беседой они не заметили, как поезд начал сбавлять скорость, по сути, тормозить.

Аркадий Дмитриевич взял в руки её сумку и чемоданчик и всем сообщил:

– Я провожу нашу славную девочку на перрон, сдам её жениху в целости и сохранности, как говорится, из рук в руки. А вы оставайтесь здесь. Тут поезд стоит всего пять минут. Сами понимаете, бежать за поездом – некультурно и даже… свинство!

– Это если не срывать стоп-кран, то ровно пять минут, – подтвердил Анатолий и обнял Елену. – Я был бы рад, если бы мы с тобой и сегодня продолжили укреплять наши добрые отношения и сделать их традицией… на то время, пока я здесь. Но теперь мне придётся обходиться без тебя, Лена.

– Не возражаю, – широко, как молодая скаковая лошадь, улыбнулась Елена. – И даже приветствую! У тебя всё получится и в моё отсутствие, Толя. Я в этом почти не сомневаюсь.

– Неси, Леночка, своё искусство в массы. Оно должно служить народу! – Ирина поцеловала юную «родственницу». – Желаю тебе всегда хромать сразу на две ноги! Ведь каждый шаг – это память о прекрасном мгновении.

Наконец, поезд остановился, и Аркадий Дмитриевич и Елена вышли на перрон. Её, стоя рядом с крутой иномаркой, с букетом алых роз, встречал жених Виктор. По гладко выбритому затылку, широкому пиджаку и штанам и по очень заметному животу без труда можно было определить, что на местном уровне, он – не хухры-мухры. Он, по меньшей мере, владелец здешнего цементного завода.

Всё это видели Ирина и Анатолий, то и дело, махая руками и улыбаясь Елене. Впрочем, у Ирины Трофимовны для прощальных жестов была свободна только левая рука. Правой она, незаметно, по-партизански, засунув ладонь в трикотажные штаны Анатолия, теребила его за самый «конец», за шкурку крайней плоти его… «кузнечика». Потом эти движения стали более ритмичными и упорядоченными.

Вероятно, от этого его взгляд и физиономия, в целом, выражали блаженное страдание и на глаза даже наплывали слезы.

Прочитав некоторую тоску в очах недавнего сексуального партнёра и нежно обнимаясь с женихом Виктором, Елена крикнула Анатолию:

– Не грусти, Толяша! Мы ещё встретимся!

– Это кто там, нарисовался в портретном исполнении, Леночка? – ревниво поинтересовался Виктор. Он от волнения вручил букет цветов Аркадию Дмитриевичу. – Что ему от тебя захотелось поиметь?

– Да вы что, Виктор! Тут ревновать – катастрофически бесполезное занятие, – успокоил жениха Елены Аркадий Дмитриевич. – Моя наблюдательность, огромный жизненный опыт, можно сказать, пока ещё молодого человека сразу же помогли мне сделать однозначный вывод, что вы, Виктор и Елена, пара неразлучных лебедей. Эту вашу птичью верность, поверьте мне, не разбить не какими елда… то есть кувалдами.

– Это верно. У нас с Леночкой только так, – Виктор крепко обнял свою невесту. – Но мне поначалу показалось, что у этого типа, в окне, такое страдание на лице, словно он уже давно не может излечить хронический геморрой.

– Диагноз, Витенька, у этого мальчика гораздо страшней. Бедный юноша,– грустью сказала Елена. – Он ездил в Москву, из Сибири к большим профессорам, лечить импотенцию. Представляешь, нет никаких результатов. Такой юный, а уже инвалид, уже… не может, а только хочет.

– Да, медицина в данном случае бессильна, – с грустью подтвердил Аркадий Дмитриевич. – Он теперь за ночь делает не больше семнадцати-двадцати «заходов». Я хотел сказать, семнадцать-двадцать заходов в туалет… по малой нужде.

– А я ночью хожу мочиться девять-десять раз, – Виктор, явно, гордился собой. – Получается, что я – почти супермен. Это круто!

– Ты, Витенька, гораздо больше, чем супермен, – нежно сказала Елена. – Ты у меня…

– Давай, Леночка, подарим бедному мальчику наш старый «Москвич», – растроганно «озвучил» внезапную идею Виктор, приветливо махнув «страдающему» Анатолию рукой. – Всё равно, эту машинку давно пора отправлять на свалку.

Поистине велика щедрость даже мелких российских магнатов. Её не спрячешь, она так и прёт наружу.

Но Анатолий занимался другим делом, и почти уже и не смотрел в окно стоящего поезда. Он стоял рядом с Лемакиной, которая умело и сноровисто массажировала весь «механизм» Анатолия, но по частям. Потому страдальческое выражения его лица понять было можно.

Что ж, иногда и «карманный бильярд» приносит определённую пользу здоровью мужчине, если в этом принимает старательное и посильное участие милая и довольно привлекательная дама.

– Ух, – облегчённо выдохнул Анатолий. – Ты – настоящая мастерица секса… на колёсах, Ирина Трофимовна. Я закончил!

– Я тоже, Толик, – прошептала она, вытаскивая свою влажную руку из его штанов. – У меня там всё мокро, не только моя ладонь. Но мы ещё многое успеем сделать.

– Конечно, Ирина. Мы постараемся.

– Нуда, должны же люди культурно и с пользой проводить свободное от сна время.

Мимо них проходил, скорее, протискивался тучный мужик, почти что, дежурно интеллигентного вида.

Он на секунду приостановился и восторженно сказал:

– О, какая, барышня! Разрешите поцеловать ручку вашей даме!

Больше ни слова не говоря, он начал страстно не целовать, а жарко облизывать очень влажную ладонь Ирины. Потом, довольно-таки галантно раскланявшись, «покатился» дальше.

– Этот хам, – возмутился Анатолий,– слизал с твоей ладони все мои сперматозоиды.

– Не надо ничего, дорогой мой Толик, жалеть для хорошего и приветливого человека. А ему, обходительному мужчине, они полезны для здоровья. Ведь они – чистый белок. Витамины, как утверждают старые и опытные блудницы. Их на мякине не проведёшь.

– На вкус и цвет товарищей нет.

Что ж, наверное, мудрое изречение. Их на многие случаи жизни многие десятки тысяч. Правда, зачастую они не противоречат друг другу.

А на перроне уже не наблюдалось силуэтов Виктора и Елены. Пара местных «неразлучных лебедей» уехала в свои апартаменты на относительно крутой иномарке. Разумеется «Москвич» у них имелся только для того, чтобы, при случае, кому-нибудь его подарить. Поезд тронулся, потому Ирина Трофимовна и Анатолий направились в купе. Провожать им было пока больше некого.

Несмотря на свою частичную слепоту, Аркадий Дмитриевич довольно ловко вскочил в первый попавшийся вагон, уже на ходу. В левой руке он твёрдо держал букет роз, а под мышкой бумажный свёрток. Что-то успел купить.

Входя в купе, Палахов, положив цветы и свёрток на столик, присел и принял самое активное участие в общем утреннем завтраке. Они с большим удовольствием ели сало и колбасу, запивая всё это напитком.

– Мы уже тебя потеряли, Аркадий, – взволнованно сказала Ирина. – Подумали, что ты решил остаться на диком полустанке в качестве сексуального наставника молодёжи.

– Ты преувеличиваешь мои возможности и способности, Ирочка, – скромно ответил Аркадий Дмитриевич. – Я не в состоянии утопить этот мирный посёлок в пьянстве и разврате. Не могу. Не имею таких могучих сил.

– Только не надо скромничать, Аркадий, – сделала ему замечание Лемакина. – Тебе, как я поняла, даже сниться сплошной секс.

– Всё верно, – согласился Палахов. – Есть такое дело. Никак не пойму, почему же мне не только снится, но уже и мерещится незнакомка Жанна из Подольска? Живу почти в Подольске, в соседнем посёлке, в военном городке, а её вот и не знаю. Только во сне… совокупляемся. Но я хочу сейчас сказать совсем о другом. Друзья мои, наша Леночка попала в страшную беду.

– Плевать на твою Жанну! Что такое там случилось с Леной? – участливо поинтересовался Анатолий. – Ведь Лену встречал, как я уловил, её жених Витя и он, заметьте, вроде её не душил.

– Дело обстоит гораздо хуже, – сказал Аркадий Дмитриевич, – лучше бы он её душил и рвал на части. По моим предположениям, её будущий муж – страшный сексуальный маньяк и половой извращенец.

– Как это ужасно! – Ирина чуть не захлебнулась напитком. – Но откуда у тебя, Аркаша, такие сведения?

– Я таких ненормальных мужиков за версту чувствую. Он понял, что я его вычислил, разволновался и подарил розы не своей невесте, а мне. А я, Ира, дарю их тебе, в свою очередь. – Аркадий Дмитриевич сунул букет в руки своей попутчице. – Такие люди, как её Виктор, издеваются над женщинами, они их почти… не ласкают. Это я понял по его блуждающему взгляду. Один раз в месяц – такое не в счёт. Безобразие! Разве это не извращение и не садизм?

– Да, – с грустью сказала Ирина, – если это так, то он настоящий садист и сексуальный извращенец и маньяк. Меня во Владивостоке будет встречать почти такой же… джентльмен. Мой славный муж.

– Я не дам тебе погибнуть, Ирочка, – Аркадий Дмитриевич был настроен решительно. – У меня имеется номер твоего телефона. Я обязательно позвоню. Мы будем ходить в походы на бухту Тавайза, в рестораны «Золотой Рог», «Челюскин», «Арагви» и другие питейные заведения… Мы многое сможем.

– Успокойся, Аркаша! – мудро заметила Ирина.– Никуда мы ходить не будем. Ты забудешь о моём существовании в первом же вокзальном туалете. Да и сейчас во Владике много других питейных заведений. Всё меняется и названия тоже.

– Понятно. Но ты не права, – возразил Палахов. – Я буду всегда о тебе помнить, и мы обязательно походим по ресторанам. Если тебе покажется мало моего участия в твоей эротической судьбе, то я познакомлю тебя с офицерами одного из гарнизонов подразделений морской пехоты. Эти ребята стараются активно приласкать всё, что пусть слабо, но шевелится.

– Я очень самостоятельная дама, – ухмыльнулась Ирина,– и, вполне, сама способно что-то предпринять в случае эротического… голода.

– Не спорю! – сказал Аркадий Дмитриевич. – Но они – настоящие сексуальные… санитары. Некоторых очень жаль. Они геройски сложили головы, в буквальном смысле слова, во время освоения территорий непротраханного пространства. Часть из них даже женилась на таких эмансипированных женщинах, которые потеряли счёт своим сексуальным партнерам ещё в босоногом детстве.

– Не так страшен земной мир, Аркаша, как ты его малюешь! – выразила протест Ирина. – В нём очень много прекрасного. Я только сейчас поняла, что находиться в эротическом творческом поиске – очень приятное… блаженство. Такая великая радость!

– Это – почти что быть президентом какой-нибудь путёвой страны, – подал свой голос и Анатолий. – А ведь, я знаю, для некоторых пацанов секс – сплошная мука и наказание.

– Жаль, что всё меньше и меньше в нашей стране становится задорной молодёжи, – с горечью констатировала Лемакина. – Не здорово получается.

– Что ж тут хорошего, – поддержал Ирину отставной майор. – Их проглотил Интернет и прочая виртуальная реальность.

– Так вот, – продолжил свой рассказ Анатолий. – Мне, один сварщик, на заводе, где я работаю, сказал: «Развожусь со своей тёлкой. Она шизанулась! Она требует, чтобы, блин, я её стимулировал не меньше двух – трёх раз в неделю. У меня, кроме неё, есть компьютер и пивасик. Достала, блин!». Дак, он, этот пацан, наглец, ещё и ревнует, когда я иногда стараюсь заменить его.

– Он – не мужик, – Ирина машинально засунула руку в штаны к Анатолию, – а собака на сене. Сам не гам – и другому не дам.

– Лично бы я специальным указом категорически запретил бы жениться мужчинам, – твёрдо, по-военному сказал Аркадий Дмитриевич, моргнув зрячим глазом, – которые не способны, хотя бы, три-четыре раза в день…

– Но сдавать таких в дом инвалидов, к примеру, жестоко, – Ирина тяжело дышала, начиная яростно ласкать «кузнечика» Анатолия. – Ведь не каждому дано быть… добрым и отзывчивым человеком.

От наплывающего блаженства Анатолий прикрыл глаза и стиснул зубы.

Конечно же, то, чем занимались его попутчики, от Палахова не ускользнуло. Но он сделал вид, что абсолютно глухой и слепой не на один, а на оба глаза.

– Надо таких извращенцев, не уделяющих должного внимания женщинам, – убеждённо сказал Аркадий Дмитриевич, – посылать на лесозаготовки. Пусть они там работают… по-ударному. Но тут я исключаю людей, действительно, больных, которым ни одна «виагра» не поможет. Я приговаривал бы некоторых господ к расстрелу за половую леность и безразличие к женским судьбам.

– Это жестоко, – прошептала, глотая слюну Лемакина. – Очень… очень жестоко с твоей стороны, Аркадий!

– Ну, конечно же, я почти шучу, ребята, – сказал отставной майор. – Пусть все живут, и каждый занимается своим делом: один приносит счастье женщинам, другой судорожно делает «бабки», третий изобретает вечный двигатель, четвёртый переплывает на бревне или в картонной коробке океан…

– Вы оба не правы, – Анатолий очень тяжело дышал, подходя почти к оргазму. – Муж у Леночки будет существовать, чисто для роста её благосостояния, презентаций и прочего. Тут…а-а-ах… ей пригодятся для душевных и эротических дел, к примеру, его охранники. Я кончил! Заявляю ответственно.

– А не проще было бы, не стесняясь меня, практически, своего родственника, – Аркадий Дмитриевич и на сей раз оказался очень ироничным майором в отставке, – тебе, Ирочка, принять низкий старт, и, оголив задницу, дать возможность мальчишке хорошенько пройтись по твоему волосато-алому «рубцу».

– Понятно и… само собой, – с относительной готовностью согласился с отставным майором Анатолий. – Тут уж как-то надо… на память…

– Вот именно! Тем более, следует учесть, что через полчаса ожидается большая станция, – логично рассудил Палахов, – какой-то город, типа Перми или что-то другое, и к нам, обязательно подсадят какую-нибудь бабульку или женщину с грудным ребёнком.

– Ничего не поделаешь, – прошептала Лемакина, – реальность бывает очень жестокой и непредсказуемой. Наберёмся терпения.

– А я – не Бармалей, я понимаю, – сказал отставной майор, – что Толику скоро, ну, неважно когда, выходить в своём Новосибирске. Да и я ведь, на всякий случай, затворил дверь, да и с удовольствием побуду в роли часового, там, в коридоре. Буду охранять ваш покой.

– Я, как раз, – Ирина сняла трусики и приняла исходное положение, – основательно подготовлена к такому варианту. Ну, давай, Толик. Ныряй в меня своим «кузнечиком» и чувствуй себя, как дома. Не стесняйся. Дядя Аркаша – свой парнишка.

– Мне надо пять минут отдохнуть, Ирина Трофимовна, – признался Анатолий,– а потом я готов, хоть сколько. Может, пока меня заменит Аркадий Дмитриевич.

Палахов хлопнул в ладоши.

Он был добрым и отзывчивым человеком и в любую минуту мог прийти на помощь тому, кто в ней остро нуждается, но стесняется в этом признаться.

– Ах, молодёжь, молодёжь, что бы вы делали без нас, не стариков, но уже взрослых мужчин? – участливо сказал Аркадий Дмитриевич, снимая штаны до колен и пристраиваясь к партнёрше. – Обрати внимание, Толя. Ирина Трофимовна так устроена, что ей не следует высоко поднимать зад. Запомни, что, сразу гнать во влагалище своего «кузнечика» не стоит. Надо, понимаешь, немножко потрогать верхние и особенно нижние половые губы, нежно, будто струны арфы.

– Но я никогда не играл на арфе, – чистосердечно признался Анатолий, – и на балалайке тоже. Не довелось, как-то.

– Это скверно, Анатолий, – по-отечески пожурил парня Палахов, доставая свой, готовый к действиям «кузнечика». – Правда, я тоже не играл на арфе… Желательно поелозить пальцем и по анальному отверстию. Клитор можно не трогать, а если делать специфический массаж, то не грубо. Ирочка такая нежная, почти, как прилетающая ко мне по ночам Жанна из Подольска. Чёрт бы её побрал!

– В задницу африканского слона пусть летит твоя Жанна! – торопливо выразила своё желание и мнение Ирина. – Не мучай, изверг! Не издевайся над светлыми чувствами! Завершай нудную лекцию и быстро отправляй своего «кузнечика» куда надо, можешь, и куда не надо. А ты, Толик, со своей упавшей «тряпочкой», иди к моему лицу, к моим губам. Может быть, твой «малышок» пригодиться мне в качестве шоколадки.

Они сделали именно так, как предложила Лемакина. Аркадий Дмитриевич начал медленно, но старательно трудиться, постепенно убыстряя темп.

Надо отдать должное учительнице рисования. Ведь она была неутомима, и совсем не потеряла интерес к окружающему и проникающему в неё… миру.

– Мне сейчас, мальчики, – призналась она, – хочется петь, почему-то что-нибудь нежное и проникновенное.

– Самый лучший вариант в данном случае, – сказал Аркадий Дмитриевич, чётко и грамотно делая своё дело, – это совсем ничего ни петь и ни говорить. У тебя на некоторое время будет занят рот.

Ирина в знак согласия с отставным майором что-то утвердительно промычала.

Но вскоре поезд остановился. Правда, они продолжали сексуальную гимнастику. Разве можно вот так, сразу, прервать начатое дело? В вагон стали проникать пассажиры, предъявляя свои билеты и документы проводнице.

Пришло, что называется, время каждого из входящих сюда отправляться в путешествие, на отдых или в командировку.

В это же время, успешно завершив акт любви и страсти, Аркадий Дмитриевич поспешно привёл себя в порядок и сказал:

– Вы, ребятишки, продолжайте! Я вижу, Толик уже созрел. Причём, замечу, что Ирочка ничуть не устала и всегда готова, как пионер. Поясняю для Толика. Пионер – ни название борща из свинины, ни зверь и даже не птица. Это, всего лишь, школьник младших классов совдеповских времён. Я покидаю вас! Ненадолго.

Ирина легла на спину, Анатолий пристроился с ней рядом. В дверь купе постучали, и Аркадий Дмитриевич поспешил выйти наружу, чтобы обуздать того, кто ломился в их уютный «уголок» в большом и комфортабельном пассажирском вагоне.

За дверью стояла проводница Маша. А рядом с ней – худощавая и высокорослая, но довольно симпатичная пассажирка, лет двадцати пяти, с небольшим чемоданчиком в левой руке.

– Вот привела вам соседку по купе, – дружелюбно пояснила Маша. – Разрешите нам с ней пройти в купе!

– Сейчас не желательно, – предупредил Аркадий Дмитриевич. – Дело в том, что там мама своему сынишке делает массаж паховой грыжи. Бедный мальчик! Опять жестокий приступ. И боль всё не унимается.

– Я могу ехать и в другом купе, – девушку устраивал любой вариант передвижения. – Мне без разницы. Но только не на крыше этого замечательного зелёного вагона. Пусть они лечат паховую грыжу без перерыва на обед.

– Что за чушь, гражданин, вы несёте! – возмутилась проводница Маша. – Но паховую грыжу я допускаю. В поезде встречаются даже люди с костылями. Но, сколько я помню, господин хороший, по документам, данные пассажиры не состоят в родстве. Она даже села в вагон в Ярославле, а он – в Москве.

– Дело в том, – доверительно сообщил Аркадий Дмитриевич,– что Ирина Трофимовна усыновила мальчика, как только села в вагон. Сами, понимаете, с такой серьёзной болезнью, по причине человеческого сочувствия, можно усыновить даже медведя. А у Ирины Трофимовны очень доброе сердце, потому что она… художник. Уверяю вас, минут через десять-пятнадцать, сеанс по укрощению грыжи будет завершён. Она спадёт, уменьшится в четыре-пять раз.

– Очень непонятная история, – резюмировала Маша. – Ну, ладно. Пока я хожу по вагону и проверяю билеты у новых пассажиров, можете посидеть в нашем служебном купе. Там открыто. Только не перепутайте. В соседнем отдыхает после ночной смены мой напарник Гриша, серьёзный и ответственный железнодорожник.

Маша вошла в следующее купе, а Аркадий Дмитриевич и худощавая пассажирка с чемоданчиком воспользовались приглашением и направились в служебное купе проводников.

В это время Ирина и Анатолий заканчивали приводить себя в порядок. Они благочинно сели за столик, напротив друг друга. Но вдруг на Лемакину накатил очередной приступ творческого вдохновения. Она извлекла из своего кейса несколько листов бумаги и простые карандаши. Конечно же, Ирина Трофимовна решила набросать будущий портрет или натюрморт «кузнечика» Анатолия.

Надо сказать, что рисунок получился неплохой. Половой орган парнишки с расправленными крыльями, точнее, с красно-фиолетовой мошонкой. «Кузнечик» Анатолия довольно приветливо улыбался. Во всяком случае, таким весёлым его видела художник Ирина Лемакина.

В служебном помещении проводников вели самую непринуждённую беседу Аркадий Дмитриевич и будущая соседка по его купе.

– А как вас звать-величать? – поинтересовался Аркадий Дмитриевич. – Разрешите поинтересоваться! Куда путь держите?

– Куда надо, туда и держу, – девушка ответила сквозь зубы. – А в принципе, еду домой, в Иркутск. Зовут меня Лида.

– А меня – Аркадий… Аркадий Дмитриевич. Гостили у бабушки, Лида?

– Нет. У дедушки. Точнее, у дедушек, – уточнила Лида, опять сжав зубы. – Работа у меня такая, связанная с частыми командировками.

– Не буду гадать. Но мне кажется, вы, Лида, менеджер по продажам или представитель какой-нибудь строительной фирмы, или торгового предприятия. Не стану строить версий и делать предположений. Но, может быть, вы конструктор засекреченных космических кораблей или, в крайнем случае, орбитальных спутников специального назначения?

– Гадать бесполезно. Я ничего такого тайного… не конструирую. Но труд мой очень тяжёл. Меня вызывают по Интернету люди с бешеной сексуальной фантазией. Правда, командировки и мои занятия хорошо оплачиваются. Но это не работа, а кошмар какой-то.

– Как будто, мне, Лидочка всё понятно.

– Ни черта вам не понятно, Аркадий Дмитриевич, – снова сквозь зубы сказала Лида. – Я не проститутка и не какая-нибудь путана. Я – что-то жуткое и несуразное. Но я сама себя так поставила. Я практически за три последних года не имела никаких сексуальных связей. Почти честная девушка, чёрт бы меня побрал.

– Бедная девочка! Вот теперь мне не понятно окончательно ничего. Но ты же только что сказала, что имеешь дело с людьми, обладающими бешеной сексуальной фантазией.

– Одной теории мало. А практики нет. Тот, кто меня нанимает, заранее обговаривает в письменном или устном контракте, что я должна, на период сотрудничества с клиентом, быть ему верной… Проще говоря, мне не позволяется в это время даже общаться с другими представителями мужского пола. Я постоянно в работе. Это надо понимать.

– Ясно, но только не совсем, а пунктирно. А нельзя ли, дорогая Лида, вам делать небольшие перерывы в вашей странной работе?

– Только в поезде или в самолёте иногда отдыхаю. А если взять, как говорится, отпуск, то можно выпасть из обоймы или окончательно потерять основную массу клиентов. Жутко! Но мне приходиться иметь дело с мужчинами самого разного возраста, у которых практически не стоят их пенисы. Страшнее пытки лично для меня не придумать!

– Я не могу себе такого и представить. Как жесток мир!

– Но я, возможно, потом расскажу вам об этом чуть подробнее. Впрочем, хватит о грустном. Я давно не имела самой обычной и нормальной половой связи. Что поделаешь, надо зарабатывать деньги.

– Как я сочувствую тебе, Лидочка. При всём, при том, у тебя, моя девочка, заметный дефект речи. Ты говоришь сквозь зубы.

– Да это никакой не дефект речи! Просто я так хочу интимной близости к каким-нибудь мужиком, аж скулы сводит. А временами даже активизируется зубная боль…

Недолго думая, Аркадий Дмитриевич встал и приспустил штаны, вытащив наружу своего «кузнечика», готовому к очередному погружению в приятную неизвестность. Палахов был добрым и отзывчивым человеком.

– Присаживайся на него, моя девочка! Устраивайся поудобней. Представь, что едешь по побережью Гудзона в «Линкольне»! – предложил он. – Я угощаю! Или пусть тебе померещится, что ты в одном из Бродвейских театров. Я не могу в такой критический момент, Лида, бросить тебя на произвол судьбы.

– А получится? – с некоторым сомнением поинтересовалась Лида, спуская до колен свои джинсы и всё, что под ними. – Бешено желаю, чтобы получилось. Но при этом всякие иностранные гадости я представлять не намерена! Всегда патриотично настроена.

– Правильно! Нам, россиянам, чуждо всё заокеанское. Можно представить себя за рулём отечественной «Волги», к примеру, на проспекте Муравьёва-Амурского, в Хабаровске.

Палахов, конечно же, был не только истинным патриотом, но и человеком слова и дела. Он три раза подряд доказал это. Почему так быстро? Здесь всё ясно. Сказалась застарелая болезнь его новой знакомой – сексуальная недостаточность. Она торопилась, она старалась и пыталась быть счастливой… И кое-что у неё получилось.

Понятно, что почти каждый второй господин, к примеру, выброшенный за борт комфортабельной яхты малазийскими пиратами в самом центре Индийского океана, безумно желает как можно быстрей выйти из воды сухим, причём, на песочный бережок любого подмосковного пруда. Ничего не поделаешь с тем, что наши мечты и представления о счастье нередко бывают безудержны и не совсем реальны. Но не всё сразу. Во всяком случае, на определённое время Лида почувствовала себя женщиной.

Но настало время ломиться в дверь служебного помещения проводнице Марии. Поэтому Аркаша и Лида, счастливо улыбаясь, поспешно выбрались из её купе наружу. Понятно, что счастья много не бывает, но на первый случай… сойдёт. Мария строго предупредила их, что купе пассажирского поезда – не место для лечения паховой грыжи, и гордо удалилась.

А поезд уже давно тронулся с места, стремительно удалялся от станции. Одним словом, мчался вперёд, как всегда голый, ускоряя и ускоряя своё движение. На новый виток сексуальной активности снова выходили и Анатолий с Ириной. Она сидела на столике, а он, стоя, выполнял свою работу, держа её за широко раскинутые ноги.

Спустя некоторое время в дверь своего купе постучался Аркадий Дмитриевич, держа в руках чемоданчик Лиды. Ему открыла Ирина, натягивая на себя трусы…

– Мы уже потеряли тебя, Аркаша, – явно слукавила она. – А я, вроде бы, краем уха слышала, что к нам, в купе, подсадили пассажирку.

– Да. Это Лидочка, У меня в руках её поклажа. Она, после завершения некоторых физкультурных упражнений подойдёт к нам, – Аркадий Дмитриевич поставил чемоданчик попутчицы под столик. – Хорошая девочка. Но глубоко несчастная. Можно сказать, с поломанной судьбой. Сколько людей, представьте себе, столько трагедий и драм. Она с минуты на минуту будет здесь, и думаю, сама всё о себе подробно расскажет.

– Надеюсь, Аркадий Дмитриевич, вы утешили её? – поинтересовался Анатолий. – Или я ошибаюсь?

– Всего каких-то, жалких, три раза, причём, в экстремальной обстановке, как попало, – признался Аркадий Дмитриевич. – Но график её дальнейшего утешения мною разработан досконально, и план уже приводится в исполнение. Сейчас с ней слился в единое целое проводник нашего вагона Гриша. Ведь такое внедрение тоже, хоть и небольшая, но определённая моральная поддержка для неё.

И это было чистой правдой. Лида темпераментно скакала на фаллосе Гриши. Самая настоящая наездница.

Мало сказать, что молодой и довольно крепкий железнодорожник Григорий был весьма и весьма утомлён. Он находился в некоторой растерянности. Правда, он частенько терял уверенность в себе, точнее, в своей неустанности. Но не всё обстояло так уж драматично, ведь Гриша многое умел. Потому Маша в целом считала себя счастливой или пыталась изобразить из себя именно таковую.

А вот сейчас, собрав всю свою железную волю в кулак, он упражнялся с почти что юной пассажиркой.

– Помедленнее, пожалуйста, гражданочка, – сказал он с протяжным стоном Лиде. – Не наваливайся шибко. Я задыхаюсь! Я умираю! Правда, под моей сменщицей, Марией я умираю ещё сильней. Такое вот житейское дело.

– Но если вы подо мной задыхаетесь, то можно всё сделать гораздо проще: вы можете прилечь прямо на меня.

– Господи! Но я ведь тебе кажется, говорил, что так меня будет укачивать. У вас такой бешенный темп и высокая амплитуда колебания.

– Никогда бы я не подумала, что мои грудь и живот активно напоминают палубу торпедного катера. Впрочем, я сейчас отрываюсь по полной программе. Мне нравится то, что вы делаете. Правда, я не знаю, что это вы изображаете. Продолжайте, товарищ, и, в какой-то степени, дорогой друг!

Выслушав целую триаду комплементов, Григорий начал действовать гораздо активней и вдумчивей.

А в седьмом купе, где ехали давно передружившиеся пассажиры, шли совсем другие разговоры, правда, на эту же, без преувеличения, злободневную тему.

– Чтобы, как-то, сгладить назревающий конфликт проводницы Маши с её напарником, которая примерно догадалась, что я свёл Лиду с её Гришей, – пояснил Аркадий Дмитриевич, – мне пришлось обстоятельно, продуманно и глубоко порадовать проводницу Марию своим участием в её железнодорожной судьбе.

– Это, значит, что до самого Владивостока, – предположила Ирина,– проводница Маша будет бегать сюда и каждые пятнадцать минут проверять билеты или предлагать нам выпить чаю?

– Плохо, что мне скоро выходить, – икнул от жалости к себе Анатолий. – Я тоже мог бы оказать, как выражаетесь вы, Аркадий Дмитриевич, Маше сексуальную поддержку. Я ведь человек, а не зверь.

– Не переживай. У тебя ещё уйма времени, Толя, и ты многое успеешь сделать. До твоего Новосибирска пилить и пилить. По моим подсчётам, он на расстоянии от нас пятидесяти, а то и в шестидесяти нырках моего славного «кузнечика», – прикинул Аркадий Дмитриевич. – Впрочем, точно определить, когда туда прибудет поезд, не могу. Боюсь ошибиться.

– Да я мимо своей станции уж никак не проеду, – успокоил их Анатолий. – Не в первый раз путешествую по железной дороге.

– Мне тоже так кажется, – согласилась с ним Ирина.– Ты, Толик, сибиряк, и в родных местах тебе каждая кочка знакома.

– Ну, не каждая, – скромно сказал Анатолий. – А если честно сказать, то я ни с какими кочками не знаком. Ты, Ирочка, гораздо приятней любой, самой пышной кочки.

– Кстати, проводница Маша, – сообщил Палахов, – сейчас, по моей наводке и благословлению, сексуально обслуживает дальнее купе, возле туалета, где едут смуглые ребята из какой-то очень дружественной нам страны Ближнего Зарубежья. Туда, как бы, случайно, узнать, который час, минут через пять подойдёт и Лида. Там четверо крепких парней. Пусть девочки оторвутся по полной программе.

– У вас на уме, мальчики, кроме секса, ничего нет, – заметила Ирина. – Надо немного отдохнуть от вас. Пока пойду, перекурю в тамбур, да и в туалет надо заскочить.

Ирина Трофимовна, почти неторопливо, вышла в тамбур, прихватив со столика сигареты и зажигалку. Немного подумав, она широким шагом направилась туда, где было интересно и весело.

Но Лида оказалась на десять шагов впереди неё. Она резко открыла дверь в купе, расположенного рядом с туалетом, влетела туда, растрёпанная и взъерошенная. Глаза у неё горели.

– Сообщите, мне немедленно, который час! – сказала Лида, стягивая с себя джинсовую куртку, потом блузку, затем лифчик и бросая всё это на пол. – Скажите без промедления!

Конечно же, далеко не все легко и свободно идут на случайные сексуальные связи, и это похвально. Но Лиду можно было понять. Да ведь тот, кто не рискует, то пожизненно ездит на «Запорожце». А порой у него не хватает средств даже для приобретения велосипеда.

Следом за ней в купе крепких парней тихо вошла Ирина и ничего не сказала, а молча присела за столик. Она и на самом деле была самым настоящим интернационалистом. Без всяких там преувеличений.

За столиком, у себя, в купе мирно беседовали Аркадий Дмитриевич и Анатолий, время от времени, глядя в окно движущегося поезда.

– Куда же подевалась Ирина Трофимовна? Да и новой пассажирки что-то нет, – очень глубокомысленно изрёк Анатолий. – Где они шарахаются?

– Ах, Толя, ты плохо знаешь психологию женщин, – криво ухмыльнулся Палахов. – Они всегда… загадочны. Каждая имеет маленькую тайну, а то ведь и очень… огромную.

– Не понял. Причём же здесь их загадочность? Я ведь совсем не об этом.

– Нет. Ты, как раз, говоришь об этом. Наши дамы, пусть тебя такое не раздражает и не смущает, в данный момент активно удовлетворяют представителей одной из братских республик Ближнего Зарубежья. Может быть, это в какой-то степени, патриотизм. Когда они явятся сюда, то Ирочка обязательно скажет, что заболталась про женские судьбы и дела со своей новой попутчицей.

– Чёрт с ними! – Анатолий явно был голоден. – Но я очень хочу… я очень хочу колбасы! Почему ты, Аркадий Дмитриевич, не угощаешь меня колбасой? Ничего, что, конкретно, сейчас я к вам на «ты»?

– Ничего, так и надо, на «ты». Мы ведь с тобой, Толя, считай, молочные братья. Но, поверь, юноша в то, что у меня нет никакой колбасы. И если бы она у меня была, то я не стал бы жрать её в одно лицо, в гордом и невозмутимом одиночестве. Слово отставного офицера! Розы у нас есть. Видишь, в баночке, с водой. Ирочка пристроила их. Но колбасы не наблюдается. Есть солёные огурцы, вон в пакетике.

Палахов поднял руку вверх и призвал своего юного друга к терпению.

Почему-то, попав на какую-то странную волну патриотизма отставной майор стал обстоятельно объяснять своему попутчику, что очень важно Росси как можно быстрей освоить просторы и богатства Северного Ледовитого океана. Стиснув зубы, Анатолий терпеливо слушал всё то, о чём говорил Палахов.

Но через минут двадцать, Анатолий решительно стал на ноги и очень ощутимо ударил отставного майора по плечу.

– Ты, это чего! На старших руку поднимаешь, – изумился Палахов.– В чём причина, мой юный друг, твоего внезапного возмущения?

– У меня очень слабая память, Аркадий Дмитриевич, – почти враждебно изрёк Анатолий. – Но я долго слушал тебя и уже на всю жизнь запомнил, что в хот-догах могут содержаться вызывающие мутации ДНК разные химические и биологические соединения. Они, блин, увеличивают риск заболевания раком. Уровень содержания этих гадостей в разных марках хот-догов может быть превышен до 240 раз!

– Да ты, Толик успешно почти цитируешь высказывания по этому поводу Сидни Мирвиша, химика из Университета штата Небраска! – удивился Палахов.– Ведь у тебя необычная память, мой мальчик! Ты феномен!

– Не я, а ты такой, Аркадий Дмитриевич! Не надо называть меня оскорбительными словами! Это ты – феномен и достал меня своей болтологией. Запомни! Я не собираюсь иммигрировать в США!

– Но у тебя какой-то странный взгляд… Ты агрессивный и несёшь всякую ерунду. У тебя, наверное, коклюш или тропическая лихорадка. Я вижу это даже одним глазом.

– Если я очень хочу есть, это совсем не значит, что я чем-то заболел! – начал нервничать Анатолий, но невероятным усилием воли взял себя в руки. – Но пойми, я очень хочу что-нибудь проглотить! Ты понял, господин Палахов?

– Успокойся, Толя! Сейчас чего-нибудь купим… Какие могут быть проблемы? Главное, чтобы нам не подсунули какую-нибудь… гадость.

– Зачем нам гадость? Ты же ведь принёс, Дмитриевич, большой свёрток в купе, после того, как проводил Леночку. Вот он, лежит. Там, сто процентов, колбаса.

– А припоминаю, что-то припоминаю, – начал напрягать имеющийся головной мозг Аркадий Дмитриевич, разворачивая свёрток. – Что-то я от волнения приобрёл, по рассеянности, у старушки на полустанке. Смотри! Но это же двухлитровая бутылка с самогоном. Вот на этикетке так и написано: «Щастливого путя! Самогын от бабушки Мальвины».

– Да мне, хоть от самого Буратино, лишь бы это была колбаса.

– Увы, колбасы в наличии не имеется. Придётся пить самогон, мой мальчик, и закусывать огурцами. Остановок не предвидится, а шуровать в ресторан – долгая история. Но мы потом туда сходим.

Аркадий Дмитриевич достал из своей сумки, лежащей, наверху, в багажном отсеке, полный набор, шесть штук, хрустальных стопок. Аккуратно расставил их на столе. Дамы ведь тоже не откажутся.

Очень и очень тяжело вздохнул Анатолий. Одними огурцами сыт не будешь, и он вполне здраво предположил:

– Но если мы всё выпьем, то я не выйду на своей станции, в своём родном Новосибирске. Я проеду мимо родного города.

– Не беда, Толя. Вместо тебя выйдет кто-нибудь другой, – порадовал его Аркадий Дмитриевич, разливая самогон в две стопки и доставая из пакета солёные огурцы. – Не обязательно пить всё. Да и не забывай, что скоро сюда заявятся наши дамы. Итак, за дружбу между народами! Да и надо выпить за бабушку Мальвину, которая пожелала нам «щастливого путя».

Они выпили, сходу закусив огурцами. И тут же в купе появились счастливые, с пунцовыми возбуждёнными лицами, Ирина и Лида.

Женщины держали в руках, каждая – по большому целлофановому пакету. Они выставили на столик две бутылки итальянского портвейна, несколько банок тушёнки, рыбные консервы, жареные котлеты, рыбу, варёное мясо, в частности, небольшую курицу, и, главное, три палки копчёной колбасы.

– Господи, какая радость! – Анатолий откусил солидный шмат сервелата, на глазах его появились слёзы. – Ради этого, конкретно, стоит жить!

– Мы немного заболтались с Лидочкой в тамбуре… про наше, девичье. – сообщила Ирина. – Потом сходили в ресторан. А то ведь вы не догадаетесь.

– Нас мало интересует сколько раз, какими способами и с кем вы заболтались, – ухмыльнулся Аркадий Дмитриевич. – Главная ваша ценность в том, дамы, что вы – прекрасные добытчицы. И это правильно. Любой труд должен оплачиваться. Садитесь – и пейте с нами самогон… от бабушки Мальвины! Цивильное вино оставим на потом.

Дамы присели за столик. Аркадий Дмитриевич достал из сумки складной нож и раскрыл несколько консервных банок. Анатолий разлил самогон. Выпили.

Первая нарушила молчание Лида.

– Меня можно понять, – философски сказала она. – Я занимаюсь тем, что веселю импотентов. Я совсем недавно в Екатеринбурге две недели я развлекала полоумного, но богатенького старичка самым странным образом. Он любил наблюдать, как я мочусь в тазик, сидя высоко, на шкафу.

– Это же кошмар! – возмутилась, уже находясь под шефе, Ирина Дмитриевна. – В нашей-то свободной стране!

– Но деньги надо зарабатывать. Так вот… Чёрт побери, я чуть однажды не сломала ногу! Грохнулась оттуда, – сообщила Лида. – При этом облила моего заказчика с ног до головы.

– Водой облила? – поинтересовался Анатолий. – Откуда она в тазике оказалась?

– Я про воду ни слова не сказала, – уточнила Лида. – Я облила этого дедушку, конкретно, мочой. Но он был в восторге и хорошо мне приплатил.

– Неприятно такое слышать, – констатировал Палахов, – но это самое настоящее извращение.

– Я не знаю всему этому названия, – призналась Лида. – Всякое происходило. Некоторым господам мне приходится разминать руками их гениталии. Но чаще всего надо было просто ходить перед ними голой.

– Какой ужас! – Ирина схватилась за голову. – Прямо голой?

– Да, абсолютно голой, – Лидия утвердительно кивнула головой. – В такой момент я прямо говорю своим клиентам, как я их ненавижу.

– Всё правильно, – кивнул головой Анатолий. – Любить таких клиентов не за что.

– Я даже не предполагал, – сказал Палахов, – что такое может быть.

– Один парень в Мурманске обожал, когда я привязывала к его не действующему "концу" верёвочку и водила юношу по квартире со словами «Пойдём, Жучка!», – невозмутимо продолжала Лида. – Другой мужичок, в Питере, целый месяц обожал разглядывать в лупу всё то, что находится у меня между ног.

– У тебя там, как у всех, – заметил Палахов. – Понятно, что женщины в этом плане очень отличаются друг от друга. Но, в принципе, наблюдается и некоторое сходство.

– Заткнись, Палахов! – вспылила Лемакина. – Сколько можно? Ты что на этом помешан? Любитель-гинеколог!

Отставной майор ничего не ответил и даже не обиделся.

Что касается Лиды, то она продолжала свой рассказ о трудной и не очень обычной профессии.

– В Перми папа с сынком целый месяц кушали пельмени, макая их не в горчицу, а в моё влагалище, – нежно улыбнулась Лида. – С одной стороны, приятно. Но что рассказывать? Это садизм чистой воды. Ну, никто из них предложил мне подружиться с ним половыми органами, хоть как-то! Я сама бы им заплатила! Чёрта с два! Вот такие непонятные дела.

– Не стоит нам рассуждать о грустном и странных явлениях, – успокоил её Аркадий Дмитриевич. – Давайте выпьем! А потом, в процессе, между стопками, может быть, и что-нибудь придумаем… сексуальное.

– Я в эротике кое-что соображаю, – пьяно заметила Ирина. – Простите, но я, всё-таки, не только учитель рисования, но и художник. Мои работы кое-где выставлялись. Поэтому я буду рассказывать образно.

Она выпила стопку самогона, и все последовали её примеру. Самогон бабушки Мальвины оказался очень крепким, поэтому, не допив его и забыв о существовании секса и даже самой обычной эротики, дружная компания погрузилась в сон. Каждый нашёл в себе силы добраться до своего места. Устали.

Отставному майору снились кошмары. Прежде всего, незнакомка Жанна, которая желала перегрызть ему горло. Не просто Жанна, а летающая.

Он проснулся среди ночи в поту. Немного выпил, чтобы… успокоится. Но тут на него снова наплыли воспоминания бурной молодости. Лёг на полку, на которой его плотно начали одолевать впечатления от недавних ночных кошмаров. Так его достала прилетающая к нему Жанна, что дышать тяжело стало. Может быть, трещала голова и частично от выпитого им самогона, от… бабушки Мальвины.

Через некоторое время, вроде бы, Палахов снова заснул. Показалось, что ненадолго. Открыл, как будто, глаза внезапно, среди ночи.

…В их купе вошла проводница Маша. Она находилась немного подшофе, с блокнотиком в руках. Вместо форменной юбки и пиджака на ней – шикарное вечернее платье с огромным декольте, почти до самых сосков. И ещё бросались в глаза огромные бусы, вероятно, нефритовые или чароитовые, и большой гребень в копне волос, убранной в довольно привлекательную причёску.

– Покорнейше прошу простить меня, господа и дамы, – элегантно сказала Маша, – за то, что я осмелилась нарушить ваш покой. Не могли бы вы налить мне стакан самогонки по случаю большого национального праздника, правда, уже и не помню какого?

– С превеликим удовольствием, – Аркадий Дмитриевич слез со своей полки и налил ей не в стопку, а в стакан солидную порцию самогона. – Маша, присаживайтесь за столик. Будьте любезны! А ты, случайно, не знаешь, где моя незнакомка Жанна из Подольска, которая прилетает ко мне по ночам?

– Может быть, по дороге сюда, – вполне, серьёзно заявила Маша, – её скушали медведи. Ведь, наверняка, в погоне за нашим поездом, она где-то приземлялась, делала промежуточные посадки. Производилась дозаправка…

– Как я несчастен! – со слезами в голосе сказал Аркадий Дмитриевич. – Такую женщину и съели. Хотя она мне так надоела. Чёрт бы её побрал!

Проводница Маша залпом выпила самогон и смачно закусила куском варёного мяса. Аркадий Дмитриевич видел, что он бодрствует один, остальные его соседи по купе спят.

Она сообщила ему, что по прибытию во Владивостоке у неё и Гриши появится немало дел. Вышло специальное постановление правительства. Депутаты решили поэтапно одевать пассажирские поезда, шить им костюмы, шапки и даже шубы… А то ведь поезда у нас обнажённые, голые. Не прилично получается.

– Это же, наверное, такие затраты, – предположил Аркадий Дмитриевич. – Сотни миллионов долларов, если не больше.

– Я смею предположить, что на такие важные дела деньги всегда найдутся, – заверила его Маша. – А нормальное повышение уровня пенсий, зарплат рабочих, крестьян, служащих, медицина, образование, жилищные проблемы… Ну, это, сам понимаешь, любезный и дорогой мой Аркадий Дмитриевич, дело десятое. Возможно, двадцатое и даже тридцатое. Терпели и терпеть будем.

Палахов хотел возразить, но не успел. В дверь робко, но настойчиво постучали, и в купе вошёл проводник Гриша. Он был во фраке, в белой рубахе с чёрным галстуком-бабочкой на шее. Как обычно, лицом далеко не красавец.

Он извлёк из внешнего нагрудного кармана часы с цепочкой, нажал на кнопочку на них – и крышка открылась. Гриша посмотрел на циферблат и сказал:

– Будьте любезны великодушно простить меня за внезапное вторжение в ваши апартаменты в столь поздний час. Я изволил вспомнить, что уже целую неделю не пил самогона, тем более, от бабушки Мальвины.

Григорий, не присаживаясь, налил себе солидную порцию в стакан и выпил.

Что ж ещё делать, если его организм потребовал чуть-чуть спиртного.

– Мария, голубушка, – Гриша обратился к проводнице, – я, право, запамятовал, по какому случаю, мы решили посетить с вами этих господ.

– Быть может, дорогой, – предположила Маша, – они любезно попросили нас принести им горячего чаю или заказали эротическую сценку в нашем исполнении под названием «волк лезет на берёзу».

– Это полная чушь, уважаемые работники железнодорожного транспорта, – запротестовал Аркадий Дмитриевич. – Ничего мы такого не просили! Не надо волку лезть на берёзу и на любое другое дерево.

– Но почему же, душечка, Аркадий Дмитриевич? Это так красиво! – Маша сделала реверанс. – Вы отказываетесь смотреть, как мой волк Гриша лезет на меня, берёзу? Весьма и весьма странно.

– Да вы поймите, что волки не лазают по деревьям! – объяснил Аркадий Дмитриевич. – Между прочим, и зайцы тоже. Такое практически невозможно! Им категорически самой природой запрещено штурмовать высоты такого порядка.

– Тогда потрудитесь, Маша, точнее, будьте любезны погадать уважаемому господину на картах и предсказать его дальнейшею судьбу, – порекомендовал Гриша Маше и подал ей колоду карт. – Смею заметить, что это очень важно.

Проводница взяла в руки карты и лукаво посмотрела на Аркадия Дмитриевича. К ней подсел и Гриша. Налил себе снова в стакан самогона и выпил.

Ему, вероятно, очень понравился самогон от… бабушки Мальвины.

– Я не хочу, чтобы мне гадали! – заупрямился Аркадий Дмитриевич. – Даже моему «кузнечику»! Мы о себе знаем всё.

– Всё знать невозможно, господин Палахов, – возразила Маша, раскладывая карты, – но кое-что необходимо.

– Мракобесие! – продолжал возмущаться Аркадий Дмитриевич. – Я майор в отставке, даже, может быть, в перспективе в запасе, почти что, подполковник и во всякие чудеса не верю. Нам по уставу не положено в них верить.

– Напрасно вы так, – сказал Григорий, слегка поклонившись. – От неверия можно запросто ослепнуть и на второй глаз.

– Ты это мне брось тут каркать, как ворона! – пригрозил проводнику Палахов. – Будешь долго и нудно говорить, я тебя и твой фрак порву на лоскуты. Мне тут твои предсказания такого направления, Григорий, без надобности. Понял?

– Понял, – Григорий явно обиделся и обратился к проводнице. – Нас тут, Маша, за людей не считают. Никого уважения к железной дороге!

– Так мне гадать или подождать? – Мария внимательно посмотрела в лицо отставного майора. – Что ты решил, офицер в глубокой отставке?

– Мне гадать не надо! – стоял на своём Палахов. – А вот моему юному другу, который блаженно спит на верхней полке, как африканский носорог, можешь, Мария, что-нибудь предсказать. Я очень озабочен его жизненной судьбой, в частности, сексуальной.

– Предсказываю! – грубым голосом сказала Маша и выбросила на стол из колоды две карты. – Смотрите все! Червовая семёрка покрыла шестёрку пик! Весьма и весьма зловещее предзнаменование!

– Потрудитесь, Машенька, молчать! – поправляя галстук, предостерёг коллегу по работе Гриша. – Господину майору в отставке будет не очень приятно, с вашего позволения, услышать данное сообщение.

– Нет, уж, господа проводники, – начал нервничать Аркадий Дмитриевич.– Я готов и должен знать самое худшее. Предупреждён, значит, вооружён. Я буду защищать Анатолия грудью. Он мне, как брат… младший.

– Что ж, тогда будьте любезны выслушать! – у Маши выражение лица сделалось очень серьёзным и даже озабоченным. – Ваш очаровательный друг, с которым, к сожалению, я не успела познакомиться очень тесно, ни в коем случае не выйдет на своей станции, в городе Новосибирске!

– Почему это он не выйдет? – с нескрываемой иронией спросил Аркадий Дмитриевич. – Не суждено судьбой? Не дано кармическими и дхармическими законами?

– Бредите, сударь! – урезонил отставного офицера Гриша. – Анатолий просто не сойдёт с поезда на нужной ему станции потому, что наш железнодорожный пассажирский экспресс прибывает туда через пять с половиной минут. Такова жестокая и коварная судьба у этого замечательного парня.

– Какого же чёрта, – в гневе сказал Аркадий Дмитриевич, – вы мне тут всякие сказки рассказываете?! Вы оба, господа проводники, обязаны заранее об этом предупреждать пассажиров! Чем вы занимаетесь на работе?

Гриша и Маша вскочили на ноги и двинулись к выходу. Аркадий Дмитриевич пошёл за ними, стал яростно махать руками и… проснулся. Конечно, это был, всего лишь, сон. Но не простой, а сон-предупреждение. Зловещий и пророческий.

Едва успев открыть глаза, он внимательно осмотрел зрячим оком соседнюю вторую полку. На ней не было Анатолия. Палахова охватило основательное чувство беспокойства. Аркадий Дмитриевич попытался встать на ноги. Но совсем забыл, что находится на верхней полке. Поэтому результат был самый неприятный. Он с грохотом упал, вниз, крепко ударившись головой о край столика.

Практически обнажённые дамы вскочили со своих лежанок.

– Что случилось? – не раскрывая глаз и вытягивая руки вверх, поинтересовалась Лида. – Крушение поезда, да?

– На нас напали бандиты? – Ирина встала и уже застёгивала на обнажённом теле халатик. – Они уже здесь?

– Ничего страшного, – доходчиво объяснил Аркадий Дмитриевич, потирая ушибленный лоб, – считайте, со второй полки упали мои штаны, как в старом, бородатом анекдоте, который побила моль. Просто, я из штанов не успел вылезти.

– А-а. Конечно. Это очень древний анекдот. Он был придуман ещё до изобретения паровоза. Ну, тогда я ещё немного посплю, – проснувшаяся Лида тоже не намеревалась вставать, ей очень хотелось досмотреть очередные сны. – Когда проснусь, буду совокупляться со всеми подряд. Я так решила.

– Но сначала, – Аркадий Дмитриевич от волнения не находил слов. – Сначала…

– Сначала, Аркадий Дмитриевич, – простонала Лида, – я выпью самогона от бабушки Мальвины. А потом сразу же начну досматривать приятные сны…

Она, полулёжа, добралась к бутыли со спиртным. Наполнила стакан самогоном до половины и выпила. Потом приняла удобное положение для сна и почти сразу же ушла в царство Морфея.

Скромный и временами застенчивый Палахов не нашёл в себе силы сообщить окружающим важную новость, с которой проводники познакомили его во время странного недавнего сновидения.

Что касается Лемакиной, то она встала с постели, подсела к столику, налила себе в стопку не самогона, а «трофейного» вина выпила и философски… сделала предположение:

– Вероятно, Аркадий Дмитриевич, ты капитально шарахнулся головой об полку? Скорей всего, тебе сейчас не очень комфортно?

– Представьте себе, да! У меня трещит голова.

– Это разве настоящая боль! Вот у меня башка трещит не по-детски, – призналась Ирина. – Наверняка, у бабушки Мальвины от такого напитка дедушка Буратино, если пока и не отдал концы, то уже близок к этому.

За окном поезда, который явно сбавлял ход, видны были городские улицы, высотные дома, парки. По дорогам мчались автомашины.

Аркадий Дмитриевич пристально и внимательно смотрел в окно, почёсывая подбородок.

– Ёжкин кот! Опять вспомнил! – забеспокоился он, постучав костяшками по стеклу окна. – Обрати внимание, Ирочка на тот факт, что всё гораздо сложнее, чем ты предполагаешь. Ты видишь, что творится за окном?

– А что за окном творится? – пробормотала она. – Наш поезд останавливается в каком-то замечательном российском городе – и вся трагедия. Вернее, на железнодорожной станции, находящейся при этом населённом пункте.

– Он останавливается, как раз, на железнодорожной станции того города, где родился, вырос и пока ещё не умер наш молодой, совсем юный товарищ… по оружию. Он сейчас должен выходить из поезда. Этот город называется Новосибирск.

– Так почему же Толик не выходит?

– Как же он выйдет, Ирочка, если его нет в купе? Не смотрите на меня так! Я уже исследовал всё пространство нашего общежития… на колёсах. С тобой и с Лидой он не лежит, в багажном отсеке, наверху, его тоже не наблюдается.

– Действительно, – Ирина закурила сигарету, – никак не может выйти и даже выпасть на перрон то, чего нет. Но ведь где-то же он есть! Мой бедный мальчик, Анатолий! Как я его любила! А ты уверен, Аркаша, что это Новосибирск?

– А что же там, за бортом поезда, может быть другое? Да, бабушка Мальвина знает в самогоноварении толк! Я чувствую каждой каплей крови и пота его мощное влияние на свой организм. Даже мой «кузнечик» свернулся клубком как ёжик.

Дверь в купе открылась и на пороге нарисовалась огромная и очень крепкая женщина.

Она держала на руках голого и блаженно спящего Анатолия. Самая настоящая богатырка, но современного образца.

– Это ваше? – она поставила Анатолия на пол, блаженно улыбающегося, но не открывающего глаз, Анатолия. – Если ваше добро, то заберите! А нет, так я понесу его дальше, по всему вагону.

– Не совсем здорово продавать в сексуальное рабство такого замечательного мальчика, – Ирина ей сделала замечание по-существу. – В основном, он хороший. Но, правда, немного невоспитанный.

– А кто его продаёт? – возмутилась богатырка. – Заберите его даром! Я просто устала его выбрасывать из своего купе. Я терпела всё! Молодо-зелено! Понимаете я член совета областного министерства. Со мной едут такие же… уважаемые люди. Правда, один хмырь, всего лишь, депутат областного уровня. Впрочем, неважно.

– Ну, ничего. Ваш знакомый пооботрётся, – приободрил богатырку Палахов, – и станет губернатором области или, в крайнем случае, мэром какого-нибудь города или… городка.

– Он со временем, – сказала Ирина Трофимовна, – купит себе дачу под Марселем. Может быть, и не одну, и не только там.

– Да что вы! Тот олух совсем не готов к тому, чтобы стать человеком, – возразила богатырка. – Слишком честный. Но сейчас речь идёт о вашем мальчике, мамаша. Он, баловник, принародно несколько раз порывался раздвинуть мне ноги. Но это бы ладно. Я не ханжа, и кое-что бы поняла, особенно, без свидетелей. Ясно, заигрывает или хочет познакомиться.

– Так в чём же дело? – удивился Палахов.– Почему вы протестуете?

– Не протестую, но недоумеваю. И надо сказать, что этот паренёк мне очень нравится! Но как только я вот-вот начинаю приступать к расслаблению собственного организма, а мои соседи нетерпеливо ёрзать на местах, как ваш мальчик, почти достигнув своей цели, изволит издавать истошные крики и вопить мне, прямо между моих ног: «Эй, люди! Есть ли там, кто-нибудь живой?!» Это, простите, не туннель и даже не пещера, а более деликатная… э-э, штуковина.

– Я не могу сказать и даже предполагать, что там у вас, – учтиво произнёс Палахов. – Но за него, за нашего парня, прошу у вас прощения! Поймите, он напился, как кирзовый сапог и, может быть, ещё сильней.

– Это ведь его никак не оправдывает, – возразила незнакомая, крепкая и высокорослая женщина. – Наблюдается почти полное отсутствие культуры.

– Но сами понимаете, если бы он был трезв, то не подошёл бы к вам даже на расстояние пистолетного выстрела. В поезде ему просто некуда было деваться. – вежливо и учтиво сказал Аркадий Дмитриевич и стал трясти Анатолия за плечи. – Да просыпайся ты, любитель антикварных женщин! Поезд останавливается! Тебе сейчас выходить, Толя! Твоя станция! Ты соображаешь?

Отставному майору пришлось ударить пару раз своего юного друга, нет, не кулаком, а ладонью в челюсть.

Анатолий мгновенно протрезвел, подбежал к окну остановившегося поезда и с ужасом, и с тоской сказал:

– Зачем я пил дурацкий самогон бабушки Мальвины?

– Ты узнаёшь, Толяшек, всё, что за окном? – ласково спросила юношу женщина-богатырка. – Это ведь знакомая сердцу картина? Так ведь?

– Узнаю, Клавдия Егоровна! Узнаю! – искренне признался Анатолий. – Это крупнопанельные дома! Дорогая незнакомая женщина, несите из своего купе мою одежду, а я пока соберу свой чемодан. Я узнал! Это крупнопанельные дома! Я вам потом напишу, позвоню, приеду! Умоляю, летите, блин, пулей за моей одеждой!

Богатырка Клавдия Егоровна, стремительно выскочила из купе. Абсолютно голый Анатолий достал из багажного отсека свой чемодан и, раскрыв его, начал судорожно складывать в него всё, на его взгляд, необходимоё. Он пытался запихать туда букет роз, пустую консервную банку и даже женские трусы. Но его вовремя остановили помощники по очень срочным сборам – Лемакина и Палахов.

Внезапно встала с постели и Лида. Она тоже приняла самое активное участие в очень срочном и ответственном мероприятии, и в общей суматохе ей случайно удалось глубоко спрятать в чемодан Анатолия туфель Аркадия Дмитриевича.

Очень быстро вернулась и Клавдия Егоровна с огромным ворохом одежды в руках. Все стали стремительно обряжать Анатолия. Суматоха в подобных случаях неизбежна.

Но настал счастливый миг – и Анатолия, наконец-то, одели. Прощаясь с ним, ему сравнительно долго жали руки, обнимали, целовали, особенно, дамы. Приоритет, конечно же, был на стороне дородной Клавдии Егоровны. Вырвать Анатолия из её мощных ладоней было, если не возможно, то, во всяком случае, нелегко.

Поезд уже тронулся, и поэтому Аркадий Дмитриевич, собрав всю энергию и силу волю, пропихнул Анатолия к выходу из купе. Он тащил под мышкой его полузакрытый чемодан:

– Всё, девочки, не дёргайтесь! Доступ к его телу прекращён! – решительно заявил Аркадий Дмитриевич, закрывая за собой дверь. – Толя всем вам напишет, позвонит, передаст сообщение через Интернет по электронной почте, может быть, приедет в гости или приснится, на худой конец! Да не держите вы дверь! Ведь, в крайнем случае, существует же секс по телефону!

Наконец-то, мужчины вырвались на оперативный простор. Анатолий мужественно выпрыгнул из поезда на перрон, и Аркадий Дмитриевич очень ловко кинул ему вслед чемодан, который почти не открылся.

Правда, наспех собранный багаж, сбил на перроне с ног мужика, бережно несущего огромную стеклянную люстру. Лишившийся ценного приобретения, он так и не понял, кем и откуда был предательский нанесён мощный и стремительный удар. Анатолий вовремя подхватил чемодан и ретировался в сторону.

Счастливый Аркадий Дмитриевич торопливо шёл по коридору своего, в купе, весело напевая: «Артиллеристы, точный дан приказ!..».

А на перроне стоял Анатолий, держа в охапке свой чемодан, из которого торчала часть чьего-то лифчика. Он махал рукой вслед уходящему поезду дамской шляпкой. Потом, улыбаясь, надел её на голову. Всё было нормально, если не учитывать того, что на нём красовалась куртка, одетая наизнанку.

На парне красовались, явно, чужие брюки не по размеру, очень короткие, непонятного цвета. На ноги его, в частности, на правую, был надет один туфель Аркадия Дмитриевича, на левую – вагонный тапочек Клавдии Егоровны. Результат спешки и некоторой суматохи.

В седьмом купе приводили в порядок и себя, и своё временное пристанище Ирина и Лида. Появился и Аркадий Дмитриевич, со счастливой улыбкой и с гордым чувством выполненного долга.

– Высадка пассажирского десанта на перрон станции Новосибирска в количестве одной, условно боевой, единицы произведена успешно! – бодро отчитался перед всеми Аркадий Дмитриевич. – Правда, туфли мне на свои ноги надевать было некогда. Я надел тапочки. Да, стати, а где же мои туфли? Вы их не видели, девочки?

– Во время уборки вверенной мне территории, – серьёзно отрапортовала Лида, – мной не обнаружено никаких признаков мужской обуви.

– Не верно, – подкорректировала доклад вагонной подруги Ирина. – Я вот нашла ботинки рядом со своей кроватью. Но это берсы Анатолия. Значит, он уехал в ваших чёботах. Размер ноги у вас с ним один, и не только… ноги.

Аркадий Дмитриевич судорожно, ползая на коленях, принялся искать свои туфли. Его руки начали шарить и по полкам, заглянул и в багажные отделения купе.

Потом он сел за столик, долил остатки самогона в стакан и выпил, медленно и печально. Он начал что-то медленно понимать, но далеко не всё.

– А куда подевалась Клавдия Егоровна? – спросил он вкрадчиво. – Ага, она ушла и прихватила мои туфли с собой. Я сразу обратил внимание на то, что у неё слишком уж блуждающий взгляд.

– Аркадий, прекрати! С твоей стороны, наблюдается типичный словесный нонсенс, а по-русски, хреновина с морковиной! – пристыдила его Лида. – На кой чёрт ей, министру культуры одного из сибирских регионов, твои заношенные лапти? По их виду можно было точно сказать, что в них умерло от старости, по меньшей мере, полдюжины человек.

– Да я их почти не носил! – искренне и пламенно возмутился Аркадий Дмитриевич.– Мои туфли – это шедевр, сотворённый из кожи молодого крокодила. Мне их подарил сам австралийский…

– Кенгуру, – поинтересовалась Ирина, – или какой-нибудь сумчатый… пеликан?

– Сам австралийский консул в зарубежном городе, – пояснил Палахов, – забыл, как его название. Но не важно.

– Кстати, сюда, к нам, в купе за Клавдией Егоровной зашёл мелкий, но очень интеллигентный и настойчивый мужичок и пригласил её в пожарном порядке на чашечку кофе, – довела до сведения факт исчезновения внезапной гостьи Лида. – Он требовал не твои туфли, Аркадий, а Клавочку. И они сейчас делают друг другу… хорошо.

На самом деле, Клавдии Егоровне и её сексуальному партнёру было не просто хорошо, а замечательно.

Он, голый, открытый душой и телом, сидел на её животе и, широко разводя руками и глотая слёзы, говорил:

– И это всё – моё! Так много! И всё мне!

Между прочим, она тоже его обожала и даже называла «мой воробушек». Но это была абсолютная неправда. На воробья он не походил и на орла… тем более. Но она не лгала, а просто преувеличивала, приукрашивала внешний облик своего партнёра. Посторонний наблюдатель запросто бы определил, что почти каждый воробей гораздо симпатичней этого уважаемого господина. Да и, надо признать, гораздо мельче.

Не только безутешен, но практически зол был Аркадий Дмитриевич по причине утраты своих замечательных туфель.

– Я, разумеется, уже примерно понял, что мои прекрасные обувки, каким-то, невероятным образом получили постоянную прописку в славном городе Новосибирск, – справедливо предположил он. – Но это не даёт вам права, дорогие дамы, неуважительно относится к ним, и называть обувь австралийского производства, причём, из крокодиловой кожи, чёботами и лаптями.

– У тебя, Аркаша, взамен их остались добротные горные ботинки Анатолия,– утешила его Ирина. – И в них, вполне, можно ходить на дискотеки и даже на политические митинги. Им практически не будет сносу.

– Поймите меня правильно, Ирочка, и поверьте, что их, Толины берсы, не наденет даже скотник, перед тем, как войти в нечищеный три года свинарник, – Аркадий Дмитриевич всё ещё находился в смятении и растерянности. – Здесь не юмор, а жуткая печаль по… утраченному. Я в грусти и, возможно, в глубокой печали.

– Согласна, что эти берсы скотник не наденет, – Лида оценивающе посмотрела на «трофейную» обувь, – но тебе, Аркадий, их придётся носить. Ведь не пойдёшь же ты по Владивостоку босоногим, как сельские пацаны из бессмертной поэмы Николая Некрасова «Крестьянские дети».

– За ваши кощунственные подколки и приколы я лишаю вас, обеих, сексуального пайка! – сурово объявил Аркадий Дмитриевич. – Вы наказаны!

– Мы только окрепнем от ваших санкций, уважаемый! Если так. Что ж, если надо, мы пойдём… побираться по всему поезду, – не растерялась Лида. – Некоторый опыт у нас уже имеется. Нам непременно кто-нибудь и что-нибудь подаст.

– Да. Конечно, я погорячился. Согласен, – передумал быть жестоким Аркадий Дмитриевич. – Я отменяю санкции! Чёрт с ними, с туфлями. Они не стоят, конечно, наших с вами добрых отношений. Конечно же, я всегда с вами, мои дорогие дамы. Мы единый эротический коллектив.

– Я хочу тебя обрадовать, Аркаша, – сообщила Ирина.– В соседнем с Клавдией Егоровной купе едет, почти что, знакомый ей мужчина.

– Почему я должен этому радоваться? – откровенно удивился Аркадий Дмитриевич. -Что же тут просматривается радостного лично для меня?

– Ты не дослушал до конца. Ты должен, Аркадий, быть счастливым уже только потому, что данный мужик знает множество самых невероятных сексуальных историй, но правдивых, – пояснила, как могла, Лида. – Он что-то, вроде, популярной телевизионной передачи, где рассказывают, что Земля квадратная и прочую чушь.

– На какой чёрт мне нужны его истории! – очень ясно выразился Палахов. – Я в них ни грамма не нуждаюсь!

– Ты категорически не перевариваешь интеллигентных людей, – съязвила Ирина. – Я в курсе, что тебе больше всех нравится твоя долбанутая Жанна из Подольска, которая прилетает к тебе, Аркаша, причём, только строго по ночам. Я уже начинаю верить в её существование.

– Если она прилетит днём, да ещё в ступе и на метле, – с опаской прошептала Лида, – то я сойду с ума. База для этого у меня имеется. На меня влияют особенности моей необычной работы.

Палахов постучал пальцами по подбородку. Возразить ему было нечего. Конечно, ничего не поделаешь, прилетает, но строго по ночам. Примерно в одно и то же время. Пунктуальная… зараза!

В купе ввалились весёлые и счастливые богатырка Клавдия Егоровна и её низкорослый обожатель, который извлёк из внешних карманов пиджака две бутылки самого настоящего армянского коньяка. Поставил их на стол. Нежданные, да и незваные, гости бесцеремонно подсели к ним за столик.

– Знакомьтесь! Это мой Семён. Он – владелец очень солидной фирмы по заготовке дикорастущих, и, вообще, по освоению таёжных богатств, – объявила Клавдия Фёдоровна. – Лекарственные технические растения, грибы, ягоды, кедровые орехи…

– Сюда входит и заготовка мяса и шкур диких животных, пушнины, рыбы и так далее в опредёлённых таёжных угодьях и урочищах Приморского края,– толково и почти обстоятельно объяснил Семён. – Я тоже еду до Владивостока. Это всё моё!

– Все богатства приморской тайги ваши, Семён? – поинтересовалась удивлённо Лида.– Но вы оху… проще говоря, ошибаетесь.

– Под фразой «это всё моё» я подразумевал только Клавдию Егоровну, – пояснил магнат из бывших, самых избранных журналистов – Она будет скоро моей женой. Я готов носить её на руках.

– Но тут, Сёма, ты, явно, погорячился. Да и не важно, кто и кого из нас будет носить на руках, – Клавдия Егоровна кокетливо сделала губы трубочкой и тут же пояснила всем присутствующим. – Главное – не носить друг друга на пинках… Но у нас с Семёном – любовь. Сегодня, можно, сказать, у нас помолвка.

– И она, надеюсь, у вас началась романически, – предположил Палахов. – Иначе редко происходит.

– Мы уже, как говориться, помолвились… три раза, – сообщила Клавдия Егоровна. – Наши попутчики и товарищи по купе крепко спят. Они уже не в состоянии поздравлять нас и пить за наше здоровье.

– Они пьют очень быстро и ловко, поэтому стремительно и заваливаются на бок,– весело сказал Семён. – Глотают коньяк, как пеликаны. Обратите внимание на, то, что я не спрашиваю, кого и как из вас зовут. Я знаю. Меня заочно познакомила с вами моя Клава.

– Вот и славно, – Аркадий Дмитриевич поочерёдно откупорил обе бутылки с коньяком и стал разливать его по стопкам. – Мы будем пить медленно и с большим наслаждением, строго… за ваше совместное и, получается, коллективное счастье.

– За ваше счастье, Семён, – Лида подняла стопку вверх, почти над головой, и указала кивком на Клавдию Егоровну, – большое-пребольшое!

– И за ваше, Клавдия Егоровна,– сказала Ирина,– правда, маленькое-маленькое, как говорят, метр в прыжке с кепкой, но зато надёжное, крепкое, нерушимое и так далее! Пьём же, в конце концов!

– И за то, чтобы в Приморье процветала культура и были надёжными таёжные фактории! – сказал Аркадий Дмитриевич и глубокомысленно добавил.– В тайге, вполне, можно построить большой дом знакомств с множеством номеров и обслугой. Какой простор для телесных и духовных знакомств!

Мысль, высказанная Палаховым, всем понравилась.

Наверное, по этой причине они и переглянулись.

– Имеется у меня такая фактория и туристическая база, где господа и дамы могут нормально эротически отдохнуть и разгрузиться, – сообщил Семён. – Всё, вполне, на законном основании. Комар носа не подточит. Подобрана активная клиентура для мужчин и женщин всех возрастов, привычек, традиций, возможностей и наклонностей. Так что, предлагаю всем нам уже нынешним летом встретиться именно там.

– Приветствую это и обязательно постараюсь ближе соприкоснуться с тайгой! – сказал Палахов. – Я практически юный военный пенсионер, потому и свободен, как старый ворон, правда, мне за это не приплачивают. Тем более, я еду до Владивостока. Но не так и важно. Мы, господа, отвлеклись. За здоровье молодых!

Собравшиеся в седьмом купе выпили. Будущие новобрачные почти нежно поцеловались. Сделать коротким по времени этот поцелуй было невозможно, по причине явного физического превосходства Клавдии Егоровны над Семёном. Но всему приходит конец, и она, всё же, не очень охотно, но выпустила, точнее, освободила из своих объятий таёжного магната.

В купе вошла проводница Маша. В руках она держала блокнотик.

– Аркадий Дмитриевич, – предупредила Маша, – я пришла сообщить, что ты очень скоро выходишь. Не забыл?

– Да я моментом соберу чемодан, Машенька, – он полез наверх, в багажное отделение купе. – Я мигом соберусь!

– Не торопись, – тихо и скромно сказала Маша. – Твоя остановка только через пять часов… с небольшим. Я просто заодно пришла и в гости к вам.

– Тогда, какого чёрта, ты мне голову морочишь, Маша? Ещё времени целый вагон! Вот и приснилась ты мне часа полтора тому назад, – сказал Аркадий Дмитриевич, – и вызвала только чувство раздражения, вместе со своим Гришей! Причём, сообщили, что медведи сожрали мою Жанну… из Подольска и напомнили, что я правым глазом ничего не вижу. Я вынужден, в знак, протеста обращаться к вам, Мария, только на «вы!» Увы!

– Если вы будете на меня кричать, как попало, то я никогда не выйду за вас замуж,– предупредила Маша. – Я тоже могу быть крайне бессердечной, Аркадий Дмитриевич! Очень даже могу!

– Замуж? Не понял! – изумился отставной майор. – Но ведь речи о вашем замужестве… в мою сторону я не вёл. Неясность какая-то.

– Язык любви не подвластен словам. Они ничего не выражают.– Маша присела за стол и выпила стопку коньяку. – Да и мой напарник, проводник Гриша, сказал, что, если, что не так, то он вступится за мою поруганную честь. Он ведь, до сих пор, член молодёжной сборной по боксу Московского отделения железной дороги. Почётный член… Ведь ему ещё нет и тридцати пяти лет, как, к примеру, вам… Ему не скоро такое исполнится.

– Я считаю себя молодым и бодрым. Кроме того, ваш Гриша должен будет нокаутировать, полагаю, сотни других господ, – предположил Аркадий Дмитриевич, – в том числе, смуглых пассажиров, которые, к сожалению, уже успели выскочить на каком-то полустанке. Можно побить, наконец, и Анатолия, который успешно сошёл в славном городе Новосибирск

– Интересный случай, – задумчиво произнесла проводница. – Ну, надо же.

– А мне, кстати, я вспомнил, – задорно засмеялся Палахов, – выходить не через пять часов, а через пять суток – во Владивостоке! Это, конечная станция, Маша! Я её не просплю! Никак! Вы мне морочите голову! Я вспомнил!

– Не надо на меня интенсивно и энергично кричать, Аркадий Дмитриевич! – Маша вытирала набежавшие на глаза слёзы.– Зачем же глотку драть?

– Кричать на Машу, Аркадий, не следует. Тут стоит разобраться по-семейному,– Семён принялся улаживать конфликт. – Девушка сгорает от любви и волнения.

– И если у меня в коллекции и было каких-то жалких две-три сотни мужиков,– всхлипнула Маша, – так то же… была не любовь.

– Конечно, просто так, – поддержала её Ирина, – для общего укрепления здоровья и нормального гормонального развития.

– Это у Маши была не любовь, Аркадий, – согласилась с Лемакиной Лида. – А вот с тобой, Аркадий, у неё возникли целенаправленные чувства. Одним словом, любовь нечаянно нагрянет…

– Вы меня совсем запутали, – сказала Маша. – Нет – так нет. Ни всем же я в жёны навязываюсь. Я хотела сказать о другом. Я от волнения немножко тут напутала. В Новосибирске должен будет через пять часов выходить не вы, Аркадий Дмитриевич, а ваш юный друг Анатолий.

– У вас тут, что, – искренне возмутился отставной майор, – через каждые полтора-два часа по всей Восточносибирской магистрали поезд останавливается в Новосибирске? Это уже не сумасшествие, а бешенство какое-то!

– Ты чего разорался? Ты мне пока ещё не муж, Аркадий, язви тебя в душу! – активно выразила обиду и недоумение Мария. – В Новосибирске наш поезд будет через пять часов двенадцать с половиной минут!

– Он, что, этот поезд, развернётся и пойдёт в обратную сторону? – в демоническом смехе зашёлся Аркадий Дмитриевич. – Ты не в себе, Маша?

– Ты ошибаешься, Аркадий, – пояснил Семён. – Маша – нормальный человек. До Новосибирска нам ещё ехать и ехать.

– А идти ещё дольше, – сокрушённо сказал Аркадий Дмитриевич. – Почему же мне никто из вас, Ирочка и Лида, не подсказал, что в том месте, где я заботливо высаживаю бедного пьяного Толика, скорей всего, не было никакого Новосибирска.

– Скорей всего? Ну, у тебя и шуточки, Аркадий! Бедный, Толя, – с горечью заметила Клавдия Егоровна. – Уже не просто вечереет, а надвигается ночь, а нечастный мальчишка идёт по шпалам, злой и голодный, в сторону восходящего солнца.

– Вспомнила! – сказала Маша. – Мы останавливались на шесть минут на путейском перегоне. Там тоже имеется небольшой перрон и даже каменные здания. Мы в этом месте ожидали встречный! Оттуда до Новосибирска можно добраться только пешком или на попутке. Но до этого славного города академиков и прочих господ и дам ему придётся шагать долго. Разве что, потом на электричках только останется добираться до нужного пункта назначения.

– Я в курсе, что некоторым гражданам из города вечных академиков больше нравится звук банджо, а не балалайки, – невпопад и довольно злорадно оскалил зубы Палахов. – С этим надо бороться…

– Заткнись, Палахов! Я представляю, как Толя идёт по шпалам, – с ужасом прошептала Ирина,– и говорит: «Аркадий Дмитриевич, ты не прав».

Она почти была близка к истине.

Анатолий, действительно, шёл по шпалам, в полной темноте. На одной ноге у него болтался туфель Аркадия Дмитриевича. Тапочек Клавдии уже был потерян.

Если бы только он знал, что второй туфель, у него лежит в чемодане, то ему бы сделалось гораздо веселее. Но, понятное дело, он вспоминал отставного майора не совсем добрыми словами и критиковал его гораздо… определённее, чем предполагали люди, оставшиеся в седьмом купе.

– Что б тебя разорвало на мелкие части, старый баран! – говорил Анатолий. – Если ты встретишься мне сейчас на дороге, я расщеплю тебя на части, шизанутый циклоп! Чтоб тебя громом поразило… в левое яйцо!

Жестокие пожелания. Но, скорей всего, они прозвучали от души и справедливые.

У Палахова помутнели глаза, то ли от выпитого им спиртного, то ли от нахлынувших переживаний.

– Ой, сердце! Что-то кольнуло в левом боку! – Аркадий Дмитриевич схватился руками за место на своём теле, расположенного в районе левого паха, рядом с «кузнечиком». – Схватило – и не отпускает. Сердечный приступ! Инфаркт!

– Какой, в задницу, инфаркт! – выругалась Маша. – Сердце находится гораздо выше. А тут у тебя располагается совсем другое. Никогда я не стану твоей женой, старый олух! Ты высадил моего пассажира среди чистого поля! Я на тебя в суд подам! Жаль, что у нас сейчас никого не расстреливают. Просто обидно.

Сказав это, Маша решительно встала из-за стола и вышла из купе. Женщины, почти в один голос, тяжело вздохнули.

У Аркадия Дмитриевича, вконец, испортилось настроение.

– Но мы лично с Анатолием видели крупнопанельные дома, большие проспекты и автотранспорт, – сообщил Аркадий Дмитриевич. – Кроме этого, я от чистого сердца поздравил Толю со счастливым прибытием… Что же там было, за окном вагона?

– Успокойся, Аркадий Дмитриевич! Это не железнодорожный мираж от… определённой дозы выпитого спиртного, – разумно пояснил Семён.– В районе некоторых сибирских путейских перегонов, кроме бараков, встречаются и посёлки городского типа.

– Я ещё спросила у Толика, узнаёт ли он каменные дома? – вспомнила Клавдия Егоровна. – Он ответил, что узнаёт.

– Не хочу тебя и никого обижать, милая Клава, – сказал Семён. – Но с другой стороны, только бабуин может посчитать пару крупнопанельных домов огромным городом, который называется Новосибирском. Впрочем, не берите в голову, друзья! Я знаю случаи гораздо более страшные. Я видел, например, труп одного представительного господина, которого не доел медведь. Вот это…

– Но, согласись, Семён, – сказал майор в отставке. – Здесь не совсем удачное сравнение. Я ведь тоже могу нагнать такой жути, что…

– Мальчики, – улыбнулась широко, почти до самых ушей, Клавдия Егоровна. – Вы ведь почти ещё ничего не пили, а уже несёте какую-то околесицу. Про медведей, например. Тут ведь совсем другое. Несчастье, можно сказать. Человека высадили из поезда на цветущий лужок. Он же вам не какой-нибудь там, серьёзно больной на голову, путешественник, чтобы пешком совершать кругосветные прогулки.

– Одним словом, что свершилось, то свершилось,– Семён решил сменить тему разговора. – Давайте побеседуем о женщинах и мужчинах, в целом, о сексе! Молчите? Или можно поговорить о потустороннем мире.

– Если имеются большие «бабки», – серьёзно заметила Клавдия, – то и оттуда в нашу земную обитель позвонить можно. Вопрос решится просто.

– Давайте лучше выпьем! – Аркадий Дмитриевич, словно малый ребёнок, надул губы. – Сейчас не время рассказывать и слушать сказки.

– Как хотите, – Семён налил в свой стаканчик коньяку и выпил. – Можно просто поговорить о погоде.

– Ко мне вот прилетает Жанна из Подольска, – Палахов находился в расстроенных чувствах. – Но я почти уверен, что она реальна. Тут обычная телепатия или, говорят, что телепортация, и больше никаких чудес.

– Если к тебе скоро по ночам будет прилетать Анатолий, – заметил Семён, – которого ты в спешном порядке выбросил из поезда у какого-то лесного пенька, так, знай, что это совсем не он. Это, всего лишь, твоё воображение.

– Мне, вполне, достаточно и Жанны из Подольска, которая ко мне прилетает регулярно, – насторожился Палахов. – Если ещё и Толя будет прилетать, то я этого не переживу. Я объявлю не голодовку, а постоянное бодрствование.

Аркадий Дмитриевич разлил коньяк по стопкам. Все выпили. Потом ещё и ещё.

Перед тем, как удалиться, Семён сказал своей подруге и будущей жене:

– Пора нам уходить, Клава!

– Спасибо, дорогие друзья за гостеприимство, – Клавдия Егоровна встала на ноги и обратилась к своему обожателю. – Пойдём в твоё купе – займёмся страстной любовью. Я решила захлопать тебя своими грудями. Они – почти что лебединые крылья.

– Это меня устраивает,– засмеялся Семён. – Я обожаю твой бюст, Клава.

Они вышли в коридор вагона. Их чуть-чуть шатало из стороны в сторону. А поезд мчался вперёд, в ночь, следом за которой неумолимо двигалось и утро.

В седьмом купе после ухода гостей возникла гнетущая пауза, и Аркадию Дмитриевичу ничего не оставалось делать, как снова окунуться в воспоминания о давно минувшей юности. Но больше думал о Жанне, незнакомке из снов, которая его уже основательно достала. Но, всё равно, иногда ему было приятно с ней общаться… самыми разными способами.

Только потому прекратились погружения в собственную память у отставного майора, что Лида дёрнула его за рукав рубахи и, поднося к его глазам стаканчик с коньяком, решительно приказала:

– Выходи, господин офицер, из состояния анабиоза и выпей с нами!

– Да, я так, задумался о своём, – сказал Аркадий, – о прошлом…

– Всё о Жанне думает… летающей, – как бы, обиделась Ирина. – А мы с тобой уже ему до фонаря.

Палахов не стал возражать, он выпил вместе с ними и криво улыбнулся.

Действительно, он всё чаще и чаще стал путешествовать не столько по собственному прошлому, сколько по минувшим сновидениям. Не старость ли пришла? Впрочем, нет. До неё ещё очень даже далеко. Ему совсем недавно исполнилось тридцать пять лет.

– Есть интереснейшая идея, – сказала Лида сквозь зубы, – удивительная, необычная и очень увлекательная!

– Можешь не говорить, – пьяно скосила Ирина глаза в её сторону. – Я знаю, какая у тебя идея. Я сразу же поняла.

– И я тоже,– кивнул головой Аркадий Дмитриевич,– потому что ты, Лида, опять говоришь сквозь зубы. Обязательно, девочки, я сейчас сделаю вам обоим хорошо… Только вот дверь прикрою.

Он встал и запер на защёлку дверь купе. Неторопливо начал раздеваться.

Госпожа Лемакина, как истинная художница, конечно же, сочувствовала Лиде, ибо та уже дрожала всем телом.

– Ты первая на очереди, – успокоила её Ирина. – Потому что, вижу, что ты уже… Одним словом, ты первая.

Сияя ослепительной улыбкой, Лида поспешно легла на свою полку, на ходу снимая с себя всё то, что могло бы помешать ей для слияния с отставным майором, стать с ним на какой-то период времени единым целым.

– Ну, приступим! – сказал Палахов, взгромождаясь на трепетное тело Лиды. – Сегодня секса будет много! Слово офицера! До ночи ещё далеко! Вы будете довольны, дамы. Уверяю вас.

– Вот и славно! – Ирина повернула лицо в сторону окна. – Мы с Лидой коллективно и единогласно поддерживаем такое правильное и своевременное решение. Но слишком долго на ваше обоюдное безобразие я смотреть не смогу.

Понятно. Здесь запросто можно привести самый обычный, тривиальный пример. Тому же голодному человеку, который в течение десяти дней не кушал даже макарон, очень тяжело наблюдать за тем, как кто-то наглый и жирный при нём активно принимает в пищу копчёное свиное сало. Жрёт с меркой улыбкой неторопливо и со смаком и в ус не дует.

Ирина ведь тоже… молодая и красивая женщина. А смотреть на долгие эротические акробатические этюды и выкрутасы и терпеливо ожидать окончания этого процесса – порой нестерпимая и жестокая мука и пытка.

За окном вагона мелькали деревья, а здесь в купе отчётливо слышался шум сексуально возни и всхлипывания Лиды. Она, почему-то, во время таких действий причитала и повторяла «Ах, боже мой!». Одним словом, каждому своё.

Хоть на всё и требуется время, но вскоре дошла очередь и до Ирины. Она решила сначала немного побыть «наездницей». Сама забралась на тело распластанного отставного майора, сама направила туда, куда надо его «кузнечика». А потом… и поехала.

Вот именно так и совершенно спокойно подошло время готовиться ко сну. Проведено оно было с большой пользой для всех троих. Мудрые люди говорят, что секс полезен для здоровья. Если это и на самом деле так, то они крепко за вечер поправили его. При этом помолодели значительно и, в какой-то степени, окрепли физически.

Допив остатки коньяка в компании отставного майора, дамы устроились спать на своих нижних полках. Обе сказали Палахову примерно одно и то же. Заявили, что хватит, надоело, что они не сексуальные роботы, что пора им и отдохнуть. Да сколько же можно, в конце концов!

Аркадий Дмитриевич с глубоким чувством исполненного долго забрался на свою, вторую полку, и собирался уже было задремать, но… Разумеется, начались воспоминания. Анализ его встреч с летающей Жанной. Ну, куда от них деться?

Внезапно Палахов перестал копаться в своей памяти и не заметил, как и уснул. Что ему снилось, отставной майор и не помнил. Да и не так важно. Главное, что настроение у него было не таким уж и скверным. Правда, Жанна, всё же, мелькала. Но в этот раз не так навязчиво. Проснулся он позже своих попутчиц.

Он спустился вниз с верхней полки, и, конечно же, обратил внимание на то, что его дамы уже бодрствуют. Даже что-то там… жуют, запивая горячим чаем.

– Аркадий, твой чай давно остыл, – сообщила Ирина. – Но ничего, ты закусишь его колбасой, и всё будет нормально.

– Откуда у нас столько копчённой колбасы? – поинтересовался отставной майор, засовывая себе в рот огромный кусок сервелата. – Или у нас всё было?

– Какая тебе разница? – опустила взор Ирина Трофимовна. – Ешь и радуйся!

– Да, Ирочка утречком бегала в гости в купе к одному профессору, – сообщила Лида. – Он пока там один. Его попутчица, доярка, вроде уже вышла на своей станции. А вот он… совершенно один. Наверное, скучает.

– Понятно, – махнул рукой Палахов. – Вам мало показалось того, что было вчера? Вы прямо меня удивляете со всех сторон!

– Да я ведь никуда не ходила, – сообщила Лида. – Я верна тебе, мой генерал.

– Очень хочется верить, – проворчал он. – Да ладно… Я же не эгоист. Надо и с людьми делиться тоже.

– Неужели ты предполагаешь, что у меня там могло что-то произойти! – почти возмутилась Ирина. – Мы поговорили раза три-четыре об испанской живописи прошлого столетия. И всё! Уже на всё остальное не осталось времени.

Палахов понимающе кивнул головой. Ясно. Искусство требует жертв. Они безмолвно и сосредоточенно перекусили, и колбаса оказалось не такой уж и плохой. Впрочем, и у них имелся солидный запас консервов. Но они – на потом. Всё некогда сходить в ресторан и основательно запастись продуктами.

Как водится, они немного поговорили о жизни. Заодно удивились, что к ним, да и в некоторые соседние купе, пока не подсаживают пассажиров. Ведь лето! Пора отпусков…. Оказывается, есть ещё свободные места в их поезде. Или кто-то железнодорожный… и главный попросту ловит ворон.

Но им, едущим к новым встречам и событиям, всё равно. Главное, что едут именно они. На остальных… Нет, не то, что бы плевать, просто тут каждый сам себе… дирижёр. Пусть, как ноль, без палочки, но руководитель незримого оркестра… Есть такой. Мы часто его не видим. А когда он возникает перед нашими глазами, то, получается, что мы переутомились. Но отчаянно и назойливо верится, что до «психушки» нам ещё далеко. Ничего не поделаешь, погрязли в заблуждениях, как навозная муха в чашке с мёдом.

– Уже утро. А мне, считай, совсем скоро выходить, – сквозь зубы сказала Лида, – в Иркутске. Поэтому, Аркадий, я считаю, что должна провести остатки своего поездного времени рационально.

– А кто говорил вчера вечером, – возмутился отставной офицер, – что хватит пошлого секса, что всё надоело?

– Мой генерал, – возмутилась Лида, – ты солдафон и совсем не понимаешь шуток… Причём, вчерашних, которые давно уже в далёком прошлом. Мы шутили. Понял? Мы имеем на это право. А теперь…

– Если у Лиды сводит скулы во время возбуждения её женского естества, – Ирина вытерла платочком подбородок, – то у меня происходит обильное выделение слюны. Естественная реакция.

– У вас, мои дорогие девочки, – заметил Аркадий Дмитриевич,– выделяется не только слюна и сводит не только скулы. И я заметил, что с вами такое происходит постоянно. Ну, что поделать. Придётся мне и в светлое время суток работать за двоих. Надеюсь, что через полчаса, в Красноярске, к нам, в купе, подсадят не страстную женщину восточного типа, а какого-нибудь здорового казака. Во всяком случае, мне сделается немного полегче.

– Аркаша зачастую казаки бывают здоровые, – поделилась опытом Ирина, – а вот их «казачата»… в плавках очень мелкого калибра.

– Мелкие – ещё терпимо, – критически заметила Лида. – Случается, что «инструменты» у них не стальные, а, как бы, тряпочные, без всякого намёка на перспективное затвердение.

– Поскольку у Лиды скулы сводит всё сильнее и сильнее, мой долг, в первую очередь, оказать сексуальную помощь именно ей, – Палахов ни на минуту не забывал, что он добрый и отзывчивый человек. – Просто у меня имеются опасения, что Лиду, таким образом, от томительного ожидания радости, может парализовать. От нетерпения. Начну с неё. Это будет справедливо. Да и мой ныряющий «кузнечик» уже готов нырять и нырять.

Ирина хотела возмутиться, но передумала.

Бог с ней, с Лидой, пусть лезет в «рай» без очереди. Но, всё-таки, Ирина Трофимовна сказала Палахову:

– Опять я на вторых ролях! Ну, хорошо. Я понимаю всё, Аркаша. Но только не называй меня и Лиду Жанной. Нам это надоело. Не тяни время, Аркадий! Если я захлебнусь собственной слюной, то вся ответственность ляжет на тебя, Аркаша.

– Не думаю так, – возразил Аркадий Дмитриевич, – потому, что, если я и сексуальный инструктор, то, всего лишь, любитель. Не профессионал. У меня не имеется специального патента на оказание неотложной эротической помощи.

– Ну, довольно, Аркадий Дмитриевич, заниматься вагонной риторикой и купейной философией! – сказала Лида, нетерпеливо ёрзая на постели. – Я хоть и в единственном числе, но уже… столпилась. Я уже вся обнажена и давным-давно расставила и подняла ноги. А Ирочка пока может тщательно готовится к сексуальной процедуре. Твоего удалого «кузнечика», Аркадий, хватит на половину женской части всего пассажирского поезда. Я в этом уверена.

С протяжным вздохом Аркадий Дмитриевич стал снимать с себя майку и трусы, аккуратно складывая одежду прямо на столик.

Потом он лёг на изнемогающую от нахлынувших страстей Лиду, отправил своего ныряющего «кузнечика» в очередную командировку и, начиная движение, сказал:

– Доброе у меня сердце. Никому не могу отказать.

– Делайте своё дело, желательно, побыстрей! – распорядилась Ирина. – У меня нет никаких сил, на вас смотреть. Лидочка, а ты подними левую ногу повыше. Это дружеский совет. Вот так. Молодец! Я хочу, чтобы тебя Аркаша достал тебя до глубины… души.

– Этот ретивый мужик, Ирочка, с любой точки достаёт, – Лида часто и тяжело дышала. – Мы быстро всё сделаем. А потом я часа два продержусь… до следующего соития. Раньше ведь, как-то, и больше терпела. Но теперь на свободу вырвалась, на оперативный простор.

– Как ты можешь, Лида, в такой ответственный и торжественный момент так много болтать? – как педагог, сделала ей справедливое замечание Ирина. – Если не прикусишь язык, я тебя немедленно заменю.

– Ирочка, не отвлекай меня,– сказал Аркадий Дмитриевич. – Никак не могу сосредоточиться на главном. Ага, вот оно, вроде бы, подходит… Есть! Да, я, как всегда, молодец! Ай, да, Аркадий, ай, да молодец!

Ясно, Лемакина, как могла, понимала, что нельзя завидовать чужому счастью. По этой причине сурово молчала и только методично теребила свой клитор почти основательно одеревеневшими пальцами правой руки.

Поезд начал постепенно сбавлять ход. За окнами показались улицы и высотные дома большого города.

– Пора нам рассоединяться, расстыковываться, – сказал Маше проводник Гриша, вставая с неё и надевая брюки. – Надоело! Станция за станцией! По-человечески дело закончить не дают. Я же в этом плане бываю очень ранимым и впечатлительным. Красноярск к нам приближается.

– Ты попутал, Гришенька, – уточнила Мария, – не Красноярск к нам приближается, а мы к нему.

– Какая разница!

– Конечно, если по три-четыре часа гонять… туда и сюда, без толку, – Маша тоже встала и оделась, – то можно умом повредиться. Да и начинать такую лечебную процедуру не стоит. Не думаю, что она шибко полезна для моего здоровья. Одно шарканье беспутное получается. Постоянно болтается какая-то мясная тряпочка между моих ног и… всё! А где огромный и твёрдый мужской половой член? Где он, Гриша? Куда ты его дел?

– Где? Может, он в сказках под названием «Тысяча и одна ночь». Я смотрю, Машка, много ты в сексе соображаешь. Вон йоги индийские один заход на трое суток растягивают и считают это большим достижением воли, ума и прочего.

– Не думаю, Гришенька, что у них половое бессилие считается верхом совершенства. Там, как я понимаю, долго ничего не падает… А мне бы чего-нибудь понадёжнее. Хотя бы осчастливил минут на десять-пятнадцать. Вон другие-то… Впрочем, лежи, однако. Силы восстанавливай, а я пойду пассажиров новых принимать и от старых избавляться.

– Опять к своему инструктору по пешему туризму отправилась?

– Гриша, ты проводник или… как?

– Проводник. А что?

– А то, что инструктор по туризму уже сошёл на своей остановке, ещё ночью. И даже не успел со мной ни разу попрощаться.

Она торжественно и с чувством собственного достоинства вышла из служебного купе, держа в руке красный флажок.

Поезд резко остановился, и пассажиры с чемоданами заспешили покинуть вагон. Им приветливо махала рукой проводница Маша. Среди других пассажиров В него среди других вошёл импозантного вида и довольно представительный, но пожилой мужчина с большими чёрными усами и встал прямо у входа, поставив между ног огромный чемодан. По сути, это был старик, но крепкий и почти не седой.

– Вы бы, гражданин, прошли бы на своё место, – укоризненно, но не назойливо сказала ему Маша,– а то сгрудились прямо у входа и всех задеваете, куда попало чем-то твёрдым между карманами брюк.

– Да это, уважаемая, совсем не то, что вы предполагаете, – усатый засунул руку в карман. – Это у меня большая курительная трубка. Тьфу ты, чёрт, потерял курительную трубку! Непривычно будет без неё.

Он резво упал на четвереньки и стал старательно искать пропажу.

Спешно, в самом пожарном порядке, завершил половой акт, уже с Ириной, Аркадий Дмитриевич. Он не стал залёживаться, по-молодецки соскочил с партнёрши и резво оделся. Ирина тоже привела себя в порядок. Надо было спешить. Они не сомневались, что в Красноярске в их купе обязательно «подсадят» пассажира и не ошиблись. Так и произошло.

Проводница Маша, когда уже поезд тронулся, проводила в их купе того самого чёрноусого мужчину и сказала:

– Вот привела вам соседа, господа-товарищи. Только к тебе лично, Аркадий Дмитриевич, убедительная просьба: не высаживай его, где-нибудь, в Ангарске или Иркутске. Пусть человек спокойно едет до своего Улан-Удэ. Запомни, Аркадий Дмитриевич, он едет до станции Улан-Удэ! И город такое же название имеет.

– Да мне всё равно! – с обидой ответил Аркадий Дмитриевич. – Пусть едет со мной до самого Владивостока или даже дальше, до японского острова Хоккайдо.

– Никакие такие Хакайды мы не проезжаем. – Маша вновь обратилась к черноусому. – А ваша, гражданин, полка вторая. Вот именно эта, где мирно отдыхает основательно обглоданный рыбий скелет. Через десять минут приходите ко мне за постельным бельём. И не выходите из поезда там, где прикажет вам вот этот дикий мужик. У него имеется страшная тяга делать гадости добрым людям. Он родился негодяем! Это надо учесть.

– Но тут уж мне решать, где мне выходить, уважаемая госпожа проводница, – выразил протест черноусый гражданин. – Я свободный гражданин свободной страны. По, крайне мере, так пишут в газетах и утверждают по телевидению. Если шутят, то я здесь не причём.

Он бросил чемодан наверх, в багажный отсек, потом брезгливо швырнул рыбью кость, лежащую на его полке прямо в окно поезда, набирающего скорость.

– Понакидали здесь дряни всякой! – констатировал черноусый господин и тут же убеждённо заметил. – Эта селёдка погибла такой молодой. А ведь могла бы ещё пожить.

Проводница Маша вышла из купе, не желая принимать участие в разговоре об особенностях развития и среде обитания морских существ, в частности, различных рыб. Она никогда в своей молодой жизни не интересовалась секретами ихтиологии, и это никак не отразилось на её судьбе.

А рыбий скелет, в свою очередь, пролетев несколько метров, застрял в пышной причёске одной из пассажирок в девятом купе, которая на секунду высунула голову в окно. Решила помахать рукой смуглому водителю микроавтобуса, который мчался по шоссейной дороге, параллельно поезду. Улыбчивая шатенка, лет сорока пяти.

Он темпераментно обеими руками ответил на её приветствие, оставив руль, и съехал в кювет. Его автомобиль капитально, всеми четырьмя колёсами, увяз в придорожной канаве. Дело случая. Моложавая брюнетка, только что махавшая рукой «бедному Акопу», поправив прическу, присела за столик.

Её сосед по купе, средних лет мужчина, внимательно посмотрел на рыбий скелет, запутавшийся в пышных чёрных волосах попутчицы.

– Вы почему-то с таким нескрытым и явным интересом смотрите на меня? – она, конечно же, кокетничала, на всякий случай. – Ну, конечно, я привлекательна! Красоту не спрячешь. Да и зачем?

– Не могу никак понять современной моды, – недоумевал он.– Дамы стали настолько оригинальны, что даже причёски украшают, гм-мэ, довольно своеобразными вещицами. Какая-то странная брошь…

– Что ж, мне приятно, что вы обратили внимание на мой черепаховый гребень.

– Ну, если это черепаховый гребень, тогда я – амурский тигр, или, в крайнем случае, бенгальский. Тот поменьше размером.

На этом они и закончили свой краткий диалог, абсолютно не понимая друг друга. Окрылённая собственной красотой дама с рыбьим скелетом на голове вышла в тамбур. Допустимо, что она находилась не только в дороге, но и в постоянных поисках новых знакомств и впечатлений. Кстати, они не обязательно должны быть эротическими.

Черноусый, уже солидного возраста гражданин, попутчик пассажиров из седьмого купе, сидя за столиком, рядом с Лидой, долго не молчал. Он аккуратно подкрутил пальцами правой руки концы пышных чёрных усов и сказал:

– В миру меня зовут Степан Петрович Погребной. Но вот уже более десяти лет, поскольку я великий и довольно известный маг и чародей, меня называют Степан-ведун. Гипноз, магия, колдовство, читание или читка мыслей на расстоянии, лечение, диагностика, привороты, отвороты, заговоры, наговоры и… приговоры – для меня, плёвое дело. Я занимаюсь более серьёзными вещами – открываю таинства в неразгаданном и непонятном. Короче, зовите меня просто – Степан-ведун.

– Мне, майору в отставке доблестных мотострелковых войск по уставу не полагается, – пояснил Аркадий Дмитриевич, – верить…

– …верить в чудеса. Знаю! – продолжил Степан-ведун. – Но тебе, ещё молодой, грешник, Аркаша, по твоим собственным убеждениям, вполне, не возбраняется стихийно совокупляться с женщинами всех национальностей и возрастов.

– Но я же не эгоист, – пояснил Палахов. – Не могу же я думать только о себе, когда вокруг столько народу… женского.

– Ясно вижу, что ты через три с половиной месяца, снова окажешься в своём военном городке, не так уж и далеко от Подольска, в гостях у одной очень молодой дамы…

– Поимею какое-нибудь страшное венерическое заболевание? – с волнением спросил Аркадий Дмитриевич. – Или что?

– Не перебивай, когда говорит великий гуру и аватар, – предупредил Степан-ведун. – Я не сказал тебе ничего, Аркадий, о каких-то болезнях. Повторяю для простых жителей Земли, смотрящих, но ни хрена не видящих. Ты в самом Подольске у одной очень молодой дамы будешь пользоваться большим успехом.

– А что произойдёт потом? – Аркадий Дмитриевич широко раскрыл рот. – Меня утопят или съедят живьём?

– Почти что, – однозначно ответил маг и чародей. – Через год женишься на ней, на Жанне. А потом, когда очень скоро к тебе придёт чёрная судьба импотента, она сдаст тебя в Дом престарелых. Кстати, она прибёрёт к своим руках не только твою квартиру в военном городке, но и все твои денежные накопления. Я знаю, что кое-что в этом плане у тебя имеется.

Майор в отставке был раздосадован тем, что мудрый старик, довольно точно описывает эту самую не очень адекватную и, оказывается, весьма и весьма опасную и коварную Жанну.

Аркадий Дмитриевич был вынужден кое с чем согласиться, но всё остальное, высказанное дорожным гуру, категорически отметал в сторону.

– Ты кое-что определил правильно, почтенный волшебник, в особенности, угадал моё имя и отчество, – закивал головой Палахов, как гусь, только что вышедший из пруда. – Но на счёт того, что я буду сдан в Дом престарелых, ты пролетел, как фанера над Парижем. Ты погорячился!

– Аргументируй свои возражения, господин майор в отставке, – предложил ему Степан-ведун, – Я готов тебя внимательно выслушать.

– Все верно, – сообщил Палахов, – кое-какие денежные сбережения у меня есть. Но у меня не только в военном городке, но и в Подольске имеется большая трёхкомнатная квартира. Её моя покойная бабушка оставила мне в наследство. Кроме того, имеется и автомобиль «Нисан», почти что новый. Я, вполне, в жизни устроен. Даже если эта самая Жанна отнимет у меня однокомнатную квартиру в военном городке, то я от этого особо не обеднею и не пострадаю.

– Да уймись ты, успокойся, Аркадий! – заверил отставного офицера Степан-ведун. – Это самая Жанна абсолютно всё твоё добро присвоит, а тебя отправит в Дом престарелых.

После этих слов Палахов больше ничего не сказал, ушёл в себя.

Личность черноусого волшебника и мага после его предсказаний сразу же вызвала определённый интерес у Ирины и Лиды.

– Вы, на самом деле, настоящий волшебник, Степан Пет… э-э, Степан-ведун, – восторженно произнесла Ирина. – А не могли бы вы угадать моё имя?

– Запомни, женщина, я ничего не угадываю. Я всё и про всех знаю, Ирина. А твою прекрасную попутчицу зовут…ага… Лидия. – не сомневаясь, сказал Степан-ведун. – Ты сделала самый прекрасный рисунок в своей жизни, чётко и абсолютно точно нарисовала гениталии Лиды. Выполнено прекрасно и вдохновенно. Но все подробности потом.

– Колоссально! – Лида была в восторге. – Так и получилось. Ирина отобразила мою «штучку», которая между ног, очень здорово. Могу её сейчас показать! Она у меня интересная и почти не смешная.

– Не надо! – остановил порыв Лиды волшебник и маг. – Я всё прекрасно вижу и сквозь одежду. Это очень просто.

– Поразительно! – эмоции переполняли Лемакину через край. – А что вы ещё можете, уважаемый Степан-ведун?

– Я всё могу. Но прежде я должен основательно возразить Аркадию и доложить ему, что он свои сбережения в размере двух миллионов ста тридцати семи тысяч рублей и пятидесяти пяти копеек, – предупредительно пояснил Степан-ведун, – очень скоро переведёт на счёт своей худосочной, будущей жены, очень жгучей брюнетки, Жанны. Я уже подсчитал набежавшее проценты на твоей сберегательной книжке, офицер Аркаша.

– Всё ясно, – убеждённо сказал Палахов. – Ты, Степан, никакой не ведун, а самый обычный английский шпион… со средними способностями. Типа, агент «ноль-ноль-семь». Собрал обо мне информацию в социальных сетях. Только зачем? На какой чёрт тебе это надо? Ты же ведь, на самом деле, иностранный разведчик? Или я ошибаюсь?

– Тихо, господин балабол! – Степан-ведун поднял правую руку верх. – Духи сейчас сообщили мне, что, возможно, ты встретишься со своей Жанной, причём, очень скоро во Владивостоке. Кстати, она успешно почти сразу же прокутит с любовниками деньги, вырученные за твою однокомнатную квартиру в военном городке.

– А что произойдёт потом? – издал тяжёлый вздох Палахов. – Мне хотелось бы знать некоторые подробности.

– Потом она очень скоро доберётся до твоей трёхкомнатной квартиры в Подольске, – сказал мак и волшебник. – А твой подержанный автомобиль «Нисан» она подарит человеку, чьё имя начинается на букву «п». Пётр или Павел, возможно, Пантелей. Вся беда твоя в том, что ты считаешь женщин людьми второго сорта. Не надо, Аркаша, рубить сук, на котором сидишь.

– Во-первых, я их не рублю… никаких сук и на них не сижу, – возмутился Палахов. – А во-вторых, никто не давал вам право, сенсей Степан, то есть тебе, Степан-ведун, оскорблять моих дам, называть их так, как называют собак женского пола. – Какие же они суки? Они, вполне, нормальные молодые женщины. Только раскрепощённые, эмансипированные слегка. Самую малость.

– В таком случае, мне недосуг вести беседу с неразумным человеком, – махнул рукой Степан-ведун. – Куда приятней общаться с уличным фонарём. У него гораздо больше разума и земного, и космического. Повторяю, мне не досуг.

Но Палахов чётко и определённо зациклился только на том, что ему послышалось.

Впрочем, от волнения отставной майор уже воспринимал окружающий мир по-своему. Разумеется, причиной стало напоминание о летающей Жанне.

– Но, господин доктор магических наук, ты пытаешься обидеться на меня, а сам опять намекаешь на каких-то сук. – Аркадий Дмитриевич не сомневался в том, что он прав.– Обижаться на тебя должен весь наш дружный коллектив.

– Воистину, признаю, что я не совсем прав, – как бы, признался Степан-ведун, – ибо не учёл, Аркадий, что от всего услышанного ты впал в транс. Короче говоря, у тебя немного в «башне» заклинило. Если бы получилось иначе, то ты не стал бы путать кислое с пресным.

– Тут у любого заклинит, – Лида встала на защиту отставного офицера. – Вы такие перспективы Аркадию Дмитриевичу нарисовали, что, хоть стой, хоть – падай. Неужели он, когда-нибудь, мечтал закончить свою жизнь абсолютно нищим и, при этом, в Доме престарелых.

– Причём, импотентом, – подметила Ирина. – Какой кошмар! Да и спасения от этого нет. Судьба! В следующий раз, когда Жанна прилетит к тебе ночью, в купе, гони свою её, отсюда, Аркаша, в три шеи! Скажи ей прямо и открыто, что тебе нынче не до сук.

– Спасение есть от всего, – убеждённо сказал Степан-ведун. – Для того, чтобы избежать встречи с сексуальной вампиршей, брюнеткой Жанной, тебе, Аркадий, когда приедешь во Владивосток, ночью, в полнолуние, рекомендую сорвать на кладбище, можно на Морском, василёк. Когда сорвёшь его, срочно езжай на станцию Седанка, пойди к морю и брось цветок в воду, с закрытыми глазами. При этом говори: «К тебе, Жанна, твой суженный наряжен! А я, раб божий Аркадий, муж не настоящий, мимо проходящий! Аминь!». Для надёжности тебе, Аркадий, в самое ближайшее время, желательно сменить место жительство, имя, фамилию и…

– И пол, – подсказала Ирина.

– Я хотел сказать «внешность», «обличие», – Степан-ведун уже не удивлялся неведению людскому. – О всяком непонятном не имею представления. Не желаю даже в подобную бесовщину вникать.

– Ты предполагаешь, Степан-ведун, я начну спиваться после того, что ты мне поведал? Не получится! – твёрдо заверил всех Аркадий Дмитриевич. – Правда, я теперь ненавижу всех брюнеток нашей планеты. Но я никогда не робел даже в самых горячих точках Земного шара! Взвейтесь соколы орлами! Понятно?

При этом Палахов с невероятной, можно сказать, вселенской гордостью посмотрел одним глазом на Степана Петровича.

Но колдун был невозмутим и просто заметил, прищурив глаза:

– Самая горячая точка, где ты, Аркадий Дмитриевич, побывал, это чукотский посёлок городского типа Билибино. Середина марта… не прошлого года. Это произошло почти больше десяти лет тому назад. Побережье Северного Ледовитого океана. Будто не смотрю в минувшее, а нахожусь там. Всё вижу!

– Замолчи, колдун! – предупредил Аркадий Дмитриевич. – Учти, ты несёшь уголовную ответственность за разглашение военной тайны!

– Как интересно! – воскликнула Лида. – Что на Чукотке тоже когда-то шла локальная война? А я и не знала.

– Вряд ли можно, Лида, назвать локальной войной тот период времени, когда учитель физики местной школы Помидоров очень заинтересовано и довольно успешно бил кулаками физиономию и другие части тела армейского служащего, старшего лейтенанта Палахова Аркадия Дмитриевича.

– За что же учитель обижал нашего Аркадия? – удивилась Лемакина. – Ведь он у нас во всех отношениях положительный.

– За попытку совращения его жены Антонины, местной аборигенки… в пятнадцатом поколении, – поясни Степан-ведун. – Надо сказать, что Тоня никому не отказывала. Просто тебе, Аркадий, не повезло. Ты не успел с прекрасной чукчанкой вступить в интимную связь, зато поучаствовал в небольшой локальной войне, как выразилась Лида, и потерял два зуба.

– Он, этот Помидоров, хоть и учитель, а полный дебил, но дерётся очень хорошо, – констатировал Аркадий Дмитриевич. – Мы с ним огненной воды, то есть спирта, выпили ни одно ведро. А его Антонина сама проявляла инициативу. Но у меня на неё никак не поднималось… настроение. Мой «кузнечик» не очень-то хотел туда нырять.

– Это правда, – согласился с ним Степан Петрович. – Констатирую. Особого желания с твоей стороны не проявлялось. Так. Обычное дежурное состояние.

– Всё, как там тебя, Степан-ведун, – обозлился Палахов, – прекращаем балаболить о грустном и неприятном. Ты вот, как я понял, человек бывалый и старый. Так лучше расскажи нам о чём-нибудь… сексуальном.

– Всё ясно. Это можно, – заверил Степан-ведун. – Может быть, что-нибудь и расскажу.

– Правда, в вашем возрасте, – заметила Ирина, – вроде бы, о сексе говорить и даже что-то вспоминать в этом направлении, не совсем, что ли, прилично.

– Я слегка займусь дидактикой и в назидание подрастающему поколению определённо замечу, – нравоучительно сказал Степан-ведун, – что мы, будучи молодыми, в семидесятые-восьмидесятые годы минувшего века, занимались не только чтением работ Карла Маркса. Всё у нас было – и стрелки, и тусовки, и кабаки, и совершенно тупые, ни чем не обоснованные разборки по пьяной лавочке…

– Неужели, правда? – удивилась Лида. – С трудом вериться.

– Но, увы, это, к сожалению, так, – вздохнул Степан-ведун. – Я тоже был молодым и тоже порой впадал в грех. Но, возможно, я поделюсь своими воспоминаниями эротического плана. Правда, есть проблема.

– Какая? – поинтересовалась Лемакина. – Интересно узнать.

– У одной из вас, дамы, во время подобных откровений сводит скулы, у другой – обильно выделяется слюна. Лучше уж мне помолчать.

– Это верно, – засмеялся Палахов. – Такое с Ириной и Лидой происходит… временами.

– Но подобного наблюдаться больше не будет, – пообещал пожилой экстрасенс и колдун. – Я говорю на счёт активного выделения слюны и паралича скул. Всё это уже ушло в прошлое. Так решил я, великий Степан-ведун! Аминь!

Ирина и Лида с благодарностью посмотрели на Степана-ведуна.

Помолчав немного, маг и волшебник сказал:

– Я прекрасно понимаю, что вы, дамы, желали бы осмотреть и оценить то телесное «оружие», которое всегда при мне и убедить меня применить его на практике.

– Ну, если вам не трудно, Степан-ведун, – сказала Ирина, уже не брызгая слюной.– Мы были бы очень вам признательны.

– Пожалуй,– обычно, не сквозь зубы произнесла Лида. – Можно и посмотреть.

– Ну, что ж, наблюдайте! – Степан-ведун приподнялся с места, снял брюки и вывали своё хозяйство прямо на стол. – Я думаю, что мой «друг» выглядит не так уж и дурно.

– Вот это у вас и богатырь! – восхитилась Ирина.– Я надеюсь, великий аватар и гуру Степан-ведун, вы «угостите»… нас с Лидочкой.

– Какая прелесть! – Лида схватила огромный «корень» обеими руками. – Ничего, что я его трогаю?

– Это ничего. Прошу прощения, дамы, – предупредил Степан-ведун, – но он у меня, как бы точнее выразиться…

– Сильный и могучий? – не без зависти спросил Аркадий Дмитриевич.

– Не сильный и не могучий, – пояснил Степан-ведун. – А уже дет пятнадцать, вообще, не встаёт. Мне уж, простите, уже давно за семьдесят лет. Это я так молодо выгляжу. А вот он своё уже отработал. Нормально трудился, без рекламаций и претензий.

– Но хотелось бы жить сегодняшним днём. Как же мы несчастны! – растрогалась Ирина. – Не жизнь, а вечная мука!

– Да, мир жесток и непредсказуем, – дала оценку создавшемуся положению Лида.– Такой, можно сказать, огромный механизм, а не действует. Потянешь ручки к светлому и радостному, а тут злая судьба, бац-бац, тебя по рукам. А я ведь уже два раза… закончила.

Чисто интуитивно Лемакина извлекла из своего кейса лист белой бумаги и простой карандаш. Очень быстро и умела она срисовала фаллос Степана-ведуна в комплексе с остальными частями его полового органа. Эскиз, набросок будущей картины спрятала в кейс. Пусть лежит, потом он обязательно пригодится.

Но Степан Петрович и на самом деле был великим экстрасенсом, поэтому не терял бодрости духа.

Он с ухмылкой, почему-то, взглядом пробежался по потолку и углам купе. Как будто, искал поддержи от незримых и могучих железнодорожных духов-элементалов. Кивнул головой и громко кашлянул.

– Дорогие дамы! – торжественно сказал Степан-ведун.– Я способен на любое чудо. Я сейчас прикоснусь правой рукой к вашим головам, и у вас пропадёт даже самое элементарное сексуальное желание. Действует три часа. Я уверен, этого будет достаточно.

Как он сказал, так и сделал, Степан-ведун прикоснулся к головам Ирины и Лиды – и чудо произошло.

Ирина от удивления открыла рот, а Лида сказала:

– Вот это фокус! На самом деле полегчало!

– Но, позволь, Стёпа, – по-свойски сказал ему Аркадий Дмитриевич, – если тебе, колдуну, очень захотеть, то у тебя всё получится.

– Вот именно, – подтвердил Степан-ведун. – Я очень захотел, и у меня уже почти всё получилось. Ты же сам всё видел.

– А не мог ли ты за умеренную плату сделать так, – сказал Палахов, – чтобы мой правый глаз начал всё видеть чётко и ясно.

– Тут надо действовать по-другому, – пояснил Степан-ведун. – Тебе необходимо найти в вагоне этого поезда уже созревшую в половом плане девственницу и попросить, чтобы она тебе плюнула в правый глаз.

– Да пусть она мне даже помочиться на него, – сказал Палахов, – лишь бы это дало положительный результат.

– Нет, мочиться ей в твой глаз не следует, – пояснил Степан-ведун. – Человеческая слюна обладает более мощными магическими возможностями, чем моча.

– Верится с большим трудом, – честно признался Аркадий Дмитриевич. – Но если зрение бы восстановилось, это, разумеется, было бы здорово.

– Всё так и произойдёт, – заверил Палахова маг и волшебник. – Зрение твоё придёт в норму. Стопроцентная гарантия, и службу продолжишь.

– Ерунда, конечно, полная, – пробормотал Палахов – Но всё это приятно слушать. Мне бы ещё от летающей Жанны избавиться, и всё было бы в норме.

– Но тут уж ты думай и действуй сам, Аркадий, – сказал волшебник и маг. – Всё зависит от тебя. Старайся не попасть в её сети, и тогда всё доброе сбудется.

Но Ирина и Лида напомнили Степану-ведуну, что он отвлекается от самой основной и животрепещущей темы.

Они ведь с нетерпением ожидали, что вот-вот совершится настоящее чудо. Маг и, по большему счёту, даже не волшебник, а экстрасенс всё ещё держал в своих крепких руках свой мощный половой орган.

– Настал момент оживления «механизма»! – торжественно объявил он. – Только поэтому я решил сойти с поезда не в Улан-Удэ, а в Иркутске. Я женюсь на тебе, Лида! Я тебя не спрашиваю, я просто ставлю в известность. А потом мы поедем, в мою ставку, в Улан-Удэ. Это судьба.

– Я тоже вас полюбила, Степан Петрович, – честно и открыто призналась Лида. – Но если у вас… не функционирует, то мы не сойдёмся характерами. Мы – разные люди.

– Всё будет в норме, – заверил её Степан-ведун. – Я могу делать самые невероятные чудеса и торжественно клянусь, что моё настроение затвердеет, как кол, и таковым останется… до гробовой доски. Будь она трижды не ладна! Ну-ка, притронься рукой к моему «голубку». Сейчас почувствуешь, своими пальчиками ощутишь явные изменения.

Лида прикоснулась к мощному фаллосу Степана-ведуна и оторопела, и сказала;

– Произошло великое чудо! Я твоя навеки, Степа!

В этот момент она говорила правду.

У Степана-ведуна и Лиды их соитие началось не стремительно, но протекало нормально, в заданном режиме. Ирина о чем-то задумалась, а тут, как раз и к отставному майору воспоминания подкатили. Из дальней молодости явились – не запылились. Но, в основном, они были о сновидениях, в частности, о летающей Жанне.

Но завершились очередные воспоминания отставного майора, всё же, не так скоро, но закончились. Они завершились почти синхронно с окончанием седьмого полового акта между Степаном-ведуном и Лидой.

А пассажирский поезд набирал скорость, летел всё дальше и дальше. И перед ним по стойке смирно, вдоль железной дороги, вставали поваленные шпалы, деревья и даже пьяные ночные бродяги.

Потом, как-то, даже не сговариваясь, Ирина и Аркадий тоже занялись сексом. Ведь не только должны радоваться подаркам жизни Лида и Степан Петрович, есть ведь и другие… живые люди.

Они делали это старым дедовским способом. Палахов сверху, Лемакина – внизу. Производили движения медленно, можно сказать, вдумчиво и старательно. Примерно так, как какие-нибудь, фантастические антикролики в загадочных и жутких параллельных мирах. Задумчиво всё делали…

Что там вспоминала Ирочка во время их эротического сближения, совсем неважно. Главное, он майор, в отставке, утонул во время сексуального сеанса в собственной памяти. Пожалуй, гораздо глубже, чем своим детородным органом, в Иринином влагалище.

Оно, признаться, за короткое время их знакомства сделалось довольно просторным. Почти уже таким, что туда можно было засунуть две ладони и даже хлопнуть ими и сказать: «Браво!».

Но Палахов делать этого не стал, ибо владыками над ним вновь встали, всё те же воспоминания, в основном, о личных сновидениях. В них Жанна представала перед ним в самых невероятных ракурсах.

Взяв себя в руки, Аркадий Дмитриевич встал с полки, спустился вниз со второй полки и оправился побродить по вагонам. Ему срочно было необходимо найти девственницу. Ведь надо же было убедиться в том, что Степан-ведун не английский шпиона, а настоящий маг и экстрасенс, ещё врачеватель. Да ведь и пора уже было попытаться восстановить зрение.

В конце вагона, почти у самого тамбура, он обратил внимание на молоденькую рыжеволосую девушку, лет пятнадцати. Ему, конечно, было неудобно задавать ей вопрос интимного характера, но Палахов переселил себя и вкрадчиво ей сказал:

– Вопрос, понятно, вас очень удивит. Но мне очень важно, чтобы вы на него ответили. Я – Аркадий… Аркадий Дмитриевич.

– Меня зовут Юля, – сказала юная девушка. – Задавайте свой вопрос.

– Скажите мне прямо и честно. Вы девственника или… как?

– Я вам отвечу на него, если вы ничего не скажете моей маме. Она едет со мной в одном купе.

– Я никому и ничего не собираюсь говорить, Юленька.

– Вы мне тоже очень понравились, Аркадий Дмитриевич. У меня было не так и много мужчин. Может быть, девять или девятнадцать. Я готова прямо сейчас пойти к вам в купе.

– Нет, я тебя к себе не приглашаю. Ни в коем случае! Не в моих правилах связываться с детьми женского пола, даже если они уже физически готовы к эксплуатации. Это безнравственно и преступно.

– Чего же ты мне тогда, дядька, голову морочил?

Не зная, что ей сказать, Палахов быстрым шагом направился в тамбур. Затем отправился по вагонам. Но везде и всюду его ожидали сплошные неудачи. Роковое невезение. Такой вот получился нелепый расклад. Ни одной половозрелой девственницы ему так и не встретилось. Что же это такое? Наверное, весь мир сошёл с ума. Но, возможно, он был таковым всегда. Просто Аркадий Дмитриевич не обращал на это особого внимания.

Дорога длинная, и он обязательно отыщет то, что искал, что ему остро необходимо, если Степан-ведун, конечно, не шутит. А пока Палахов решил вернуться в свой вагон и знакомое купе, в котором скромно заберётся на вторую полку и немного подремлет.

В коридоре у окна он обратил внимание на миловидную шатенку, лет сорока пяти, у которой в волосах, на голове, упорно присутствовал знакомый рыбий хребет, недавно им же съеденной, вкусной и жирной тихоокеанской селёдки. Но Аркадий Дмитриевич раньше и представить себе не мог, что такие вот кости являются модным украшением даже для таких вот пусть симпатичных, но возрастных дам.

– Извините, – всё же, он не удержался и сказал, – но мне показалось, что ваша причёска украшена костями безвременно погибшей сельди. Это такая мода, простите покорно?

– Какая ещё мода? – обиделась дама. – Мою прическу украшает прекрасный черепаховый гребень, молодой человек.

– Но, кроме него, в ваших пышных волосах запутался набор рыбьих костей.

– Чего же вы тогда медлите? Снимите его с моей головы!

Отставной майор так и поступил и протянул позвоночник копчёной тихоокеанской селёдки миловидной женщине. Кто знает, может быть, он дорог ей, как память о чём-то необычном, невероятном и неповторимом.

Она взяла в руки рыбьи кости, бросила их на пол и принялась их свирепо и яростно топтать элегантными лакированными туфлями. «Удивительно, – подумал Палахов. – Я никогда не встречал женщин так умело исполняющим степ, азартно выбивая каблуками чечётку». Наконец-то, устав от энергичного танца, она тихо и робко произнесла:

– Ума не приложу, откуда на моей голове появились эти рыбьи останки. Вероятно, какой-то негодяй так жестоко и глупо пошутил.

– Мне показалось, – робко заметил Палахов, – что где-то я уже видел этот рыбий хребет. Но, возможно, я ошибаюсь.

– Да какая теперь разница. Главное, что вы спасли меня от позора, и вам, молодой человек я очень за это благодарна.

Чтобы сделать приятное незнакомцу, который вовремя обратил внимание на некоторые проблемы в её прическе, миловидная дама пригласила его к себе в гости, в своё купе. У неё имелось две бутылки с прекрасным французским вином, и они непременно должны побеседовать про жизнь за поглощением этого прекрасного напитка.

Находясь в смятении и в некоторых расстроенных чувствах, Аркадий Дмитриевич отказываться от приглашения не стал. Можно и поговорить с приятной на вид сорокапятилетней женщиной. Да и от эротики и секса можно отдохнуть, в конце концов. Но если она слишком уж настойчиво попросит, тогда, конечно…

Миловидная женщина сорока пяти лет сообщила, что осталась в купе совершенно одна. Её соседи, трое мужчин разного возраста, вероятно родственники, внезапно решили выйти в Красноярке. Наверное, вспомнили, что у них там какие-то неотложные дела. Так что, до следующей станции, до самого Тайшета, на станции которого ей выходить, несколько часов она будет находиться в гордом одиночестве.

Вино оказалось не таким уж и скверным и закуска к нему тоже: шоколадные конфеты и апельсины. Наверное, от недавних неудачных поисков девственницы Палахов довольно быстро захмелел и больше говорил, чем слушал. Многое рассказал он о своей непутёвой жизни миловидной даме Кларе Адамовне Синьковой, преуспевающему экономисту одной из солидных столичных частных фирм. Конечно же, его заботила летающая Жанна, о которой можно было ожидать всего, что угодно.

Сообщил он ей о своём незрячем правом глазе и о том, что искал в поезде непорочную, но половозрелую девушку. Она, по словам Степана-ведуна, плюнула бы Аркадию Дмитриевичу в правое око, и зрение бы почти сразу же восстановилось.

– Честно признаться, Клара Адамовна, – Палахов в очередной глаз осушил стакан и тут же налил в него очередную порцию вина, – я в подобные чудеса практически не верю. Но дело заключается совершенно в другом.

– Так в чём же, Аркадий Дмитриевич? – она с некоторым участием. – Понятно, что этот самый, прицельный плевок в ваш правый глаз, не изменил бы возникшую ситуацию к лучшему. У вас возникла ещё одна проблема?

– Мне в последнее время абсолютно ни в чём мне везёт. Даже девственницу в огромном пассажирском поезде мне не удалось найти.

– Вы просто плохо и не очень долго искали. Но я тоже немного захмелела и поэтому с большим удовольствием могу плюнуть вам в правый глаз. Смеха ради.

– Что ж тут смешного, Клара Адамовна? Вы можете меня заплевать с ног до головы, я не возражаю. Но какой в этом смысл?

– Самый прямой, Аркадий Дмитриевич.

– Мне приятно, что вы обладаете обострённым чувством юмора. Но мне нужна не опытная во всех направлениях женщина, а девственница. Вы чувствуете разницу?

– Да, чёрт побери, господин Аркадий! Сколько же ещё тебе усиленно намекать на то, что я такая и есть.

– Однако, я пойду в своё купе. Засиделся тут с вами. Спасибо за угощение. Было всё довольно хорошо.

– Сидеть и не двигаться! Я долго тебя слушала, теперь и ты послушай меня! Да поймите же! Я хочу вам помочь, Аркадий Дмитриевич. Вдруг получится.

Он кивнул головой и пока повременил уходить. Что ж, пусть эта уже довольно… взрослая женщина расскажет что-нибудь поучительное и о своей судьбе. Разве же он против этого? В принципе, торопиться ему особо некуда.

Довольно рассеянно Палахов слушал её рассказ о том, что в ранней молодости Кларочке строгие родители категорически запрещали до замужества опрометчиво идти на тесный сексуальный контакт даже с самим Аполлоном. Девушка была терпелива и послушна. Потом получилось в жизни Клары так, что все женихи, которые к ней сватались, не понравились ни её папе, ни маме.

Дошло до того, что к тридцати годам, она чувствовала отвращение, нет, не к мужчинам, как к приятным собеседникам, а к тем «инструментам», которые они носят между своих ног. Она, как-то чисто случайно, увидела, что это такое, на одной из московских улиц. Один незнакомый гражданин, не совсем в трезвом состоянии, вольно и свободно орошал мочой цветочную клумбу и при этом пел что-то… патриотическое.

Его задорное пение Кларе очень понравилось, а вот, как раз, то, что он держал в своих жилистых и мозолистых руках, привело Синькову если не в состояние шока, то вызвало у возрастной девушки глубочайшее чувство омерзения. Её не мог восхитить и вдохновить на что-либо непонятное и неприличное безобразный отросток, покрытый сморщенной кожей неопределённого цвета. Ужас, да и только!

Клара мужественно пережила этот момент. Правда почти на две недели потеряла чувство аппетита. Ей казалось, что на тарелках и даже в кастрюле с супом плавают мужские фаллосы, безобразные и страшные и при этом что-то ещё пытаются сказать.

– Всё это странно и даже, простите, дико, – выразил своё определённое мнение Палахов. – Может быть, вы, Клара Адамовна, лесбиянка или монашка?

– Ни одно, ни второе, ни третье! – немного захмелевшая госпожа Синькова азартно рвала пальцами шкуру апельсина. – И даже не состою в рядах никакой партии и не сектантка! Не считайте, что таких людей, как я, мало. Предостаточно и не только среди женщин, но и мужчин.

– Я об этом слышал. Но, как-то, вот в чудесах таких настойчиво сомневался. А теперь мне приходится на слово верить в этом странном поезде буквально всем.

– Так мне плевать в ваш правый глаз, Аркадий Дмитриевич, или погодить?

– Конечно же, плюньте, Клара Адамовна, если вас это не затруднит.

Особо не раздумывая, она наклонилась к нему, и смачно плюнула в правое незрячее око Палахова. Потом, на всякий случай, повторила эту процедуру ещё несколько раз. Зрение пока не улучшалось. Да ведь на такие перемены отставной майор особо и не рассчитывал, впрочем, как и в сказки не верил, которые о себе рассказывала ему гражданка Синькова. Видать, на неё вино подействовало, вот она и начала заговариваться.

Подвергая все последние новости сомнению, Палахов ей сказал. Как же она собирается дальше жить, если родителей её уже нет в живых, а детей не имеется. В старости одиночество – страшная трагедия.

– До чего же вы наивны, Аркадий, – улыбнулась она. – У меня уже выросли два взрослых сына. Получили образование. Женились. Я имею даже двух внуков и внучек. Вот еду в Тайшет. Оба моих сына, Артём и Валерий, со своими семьями проживают в этом небольшом, но замечательном городе.

– Но откуда же взялись дети, Клара, – удивился Палахов, – если вы, извините за выражение, девушка в свои взрослые лета?

– В чём проблема? Я взяла их в Доме малютки и усыновила.

– Теперь понял. Но мне показалось, что вы в разговоре с мужчинами улыбаетесь им и даже кокетничаете.

– А вы предлагаете мне без всякого предупреждения душить каждого встречного? Улыбаюсь не потому, что так положено, а просто жизнерадостная.

– Не обижайтесь, Клара Адамовна, но я хотел бы своим «кузнечиком», то есть фаллосом, проверить, на самом ли деле вы девственница или ввели меня в заблуждение.

– Ты, неблагодарный кабан, смеешь мне предлагать такое! Да я лучше умру, чем позволю кому-либо шевелить у меня между ног каким-то мерзким отростком! Я забираю свои плевки обратно!

– Ну, хорошо, Клара Адамовна, я погорячился, я не прав. Я не хотел вас обидеть или оскорбить. Но могу же я там… у вас потрогать пальцами вашу плевру.

Крайне возмущённая госпожа Синькова резко вскочила на ноги, схватила за шиворот отставного майора и вышвырнула из своего купе. Громко и витиевато ругаясь, она заперла дверь на замок, нервно повернув в левую сторону «флажок» защёлки.

Он вошёл в своё купе в подавленном состоянии. Не хотел обидеть славную женщину, но, всё-таки, сделал это. Но ведь он же даже и предположить не мог, что она такая, можно сказать, особенная.

Буквально вытащил или выдернул его из размышлений и раздумий нудный голос Степана-ведуна, который восторженно завопил:

– Великое чудо произошло! Я преодолел, благодаря тебе, юная женщина Лида, определённой частью своего теля земноё притяжение!

– Получается, Степан-ведун, что земля притягивала к себе ваш конец с такой силой, – догадалась Лида, – что он не был в состоянии нестояния. Никак не мог ваш «хвост», дорогой Степан Петрович, сделаться, хотя бы, сучком с задоринкой.

– Ты права, о, заря моих очей, Лидия! – сказал Степан-ведун. – В плане сексуальных возможностей до встречи с тобой я был, мягко сказать, очень земным человеком. «Сучок» мой уныло свисал вниз, но вот сама «задоринка» на его конце всегда выделялась внушительными размерами. И это давало мне надежду на то, что великое чудо произойдёт, свершится.

– Да, много у нас в стране слишком уж земных мужчин, – потусторонним голосом произнесла Ирина.– Не наблюдается у них никакого, даже слабого желания преодолеть притяжение Земли.

– Я не спорю, Степан-ведун. Информацию про всех нас ты хорошо считываешь с наших физиономий, – согласился Аркадий Дмитриевич. – Но разве это такое уж большое чудо, что твой пенис стал работоспособным? Я лично желаю настоящих чудес! Я их не вижу. Удиви майора в отставке доблестных Вооружённых Сил России! Душа жаждет удивления!

– Разве тебе мало того, Аркаша, – задал правомерный вопрос Степан-ведун, – что теперь у тебя стопроцентное зрение? Ты видишь меня и всех присутствующих обоими глазами. Ты понял это или нет?

Осознав, что произошло, и, ощутив себя зрячим на сто процентов, со слезами на глазах Палахов упал перед магом и экстрасенсом на колени.

Но тот скромно сказал, что благодарить надо не его, а ту славную девушку, которая плюнула Палахову в правый глаз. Отставной майор теперь ей по гроб жизни обязан.

Встав на ноги, Аркадий Дмитриевич, сказал тихо:

– Я на ней женился бы, но это абсолютно невозможно. Да и денег она у меня не возьмёт. Гордая и… особенная.

– Ты хоть сказал ей «спасибо»? – поинтересовалась Ирина. – Или ушёл от неё нагло, не оглядываясь, как страус.

– Примерно так и произошло, – вздохнул Палахов. – Но ничего уже не исправить.

– Да не мешайте же мне себя хвалить! – сказал Степан-ведун. – Я сегодня заслужил особого уважения к себе. Я один из немногих, кто в совершенстве владеет экстрасенсорным методом воздействия на живой и условно неживой объект.

– Любопытно, – Аркадий Дмитриевич начал относиться к Степану-ведуну с особым уважением. – Как же он называется?

– Очень просто, – ответил он. – Этот метод называется «МГиВ». Расшифровываю – «моментальный гипноз и внушение». В принципе, он давно взят на вооружение многими политическими кланами, приходящими к власти.

– Как это? – удивилась Ирина. – Что-то я не пойму.

Её блуждающий и временами даже растерянный взгляд убедительно говорил о том, что она до конца ещё не может поверить в то, что происходит.

Очень своевременно Степан Петрович подбадривающее подмигнул госпоже Лемакиной, и та даже нашла в себе силы и возможность улыбнуться. Степан-ведун встал с места и перевернул прямо на стол пепельницу, доверху заполненную окурками.

При этом великий маг и экстрасенс внимательно посмотрел в глаза отставному майору, но не так пристально, как это делает удав в молчаливом общении с кроликом или с другим лопоухим зверьком.

– Ну, на хрена, Стёпа, рассыпать окурки на столе? – сделал замечание магу Аркадий Дмитриевич. – Что в пепельнице лежали бриллианты какие-нибудь?

– Вот именно! Говорю пока для вас, Ирина и Аркадий! Это большая куча больших уже обработанных алмазов руками величайших ювелиров мира. – сообщил Степан-ведун. – Вы видите, как они сверкают! Они – великолепны, и они ваши! Жаль, но Лида этого ещё не видит. Она получит такую возможность чуть позже. А вы, подчёркиваю, ясно и чётко их… наблюдаете!

После этих слов Ирина и Аркадий Дмитриевич, сидя за столом, начали активно восхищаться солидной кучей ярко сверкающих бриллиантов. Их лица выражали удивление и восторг. Вот оно, моментальное обогащение!

Лида едва сдерживала себя, чтобы не рассмеяться. Она лично видела только груду окурков. Но Степан-ведун махнул рукой, и лицо её стало непроницаемо серьёзным.

– Лида, – сказал Степан-ведун,– теперь и ты видишь бриллианты. Но мы должны с тобой не о богатстве думать, а только о наших душах. Нам с тобой и нашего МРОТа хватит. А при случае мы всегда что-нибудь ещё и заработаем. В трудах родились в трудах и в иной мир уйдём. Людьми родись, ими и останемся.

Но, всё-таки, глаза у Лиды засветились.

Практическая отечественная магия и её не обделила возможностью очутиться в зоне удивлёния и восхищёния.

– Боже мой! Какая Красотища! – восхитилась Лида.– Я никогда не видела сразу столько бриллиантов.

– Пусть всё будет справедливо, – добродушно сказала Ирина, – сокровища надо поделить на четверых.

– Да, уважаемый Степан-ведун, – согласился с этим убедительным доводом Аркадий Дмитриевич, – я хочу, чтобы всё было по-честному. Тебе и Лидочке по праву полагается по двадцать пять процентов от найденного нами здесь, на столе, клада. Будем честными. Мы – люди порядочные и честные.

– Нам без надобности! Благодарствуем! – отказался Степан-ведун, раздеваясь и ложась рядом с Лидой. – У нас такого дерьма, то есть богатства, много, даже у меня в ставке, в ашраме, в Улан-Удэ. Без дела не сидим и со страждущими делимся, как и положено.

– Хорошо. Тогда нам больше с Ирочкой достанется, – пришёл к выгодному консенсусу Аркадий Дмитриевич. – А ты что решил вздремнуть, Степан Петрович?

– Да раза четыре для начала с Лидочкой добрым сексом заняться, стать единым целым, – просто ответил Степан-ведун. – Но вы не будете нас видеть и слышать! Точнее, нас просто нет! Мы… улетели!

И на самом деле, Ирина и Аркадий Дмитриевич увидели, как их попутчики растворились буквально на глазах. Но Палахова и Лемакину такое обстоятельство мало волновало. Внимание обоих привлекали только бриллианты, то есть окурки.

Аркадий Дмитриевич взял в руки жалкий сморщенный «бычок» и тихо, и весьма и весьма торжественно сказал:

– Обрати внимание, Ирочка, какая великолепная огранка у этого вот дымчатого, можно сказать, синевато-серого бриллианта. Да и немал он, почти сорок каратов. Уж я-то в этом разбираюсь.

– Никогда бы ни подумала, что обработанные алмазы могут быть такими прекрасными. Это большие деньги. Я брошу работу, и заведу трёх – четырёх породистых жеребцов.

– Хороший автомобиль, типа «Линкольна» гораздо приятнее. Я, признаться, к лошадям равнодушен.

– Под жеребцами я подразумевала, Аркадий Дмитриевич, крепких мужиков.

– Да-да, конечно, Ирочка. Я совсем забыл, с этими драгоценностями, о том, что существует ещё и здоровый секс. Жаль, что Степан и Лида куда-то улетели. Мне просто обидно, что они не соприкасаются с такой удивительной красотой.

Но им было не дано видеть и слышать того, как активно совокуплялись их соседи по купе. Она стонала, как морская чайка; а он – рычал, подобно африканскому льву, страдающему хроническим несварением желудка. Но всё, что когда-либо и как-то начинается, непременно, должно завершаться. Степан-ведун и Лида впали в дремоту.

Магический блеск «бриллиантов» притягивал Палахова и Лемакину, от них невозможно было оторвать взгляда.

– И мне тоже очень жаль, что Степан-ведун и Лидочка куда-то улетели, – разочарованно сказала Ирина. – Как непривычна вагонная тишина. Но, наверное, они скоро сюда прилетят. Мне так кажется.

– Несомненно. Поверь, Ира, почти подполковнику запаса и уже зрячему, и перспективному гражданину. Но давай ещё немного поговорим о прекрасном. – Аркадий Дмитриевич взял в руки очередной окурок. – Чертовски красив! Представь себе, что, возможно, в стремлении обладать им погибли десятки, нет, сотни людей. Представь себе!

– Да, жестокая штука жизнь! Я думаю, пока нет посторонних глаз, нам с тобой стоит разделить всё это на две равные доли, – Ирина достала из-под подушки сумочку, раскрыла её и взяла в руку большой окурок. – Можно, для начала, я возьму себе вот этот?

– Пусть будет так. Хотя, конечно, он стоит двух или даже трёх. Но пусть будет так, Ира. Моя доброта не знает границ.

Они так увлеклись делёжкой «клада», что даже не заметили, как в купе вошла проводница Маша. Она с нескрываемым ужасом наблюдала за тем, как двое пассажиров увлеченно делят окурки. Ирина клала их прямо в сумочку, Аркадий Дмитриевич – в большой носовой платок.

При этом ошеломлённая Маша почти не обращала никакого внимания уже на смирно лежащих – Лидию и Степана Петровича.

– Ирина, я и так иду тебе на уступки, – нервничал Аркадий Дмитриевич. – Но меня уже начинает возмущать и раздражать то, что ты выбираешь самые крупные и красивые экземпляры. Я тоже хочу быть богатым человеком!

– Ты обязательно им будешь, Аркаша. Всем военным пенсионерам государство периодически увеличивает сумму… выплат. Да и зачем нам сориться по пустякам?

– Ни хрена себе, пустяки! И причём здесь моя пенсия?

Проводница Маша робко достала из кармана нераспечатанную пачку сигарет и, вытянув дрожащую руку вперёд, осторожно пошла к столику. Она положила сигареты на стол. Доброе сердце заставило её так поступить.

– Мы в купе не одни! – насторожился Аркадий Дмитриевич.– Кто здесь?

– Кто здесь? – вздрогнула Ирина. – Кто?

– Это я, Маша,– очень робко, дрожащим голосом сообщила проводница. – Я дарю вам… пачку сигарет… бесплатно. Курить в купе нельзя, но вам разрешается.

– Убери руки со стола, Маша! – предупредил её Аркадий Дмитриевич. – Ты почему так бесшумно вошла сюда? Ты передвигаешься тихо и незаметно, как индеец из племени апачи. Меня такое настораживает. Впрочем, уже поздно, как говориться, после драки махать кулаками. Маша, вы никому не должны рассказывать то, что видели сейчас. Никому! Ты понимаешь?

– Я тебе, Маша, дам семь с половиной тысяч рублей, все свои наличные, – предложила Ирина. – Но ты должна обо всём молчать. Это… в твоих интересах.

– Не надо мне денег, – испуганно сказала Маша, – я и так…так… так…буду молчать. Я уже активно молчу.

– Ты права, Маша, – Аркадий Дмитриевич протянул ей окурок из общей кучи, – семь тысяч рублей – слишком малая плата за молчание. Вот этот щедрый подарок от нас с Ирой сделает тебя счастливой, Машенька.

Проводница никак не могла окончательно решить, смеяться ей или выть волчицей от нахлынувшего на неё ужаса.

Ирина тоже, взяв другой окурок из общей, уже очень маленькой, кучи, протянула его проводнице:

– Прими от нас ещё один бриллиант! Или ты хочешь, чтобы мы взяли тебя в долю?

– Я думаю, что и этого ей достаточно, – сказал с надеждой в голосе Аркадий Дмитриевич. – Ты продашь их, Маша, а на вырученные деньги купишь себе продовольственный магазин или даже пивной бар, может быть, даже в Подмосковье. Только продавай их осторожно, через очень хороших знакомых.

Маша с искажённым лицом от растущего и весьма необъятного страха попятилась назад и, почти теряя сознание, села на задницу.

Она тихо сказала:

– У меня в служебном купе имеется аптечка, господа. Но в ней только бинты, йод и средство от поноса. Психиатров мы с собой не возим. Вы, мне кажется, явно, утопились. Надо было поменьше… заниматься сексом.

Почти одновременно с постели встали обнажённые Лида и Степан-ведун, едва не наступив на Машу.

– Кто здесь? – поинтересовался Степан-ведун. – Кто затаился под моими ногами?

– Тут никого нет, – Маша встала и заползла на освободившуюся постель. – Совсем никого. Можно, я немного полежу?

– Конечно, Машенька, – сказала Лида. – Если есть желание, то даже можешь немного развлечься со Стёпой. Он – мой тебе подарок! Мой презент!

– А у нас с Лидой получилось классно! – гордо констатировал Степан-ведун. – Такого просто не бывает!

– О! Вы уже оба прилетели! – радостно сказал Аркадий Дмитриевич, посмотрев на стол. – А мы тут с Ирочкой делим…окурки. Ирочка, почему мы делим окурки?

– Не знаю, – Ирина выгребала из сумочки всё то, что недавно считала бриллиантами.– Уважаемый Степан-ведун, вы, случайно, не знаете, почему мы с господином Палаховым честно и справедливо делим… окурки?

На лице Степана Петровича засверкало какое-то подобие улыбки. Примерно так улыбаются бурые медведи в верховьях Саянских гор после зимней спячки.

Он ударил себя ладонью по широкому и морщинистому лбу.

– Я забыл вам сказать, дорогие мои, что у меня, моментами, случаются приступы склероза, особенно, в периоды большого физического напряжения, – пояснил Степан-ведун. – Я теперь и через сто лет не вспомню, почему вы делите окурки. Наверное, вы оба – очень бережливые люди.

– А у меня секс всю память отшиб, – Лида закурила. – Степан Петрович, иди к Маше. Она тебя ждёт. Ты, Маша, ждёшь?

– Я всегда и всех жду, – сказала, каким-то, потусторонним голосом Маша. – Раздеваться до пояса?

– Можно до пояса, Маша,– сказал Степан-ведун, – то меня больше всего интересует нижняя часть твоего тела. А ты, о, светлый поток горной реки, Лидия сходи-ка к проводнику Грише и скажи ему, что Степан-ведун убедительно рекомендовал ему два-три раза поближе познакомиться с тобой! Я тебя и его… угощаю!

– Но я, как бы, Стёпушка, твоя жена, – осенило Лиду,– и должна стать снова непорочной и почти что девственной.

– Ты, о, малахитовый лист лесной берёзы, Лидия, – подтвердил Степан-ведун,– теперь не только моя спутница жизни, но мой ассистент, магистр колдовских и магических наук! Поэтому ты должна всегда прийти на помощь страждущему. А духи сказали мне, что проводник Гриша печально смотрит в окно своего служебного купе и с грустью занимается онанизмом. Одним словом, все должны знать, какая у меня прекрасная жена! Но ты, Аркадий уже знаешь.

– Да, я уже знаю. Но мне кажется, что на всех Лидочки не хватит. Мир такой большой и многообразный. – Аркадий Дмитриевич раздевал Ирину, помогая ей устроиться на постели. – Мы тут с Ирочкой пока немного постоим… лежа, и я расскажу ей о своей богатой коллекции презервативов. У меня даже есть такие, которыми пользовались фараон Тутанхамон и храбрый рыцарь Роланд.

– Ты у меня фантазёр и лгун, Аркаша, или просто не читаешь газет и в Интернете не знакомишься с информацией, – Ирина забралась на Аркадия Дмитриевича.– Тебя жестоко обманули насчёт Тутанхамона, Хеопса и прочих.

– Вы что, все не видите, что я уже пришла в себя? Предлагаю всем не отвлекать Степана-ведуна от предстоящего дела! – Маша решительно начала давать окружающим указания. – Вы, Ирочка и Аркадий, немедленно производите стыковку, представьте, что вы – два космических корабля. А ты, что окаменела, Лида? Пулей лети к моему Грише! Я чувствую, что он, кобелина, уже скучает. Степан Петрович, а вы падайте на меня. Считаю до трёх! Один, два, три!

Лидия, недолго думая, выскочила в коридор вагона прямо в неглиже. Ирина и Аркадий Дмитриевич начали движение. А Степан Ведун, закатив глаза, взгромоздился на Машу.

Глаза молодой и привлекательной железнодорожной проводницы становились всё больше и больше. Ей сейчас, к примеру, проще было бы любой всенародный грабёж назвать честным бизнесом, чем постичь и понять, что происходит с ней в эти сладкие и не сосем понятные минуты.

– О! Такое твёрдое и большое, – простонала Маша,– я сама засуну, куда положено… Как поется в одной песне, «своею собственной рукой».

Но время неумолимо бежало, его даже не вагонно-пассажирский секс осталось очень и очень мало. Почему? Нет ни какого колдовства. Поезд приближался к станции, а заодно и к городу под названием Иркутск.

Ирина и Аркадий Дмитриевич не могли слишком долго находиться в объятиях друг друга. Да и Маша тоже уже почти убежала по своим делам. Почему «почти». Да потому, что уже выгребалась из-под Степана-ведуна. Лида вернулась с новыми впечатлениями. Впрочем, не совсем новыми. Ведь Гриша уже был её пройденным этапом. Просто обновились старые впечатления. Иногда надо.

Степан-ведун и Лида оделись очень быстро и стремительно собрали свои чемоданы. Поистине, молодые и влюблённые по-настоящему крылаты…

– Не понял! – вставая на ноги, сказал Аркадий Дмитриевич. – Почему вы так безобразно выглядите? Все, как люди, абсолютно голые. А вы вот, одетые… до бесстыдства. До полного безобразия!

– Всё очень просто. – Степан-ведун раскрыл, что называется, свои карты.– Через пятнадцать-двадцать минут наш поезд приземляется, то есть прибывает на станцию Иркутск. И, как вы помните, я решил выйти с Лидой здесь, чтобы познакомиться с её мамой. А потом…

– А потом мы едем со Стёпой в Улан-Удэ, в его ставку-ашрам, – торжественно объявила Лида, – и будем там очень празднично сочетаться браком. Мой Степан, я думаю, расскажет в своём сплочённом дзен-будистском коллективе о том, что в прошлой жизни я была персидской принцессой.

– Не стоит вводить в заблуждение присутствующих, о, ромашка моего сердца, Лидия! – Степан-ведун сообщил об этом честно и открыто. – В прошлой жизни ты была самой обыкновенной кошкой и даже не персидской.

– Но могли бы вы, великий аватар и гуру, Степан-ведун своей любимой женщине сказать, что в прошлой жизни она была, хотя бы, техасским ковбоем, – Ирина поднялась с постели. – Куда же я подевала свои трусики и лифчик? Впрочем, тут все свои. А проводить мы вас на перрон, всё равно, не успеем. Не пойду же я на люди не подкрашенная.

– Зачем нас провожать, Ирочка? – сказал Степан-ведун. – Место, где располагается перрон, нам покажет Гриша. Мне кажется, он знает, с какой стороны нам выходить. Он уже бодрствует. Ходит счастливый по вагону и поёт, по-моему, что-то похабное. Вроде как, «и молодая не узнает, какой у парня был конец». Моя Лидочка солидно подняла у него настроение. А Маша отдыхает.

– Нет, я опять ничего не понял, – Аркадий Дмитриевич искренне удивился. – Почему Лида была в прошлой жизни кошкой? Ты же ведь своей любимой женщине мог же сказать что-нибудь доброе. Почему ты именно это утверждаешь, Стёпа?

– Потому, что кошкой она и была. – Степан-ведун был не подкупен и честен, как депутат республиканского значения. – А что в этом плохого? Я лично был пауком, очень ядовитым. Ты, Аркадий, был евнухом в гареме одного видного восточного политического деятеля, очень и очень близкого родственника шахиншаха… фамилию, всё равно, не выговорю ни того – ни другого. А ты, Ирочка, – шведской принцессой.

– Меня это не радует, – Ирина почёсала сосок левой груди. – Меня глубоко убивает и даже унижает то, Степан-ведун, что ты не нашёл времени и возможности, хотя бы, раза четыре-пять приласкать и меня.

– Не моя вина, Ирочка, – тяжело вздохнул Степан-ведун, – что наши с тобой эротические инструменты обслуживали совсем других сексуальных партнёров. Но унывать не надо! Мы ещё все встретимся. Я знаю.

– Это где же мы встретимся, Степан Петрович? – выразил любопытство и удивление Аркадий Дмитриевич. – Я лично, Ирочка тоже, в ближайшее время в Улан-Удэ не собираюсь. Тем более, в Иркутске мне делать нечего.

– Ошибаешься, Аркаша, я могу выйти на этой станции, хоть сейчас, – сказала Ирина. – Ты, Лида, не возражаешь, если я выступлю в дублирующем составе?

– Можешь дублировать,– согласилась Лида,– но не так часто.

– Бросьте вы! Как малые дети рассуждаете, – вспылил Степан-ведун. – Было мне минувшей ночью видение.

Он на секунду задумался.

Вид у колдуна был своеобразный, он, можно сказать, был чем-то озабочен.

– Вот, что я скажу,– наконец, произнёс он.– Ничего не переменилось. Не могу тебя обрадовать, Аркадий. Пока космический план в отношении твоей личности остался таким же. Здесь не моё желание, а … ну, ты меня понял. Ты умрёшь нищим в Доме престарелых, и эта гадость произойдёт из-за вампирши Жанны, с которой ты встретишься, возможно, в Подольске или даже во Владивостоке.

– Премного тебе благодарен, Стёпа, – Аркадий Дмитриевич, всё ещё голый, жеманно раскланивался перед магом. – Но, понимаешь, мы свои ребята, вроде, а такая хреновина получается. Зачем ты мне пакостишь? Я что, задолжал тебе тысячу рублей или даже больше? Если вспомнишь, так я отдам.

– Но ты не переживай, Аркадий. Все мы, время от времени, будем навещать тебя в Доме престарелых, – пообещал Степан-ведун. – Я, может быть, лично куплю тебе полкилограмма шоколадных конфет и два литра пива.

– Плохо ты меня знаешь, Стёпа, – Аркадий Дмитриевич ещё хорохорился, не веря в самое худшее. – Я сейчас вижу всё окружающее двумя глазами, понятно, благодаря твоим стараниям. Поэтому с назойливой и летающей Жанной буду бороться активно и… железно.

– Не надо так волноваться, Аркаша. От судьбы трудно уйти, от кармы и дхармы, тем более. Но можно. К счастью, не все прогнозы и предсказания сбываются, – подбодрил его Степан-ведун. – Мне кажется, Аркадий, в Доме престарелых ты научишься играть на гармошке и, может быть, петь в сводном хоре брошенных на произвол судьбы людей.

– Значит, ещё не всё потеряно, – глаза Аркадия Дмитриевича засветились, как два китайских фонарика. – Мне бы вот ещё научиться делать кораблики и самолётики из бумаги. Оригами называется.

– Но на счёт корабликов не знаю, ничего не могу сказать, – признался Степан-ведун. – Я, как-нибудь, выйду в астрал за информацией, посоветуюсь там с небесными жителями. Одним словом, потом всё тебе подробно напишу, Аркадий, через Интернет. Адресами мы обменялись. Изделия из бумаги, то есть оригами, способны создавать только разумные, терпеливые и старательные люди. Тут ничего не могу пообещать.

– А что будет со мной, великий гуру и аватар Степан-ведун? – Ирина, наконец-то, надела плавки. – Мне интересно знать. Всё-таки, у меня высшее образование, и я немного художник.

– Ты, Ирочка, очень скоро станешь свободно и демократично писать маслом маленьких гномиков с огромными пенисами, – сообщила Лида, – и портреты половых органов. Будут и натюрморты. Ты запросто совсем скоро начнёшь выгодно продавать свои бессмертные полотна Эрмитажу и Третьяковской галерее.

– Довольно приятное предсказание, – констатировал Палахов. – Если всё это так, то я очень рад и доволен ближайшими творческими достижениями художника Лемакиной.

– Правда, некоторые ответственные товарищи из Министерства культуры от твоих шедевров, Ирина, – сообщила Лида, – не то, что бы войдут в запой, но где-то около этого. Но они, как бы, тоже, зомбированы, им упорно всё ещё кажется, что у нас в стране имеется… культура. А вот мне тоже открылись экстрасенсорные способности, в голове звучат какие-то голоса.

– Да, такое наблюдается. У журавля моего неба, Лидочки, появились кое-какие способности, – сказал Степан-ведун. – Предполагаю основательно и неотвратимо, что они передались ей от меня…

– …половым путём, – предположил Аркадий Дмитриевич.– Другим способом такое никак не могло произойти. Кстати, многое передаётся именно таким вот способом. Даже нищета передаётся таким способом. Поэтому совокупляться следует не только с физически здоровыми партнёрами, не с бациллоносителями, но и со счастливыми, и богатенькими.

– Возможно, ты прав, – Степан-ведун на мгновение задумался, – но не забывай, Аркадий Дмитриевич, что у человека, кроме гениталий, есть ещё и душа.

– А кем я буду, уважаемый Степан, в следующий жизни? – поинтересовалась Ирина. – Ведь если я раньше была, в предыдущем существовании шведской принцессой, то уж в следующем воплощении…

– Ирина, мы в другой очередной жизни, и ты, и я станем кроликами, – широко улыбнулся Степан. – Я всегда буду рядом с тобой! Возрадуйся!

– Нет уж! Не собираюсь я этому радоваться! – запротестовала Лемакина. – Ты будешь, Степан, регулярно обладать мной, но не в качестве человека, а кролика. Что ж тут хорошего? Не понимаю!

– А чего плохого? – волшебник выпучил глаза. – Сплошная радость. Однако всё! Поезд останавливается. До встречи!

После жарких объятий и поцелуев Лида и Степан-ведун направились с чемоданами в коридор вагона. Поклажу у Лиды из рук безмолвно взял проводник Гриша, появившийся из неоткуда.

Он проводил их на самый перрон. Даже пожал, на прощанье, левую грудь Лиды и наставительно сказал:

– Ты, Лидуха, шибко там, в Бурятии, всех своими сиськами не весели. Узнаю – нокаутирую гадов. Ну, Степану Петровичу можно. Он, всё ж таки, муж. Но, однако, и ты, колдун, Лиду не обижай! Смотри, узнаю…

– Если не заткнёшься, Гриша, – предупредил его Степан-ведун, – то я превращу тебя в лягушку. Впрочем, шучу. Не тушуйся, твоя Маша тоже хороша в постели.

Полуголые Ирины и Аркадий Дмитриевич, всё же, вышли в вагонный коридор и махали своим недавним попутчикам руками.

Поезд, наконец-то, тронулся. Ирина и Аркадий Дмитриевич вернулись в купе. Дружно сели за столик.

– Можно пока не одеваться,– с некоторой усталостью и безразличием сказал Аркадий Дмитриевич. – Никто к нам в Иркутске не подсел.

– Пожалуй. Но предлагаю заняться только эротическим массажом, – предложила Ирина,– посредством губ и рук.

– Почему?

– Потому что, у меня там уже всё начинает гореть огнём. Мне необходима передышка, основательная, долгая… на полчаса.

В купе постучались.

К ним вошли Маша и цыганского типа молодая женщина.

– Это я! – отозвалась проводница. – Немного поспала. Пусть теперь Гриша отдохнёт. Притомился с… Лидой.

– Здравствуйте, – подала голос черноволосая. – Меня не проведёшь. Я поняла, что ваши голые задницы официально не действительны.

– Почему не действительны? Приветствуем вас! – ответил Аркадий Дмитриевич.– У меня же совершенно не пластмассовые ягодицы. Как-то подобные заявления частично мне не понятны и обидны для слуха.

– Да и я со своими грудями не производила никакой пластической операции, – открыто сказала Ирина. – Они у меня не надувные, не силиконовые, а натуральные. Такая родилась… красивая.

– Во-во! Начались приколы, – черноволосая не унималась. – А где у вас спрятана скрытая камера? Наверняка, у этого дядьки между ног. Я поняла! Здесь снимается телепередача «Голые приколы» или, там, «Голые и смешные».

– Давно такой передачи не существует в природе, дорогая незнакомка. А если проще рассуждать, то здесь, девушка, снимаются только трусы и лифчики, – пояснила Маша.– А эти господа, сколько я помню, всегда здесь голые. Вот посмотрите! Разве такое похоже на видеокамеру?

Сказав это, Маша ловко, привычным, отработанным жестом спустила до самых колен плавки Аркадия Дмитриевича.

Черноволосая красавица тут же выразила неподдельный восторг:

– Как здорово! Я даже не успела застесняться.

– Вы не похожи на даму, которая успешно завершила обучение на трёхмесячных курсах по практическому стеснению и смущению, – заметил Аркадий Дмитриевич. – А мне лично стесняться нечего. Всё своё ношу с собой.

Черноволосая молодая женщина присела, не далеко от столика, поставив рядом с собой большую дорожную сумку.

Она просто сообщила:

– Я тоже всё своё ношу с собой. Перед дальней дорогой не отстёгиваю. Кстати, меня зовут Алина.

– В таком случае, – ответила Лемакина. – Я – Ирина. А эти двое – Маша и Аркадий Дмитриевич. Ты, Алина, уже успела разглядеть не только его лицо.

– Лично я, пока что-то конкретное не потрогаю руками, чаще всего, не верю своим глазам, – чистосердечно призналась Маша. – Я вот такая… недоверчивая.

– Ты уже эту «штуковину», точнее, ныряющего «кузнечика», у Аркадия Дмитриевича, трогала сотни раз, Маша,– напомнила проводнице Ирина. – Теперь вот уступи место Алине. Надо делиться с добрыми людьми.

– Никто не давал вам права, Ира, оказывать мне навязчивую помощь по строительству моего же личного счастья, – Алина с возмущение дёрнула плечом, – никогда и нигде!

– Ну, ладно, перейдём к делу. Значит, ваша полка, Алина, вот эта, нижняя. Лида вышла в Иркутске, как и должно было и случиться, – сообщила проводница. – А где, кстати, наш маг и чародей, замечательный Степан Петрович?

– Где же ему быть, как ни в Иркутске? – меланхолично вопросом на вопрос ответил Аркадий Дмитриевич. – Он двадцать минут назад благополучно ступил на приангарскую землю. Ты же знаешь, ты же помнишь, Маша!

– Ничего не знаю и не помню! Это опять нахулиганил ты, Аркадий Дубинович? Ты, вагонный диверсант, высадил бедного несчастного волшебника в Иркутске! – запричитала Маша. – А ему ещё ехать и ехать.

– Прошу учесть, что я не Дубинович, а Дмитриевич. И ещё скажу. Если завтра в пустыне Сахара случится наводнение, – Аркадий Дмитриевич искренне впал в состояние возмущения, – я, что, тоже буду виноват?

– Я, как профессиональный метеоролог и синоптик, ответственно заявляю, что в ближайшие триста лет в Сахаре наводнения не ожидается, – оповестила и успокоила всех Алина. – Не смотря на то, что климат на планете катастрофически меняется. Глобальное потепление или, может быть, похолодание.

– А я ведь говорю не про Сахару вашу, – огрызнулась Маша. – Меня конкретно интересует судьба несчастного пассажира, который мне, может быть, стал очень близок… по духу. Я ведь тоже обладаю сенсорными способностями.

– Тебе, Маша, проще. Ты от счастья потеряла память. Но ты вкусила радость магического секса. А я вот раскатала губу и тут же закатала. Степан-ведун нарисовал меня без карандаша. Он не поехал до Улан-Удэ. Он основательно прилип к Лиде. – тяжко вздохнула Ирина. – Я даже собиралась пойти в туалет и тщательно, почистить зубы, прополоскать рот и всё остальное.

– Слов нет. Лида молода, но владеет приёмами сексуального боя в совершенстве, – заметила Маша. – В этом меня клятвенно уверял Гриша. Значит, Аркадий, ты опять – моя судьба. Тут деваться некуда. Придётся за тебя, Палахов, выходить замуж.

– Здесь осечка, Маша, получается, – пояснила Ирина, – мы, как – то, уже с Аркашей притёрлись друг к другу. Ты, конечно, на счёт замужества, Мария крепко поспешила. Но не переживай и возьми себя в руки. Я тебе, время от времени, буду сдавать его в аренду за умеренную плату.

– А я – тебе тоже, Ирочка, согласна Аркадия сдавать в аренду. Будем за денежное вознаграждение делать друг другу приятное. Ты – мне, я – тебе, – смело возразила сопернице Маша. – И станем мы обе богатые-пребогатые, и поедем на Канары, и снимем за наши мощные «бабки» таких кенаров, что Аркадий Дмитриевич будет постоянно плеваться, глядя на собственное отражение в зеркале. Впрочем, молчу! У Аркаши имеется летающая ночная баба из Подольска. Мы об этом совершенно забыли. Жанна… называется. Я запомнила.

– У меня убедительная просьба, – попросил Аркадий Дмитриевич, – не напоминайте мне больше о Жанне. Я в ней разочаровался. В немалой степени.

– Ничего, Аркаша, ещё очаруешься. У тебя будет такая возможность. Кроме всего и прочего, ты такой ушлый мужик, – убеждённо сказала Ирина, – что и в Доме престарелых не пропадёшь. Можешь не сомневаться.

– Вот сейчас все дела брошу, – проворчал Палахов, – и начну сомневаться.

– Мне, с одной стороны, приятно, что у вас тут организовалась дружная сексуальная семья, – сказала Алина. – А вот лично я почти однолюбка. Я очень близко сошлась, в последнее время, только с мужчинами спортивного клуба «Динамо» славного города Владивосток.

– Какое завидное постоянство! Какая половая преданность! – с восхищением сказал Аркадий Дмитриевич. – Я думаю, что, если ты, Алина, подведёшь «Динамо» и полюбишь, к примеру, одновременно, и славную хоккейную команду «Адмирал», то во Владивостоке изменится погода. Тогда глобальное потепление произойдёт гораздо стремительней. Я буду чаще ездить туда и собирать урожай апельсинов и ананасов. Но, увы, этого не произойдёт. В твоих глазах я вижу преданность только клубу «Динамо». Да здравствует лебединая верность!

– Ты не прав, Аркаша, – возразила Ирина. – Нормальной женщине не стоит быть сказочной сорокой-белобокой, которая «этому дала, этому дала, этому дала, а этому… не дала». Не гуманно и подло получается. Не «по чесноку»! Надо, по возможности, давать всем желающим!

В дверь купе постучали, и перед ними нарисовалась квадратного телосложения женщина средних лет.

Она бросила чемодан и сумку прямо себе под ноги и сказала:

– Ну, наконец-то, я нашла свой вагон и своё место. Весь поезд прощупала – от хвоста до головы.

– Вы, случайно, не Жанна из города Подольска? – поинтересовался Аркадий Дмитриевич. – Да или пока нет? Я лицо её никак не могу основательно запомнить. Во снах, кроме голой задницы Жанны, ничего не вижу. Так получается. Это, можно сказать одновременно у неё и лицо.

– Я достаточно себя уважаю, – с гордостью сказала новая пассажирка, – чтобы являться какой-то там Жанной, да ещё из захолустного Подольска. Вы, дорогой мальчишка, явно заговариваетесь!

– Объясните, гражданка, чего вы здесь такого хотели? – спросила Маша.– Может быть, вы померещились нам только для того, чтобы испортить всему личному составу купе под номером семь и мне, служебному лицу, конкретно, очередное праздничное настроение?

– Заверяю вас, что тут не имеется никакой тайны и мистики. Я появилась здесь только затем, чтобы занять своё место, согласно купленному билету. Вот оно, моё место! – крупная пассажирка ударила кулаком по верхней полке. – Жаль, что лежак мой не внизу. Ну, ничего! Римма Вальтеровна заберётся. Она сумеет, она волевой и целеустремлённый человек. Это я, значит, и есть. Так меня называют – Римма Вальтеровна. Меня вы знаете, а я со всеми с вами потом познакомлюсь.

– Не переживайте, Римма Вальтеровна, мы будем коллективно помогать вам забираться наверх, – успокоил новую пассажирку Аркадий Дмитриевич, – или установим и дежурство по подсаживанию вас наверх.

– Такого не может быть, – удивилась Маша.– Здесь, на данном месте, должен был ещё ехать Степан Петрович. А если бы он не вышел? Предъявите, мне, гражданочка, ваш билет!

– Нет проблем, – сказала Римма Вальтеровна, извлекая из бюстгальтера проездной документ и протягивая его проводнице. – Смотрите!

– Да, вагон наш, место именно это, – Маша посмотрела мельком на билет и вернула его пассажирке. – Дальше и смотреть не хочу. Только иркутские кассиры могли выписать билет на место, которое уже занято. Устраивайтесь!

Ирина пристально посмотрела на Римму Вальтеровну.

Но та не стала отвечать проводнице враждебным и недоверчивым взглядом. Но по-доброму предупредила:

– Не смотрите на меня, как выживший из ума старый цирковой лев на юного дрессировщика, женщина! Я ещё молодая. Мне до пенсионного возраста, как отсюда до города Владимира.

– Мне просто показалось, – пояснила Ирина, – что я где-то видела вас. Вы случайно в кино не снимаетесь, Римма Вальтеровна?

– Нет, ребятки, не снималась. Но видеть вы могли меня по телевизору, – ответила без ложной скромности Римма Вальтеровна. – Меня там часто показывают. Причём, по многим каналам.

– Почему? – удивился Аркадий Дмитриевич. – Вы же не самая крупная женщина нашей планеты. Или у вас три груди? Кстати, у нас тут, в вагоне, едет Клавдия Егоровна, министр культуры какого-то российского поселения. Так вы, по сравнению с ней, девочка-подросток.

– Да я же, язви вашу мать, – искренне возмутилась Римма Вальтеровна, известнейшая писательница Драпкина. – Мои книги издательство «Мощный разбег», одну за одной, шурует! Но они, крокодилы и сволочи, могли бы и больше меня печатать и чаще и нормально платить! Все события, которые описаны в моих детективных романах, происходят и происходили во Владимире. Там я имела возможность и счастье родиться. В общем, этому городу повезло.

– Прямо не знаю, – пожала плечами Ирина Трофимовна, – радоваться мне за город Владимир или огорчатся.

– Конечно, радость должна быть беспредельной! Ведь, как-то, незаметно я прославила этот областной центр и стала почти единственной его… достопримечательностью. Тьфу ты, чёрт! Я, кажется, в каком-то из вагонов забыла сумку. Там у меня пять экземпляров моего романа «Убитые в ухо», четыре бутылки французского конька «Камю» и ещё какая-то презентованная закуска. Иркутские писатели и читатели постарались. У нас везде всё схвачено. Даже в сливном бачке унитаза свои люди.

– Чего ж вы медлите, дорогой наш классик, Римма Вальтеровна, – с нетерпением сказал Аркадий Дмитриевич. – Кто ж вас не знает! Все поголовно зачитываются вашими романами! Сам видел. Немедленно бегите по вагонам! Коньяк… то есть книги не должны пропасть! Учтите, их может кто-нибудь внезапно… прочитать. Задарма!

Кивнув головой, Римма Вальтеровна, мощно открыла дверь и бросилась по коридору в хвост поезда.

Маша устало села рядом с Аркадием Дмитриевичем.

– Срочно одеваемся, собираем всю волю в кулак, и ведём себя скромно, – Ирина надела на себя лифчик и всё остальное. – Я вспомнила! Её папа уже двадцать лет находится на больших должностях… ну, вы сами знаете, где. Потому её и показывают по телевизорам и книгам такую мощную рекламу делают, что даже нездешняя саранча её романами… зачитывается.

– А, между прочим, Самуил Драпкин, наверняка, её муж, – предположил Аркадий Дмитриевич, надевая штаны, рубаху и даже галстук. – Не знаю, врут или нет, но упорно ходят слухи, что семейство Рокфеллеров, по сравнению с ним, это жалкая и не организованная группа нищих. Книжное издательство «Мощный разбег» очень прогрессивное. Оно обожает таких вот… самобытных авторов. Можно ведь и рыбку съесть, и… получить удовольствие и навар.

– Какого же чёрта Римма Драпкина не летит на личном самолёте, я полагаю, до Владивостока, или не едет в собственном пассажирском поезде или, на крайний случай, в отдельном вагоне? – изумилась Алина. – Как-то, не совсем понятно. Без охраны, без сопровождения… Нувориши должны быть всегда под охраной гоблинов. А тут чушь какая-то основательно просматривается!

– Никакая не чушь! – возразила Маша.– Я тоже не совсем уж и тёмная. Я вспомнила! Драпкина обожает путешествовать именно на поезде и одна, без знакомых… попутчиков. Внезапно появляется и точно так же исчезает.

Ну, конечно, большая оригиналка и всегда с народом. Понятно, что тут же вспомнились её романы «Стреляющий вслепую», «Палка с одним концом» и «Накормленный гвоздями», которые были отмечены если не Букеровской премией, то, где-то, подобной.

В купе влетела взмыленная Римма Вальтеровна. В руках у неё ничего не находилось. Тяжело дыша, она села между Машей и Аркадием Дмитриевичем, крепко прижав его к стенке вагона.

– Скоты,– возмущённо сказала Римма Вальтеровна,– замылили мои книги! Волки тряпочные! Чёрт с ним с коньяком, но вот книги. Ладно. Забыли! Перехожу на другую тему. Скажу вам, что я слиняла из гостиницы «Ангара» от охранников и прочих господ. Они утром принесут мне в номер кофе, а я уже еду, понимаешь, в поезде, самостоятельно. Романтично получилось, как в детективе.

– Жаль, конечно, конья… ваших пропавших книг, – посочувствовал Аркадий Дмитриевич, с трудом выползая, почти что, из-под левого бедра писательницы. – Пойду, по такому случаю, в ресторан. Чего-нибудь лёгкого куплю… попить.

Аркадий Дмитриевич направился к двери, но зацепился ногой за большую цветистую кожаную сумку и, падая, крепко ударился головой об ручку двери.

Он нашёл в себе силы подняться на ноги, но, всё-таки, выругался:

– Какая бля…бла… блондинка тут поставила свою корзинку? Похоже, я вывихнул ногу. А если я её сломал, то буду хромать. Придётся навечно забыть о том, что я, в недалёком прошлом, боевой офицер.

– Так вот же моя сумка! – радостная Римма Вальтеровна наклонилась к своей поклаже-потере и раскрыла её. – Всё в целости и сохранности. Чудесно! Ты своевременно об неё запнулся, гражданин!

Все заметно оживились. Римма Вальтеровна стала загромождать столик коньяком, богатой закуской, книгами. Кое-что из своих запасов достала и Алина, да и другие, кроме Маши. Она несколько раз порывалась уйти, но её останавливали. На столе появились и стопки.

Римма Вальтеровна знакомилась с каждым персонально, пожимала руку и подписывала экземпляр своей книги. Сердечно дарила их.

Вот, наконец-то, они сели за стол и выпили. Потом Аркадий ещё налил всем коньяка и, поднимая стопку вверх, сказал:

– Предлагаю ещё раз выпить за большие творческие успехи великой писательницы современности, за её красоту и здоровье! За вас, Римма Вальтеровна! Расскажите что-нибудь светлое о себе. Как здоровье вашего мужа?

– О! Да мы с ним разбежались почти три года тому назад, – сообщила Римма Вальтеровна. – Он мне категорически надоел. Он, всего лишь, бизнесмен, а я – звезда. Он мне не пара. Чувствую, что вы собрались задавать целую кучу вопросов. Но не спешите и не наседайте… Я коротко расскажу обо всём.

Их беседа во время совместного распития спиртных напитков была интересной и долгой. Драпкина успела многое услышать и, главным образом, очень и очень немало рассказать о себе и своих творческих задумках и успехах.

В коротком сиюминутном перерыве, нависшей микропаузы в разговоре, Римма Вальтеровна предложила всем снова наполнить стопки и выпить. Все так и поступили и, раскрасневшееся от комплиментов и активных прогибаний (не под неё, а перед ней), она относительно внятно сказала:

– А здесь у вас не так уж и паскудно. Даже уютно фрагментами.

– Стараемся соблюдать чистоту и дорожную культуру, – пояснил Палахов. – Без неё нам не обойтись и, в частности, без ваших книг, Римма Вальтеровна.

– О себе я могу рассказывать много и долго, – как цирковая лошадь, закивала головой Драпкина. – Больше ведь говорить не о ком. Пустота!

– Мы готовы слушать вас с большим интересом, – за всех ответил Аркадий Дмитриевич. – Попрошу полного внимания и уважения! Но сначала, давайте-ка, я всем налью в стопочки – и ещё разок выпьем!

Он так и поступил, и все снова приняли ещё по одной порции коньяка.

Разумеется, многоуважаемая Драпкина настойчиво и усиленно считала себя беспредельно мудрой женщиной. Ей внушили, что она, именно, такая и есть… Вот потому Драпкина во время дружеской и непринуждённой беседы приняла, как бы, позу мыслителя, подперев правой ладонью свой мощный подбородок. Обычно точно таким же пронизывающим взглядом подмосковный огородник разглядывает на грядке капустные листы, дабы разделаться с мелкой тлёй.

Но у господина Палахова, уже находящего под градусом «трофейного» коньяка, сложилось впечатление, что несравненная литераторша спинным мозгом усиленно и довольно часто вспоминает, имеется ли у неё… головной.

– Я всегда бы молчала о своей гениальности, как прибалтийские шпроты, похороненные в консервной банке, – честно призналась Римма Вальтеровна. – Но нельзя же молчать о самом главном? Это преступно!

– Да это и никак не возможно! – подобострастно, но дружески сказал Аркадий Дмитриевич. – Об этом нельзя молчать.

– Вот именно! – согласилась с ним Римма Вальтеровна. – Потому я и говорю. Тем более, в моей необычной биографии очень много невероятного. Скоро поезд привезёт меня в родной Владимир, и я приступлю к написанию нового романа.

– Я хотел бы заметить, что невероятней всего, как раз, то в вашей биографии и в жизни, что вы в одном поезде с нами едете во Владимир, – пояснил майор в отставке, – а мы, находящиеся тут, мелочь двуногая и пузатая, направляемся в сторону Владивостока. Мне всё чаще и чаще верится в чудеса, и ведь никуда от них не денешься.

– Аркадий хотел протарахтеть совсем не о том, но запутался в своих мыслях, – озабоченно сказала Маша и обратилась к Драпкиной. – Голубушка, Вальтеровна, дай-ка мне ещё раз глянуть на твой железнодорожный билет! Фантастика полная получается.

– Машенька, да неужели я буду тебя обманывать? – Римма Вальтеровна, вынула наружу из лифчика свои массивные груди, извлекая застрявший между ними проездной билет и протягивая его проводнице. – Такое недоверие!

– Абсолютно точно,– Маша, наконец-то, внимательно разглядела билет. – Всё сходится. Всё, кроме того, что станцию под названием «Владимир» я, в спешке, приняла за «Владивосток». Ерундовина с морковиной! Ты села, Вальтеровна, как бы, в тот самый поезд, но идущий совсем в другую сторону.

– Вот и я говорю, дорогая моя Вальтеровна, – торжественно сказал Аркадий Дмитриевич, – что на поезде, который едет во Владивосток никак невозможно добраться до Владимира, кстати, до Москвы тоже.

– Не зря мой папа говорит, что у меня всего одна извилина и та – ниже пояса, – довольно сурово покритиковала себя Римма Вальтеровна. – Но, как говорится, суетиться под клиентом не будем и жарко топить печь тоже, потому что он соскальзывает. Друзья мои, продолжаем пить коньяк! У меня еще имеется в чемодане две бутылки армянского! И «бабки» есть. Завтра утром выйду на первой же станции и поеду в свой Владимир.

– Или в сторону Монголии, на станцию Наушки, – глубокомысленно произнёс Аркадий Дмитриевич. – Мне, кажется, вам, Римма Вальтеровна, не столь важно, куда ехать и о чём писать и говорить. Главное, что бы имелся в наличии мощный шум, как на конюшне, где жеребцы и кобылы переели гороха. Трах-бах, одним словом.

Он разливал коньяк по стопкам. Потом все опять выпили.

Палахов машинально пил коньяк, закусывал, однозначно с улыбкой отвечал на вопросы словами «да» и «нет». А сам блаженно вспоминал многое, прежде всего соё детство и в нём ныряющих в густую траву кузнечиков. Но из воспоминаний его стремительно вывела Ирина.

Она толкнула его локтем в бок и обидчиво и весьма грубовата сказала:

– Ты чего застыл в руке с рюмкой, как дятел перед почтовым ящиком? Или опять всё мысли о ней, о летающей Жанне?

– Категорически возражаю! Мои мысли, как раз, не о Жанне! – сурово ответил он и выпил свой коньяк в рюмке. – Я радуюсь тому, что излечилась моя одноглазость. Но, кроме того, Ирина Трофимовна, хочу заметить, что дятел не может долбить почтовый ящик. Там под корой… ящика нет никаких червячков и прочих личинок.

– Интересная мысль, – пьяно заметила писательница.– Надо запомнить и развить… «Дятел и почтовый ящик». Прекрасное название для нового иронического детектива.

А далее, как водится, они поговорили опять о том и о сём, и, в первую очередь, о необычайно интересном и не предсказуемом литературно-творческом процессе, который в России пока, выражаясь по-чиновничьи, «имеет место быть». Но, проще говоря, традиции продолжаются, но в усиленном режиме.

Поезд бесстрастно, но неудержимо рвался вперёд, как бы, громко хохоча над пассажирами своими стальными колёсами. Но он ни за какие деньги не поменял бы своего маршрута. Хотя, кто его знает. Ведь мир наш заполнен чудесами до самого отказа. А может, и не весь, лишь небольшая его часть.

После некоторой порции активного секса с Ириной и другими товарищами женского рода по вагону, Аркадий Дмитриевич далеко не с попытки забрался на верхнюю полку и твёрдо решил крепко заснуть. Ну, понятное дело, сразу не удалось уйти в царство Морфея. Тут же явились – не запылись разные воспоминания. А потом уже прилетела и… Жанна. Как же без неё-то?

Жуткие воспоминания завершились, и отставной майор, всё же, уснул. Глубоко погрузился в грёзы, будто провалился в бездонную яму забытья.

Пробудился Аркадий Дмитриевич оттого, что почувствовал, как кто-то теребит его за нос. Он открыл глаза и увидел перед собой страшное бородатое лицо старика. Жуткий образ: огромный шрам на левой щеке; там, где должен был находиться нос, почти плоское место; вместо правого глаза – чёрная повязка. Этот тип был по-настоящему одноглазым.

Единственное, бело-мутное око безобразного деда подмигнуло Палахову, его сине-чёрные губы поползли, как бы, в улыбке. Обнажились страшные, щербатые, но, в основном, беззубые дёсны. Кроме всего прочего, Аркадий Дмитриевич успел разглядеть четыре огромных, относительно, в исправном состоянии, клыка.

Без сомнения, для того, что бы потерять сознание, вот так, спросонья, достаточно было и мельком, увидеть эту абсолютно зелёную жуткую рожу. Даже боковым зрением. А тут – в упор, да ещё двумя зрячими глазами. Лучше не придумаешь.

– Что, вампиры уже здесь? А где Жанна? – слабым, но почти спокойным голосом спросил купейное пространство Аркадий Дмитриевич и отключился.

Он сделала это примерно так, как гражданин, упавший в густую траву с силосной башни во время активного артобстрела.

– Почему это все спят? – пробубнил обиженно дед. – Уже почти сутки спят и спят. Может, мне потребно пообщаться с ними. Скукотища такая получатся.

Страшный старик, немного поскучав, взобрался на верхнюю полку прямо в кирзовых сапогах.

Долго ворочался, потом проворчал:

– Ишь, ты, какие все пужливые. Молчаливые такие. Про жизнь просто не с кем беседу повести. Скукотища.

В конце концов, и он уснул, наполняя купе вагона таким мощным храпом, что, конечно же, Ирина и Алина мгновенно проснулись. Они вскочили со своих мест. Алина спросонья, полуголая, не понимая, что это за мощные звуки кругом, едва не выскочила из купе.

Но, открывая дверь, столкнулась с входящей к ним проводницей Машей. Алина села на свою постель, обхватив голову руками.

– Не надо бежать, Алина, куда попало, причём, без трусов, – осадила её Маша. – Ты что, никогда не слышали обычного человеческого храпа? Немного неровное дыхание у человека. Ну, и что из этого?

– Я готова поспорить с кем угодно, что это не совсем обычный человеческий храп, – возразила Ирина. – Не зря же мне приснилось, что в нашем поезде идут международные соревнования по мотогонкам.

– А мне привиделось, что я в поле. Бегу по нему, а в небе самолёты ревут и бомбы на меня сбрасывают, – начала рассказывать Алина. – Небо всё в тучах. Я ещё подумала, как метеоролог, что погода-то нелётная. А они вот летают, да ещё бомбят. И вот вижу, одна бомба прямо на меня падает. Ну, думаю, всё. Конец! А потом я залезла в копну с сеном. Не вся, нижняя часть осталась открытой.

Она стала подробно рассказывать, как явственно чувствовала, что железная птица клюёт её прямо… туда и клюёт. В самую… глубину.

Ей, как будто было и приятно. Вроде, радоваться надо. Но, всё же, страшно и даже жутко. Но Алина принципиально во сне думала: «Ничего! Клюй себе, клюй! До мозгов моих, всё равно, не достанешь». Ведь есть же у Алины мозги. А как же.

Потом её жуткий сон завершился, но шумовое безобразие продолжалось.

– Ничего, – подвела она своему рассказу итог, – вроде, пронесло.

– Меня тоже пронесло! Такие жуткие рожи снятся. В общем, желудок расслабился мгновенно… прямо тут. До туалета я, всё равно бы, не добежал, – откровенно признался окончательно пробудившийся Аркадий Дмитриевич. – Но запах в купе стоит не очень сильный и, вроде, даже приятный.

– Вонь страшная! Ты пока, Аркаша, находишься не в Доме престарелых и в инвалиды не зачислен. Тебя твоя летучая Жанна никуда ещё не сдала, – серьёзно заметила Ирина. – Не пришло время гадить под себя! Тренируешься, что ли?

– А я виноват, что от ужасных сновидений, – обиделся Аркадий Дмитриевич, – у меня «днище» вырвало? Мне привиделась такая жуткая рожа, что опять меня тошнит там… в самом низу.

Особо не реагируя на активную критику в свой адрес, Аркадий Дмитриевич поднялся с полки, снял с себя плавки, завернул их в испачканную простыню и выбросил всё это в окно идущего поезда.

Скомканная, загаженная простыня удачно приземлилась на небольшом полустанке, где и не предвиделась остановка пассажирского состава… Она упала прямо на поднос с пирожками, которые бережно несла на продажу к перрону дородная кулинарка в снежно-белом халате и в таком же колпаке.

Наконец-то, повернувшись на другой бок, старик прекратил храпеть. Но лучше от этого никому не стало, он стал временами завывать во сне. Вероятно, ему снилось, что он волк или дикая собака динго. Австралиец долбанный!

Аркадий Дмитриевич сунул руку под подушку, на которой спала Ирина, вытащил оттуда её короткий пёстрый, запасной халатик. Таким образом, часть волосатого торса он прикрыл. Что касается остального… Какая разница! Не обязательно ведь быть окончательными ханжами. Ведь всё, что естественно, не так уж и безобразно.

Да и стоит ли постоянно скрывать от людей то, что зачастую они желают лицезреть? Иные из них лукавят, брезгливо плюются, протестуют при виде такого… Но ведь глаз не могут оторвать от приятной картины. Происходит такое по причине полного отсутствия силы воли или неугасающего интереса к некоторым особенностям обнажённых натур.

Палахов напялил на себя девичий халат и, виляя почти оголёнными бёдрами, направился к купейной двери. Хоть и крупна госпожа Лемакина, но майор отставной оказался поболее её – и ростом, и телесным объёмом. Вот потому многое на его теле неприкрытым и осталось. В частности, болтающийся из стороны в стороны «кузнечик», очень и очень отдалённо напоминающий маятник Фуко.

– Если ты, Аркаша, решил донашивать мою одежду, – Ирина в сердцах бросила ему вслед и лифчик,– то надень и это! Старый извращенец!

– Мне некогда сейчас доставать из чемодана свои запасные трусы. Каждая секунда дорога. Я, возможно, скоро вернусь, – предупредительно оповестил всех Аркадий Дмитриевич, – и щедро заплачу за халат, и за… поруганную простыню.

Правда, данную постельную принадлежность оценить в денежном выражении было не так просто. Вылетевшая на свободу из окна вагона, она напоминала ветошь, своеобразный обтирочный материал, предназначенный для приведения в порядок буксов и колёсных пар вагонов. Даже продавец пирожков, на товар которой внезапно упала эта простыня, не сомневалась в том, что старая, видавшая виды ткань, неоднократно прострелена пулями, причём крупного калибра. Это, без сомнения, поработал пулёмёт Дегтярёва.

Отставной офицер Палахов почти не сомневался, что почти такой же относительно белой тряпкой пользовались и парламентеры в период гражданской войны в одной из уже не существующих стран.

Аркадий Дмитриевич стремглав выскочил в купе, швырнув свои трикотажные брюки на полку, где спал старик со свирепой рожей.

Проводница Маша, присевшая на край нижней полки, развела руками и чистосердечно сказала:

– У меня доброе сердце, – открыто и честно заявила она. – Я даже готова простить ему загаженную простынь. Может быть, Аркадий – мой будущий муж.

– Он будущий муж какой-то там Жанны из Подольска, которая скоро упрячет его в Дом престарелых, – напомнила ей Ирина.– Но, всё равно, Аркаша, даже обгаженный, такой милый. Я его понимаю. Пусть носит мой халатик. Это будет вечная память обо мне.

– Но ведь можно каким-то способом обойти судьбу, – предположила Маша. – Я, например, продаю собственную однокомнатную квартиру в Москве и на вырученные деньги при обретаю двухкомнатную – в Подольске. Потом меняю своё имя «Маша» на «Жанну» – и всё в ажуре. Всё получается, как надо. Та, мерзкая Жанна, остаётся с носом.

– И, в конечном счёте, ты, Маша, отправляешь Аркадия Дмитриевича в Дом престарелых, – Алина налила себе в стакан напитка и проглотила его залпом. – От судьбы ведь не уйдёшь. Ты ведь станешь Жанной.

– Я всё продумала. – Маша присела рядом с Ириной. – Потом я снова, после официального оформления брака с Аркадием, меняю имя «Жанна» на «Машу» – и проблемы решены.

– Никак они не решены, – возразила Алина. – Ты представь на мгновение, Маша, что ты, по каким-то причинам разводишься с Аркадием Палаховым. А потом он снова женится в Подольске на женщине по имени Жанна, которая сдаёт его, в конечном счёте, в Дом престарелых.

– Чертовщина какая-то получается, – согласилась с её вескими доводами Маша. – Тогда после я поступлю так. Иду за Аркадием в Дом престарелых и… Я запуталась, честно говоря. Придётся выходить замуж за кого-нибудь другого. Я же не виновата, что Аркадий – такой роковой мужчина.

О своём, вряд ли, возможном варианте доложила и Лемакина.

С одной стороны, она хотела поучаствовать в судьбе Аркадия Дмитриевича, а с другой… Да кто он ей? Просто попутчик, с которым просто иногда было интересно… побеседовать.

– Я тоже могла бы сменить своё прекрасное имя «Ирина» на обычное – «Жанна», – чистосердечно призналась Лемакина. – Но загвоздка заключается в другом. Гораздо проще Владивосток переименовать в Подольск, чем мне поменять свою квартиру даже на захолустное жильё в самой жалкой деревушке Подмосковья. Живу-то я на окраине Владивостока.

– Что вы, девочки, с ума посходили, что ли? Вы рассуждаете, как цапли на болоте, на котором вымерли все лягушки по экологическим причинам, – сказала Алина. – Я знала одного чудака, который не пил то пиво, которое продавщицы называли «пенистым». Он был абсолютно уверен, что качественная характеристика этого напитка идёт корнями от латинского слова «пенис». Но пенистое – не значит плохое. Мужской половой орган и пена – две разные вещи.

– И к чему ты это сказала? – спросила Ирина. – Ни к селу, ни к городу.

– Всё по теме. Мой знакомый глубоко заблуждался, – пояснила Алина. – Его рассуждения похожи на ваши. Правда, он рано ушёл в могилу от пива, от обычного, того, которое не называют пенистым.

– Я слышала, что скоро будут устраиваться кладбища с такими же названиями, как у нашего, как бы, российского пива, – любезно поставила всех в известность Маша. – Если умер, к примеру, человек от чрезмерного употребления пива под названием «Портовое», то, пожалуйста, его и зароют на кладбище под таким же названием. Если же он перепил, скажем так, пива «Оружейного» и загнул, что называется, ласты, тут его и зарыть надо бы и на кладбище с поэтическим названием «Оружейноё».

– Но, в принципе, мне всё равно. Что в нём-то хорошего, в вашем отставном майоре Палахове? – удивилась Алина. – Я лично бы ему никогда не отдалась, проще говоря, не дала.

– Да он бы и не взял! – огрызнулась Маша. – Хотя он ещё дойдёт и до тебя… Всё, что движется, для него – красиво и грациозно.

– Меня бы он не взял? Да меня, к твоему сведению, хотел даже сам… – с возмущением попыталась сообщить что-то интимно-тайное Алина. – Да и почти что самый главный директор страны с огромным… рейтингом.

– Не кощунствуй! Зачем опошлять святое и непонятное ни одному живому существу! – урезонила её Маша. – Для нас все эти важные господа, как инопланетяне. Не понятно, откуда и зачем, они свалились на нашу голову. Они – абсолютно нездешние, потому в большой степени и загадочные.

– Хорошо. Тогда не буду кощунствовать и скажу о другом. Меня желал близко знать артист, который поёт, правда, под фонограмму, может быть, и не он совсем поёт, но хотел, – гордо оповестила присутствующих Алина.– Фамилию его не помню. Жаль, что потом оказалось, ему нечем было меня… иметь и хотеть.

– Должна тебя огорчить, Алина, – предупредила её Маша. – Аркадий потому пока не обратил на тебя никакого внимания, что не любит жгучих брюнеток. Он даже боится их с тех самых пор, когда Степан-ведун сказал ему, что Жанна, которая отправит его в дом престарелых, черноволоса, как обгоревшая кочка после пожара на болоте.

– Вас не понять, – сказала Алина, – то обратит внимание, то нет…

– Успокойся! – заверила её Ирина. – Дойдёт и до тебя очередь. Он ведь просто при этом может зажмурить глаза. И никаких проблем!

– Может быть, конечно, тобой заинтересуется мой напарник Гриша или кто-нибудь из новых пассажиров, из соседних вагонов, – предположила проводница. – В нашем же вагоне сейчас едут не мужики, а джентльмены и тошнотики. Впрочем, опыт у тебя, Алина, по интимной близости со сплочёнными коллективами мужчин, имеется. Да ещё какой!

– Ты имеешь в виду мою горячую дружбу с Владивостокским спортивным клубом «Динамо»? – переспросила Алина. – Но я же не со всеми сразу… А большей частью, эти ребята прибегали ко мне на метеостанцию, чтобы узнать прямо с порога температуру воздуха… Она их очень интересует.

– И сразу же, прямо на пороге, доставали из штанов свои волосатые градусники, – предположила Мария, – и вставляли их, куда надо и не надо.

– А надо – хоть куда, – уточнила Ирина. – Зачем добру пропадать.

– Господи! Да я дружила только с футболистами и баскетболистами, но забегали иногда в гости и ватерполисты, – пояснила Алина. – И всё! Правда, был у меня один танцор. Но, специалисты говорят, он танцевал не очень здорово. Ему что-то мешало, что-то его на сцене постоянно сковывало.

– Но Аркадий, на самом деле, невзлюбил жгучих и ярко выраженных брюнеток,– повторила Маша. – Так что, вырисовывается, скорей всего, полный облом.

– Посмотрим, что будет и как. Но я считаю, что я очень порядочная и честная женщина, – Алина не сдавалась и упорно продолжала заниматься саморекламой. – Перед каждым встречным поперечным на низкий старт не становлюсь. Но мне такое… путешествие уже поднадоело!

– Разговоры наши, что ли, надоели? – не совсем поняла её Ирина.

– Совсем и не разговоры, – пояснила Алина. – Мне надело неадекватное поведение Риммы Вальтеровны – то храпела, как бурый медведь; то, теперь вот, воет, как двести шакалов одновременно!

– Кроме того, – резюмировала Ирина, – Римма Вальтеровна, почему-то, спит прямо в кирзовых сапогах. Это же не культурно!

Но тут необходимую информацию донесла до сведения всех присутствующих проводница Мария.

Она даже, как бы, спохватилась:

– Ах, да! Я совсем не учла, что вы, всё ваше купе, было абсолютно пьяным, то есть, я хотела сказать, что вы приустали… И все вы, большей частью, спали. С тех пор, как наша уважаемая Римма Вальтеровна вышла в Улан-Удэ, прошло уже около суток. Вы уничтожили все спиртные запасы писательницы Драпкиной. А их было немало! У неё ещё в чемодане кое-что имелось.

– Неужели это правда? – ужаснулась Ирина. – Ужас!

– Даже мы с Гришей почти попробовали и коньяк, и ром, и джин… «Самбяк»… такая пакость! Я после него села задницей на столик и долго доказывала начальнику поезда, что известная певица.

– И чем всё закончилось? – поинтересовалась Ирина.

– Нормально закончилось, – Маша опустила вниз голову. – Начальник нашего поезда Лев Киримович Разбаев обещал повысить мне зарплату и назначить, со временем, старшим проводником. Но это, правда, произошло после того, как ты Ирочка два раза удовлетворила его сексуальные потребности. Ты сделала это каким-то, странным образом, почти что, в прыжке.

– Я? В прыжке? – изумилась Лемакина. – Но я совсем не умею прыгать…

– Не знаю, – продолжала Маша. – Но, одним словом, что-то вы, вместе с ним, такое изображали с разбегу. Удачно. Даже у кенгуру так не получится. Я уверена. Разбаев выбил себе только один зуб. Киримович очень интересовался способами соития, которые ты, Ира, диктовала ему. Он их записывал прямо в наш журнал дежурств по смене и плакал.

– Какой ужас! – застонала Ирина. – Значит, там, на второй полке, лежит совсем не Римма Вальтеровна, а какой-то мужик? Машенька, у меня с ним тоже что-нибудь было?

– Господь с тобой, Ира! Если бы ты увидела рожу этого старика, то находилась бы весь день под большим впечатлением, – сообщила Маша.

– Оно, его лицо, что, не очень симпатичное? – поинтересовалась Алина. – Или, может быть, он похож на обезьяну?

– Не надо оскорблять многочисленное семейство обезьян, – сказала Маша. – Гоголевский Вий, по сравнению с данным пассажиром пожилого возраста, просто Нарцисс. Есть предположение, что именно физиономия этого дедушки – причина стихийного поноса нашего уважаемого Аркадия Дмитриевича.

– Но ведь ты, Маша, видела его в упор, – напомнила ей Алина, – и с тобой ничего подобного не произошло.

– Пусть это останется тайной для всех вас, – ответила Маша. – Одно скажу, когда Серафим Парфёнович вошёл в вагон, я моментально протрезвела и внезапно поверила в существование загробного мира. А Гриша стал жаловаться на личное здоровье и вспоминать своё далёкое босоногое и нелёгкое детство.

В купе вошёл Аркадий Дмитриевич, резко закрывая за собой дверь.

Он громко выругался:

– Чёрт побери! За мной в коридоре увязался какой-то извращенец, пока я не послал его в то место, откуда он, в конечном счёте, родом.

– Свято верю, что всё обошлось, Аркадий Дмитриевич, – предположила Алина. – Надеюсь, он не предложил вам своих услуг.

– Ни слова больше, Алина! Ещё всякие там брюнетки будут надо мной шутки шутить! – вскипел Аркадий Дмитриевич. – Кругом вы, черногривые! Мало вам, что ли, города Подольска, рядом с которым я обитаю, и даже имею в нём неплохое благоустроенное жильё. Но ни с какой Жанной никогда и… нигде не был знаком. Только во сне. Неужели, Алина, по моей осанке и твёрдой походке нельзя определить, что я майор? При этом у меня хорошее зрение в последнее время.

– Но, согласитесь, Аркадий Дмитриевич, – вступила с ним в спор Алина, – не так ведь часто майоры разгуливают в общественных местах в женских халатиках на голое тело. Я, как-то, такого не припомню.

– Кроме того, – поддержала попутчицу Ирина, – мы уже все думали, Аркаша, что ты никогда не вёрнёшься из туалета. У меня даже имелись предположения, что тебя окончательно смыло.

– Да, тебя так долго не было, Аркадий, что мы посчитали, – сообщила Маша, предположили, что ты уже куда-нибудь эмигрировал.

– Всё, девочки! Хватит говорить о пустом и фантастическом, – одёрнул их Аркадий Дмитриевич. – Я настоящий патриот. Я никогда не покину Родину!

– Да, – почти согласилась с ним Ирина,– наверное, это так.

– Только так! Но сейчас дело совсем в другом, – продолжил мысль отставной майор. – Никогда бы не подумал, что Римма Вальтеровна носит кирзовые сапоги и, кроме того, так жутко храпит и воет во сне. Она, факт, проспала, станцию Улан Удэ. По моим подсчётам, уже скоро Чита.

Ему никто и ничего не успел сообщить потому, что Аркадий Дмитриевич стремительно принялся будить пассажира второй полки, дергать его за сапоги, не сомневаясь, что это писательница Драпкина.

Относительно проворно Серафим Парфёнович соскочил вниз и уставился единственным глазом на майора в отставке. Жуткий страх на лицах Ирины и Алины сменился любопытством. Они начали внимательно и осторожно разглядывать страшный образ их попутчика.

– Так ты мне… вы мне не приснились? – Аркадий Дмитриевич собрал в кулак всё своё мужество. – Теперь меня можно пугать потому, что я очень основательно сходил в туалет. Мне ничего не страшно потому, что я боевой офицер.

– Довольно вздор болтать! – сердито ответил Серафим Парфёнович. – Это ты не давал мне спать, юноша. Причём, сразу же, как только я сел, в Улан-Удэ, в вагон вашего кошмарного поезда. Ты лез мне за пазуху и нудно говорил: «Дай мне, Римма, ещё немного помять твои груди». Почему-то, когда ты был в стельку пьян, то совсем меня не боялся и пытался войти со мной в неестественный контакт, называя меня Риммой.

– Не может быть! – удивился Аркадий Дмитриевич.– Неужели я…

– Да,– сообщила Маша,– так и было. Ты всю ночь, Аркадий, перед станцией Улан-Удэ, и не приподнимался с растерзанного, в сексуальном плане, тела Риммы Вальтеровны и гнусно орал на весь поезд: «Мы поедем, мы помчимся на оленях утром ранним!».

– Но такое… не трахают! Я про Римму! Почему меня никто не остановил и душевно не сказал: «Уймись, Аркадий, ты не прав!»? – жалостливо поинтересовался у дам Аркадий Дмитриевич. – А я всё забыл… С такими женщинами, как правило, не входят в интимные отношения. Это же противоестественно!

– Ещё как входят и с такими в плотные телесные отношения, – возразил Серафим Парфёнович. – Когда я, в молодые годы, трудился ветеринарным врачом в бурятском колхозе «Мощная заря», кстати сказать, у меня два высших образования, я знавал одного скотника, так он, в состоянии перепития совокуплялся с валенком. При такой процедуре говорил ему: «Нюра, почему ты меня не любишь?». Обожал это делать публично, при свидетелях. А утром, когда его стыдили за содеянное, он ничего не помнил и только скромно мычал.

– Точно. Подобное произошло по основательной забывчивости и у тебя, Аркадий. Ты запамятовал даже, что надо бы проводить на перрон, в Улан-Удэ, писательницу Драпкину, – сообщила Маша. – Хорошо, что мы с Гришей были в норме, и вынесли её на перрон и торжественно сдали наряду полиции. Так что, не волнуйтесь, граждане пассажиры. Тут всё происходило в полной норме.

Проводница Маша сообщила, что Драпкину все копы знают. Может быть, и её замечательных родственников тоже.

Понятно, что копы. Не могла же симпатичная и смышлёная проводница называть их ментами, Это было бы не совсем прилично в светлые времена неуёмных перемен…

Они клятвенно обещали ей, что сразу же пересадят большую писательницу России в ближайший поезд на Москву.

– А ты, Аркадий, в это время преспокойно уснул, – пояснила отставному майору Маша. – Потом уже вспомнил, что где-то рядом должна располагаться Римма Драпкина и полез требовать ласки у Серафима Парфёновича.

– Но я, правда, два раза намекнул ему… кулаком между глаз, что такое делать не годится, – объяснил Серафим Парфёнович, – и он, на какое-то время всё понял. А потом мы подружились с ним, и даже немного выпили какого-то мерзкого джина. Потом Аркадий снова всё забыл и опять лёг спать. Да и с каждым из вас я уже раз двадцать знакомился. Вы всё заспали, всё забыли. С Алиной очень даже близко, почти полтора раза. Ах, молодёжь, молодёжь!

– Да, переносица у меня побаливает, – сознался Аркадий Дмитриевич. – Но это ничего. Главное, что всё обошлось. Не жизнь, а какое-то кино получается. Просто, неудобно получилось. Кому расскажешь, так и не поверит, что такое может быть.

– Я с вами… э-э… перепихнулась? – удивилась Алина. – Это что… правда?

– Да, вроде, это был я, – пожал плечами одноглазый. – Я же себя хорошо знаю.

– Господи! Какая тебе разница, Алина! – сказала Ирина. – Ну, дала и дала…

– Я совсем не протестую, – пробормотала Алина. – Просто ощущений… не помню, да и самого факта.

– Ничего, – успокоил её Серафим Парфёнович, – всё повторяется. Но, по такому случаю, понятное дело, вам надо было выпить. Не каждый ведь день в поездах можно встретить саму Драпкину. Я так лично её книженции обожаю. Особенно роман, кажется, под названием «От чего кони дохнут». Зажигательная вещь. Прямо таки, волнует.

Ирина и Алина уже относительно привыкли к образу одноглазого и зелёнолицего попутчика и поэтому уже так пристально и опасливо его не разглядывали.

Он улыбнулся. Но лучше бы этого не делал потому, что от такой «светлой» улыбки у всех по спинам пробежала мелкая но густая и очень настойчивая дрожь.

– Ну, что, налюбовались, красавицы моёй пиратской рожей? – почти без обиды сказал Серафим Парфёнович. – Я уже привык к тому, что меня каждый норовит рассмотреть. А ведь я в Улан-Удэ подсел к вам с новостями. Одна не очень хорошая, другая – славная.

Начал он с неприятного известия. Сообщил, что продукты питания в стране через два-три дня подорожают на пятнадцать-двадцать процентов, а то и более. Но зато имелась и другая весть. По специальному указу, через полгода, обещают всем старикам увеличить пенсии. На целых семьдесят два рубля! Может быть, и чуть больше.

– Вот заживём в счастье и богатстве! – жутко улыбнулся Серафим Парфёнович. – А меня не бойтесь. Я – старик славный и, поговаривают, мудрый.

– Мы не очень-то вас и боимся. Хотя есть все основания предполагать, что вы – колдун первостатейный. Обличие такое. – предположила Маша. – Но меня мучает один вопрос, и он принципиальный. Почему вы, Серафим Парфёнович, постоянно лежите на постели прямо в кирзовых сапогах?

– Ответ простой, – ответил Серафим Парфёнович. – Я очень не хочу замарать об ваши простыни свои носки. Кроме всего, никакой я не колдун. Человек обычный. Правда, вот в травах немного разбираюсь и ещё кое в чём. А если на счёт интимности говорить, то ни к кому я из вас не домогался. Ну, Алина не в счёт, она, как песня. Тут у нас нежность такая состоялась, произвольно произошла.

– Спасибо за комплимент, – ответила Алина.– Я знаю, что неотразима.

– Какая песня? – переспросил Палахов. – «Бухенвальдский набат»?

– Нет, другая, про березку. С Алиной даже мёртвый встанет, – продолжил свою мысль одноглазый. – Но, в целом, я не очень-то могу резво заниматься такой гимнастикой, по причине моёй наступившей неактивности в данном направлении. А совсем недавно, лет семь назад, была и у меня жена молодая и городская – Берта. Сбежала с каким-то монголом куда-то. Но красивая была. Меня часто мужики спрашивали: «Серафим, а, что, у тебя жена француженка?» А я, значит, им горделиво отвечал: «Нет, это я сам её всему и научил».

– А у меня желудок пищи требует, есть-то очень хочется, – задумчиво сказал Аркадий Дмитриевич, – и даже, в последний раз, можно было бы чего-нибудь… попить. До вагона-ресторана не дойду. Сил нет. Упаду по дороге.

– Чего это я про своё житьё-бытьё растрепался? – спохватился Серафим Парфёнович. – У меня же разные продукты питания имеются в наличии. Я ведь с этого и начал… говорить, да вы меня и перебили. С голоду пропадать не придётся… никоим образом. Да и уже совсем скоро на месте буду, в Хабаровске. Там меня внучата встретят – Тимоша и Паша. Здоровые быки. Ещё малыши, им обоим ещё пока немного за тридцать годиков. Но уже устроились справно. У каждого – личное автобусное хозяйство.

– Это мы так быстро почти до Хабаровска доехали? – с удивлением произнёс Аркадий Дмитриевич. – Самые настоящие чудеса происходят, в которые мне не положено верить… по уставу.

– Какие там чудеса, – сказала Маша. – Обычное дело. Ты всё проспал, Аркаша. Но это и хорошо потому, что больше никого ты не успел высадить из поезда.

Палахов не стал возражать. Проспал – так проспал.

Кряхтя, Серафим Парфёнович полез наверх, в багажное отделение. Он спустил вниз огромную сумку, поставил на пол, раскрыл и достал оттуда огромный кусок копчёного мяса. Легко и свободно разорвал его руками, поделив на несколько кусков, и положил на стол. К этому добавил с десяток солёных рыбин и две трёхлитровые банки с жидкостью, очень похожей по цвету на молоко.

– Поясняю вам, что здесь все съедобно, – сообщил Серафим Парфёнович. – На столе ровно половина копчёного барана. Королевская рыба – омуль.

– Но она так дико воняет, – подметила Алина. – Создаётся такое впечатление, что её уже один раз съели.

– Ни хрена вы в этом не понимаете, – возразил Серафим Парфёнович. – Буряты обожают омуля с душком.

– Нормально, есть можно, – довела до сведения всех Маша. – Я уже в поездках такую тухлятину пробовала и ни разу не умерла. Такая рыба считается на славном и священном озере Байкал деликатесом.

– Надо бы пригласить в гости Клавдию и таёжного магната Семёна – угостить их байкальским омулем, – вспомнила о недавних знакомых Ирина. – Если увидим, что они живы, потом, и мы попробуем… деликатес. Чиновником и магнатом меньше или больше… Какая разница?

– Никакой! – ответила Маша. – Но поздно. Их уже нет.

– Как нет? Какой ужас! – Аркадий Дмитриевич сказал это надрывным голосом. – Что, они уже попробовали омуля с душком? Такие были хорошие люди! И где же их сгрузили, Машенька?

– Их не надо было сгружать. Они сгрузились сами, – пояснила проводница.– Вышли благополучно на станции, кажется, города под названием «Свободный». Что вы на меня все так уставились? Они решили сначала погостить у родной тётки Клавдии Егоровны. А потом, через недельку, поёдут во Владивосток. Они нашли друг друга, как мы с тобой, Аркадий. Мы же с тобой нашли друг друга, Палахов?

– Если бы твои слова, Маша, слышала брюнетистая Жанна из Подольска,– предупредила проводницу Алина,– то она бы вырвала на твоей голове все твои редкие волосы. Она сделала бы это смело и решительно.

– Не надо, девочки, обижать будущую супругу Аркаши. Видите, он уже от гнева или расстройства желудка ёрзает на месте. Непоседа наш! – заметила Ирина. – Но меня даже не это беспокоит. А совсем другое. Я думаю, кого же нам угостить омулем… с душком. Если выживет, то потом и мы попробуем.

– Я лично, не реагируя ни на чьи подъё… подколы, буду есть баранину и запивать его вот этим молоком, – объявил Аркадий Дмитриевич. – Пусть меня пронесёт, но зато оно полезно для здоровья, и я останусь… жить.

– Интересно, где мой юный друг, Аркадий, узрел молоко? – поинтересовался Серафим Парфёнович. – Если в моих трёхлитровых банках, то ведь тут – великое заблуждение. Растолковываю! Это бурятская водка, произведённая методом брожения кобыльего молока. Называется она – «Архи». Ударение падает на конечную букву «и».

– Что-то я про такое и где-то слышал, – начал медленно погружаться в память Аркадий Дмитриевич. – Только не рассказывай, Серафим, как производят эту прекрасную тридцатиградусную водку «Архи», иначе дамы не станут её пить.

Ну, Серафим Парфёнович встал на защиту водки, вполне, беззлобно пояснил:

– Нормально она производится, в специальных чанах, в очень стерильных условиях. Молочная водка «Архи» даже процеживается через специальные сита перед разливом или употреблением.

– Вот это совсем другое дело! Не то, что омуль с душком, – улыбнулась Ирина. – Чистота – залог здоровья. И процеживание – штука замечательная.

– Понятное дело, санитарная гигиена на высоте, – согласился Серафим Парфёнович. – Во время процеживания водки «Архи» все молочные и прочие черви, нежелательные куски кобыльего помёта, может быть, и окурки, как правило, остаются на сите.

– Кажется, меня тошнит, – Маша прикрыла рот рукой, направляясь к двери. – Не вагон, а сумасшедший дом!

– Машенька, – сказал ей вслед Серафим Парфёнович. – принеси нам пять чистых стаканов! Не станем же мы пить нектар жизни из обычных стопок или пошлых рюмок.

Проводница Маша пулей вылетела за дверь. Ирина обхватила голову руками.

Алина, в свою очередь, внимательно посмотрела на Серафима Парфёновича и глубокомысленно сказала:

– Теперь я поняла, почему у вас, Серафим Парфёнович, такое зелёное лицо. От частого и чрезмерного потребления молочной водки «Архи».

– Интересно, принесёт ли Машенька стаканы? – задумчиво изрёк Аркадий Дмитриевич. – Лично я готов выпить, что угодно, лишь бы не трещала голова.

– Обязательно принесёт, Аркадий. Ибо женское любопытство сильней во сто крат, чем чувство брезгливости, – заверил его Серафим Парфёнович. – А тебе, Алина, скажу, что ты не права. У меня потому стало лицо зелёным, что долго лечился отварами целебных трав.

Сначала Серафим Парфёнович пил спиртовой настой исландского мха и корня шиповника. Хотел привести в порядок печень.

Но потом у него стал побаливать желудок. Тогда он решил готовить целебные чаи из листьев кипрея и подорожника. После этого его начали донимать колики в почках. Пришлось по этой причине добавлять в борщ листья толокнянки и брусники. Потом появились хрипы в лёгких – и настало время готовить муку из корней одуванчика и мать-и-мачехи…

– Да замолчите вы, наконец! – закричала Ирина. – У меня уже всё болит от ваших перечислений.

– А я ведь только начал перечислять названия трав, которые употребляю,– признался Серафим Парфёнович. – Пусть у меня зелёное лицо, зато здоровье сделалось крепким. Напрасно ты кричишь, Ирочка, как ночная сова.

– Вероятно, ни одна корова не сожрала столько травы за всю свою жизнь,– предположил Аркадий Дмитриевич, – сколько ты, Парфёнович, за полтора-два года. Тут не только лицо позеленеет, но и всё тело, вместо волос, покроется исландским мхом или, в крайнем случае, осокой.

– Нельзя, дорогой Серафим Парфёнович, употреблять в пищу столько травы,– заметила Ирина. – Такое до добра никак не доведёт. У вас от этого выпали почти все зубы, кроме клыков, и даже правый глаз.

– Глаз не выпал. Я потерял его ещё в молодые годы по причине своей неукротимой любознательности, – сообщил Серафим Парфёнович. – Тут крепко подвела меня тяга ко всему неизведанному.

– Как любопытно! – глаза у Алины заблестели, как сразу две горящие сигареты. – Вы, Серафим Парфёнович, встречались с инопланетянами?

– Но если деревенская баня – летающая тарелка, а голые женщины – гуманоиды, – с теплотою в голосе сказал Серафим Парфёнович, – то очень даже и общался. Глаз я приложил к дырке от сучка, чтобы, как водиться, понаблюдать за происходящим. Сами понимаете, деревня незнакомая и баня тоже. Но не стал бы я, может, такого и делать, если бы за деревянной стеной женский голос не повторял одну фразу: «Двадцать восемь, двадцать восемь, двадцать восемь…».

– Ну, а дальше-то что? – спросила Ирина. – Этот голос, в конце концов, произнёс «двадцать девять»?

– Да, обладатель чудесного мягкого сопрано ткнул мне пальцем в глаз и стал повторять «двадцать девять, двадцать девять…», – пояснил Серафим Парфёнович. – Потом, уже позже, я окончательно разобрался в том, почему в деревне Тупари очень большое количество одноглазых мужиков и незамужних баб.

– В конце концов, – выразил своё глубокое убеждение Аркадий Дмитриевич,– дело здесь прослеживается подсудное. Надо было бы завести, как положено, уголовное дело на обладательницу чудесного голоса.

– Да, кто же, Аркадий, будет судить девяностолетнюю бабку Комарову, выжившую из ума ещё в отроческом возрасте? – махнул рукой Серафим Парфёнович. – Поговаривают, что её внучка продолжает добрые бабушкины традиции.

– Неужели не ожидается и сейчас в деревне Тупари никаких добрых перемен? – поинтересовалась Ирина. – Ведь, в конце концов, в России теперь рулят демократы. Это самая настоящая реальность, о явном существовании которой некоторые «сложные» люди пытаются не говорить.

– В России, конечно, демократы, – согласился с ней Серафим Парфёнович. – Но баня в Тупарях осталась всё та же и дырка в стене вечная, как чугунная статуя… в кепке. Традиции незыблемы.

Он не сомневался, что подобных статуй по России превеликое множество. Нет и не будет такой силы, чтобы низвергнуть многочисленную массу каменных, глиняных, гипсовых, чугунных, медных и прочих мужиков. Да и надо ли! Ведь это наша история! А теперь мы вляпались в… другую, и она, похоже, покруче, чем предыдущая.

В купе вошла Маша со стаканами на подносе и твёрдым голосом сказала:

– Я твёрдо намереваюсь баранину и омуля… с гнильцой, то есть, с душком запивать молоком от бешеной кобылы, – решительно сообщила она. – Это не только по причине моего любопытства. Дело в том, что я в коммерческом банке взяла большую ссуду. А покойники, как все знают, не расплачиваются по счетам.

Всё ещё голый, в женском халатике, Аркадий Дмитриевич взял из рук Маши стаканы и разлил из первой же банки белую жидкость по стаканам.

Обитатели седьмого купе плотно придвинулись к столу, включая и Машу.

– Что ж, давайте, выпьем за здоровье славного Серафима Парфёновича и всех пассажиров нашего замечательного поезда, – Аркадий Дмитриевич поднял вверх стакан с «Архи». – Конечно же, пью и за славный бурятский народ, который умеет производить водку даже из молока.

Все, без исключения, выпили и решительно закусили омулем, а потом и копчёной бараниной.

– Нормально, – заметила Ирина. – Я была не права. Водка пьётся хорошо, и омуль уже, почти ничем не пахнет.

– Уверяю, что после третьего стакана замечательной водки, Ирочка, – сообщил Серафим Парфёнович, – тебе и занавеска на окне покажется чебуреком со свининой. Поистине, волшебный напиток.

– Тогда предлагаю выпить ещё по полстакана нашего «молочка», – сказала Алина, – и продолжим беседу.

Долго упрашивать Аркадия Дмитриевича не пришлось. Он торопливо разлил спиртное по стаканам. Все выпили и закусили.

– Однако, подъезжаем к Хабаровску, – сообщила Маша.– Собирайте вещи, Серафим Парфёнович, продукты тоже. Протухшего омуля мы уже сожрали, но баранины и молочной водки осталось много.

– Вещи у меня уже собраны. А всё, что на столе, дорогие вы мои, остаётся вам, – пояснил Серафим Парфёнович. – Пейте и ешьте, и вспоминайте меня, доброго и замечательного человека, со злым зелёным лицом.

– Нет, Серафимушка, – Аркадий Дмитриевич разлил по стаканам очередную порцию «Архи», – мы ещё успеем выпить с тобой на посошок. Прямо сейчас! Ты же нас уважаешь?

– Ну, давайте, – согласился с предложением Серафим Парфёнович, торопливо выпивая водку в стакане. – Счастливо вам набраться… тьфу ты, удачно вам добраться до Владивостока! Меня провожать на перрон не надо. Я не девица какая-то, да и чемоданчик у меня маленький. Донесу! Прощевайте! Не поминайте лихом!

Поезд остановился, и все, в том числе и проводница Маша, начали обнимать и даже целовать Серафима Парфёновича.

Он довольно бодрой походкой направился по вагонному коридору в сопровождении Маши в сторону тамбура. Потом вышел на перрон, где Серафима Парфёновича ожидали два его внука, здоровых бугая, Тимоша и Паша.

Они похлопали своего дедушку по плечу, взяли его чемодан и неторопливо спустились с ним в подземный переход. Там на вокзальной площади их ждал микроавтобус, на лобовом стекле висела табличка: «Автосервис Политовых».

Наконец-то, Аркадий Дмитриевич решил надеть брюки и рубашку. Ирина и Алина тоже привели себя в порядок и прикрыли оголённые участки тела.

Очень скоро, вместо выбывшего из состава весёлой компании Серафима Парфёновича, в купе вошёл с маленьким чемоданчиком и чёрным целлофановым пакетом довольно интеллигентной внешности молодой человек. На вид ему было примерно тридцать, не больше. Поправив на лице роговые очки, он сказал:

– Приятного аппетита, господа и дамы! Очень сожалею, что вынужден своим присутствием помешать вам. Но судьба сложилась так, что я оказался вашим попутчиком. Но только до завтрашнего утра, до прибытия во Владивосток, до конечной станции.

Молодой интеллигент ловко забросил свой чемоданчик, в багажное отделение, положил пакет на стол.

– Вы интересный молодой господин, – закинула удочку Ирина, – и, может быть, мы за эту ночь познакомимся с вами поближе.

– Вы очень симпатичная и даже фрагментами красивая дама, – ответил комплементом молодой интеллигент. – Но я старюсь избегать случайных… ну, этих самых, интимных связей. Во избежание…

– Но почему? – удивлённо спросила Алина. – У вас, что, проблемы с потенцией?

– Нет. Тут всё нормально, извините, – ответил интеллигент. – Просто мне мама не разрешает иметь дело с незнакомыми женщинами.

– «А мне мама, а мне мама целоваться не велит»! – пропел и потом сказал Аркадий Дмитриевич. – Но, надеюсь и предполагаю, ваша мама не будет против того, если вы поддержите нашу компанию.

– Ну, что вы! Стаканчика два или три «Архи» я с удовольствием выпью, – принял предложение интеллигент, подсаживаясь к столику, доставая из пакета что-то, завёрнутое в газету. – Я пью её с большим удовольствием. Это варёные яйца, двенадцать штук. Больше ничего нет.

– А больше ничего и не надо, – успокоила его Лемакина. – У нас тут всё есть. Не имей сто рублей, а имей сто друзей.

– Меня зовут просто Лёня, – представился молодой интеллигент. – Я в прошлом преподаватель академии железнодорожного транспорта, кандидат математических наук, а сейчас разъездной гадальщик. Гадаю по гениталиям. Сейчас еду гадать по вызовам во Владивосток, Уссурийск, Артём, Находку, Арсеньев и другие города и посёлки Приморского края.

– Понял, – Аркадий Дмитриевич, как всегда, разлил по стаканам «Архи», – ты, Лёня, гадаешь по женским улыбкам, которые ниже пояса, ну и по… яйцам.

– По варёным, что ли? – удивилась Алина. – Оригинально!

– Нет. Подразумеваются другие яйца, – сказала Ирина,– не варёные, а те, что всмятку, кожаные и волосатые, и совсем не яйца, а яички. Да, видимо, по всему мужскому… организму.

– Теперь понятно,– Алина подняла, как и все остальные, стакан с молочной водкой. – Давай, Лёня, выпьем за знакомство. Кстати, вот эту умную женщину, специалистку по кожаным яичкам, зовут Ирина. Этот ещё молодой мужчина с блуждающим взглядом, Аркадий Дмитриевич, а я – Алина, по специальности метеоролог.

Все, соединив дружно, ударив стаканы о стаканы, выпили. И пошла живая не принуждённая беседа, частые тосты, поднятие стаканов.

Потом Ирина сняла плавки, прилегла на постель, приглашая к себе жестом Лёню. Он внимательно стал рассматривать её влагалище, с помощью миниатюрного зеркальца, предсказывая ей по гениталиям её будущее. Конечно же, не забыл сказать кое-что о прошлом и настоящем. Подтвердил, что совсем скоро она станет известным художником. Об этом убедительно говорил широкий разлёт её верхних половых губ.

Следующей, изображая основательную скромность, была Алина. Лёня тоже, держа в левой руке стакан с водкой, а правой, раздвигая половые губы Алины, что-то долго и обстоятельно ей рассказывал.

Потом явилась и Маша, которая тоже, немного выпив, предоставила Лёне на обозрение свою «лохматку». Она даже попыталась крепко обнять Лёню и активно предложить ему сексуальные услуги. Но он отказался, вырываясь из цепких рук проводницы.

– Нет, дорогие дамы, – предупредил Лёня. – Я только гадаю. Провожу медицинскую диагностику. Это моя работа. Никаких эротических массажей и половых связей! Хотя удержаться трудно, потому что материал очень интересный. У вас, Маша, ваша «штучка» продолговатая, как рыбка. К примеру, иваси. Чудесно! У Алины – широкая и плотная ватрушка, у Ирочки – морская чайка, «крылья» – в разлёт. Вы – прекрасны! Но я – на работе и никогда об этом не забываю.

Сказав это, он вышел в коридор. Но до туалета не дошел. Лёню приглашали в свои купе женщины и мужчины. Он разглядывал их «инструменты» и говорил, говорил, говорил…

А ему, в его чёрный пакетик, благодарные пассажиры пихали деньги. Ни много – ни мало, но за полтора часа натекла почти месячная зарплата Воркутинского шахтёра. Ну, может быть, чуть поменьше.

– Лёня – настоящий чародей, – Алина укладывалась спать. – Он всё точно поведал обо мне. Даже сказал, что у меня было семнадцать абортов.

– А я буду великой художницей, – сообщила Ирина, – и, может быть, выйду замуж за Лёню и не буду ему изменять… почти.

– Я ложусь спать,– Аркадий Дмитриевич забрался на верхнюю полку.– Я, всё-таки, почти не верю в чудеса, тем более, в бред.

– Но, как раз, ты, Аркеадий, в них и должен верить, – напомнила ему Лемакина. – От обычного плевка женщины в твой правый глаз, ты стал абсолютно зрячим.

– Это была не женщина, – возразил Палахов, – а девушка-девственница, правда очень и очень взрослая.

Он не просто засыпал, а с задорным смехом. Да как это можно по половым органам что-то определять? Чушь какая-то. Нелепость.

Но вот, наконец-то, настало раннее утро. Поезд прибывал к конечной станции, городу Владивостоку. Всё пассажиры купе дружно собирались к выходу. Наспех пили «Архи», доедали баранину и обменивались адресами и телефонами. Тут же были Маша и Гриша.

Аркадий Дмитриевич решительно вывалил из брюк свой фаллос перед Лёней и довольно сурово сказал:

– Скажи, Леонид, что меня ждёт! Говори всю правду! Я – бесстрашный майор в отставке, если, точнее, то теперь уже запаса, и в ближайшее время – снова кадровый. У нас только так. Доверяю тебе своего ныряющего «кузнечика».

– Хорошо! Только сообщу самоё основное потому, что скоро нам всем выходить. И так! Какой у вас странный изгиб самого стержня, Аркадий Дмитриевич! И сам конец замысловато закручен! Направлен в сторону!

– Короче! – сказал Аркадий Дмитриевич. – Некоторые гражданки в вагоне уже знают, что у меня располагается там и какое. Имели возможность близко познакомиться с моим «кузнечиком».

– Через три – четыре месяца… Нет! Встреча произойдёт скоро, во Владивостоке, может быть, на перроне, но не обязательно… Вижу, как в тумане, но довольно чётко. Перед глазами… город Подольск. Брюнетка Жанна. Женитьба. Нищета. Развод. В дальнейшем Дом престарелых, – охотно сообщил Лёня. – Страшная судьба! Но, может, всё обойдётся. Хотя, вряд ли. Правда, подобные предсказания сбываются – пятьдесят на пятьдесят. Некоторая определённость прослеживается…

Ни с кем не прощаясь, Аркадий Дмитриевич не стал дослушивать предсказаний Леонида до конца, схватил свой чемодан, выбежал в коридор вагона. Протискиваясь, сквозь толпу нетерпеливых пассажиров, он выскочил в тамбур. Не дожидаясь остановки поезда, он выпрыгнул на перрон.

Навстречу Аркадию Дмитриевичу бежала его племянница Марьяна с какой-то моложавой женщиной. Они остановили его, стали тискать и обнимать.

– Дядя Аркадий, – радостно сообщила она, – как я рада, что ты приехал. Познакомься. Это моя подруга, будет тоже у меня гостить. Она из Подмосковья, как и ты. И зовут её…

– Жанна! – сказал очень громко и уверенно Аркадий Дмитриевич и заплакал. – Я всё знаю… Женитьба. Любовники. Импотенция. Нищета. Дом престарелых. Я… улечу отсюда далеко-далеко! Я устроюсь работать водолазом без выхода… на сушу. Я уйду в глубокую тайгу или в… пустыню. Я буду жить только в товарных вагонах и ездить зайцем по всей стране матушке. Но я не хочу… в Дом престарелых. Мне там не интересно…

– Твой дядя очень переутомился в дороге, Марьяна, – определила подруга его племянницы.– Но ничего. Придём домой – и я сделаю ему клизму. А потом… постельный режим. Может, где и я рядом прилягу.

Аркадий Дмитриевич уныло поплёлся вслед за ними, испуганно озираясь по сторонам. Выхода из создавшегося положения он не находил.

Но тут он резко осознал, что надо бежать. Прочь бежать! Подальше от опасного места…

Палахов почти вырвался из объятий своей племянницы Марьяны и устремился в сторону ближайшего виадука. При этом, на ходу, он снимал с себя одежду и разбрасывал в разные стороны. Ему мешала убегать от опасности даже она, да и чемодан. Аркадий Дмитриевич бежал по ступеням вверх, к виадуку. В сторону не морского, а железнодорожного вокзала.

Вдруг он резко ощутил, уже теряя сознание, что очень крепко ударился головой о фонарный столб. Голый и беспомощный, но зато свободный, майор в отставке упал навзничь.

А потом… Потом он вдруг оказался в служебном купе одного из пассажирских поездов. Слава богу, его подобрали добрые люди и очень быстро погрузили в один из отправляющихся экспрессов.

Он приподнялся с нижнего сидения, встал на ноги, совершенно не стесняясь своей наготы. Перед ним стояли совсем молодые проводник и проводница. Как ни странно, они тоже были обнажены.

Вероятно, Палахов запамятовал, как и почему очутился здесь. Аркадий Дмитриевич совершенно не удивился тому, что, красивые, белокурые и синеглазые молодые люди знали его не только по имени и отчеству, но по фамилии.

Так же он помнил, что проводницу зовут Лиля, а ее коллегу – Пантелей.

– Благодарю вас, господа, за моё спасение, – отставной майор слегка поклонился железнодорожникам без формы. – Но очень надеюсь, что ваш поезд направляется не в США, не в эту страну.

– А почему бы и нет? – пожал плечами Пантелей. – Там некоторым очень и очень даже нравится. Правда, обычные поезда туда не идут, а наш доберётся…

– Успокойтесь, Аркадий Дмитриевич, – проводница положила ему руку не на плечо, а на его мощные гениталии. – Везде живут люди. Хорошо там, где нас нет.

– А где только нас, сволочей, нет! – завопил Палахов. – Я созвонюсь с родственниками! Я хорошо заплачу! Мне пришлют не только одежду, но и деньги… Но я не желаю отправляться в дикие и жуткие страны! Там без суда и следствия расстреливают даже коров! Так по телевидению говорят…

Парень и девушка многозначительно переглянулись. Было ясно, что их совершенно не заинтересовала идея и желание Палахова куда-то там звонить.

Аркадий Дмитриевич окончательно понял, что находится в том мире, где ни доллары, ни евро, ни даже юани и рубли не имеют никакого значении.

Отставной майор с тоской сел на нижнюю полку-лежанку и произнёс:

– Я всё понял, Я умер.

Проводники снова переглянулись и поочередно пояснили ему, что, наоборот, это он явился к ним из мира мертвых в обитель живых. А поэтому беспокоиться не стоит. Всё идёт по плану.

Разумеется, Палахов был храбрым и отчаянным человеком. Он вскочил с места, выбежал из купе. Очень быстро добежал до тамбура и на полном ходу поезда выпрыгнул наружу.

Приземлился, вроде, удачно… Открыл глаза и увидел, как над ним склонились его двоюродная племянница Марьяна, её подруга, несколько посторонних зевак и молодая женщина-полицейский в форме лейтенанта.

Слабым голосом он произнёс:

– Похоже, что прыжок из поезда загробного мира у меня удался! Я хочу пить! Но не воды мне, а водки!

Но тут всех сразу же опередила чернявая и симпатичная, совсем молодая лейтенант местной полиции:

– Вы, уважаемый господин, получите, скорей всего тюремный срок за то, что бегаете между двумя вокзалами в голом виде. Хотя, в принципе, есть, на что… присмотреться, но это… Это хулиганство!

– Что ещё я сделал не так? – прошептали губы отставного майора. – Я заплачу, как только найду свой чемодан и одежду.

– У вас не хватит денег, – сурово ответила сотрудница полиции. – Вы сшибли своим дурацким лбом удивительный и красивый фонарный столб. До сих пор ни одной автомашине не удавалось это сделать.

– В чём же его историческая ценность? – Палахов с трудом, но поднялся на ноги. – Чем же этот столб отличается от других?

– Под этим столбом, может быть, часто стоял в раздумье уже в 1900 году великий исследователь Дальнего Востока, писатель и учёный Владимир Клавдиевич Арсеньев, – сообщила миловидная лейтенант полиции, – и другие господа и товарищи, но чуть попозже. А вы его жестоко и бесчеловечно сбили своим лбом.

– Почему они стояли именно под эти столбом? – удивился Палахов.

– Потому, что этот столб был самым красивым, – пояснила она. – Где же ещё им стоять?

Но тут вдруг оживились Марьяна и её подруга.

Они отвели в сторону прекрасную молодую женщину, лейтенанта полиции, и клятвенно пообещали ей, что покроют все расходы, связанные с нервным срывом и непонятными действиями Аркадия Дмитриевича Палахова.

Тут появился с чемоданом Палахова и собранной одеждой Аркадия Дмитриевича пожилой и усатый сержант полиции. Всё это он положил перед лежащим и по-прежнему голым майором в отставке.

К нему подошла всё та же дама-полицейский, в звании лейтенанта, кивнула головой своему подчинённому. Тот, козырнув, удалился.

Она слегка наклонилась к Палахову и сказала:

– Меня зовут Полина! Вы нормально стоите на ногах, Аркадий Дмитриевич? Вас не качает?

Не отвечая на её вопрос, он развёл руки в стороны, разумеется, прекрасный, как Аполлон, и даже симпатичней.

Улыбнувшись, Полина заверила отставного майора, что они очень скоро встретятся для оформления необходимых бумаг и документов. Протянула ему руку, Палахов тоже поступил, точно так же, как она.

Но вдруг женщина-полицейский, тяжело вздохнув, резко пожала ему не правую ладонь, а его бравый и увесистый пенис, его славного ныряющего «кузнечика». Причём, это пожатие длилось довольно долго.

Уходя, она приветливо помахала ему рукой. Ему даже показалось, что она крикнула; «Чао, мой мальчик!». Но что абсолютно точно, так то, что она сделала перед ним реверанс, почти по-французски. Никого тут не надо судить и критиковать. Ведь Полина не только полицейский, она ведь ещё… и прекрасная женщина. Это следует учитывать.

Но тут к нему подбежали Марьяна и её подруга, которая с нескрываемой обидой произнесла:

– Чего эта полицейская дама жмёт вас, где попало, Аркадий Дмитриевич! Что за вольность? Трогать за… здесь ушибленного и, может быть, свихнувшегося человека не очень-то красиво и гуманно.

– Дорогая Жанна из города Подольска, – тихо сказал Палахов, держа в руках широкие семейные трусы. – Я понимаю ваш определённый ко мне интерес, но, вряд ли, наше сближение пойдёт нам обоим на пользу.

– Дядя Аркаша, – вставила своё слово и Марьяна, – ты тут совершенно не прав.

– Я знаю, что говорю, – он принялся надевать трусы, и молодые женщины с интересом наблюдали за тем, как красиво и… приятно раскачивается из стороны в сторону мощная мошонка под его «кузнечиком». – Если бы я не знал, то и не стал тут рассуждать. Прекрати летать ко мне в голом состоянии по ночам! Меня это давно не радует.

– Никакая я тебе не Жанна! – возмутилась подруга его двоюродной племянницы. – Меня зовут Дина, и живу я в Мытищах. Это, считай, уже Москва. Я ещё посмотрю, летать к тебе по ночам или нет. Подумаешь! Отрастил яйца! Да, если хочешь знать, даже у самого малолетнего слона они гораздо больше.

– Возможно, – очень широко улыбнулся Палахов, – со слонами конкурировать не намерен. Это сложно. Я, вполне, доволен своим энергичным и ненасытным «кузнечиком». Он редко меня подводил.

– Самоуверенный тип! – заметила Дина. – Это по причине твоей не стремительно, но назревающей старости, господин Палахов.

– Да, какая там, к чёрту старость! – засмеялся Палахов. – Мне всего-то тридцать пять лет, и я уже майор. Всё складывается отлично, девочки! Жизнь продолжается! У меня уже почти не болит голова. Я сейчас оденусь, и мы едем к тебе, Марьяна. По дороге что-нибудь прикупим.

– Мне даже нравится, Аркадий Дмитриевич, что ты – пошлое и мерзкое существо, – честно призналась Дина. – В этом есть какой-то, особенный шарм.

Он был человеком не только слова, но и дела. По этой причине очень быстро оделся и даже взял в руки чемодан. Его ждала во Владивостоке не Жанна, а Дина. Это уже почти натуральным образом его окрыляло и радовало.

Палахов шёл к месту посадки на такси, на привокзальную площадь и даже что-то пел. Вроде даже, что-то на английском языке. Хотя, вряд ли. Ведь он не знал на нём не единого слова потому, что в школе и в университете изучал немецкий язык.

Они с Диной очень скоро разденутся, и продолжится правдивая и откровенная жизнь. К черту, ложь! Ведь она ни к чему хорошему не приведёт. А комфортабельных железнодорожных экспрессов во всём мире великое множество и, может быть, это хорошо, что они совершенно голые, культурно сказать, обнажённые, как души, желания и страсти человеческие.

Палахов явственно ощущал, как в штанах его неугомонный «кузнечик» стремительно увеличивался в размерах и твердел. Этот шалунишка уже сейчас был готов нырять и нырять в самую широкую глубокую яму, заросшую, разумеется, не сочными зелёными травами, а естественным волосяным покровом совсем даже неважно, какого цвета. Да и в приятных эротических занятиях, вполне, можно обойтись и без него. Самое главное – было бы куда нырять.

А кузнечики на городских цветочных клумбах не резвились кузнечики. Они не только ныряли в траву, но ещё и бешено стрекотали, радуясь жизни, в частности, новому наступающему дню. Грядущее назойливо обещало быть не таким уж и плохим.