Читать книгу: «4 | Последнее»

Редактор Ирина Михайлова

Дизайнер обложки Роман Максишко

Издатель Максим Осовский

© Александр Левинтов, 2022

© Роман Максишко, дизайн обложки, 2022

ISBN 978-5-0053-1991-3 (т. 4)

ISBN 978-5-0053-1985-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Александр Левинтов

Предисловие

В 2008 году вышел второй сборник стихов, «До и после». Вышел, потому что я остался очень недоволен первым, «Вокруг пустоты» – вокруг пустоты было пустовато, содержательно пустовато, очень мало меня самого. Второй сборник также не исчерпал ничего. Раздосадованный на себя, я стал копить на последнюю попытку.

И вот прошло шесть лет.

Эти шесть поэтических лет и составляют основу сборника «Последнее». Не знаю, сколько мне осталось еще жить и буду ли я еще писать стихи (старческие стихи – в этом есть что-то противоестественное), но если это произойдет, это будет «Fünf nach zwӧlf» – «Пять минут после двенадцати».

Сборник называется «Последнее» ещё и потому, что здесь собраны последние уцелевшие крохи моих архивов. Теперь сусеки и закрома пусты, и больше за душой ничего нет.

Заканчивается сборник несколькими либретто, написанными по заказу филадельфийского композитора Давида Финко. Я очень надеюсь, что он еще жив, но больше от него заказов не поступает уже несколько лет.

Наконец, «Последнее» оправдывается тем, что последняя тема – хмельная. Вино – единственное моё спасение от подступающей и непрерывной боли. Это – радость, что на короткий миг мучительные боли отступают и стихают…

Все последние годы мне помогает сохранять и оформлять написанное, ценность которого для меня, строго говоря, весьма сомнительна, мой брат Михаил. Я искренне благодарен ему за помощь и всю эту, нудную для меня, работу. Его воз гораздо тяжелее моего, потому что скучнее.

Хмельная поэзия

Конечно же, это – далеко не всё: многое разбросано по разным текстам, а основная масса вообще потеряна и даже не было попыток нажать save, но данная тема – заметное направление моих поэтических переживаний, и я решил собрать «хмельные» стихи в небольшой сборник. Это, надеюсь, никогда не будет дописано до конца и так и останется незаконченным, как останется недопитым вино в моём последнем бокале. Вот, что из этого вышло.

На станции Le Chatelard-Frontiere (Швейцария)

 
Я сижу под ливнем.
Белое вино.
Ничего не видно.
Я сижу давно.
Всюду заграница,
Всюду несвое.
Может, это снится,
Или жизнь поет.
Мне легко и чисто —
И не жаль, что жил.
Годы мчатся быстро,
Как под ветром пыль.
Сильно пахнут флоксы,
Облака бегут.
Утром будут росы.
Буду ли я тут?
Мох свисает с елей —
Видно, постарел.
Воды камни мелют.
В небе гром от стрел.
В Альпах все спокойно:
Грозы и вино.
Под дождем убойным
Я сижу давно.
 

Июль 2008

Совиньон в грозу

 
темно и страшно
и с неба хляби
сижу в домашнем
грозой расслаблен
а в небе пляшут
под гром стихии
здесь вам не наши
пишу стихи и
в стакане мокром
моя отрада
мы не просохнем
с такой отравой
мир существует
без доказательств
неоспоримо
за счет ругательств
пусть эта туча
пройдет – накатим
любовный случай
пройдет – тем паче
блестит в стакане
слеза Аллаха
нас не заманит
судьба монаха
и пусть последний
над нами грянет —
перекрестимся
как будто в Кане
на свадьбе пары
из Галилеи
заполним тару
вино лелея
что сам Спаситель
своей рукою
чудес не тратя
смешал с водою
 

Июль 2008

Холмы Божоле

 
Холмы Божоле —
Мне тепло от заката,
Поникшее солнце
В кудрявой листве,
Игривые гроздья
В кустах винограда
И плети лаванды
В минорной мольбе.
Покрыты носы
И дома терракотой,
На небе – небесно,
Земля – на земле,
И в мире – истома,
Раздумья, зевота,
И прошлые дали
Мерещатся мне.
 
 
Мне мнится ручьев
Голубое журчанье
И ветреный посвист
Сосновых ветвей,
Гремящий ущельем
Коротенький поезд,
И трав разноцветных
В лугах колыбель.
 
 
Мне мнятся огни
Развеселой долины,
Отели, шале,
Лабиринт Шамони.
Сквозь тонкую дымку
Хмельного стакана
Я вижу отныне
И призрак Монблана
В ночной вышине,
В серебристом отливе.
 
 
И мир мой покоен,
И небо открыто,
И стихли все боли,
И смерти не будет —
Я пью за здоровье
Холмов Божоле.
 

Июль 2008

Повод

 
И все потонуло в потоках и хлябях,
зависли над лесом плакучие пряди,
охвачены дрожью осенней пейзажи,
прося у стихии смиренно пощады.
 
 
И мир закружится в своих листопадах:
мне снова не спится. В безлунных парадах
мои привиденья беззвучной толпою
сомкнут хоровод над седой головою.
 
 
Теряются краски, желанья, надежды.
срываются маски, листва и одежды,
и ветер гоняет впотьмах пустоту,
и дождь обнажает вещей наготу.
 
 
А где-то – веселье, теплынь, беззаботность,
А где-то – гуляки, рванье, обормоты…
Опущен на дно серой тучи навечно,
Я горькую пью под дождем бесконечным.
 

Сентябрь 2008

Анакреон

 
Притихло море
далеко за горизонтом,
а на агоре
меж мной и Ксенофонтом
опять беседа
ни о чем, но вскоре
шмыгнула Леда.
Захлебнувшись в споре,
мы разругались
о ее прическе,
молчали дали,
так устав от сноски
на их просторы
и вмещенье дряни.
Прошли дозоры,
на доспехах глянец.
«Давай не будем» —
я сказал устало —
«сегодня будень,
ведь и мы – солдаты».
«Пошли в таверну» —
согласился сразу
приятель верный,
без сучка и сглазу.
Мы взяли больше,
чем того хотели,
и наши рожи
вмиг запотели.
«Ну, по последней» —
я сказал собрату:
«оно полезней,
коль выпить сразу».
И так, надравшись
до седьмого поту,
слегка обнявшись,
мы взяли ноту.
Кругом античность
и все такое,
а мы, напившись,
несем дурное.
Над нами боги
(не удивляться!)
уносят ноги:
чтоб не мараться.
И мы не знаем,
что будет время,
когда как знамя
потащут бремя
похмелья, пьянства
и безобразий —
вот окаянство,
скажи, Евхазий.
Я, впрочем, спутал
тебя с другими,
видать, заснули
они с бутылью.
Где Ксенофонт мой
и третий, лишний?
что звался Ноем —
пойдем, поищем?
иль лучше к девам,
Пока стоячи,
пошли налево,
к чертям собачьим?!
Победокурим —
быть может, завтра
мы все протухнем.
а вот и кварта:
давайте, друже,
нальем по первой!
Быть пьяным мужем,
лишь кружке верным
– вот это доблесть
и это слава!
а то, что проседь,
забудь, шалава!
 

Октябрь 2008

Бабье лето

 
Это пряно, это пьяно, бесшабашно.
И безбашенно гуляет хмель по ветру
Листопад – гуляка вечный нараспашку:
Ни вопросов, ни забот и ни ответов.
 
 
Я плыву по спелым листьям как по шпалам,
Потеряв года, и совесть, и усталость.
Я сегодня разойдусь – в большом и малом,
Раскаленный, как металла побежалость.
 
 
И поется, пьется – горько и неистово,
И свободно, и живешь слегка поэтом,
И приходит молодость исызнова —
Я наотмашь прошиваю бабье лето
 

Октябрь 2008

Миндальное шампанское

 
В холодной трезвости бокала
– всю горечь страсти и ночей:
я помню: сбросив покрывала,
ты бросилась в постель: «налей!»
 
 
И мы безумствовали… розы
шелками падали на пол,
нам не хватало слов и прозы,
вдали от суеты и зол.
 
 
В мутящей горечи напитка,
как в водопаде: всё потом.
и сердце – раскаленным слитком
пылало жертвенным огнем.
 
 
И вот опять: я вновь вливаю
холодный яд, сухой миндаль.
твоя улыбка где-то с краю,
и в синеве тумана даль.
 

Январь 2009

Зимняя пьянка

 
У снегопада
свои привычки
одна отрада —
снимать кавычки
с любой отравы
в руках отмычка,
а проще – штопор
нальем, ей богу,
немного шпротов
нам на подмогу
мети, поземка,
пока звереем,
наполним емкость
на страх евреям
а вот и сало
«привет из Крыма»
и чтоб немало
и лить не мимо
а хорошо бы
в пургу такую
немного воблы
под взвесь пивную
живем однако
совсем неплохо
почти Монако
для наших лохов
мне врач районный
ногою топал
марш похоронный
«уймись, пропойца,
ведь скоро сдохнешь»,
но я же горец,
рожден под Сходней…
да, «три семерки»
почти задаром,
а помнишь тёрки
над «солнцедаром»?
вот было время:
теперь – в проране,
и пьем, не меря
ногтем стаканы…
стихия стихла
и не закрыто
слетал бы мигом,
пока накрыто
 

март 2009

Перенедопитие

 
Утром проснусь,
Кофе опять желудёвый,
После вчерашнего – жуть,
И хер – такой хреновый.
 
 
На фиг тогда вставал?
Смотреть на себя уныло.
Жить еще не устал,
Но помирать – постыло.
 
 
Где-то остался рассол —
С него пронесет как надо.
Всё: добриваюсь, пошёл
Это не жизнь, а досада
 
 
Видеть всех вас разом —
С души воротит, однако,
Еду в маршрутке раком
До подземельного мрака
 
 
В глазах от вчерашнего сыпью,
Всё: дальше не шагу —
Если сейчас не выпью,
То тут же умру и лягу
 
 
Где-то там на работе
Кому я такой нужен?
На этой высокой ноте
Я просыпаюсь в луже
 
 
И снова тепло, как в маме,
Тихо и хрен, что видно,
Может, отмыться в бане?
Жизнь, вот, прошла – обидно…
 

Май 2009

Гроза позднего августа

 
с дальнего наветренного юга,
где пираты славные ночуют,
зародившись в адове тайфуна,
к нам пришла нахмуренная туча
 
 
и закрыла небо темнотою,
подгоревшая с насыщенного пода,
наковальню изготовив к бою,
нагоняя страху на природу
 
 
ветры зашумели, задрожали,
я – к стакану с терпким совиньоном…
мир исчез: и близости и дали,
с неба – пулемётные патроны
 
 
и дышать – так чисто и свободно,
и гремит разгневанное небо,
ливень – торопливою походкой,
я – вино закусываю хлебом.
 
 
пусть гремит над нами неустанно —
мы в могилах в тишине замолкнем,
а пока – божественно и странно:
мир в огнях и грохотанье мокнет.
 
 
мне кричать или летать охота,
рука плещет совиньон в избытке
будто исповедует кого-то
на электро-громодальной пытке
 
 
мне теперь безумно и пропойно,
снова юность, снова без оглядки,
снова с миром – брудершафт и войны,
и сухим, до полного, зарядка
 

август 2009

Октоберфест

 
Под грохот кружек,
в родном кружале,
мы пьём, не тужим.
В чуть сизом зале
плывут цитаты
и междометья,
по пять на брата
за многолетье.
 
 
Пусть темень ночи,
дневная серость
нас не морочат.
Хмельная спелость
пивов баварских
октоберфеста
и девок сладких
под вальсик-престо.
 
 
Шумит пивная,
горланя песни,
почти у рая
и круг наш тесен.
Тяжёлой думой
себя не муча,
чего ж не плюнуть
в работы кучу.
 

Октябрь 2009

Pinot Gridgio

 
седой как пепел,
и сушит нёбо,
прозрачен, светел,
как листья клёнов.
мой серебристый,
неприхотливый,
теки, неиствуй!
под бледной ивой
стихи слагаю,
хмельной от песен.
в сединах мая
под сыр как плесень
мы размышляем
о том, что было,
слагаем шлягер.
паникадило
в пьянящем храме
клубами мыслей
висит над нами
как воля вышней
и смелой силы…
мой Pinot Gridgio
приятель милый…
 

январь 2010

Ночь-1

 
Сладость боли, сладость грусти,
Слабость мыслей о прошедшем:
Вот глоток, который впустит
Вихрь иллюзий сумасшедших
 
 
Мне в ночном вине покойно —
Одиноко и свободно,
Где-то в Палестине знойной
Пастухи сидят при родах.
 
 
О высоком и великом
Растянулись на пол-мира,
как прическа Береники
Мысли старого сатира
 
 
Неба нет и горизонта —
Запертый в ночной квартире,
Я сижу перед иконой
В бесконечном тихом мире.
 

Ночь-2

 
Сладость боли, сладость грусти,
Слабость мыслей о прошедшем:
Вот глоток, который впустит
Вихрь иллюзий сумасшедших
 
 
Мне в ночном вине покойно —
Одиноко и свободно,
Пахнет кьянти летним зноем,
Виноградом беспородным.
 
 
О высоком и великом
Растянулись на пол-мира,
как прическа Береники
Мысли старого сатира
 
 
Неба нет и горизонта —
Запертый в ночной квартире,
Неспеша веду ремонты
Самого себя и мира.
 
 
Утомленные невзгоды,
Боли, годы и желанья —
Всё проходит, лишь свобода
Утром снится на прощанье.
 

Январь 2010

Ван Гог

 
Ван Гог, абсент
И кипарисины,
В плену общественных оков,
В бреду курчавом облаков
Любви исток и поиск истины
Среди жующих едоков.
 
 
Ван Гог, Винсент,
Под Арлем брошенный,
Дождем разбавленный абсент,
Иллюзий искреннее крошево.
Над виноградниками высится
Светило в тысячу ампер
 
 
Абсент, Ван Гог,
Цветы дальтоника
Табак, кабак, угрюмый бог,
И беспощадная буколика,
Хромой на все копыта, мишурный,
Париж больной и вечно вычурный,
Безухий странный человек.
 

февраль 2010

Последняя партизанская

 
Дружище, не спеши,
ты был лихой повеса,
неважно, кто придёт —
нас всё равно повесят,
давай же по одной,
в помин твоей души.
 
 
Наплюй на всё, приятель,
не предавайся грусти
неважно, что придёт —
нас всё равно не пустят,
нам больше не нальёт
ни чёрт и ни создатель
 
 
Такие брат, дела:
повырывают перья;
неважно, что нас ждёт —
нам всё равно не верят,
мы кончим под дождём —
так карта нам легла.
 

Февраль 2010

Фадо (Судьба)

 
На перекрёстке судьбы,
В свете ночных фонарей,
Брось якоря и мольбы,
Тихо в стакан свой налей
Мягкой отравы вина
И окунись в волшебство
До забытья и до дна
Громкого пенья фадо.
Вспомни все страсти свои,
Вспомни веселье и грусть,
Пусть под простые стихи
Дышит уставшая грудь.
И позабудь, что прошло,
Не вспоминай никогда
Памяти подлой назло
Перечеркни все года.
Гаснут в ночи фонари,
Вехами жизни – столбы,
Пой, не молчи, говори,
На перекрестке судьбы.
 

Март 2010

Ленинградский бутербродик

 
Четвертушка яйца, а под ним – маргарин,
А под ними – черняшка укромно,
Сверху килечка чистая скромно.
50 только грамм, расторопная Зин
Ни прольёт, ни обманет трудягу.
Принял, выдохнул и зажевал,
И на воздух, настоянный как сеновал,
Беломорину взяв для оттягу.
 Кружка пива, как мартовский кот по утру,
Растекается жалобным мявом.
Труту окурок в асфальт говнодавом:
 Эта жизнь мне дана по нутру.
Как «Аврора» мечта – по дворцам и чинам:
Всех пустить под откос и на воздух,
Распоясанный вытертый кожух,
Сел в трамвай. Эту жизнь никому не отдам.
 

Июнь 2010

Вагон-ресторан

 
Слегка покачивает пустоту
безлюдный ресторан-экспресс,
и прикрывает срамоту
вечно-зеленый русский лес.
Селёдка, водка, благодать,
окрошка, боже сохрани,
ни зги, темно, ядрёна мать,
чужие сны, не наши дни.
И мыслей томных рай-поток
бежит за ржавою луной,
ночной официант-пророк
затягивает в мир иной.
И всё спокойно, всё путём,
пусть на неведомым всегда,
сгорает прошлое огнём,
и жизнь – навечно и дотла.
 

Июнь 2010

В конце

 
наедине с собой
дорогой никуда
всему и всем – отбой
и к дьяволу года
немного вискаря
маслина на зубок
в исходе декабря
у всех седой висок
и впереди – ничто
и позади – нигде
закатных граммов сто
кругами по воде
не смерть увы страшна
а муки до неё
на всем моя вина
и жизнь горит огнём
налей еще налей
пусть ангелы трубят
остатки моих дней
на донышке лежат
и сколько ни крути
всему один конец
в неведомом пути
неведомый венец
 

июнь 2010

Вот и ливень

 
Вот и ливень – холодные струи,
мир грохочет, вскипает, смеётся,
где-то спряталось знойное солнце,
ветер кроны курчавит и крутит,
я вдыхаю заряженный воздух,
совиньон в запотевшем стакане,
я, наверно, и крепкое мог бы
в этой душной тропической бане.
по душе полощет душем
черти в небе и по лужам
лейся, мокни, упивайся,
отдыхай и расслабляйся:
Христа распяли —
гроза настала,
лило отменно,
но всё же мало;
и мир Потопа,
хмельные волны,
тонущий ропот,
смиренья полный,
я наливаю —
что остаётся?
асфальт отдраен,
но дождь вернётся:
под этим ливнем,
когда не знаем,
в чем укоризна
небес и Бога,
ворчащих в тучах,
еще немного
темней и круче —
настань, мгновенье!
вернись, эпоха!
прошли томленья
времен Еноха:
вот это шпарит,
вот это брызги!
какие страсти,
плевки и визги!
даёшь свободу
от чахлой астмы
не надо броду —
довольно кармы
я торжествую —
вино глотками
нещадно дую
как ветер знамя
и нет сомнений —
мы будем живы
считая пеньем
души прорывы,
а где-то радуг
резерв смиренный,
безумствуй, Свáрог,
мужик нетленный,
косой ли, трезвый,
ты понимаешь,
в стакан отменный
ты наливаешь:
я пью за счастье
быть в этом мире
пусть он нескладен,
важны не стили,
а эта буча
в душе и в небе,
и тучи круча;
куражась в стебе,
мы не уходим
и мы – в разгаре,
мгновенья вроде
и вновь – в угаре.
 

Август 2010

Херес

 
Небосвод высок и перист,
Дышит зноем летний Кадис,
Выпей, друг-товарищ, херес —
Креативный светлый кладезь.
 
 
Терракотовые краски,
С ароматом и горчиной,
Херес с нас срывает маски,
Полуправды и личины
 
 
В долголетнем «олорозо»
Горечь терпкая и мята
Как дорога де ла Росса
На Голгофу от Пилата.
 
 
Этот ритм Андалусиѝ,
Эти тонкие намёки,
Эти ночи в тёмно-синем,
Эти песни, эти строки
 
 
Херес дарит нам небрежно,
Пей, ликуй и наслаждайся!
Болеро, миндаль, таверна:
Сам бери и отдавайся…
 

Август 2010

Водка в деревне

 
скушно в деревне —
нешто водяру
вместо обедни
кушать на пару
под сыроежки
или картошку,
смиряя нежность
чуть понарошку
и рассуждая
о прочих и мире,
делах в их Китае
или в Кашмире
одно всё и то же
и ежедневно:
спитые рожи
от водовки блéдны
и так – годами
в любой погоде,
к такой-то маме
и к папе вроде,
в стакане – смыслы,
в бутылке – совесть,
на горке Лысой
вся наша кόрысть,
в деревне скушно,
смурнό и тошно,
и водку кушать
совсем несложно.
 

Август 2010

Французское шампанское

 
Вдова Клико, Дон Периньон,
все остальные – самозванцы;
ловите счастье – ваши шансы
хранит заветный бутыльон.
Под поцелуй и сухофрукты,
Под синий сыр, туман во взгляде
Мы пьём в кафе лазурной бухты
На фоне чистой водной глади
И ум туманится мечтами,
И жизнь опять – легка и внятна,
Мы шлём восторги милой даме,
И брызги оставляют пятна
На наших грёзах и мечтаньях,
Салфетках белых и манжетах,
На наших солнечных катаньях,
На жизни, нами же воспетой.
 

Август 2010

В пивной

 
Пиво. Шальными глотками
горечь вливаю в себя,
пенного зелья цунами
тушат остатки огня…
дружеские разговоры,
горы костей, шелухи,
брызги от струй за забором,
пьяных стихий чепуха…
здесь утихает усталость
от суеты и от дел,
кружка – простейшая малость
службой натруженных тел…
пиво – релакс и отрада,
будней законный исход,
«выпил – и что ещё надо?» —
чешет в затылке народ…
шайбы, голы или сплетни,
скромный мужской выпендрёж,
как и всегда, как намедни —
зрелость, старьё, молодёжь…
жизнь протекает под пиво,
под анекдоты и трёп,
годы летят шаловливо,
пиво смывает с нас пот…
 

сентябрь 2010

Прогул

 
соблюдая чинно учебный устав,
взамен отменённых лекций,
очень довольный, ничуть не устав,
прикупив креветок и специй,
 
 
я сижу в окруженьи холодных пив,
в комфортной близости от унитаза,
наслаждаюсь, того и другого испив,
избегая кривого домашнего сглаза
 
 
бабье лето щекочет простором полей,
опустевших от нош урожая,
я себе подаю команды «налей!»
как Адам неженатого Рая
 
 
тихо ветер листает страницы моих
незаконченных писем и песен,
я кайфую с природой: у нас на двоих
есть, что пить – этот мир нам не тесен
 
 
отдыхает душа, ни по ком не скорбя,
отдыхает и грешное тело,
гаснет солнце вдали, будто угли огня,
и покойную зόрю пропело
 
 
Отдыхай, может быть, навсегда отдыхай —
Твои годы давно уж пропеты,
Отзвенел твой далёкий, как нé бывший май,
И кончается старость поэта.
 

сентябрь 2010

Последний глоток

 
В глухую темень
из сновидений
в дурном недуге
с вином как с другом
и лишь под утро
покой и мутно
встает с рассветом
судьбой отмечен
свинцом налитый
мой кайф испитый
и день – как в дрёме
арканом пойман
арканом боли
капканом доли
я погружаюсь
в кошмар и каюсь
дороги нету —
совсем отпетый
и со святыми
для нас чужими
ты мне пропой
за упокой
 

осень 2010

Самогон

 
Свет вечерний тихо льётся из окон:
вся деревня смирно варит самогон,
от стеклянной тары – тонкий перезвон,
в каждом аппарате – смачный самогон,
до икоты-рвоты пьянство, крик да стон
веселит и дурит в стельку самогон,
наш народ неистов, крут, неугомон,
правит им не воля – только самогон,
с перегаром в споре первый перегон,
по деревне нашей бродит самогон
 

осень 2010

Шерри

 
Андалусѝя: даже зимой
солнце и ветер, соли и зной,
мне одиноко и горько с тобой,
прекрасное фино
 
 
песни на ветер, строки впустую,
я в одиночестве слова ночую,
мягко стекают рифмами струи
винà из-под флёра
 
 
где-то молитвы вкрадчивый шелест,
спит утомленный безделием Херес,
я продвигаюсь ощупью через
волны волшебного яда
 
 
в гордых аккордах пьяного шторма
всё открывается, всё мне возможно,
строится стройный неистовый космос
в бокале холодного шерри
 

март 2012

Чуть отставая от мелодии (на мелодию «Мекки-Мессер»)

 
на пожарке нынче пьянка,
веселится весь Тироль:
души пьяных наизнанку,
каждый сам себе король,
оркестранты до упаду
хлещут пиво и поют,
значит, так тому и надо —
всей компании «салют!»
в гетрах, в шортах – это ж праздник,
в шляпах горных егерей,
каждый – баловник-проказник
и друг с другом неразлей
«эй, подруга, наливай ка!»
от колбасок пыл и пар,
на пожарной таратайке
с милкой тешится гусар
 

август 2012

Муллер из Аоста Вале

 
строго, с мускатной нотой,
и чтоб пот на холодном стекле,
где-нибудь над Аостой,
в утренней зыбкой мгле,
вино пьется на слух,
под звон тонких бокалов,
лучше всего – двух,
главное – чтоб не мало,
тут же – глоток капуччино:
жизнь удалась на славу,
артишок подойдет по чину
и лучок на шпажонке по праву,
я сочиняю стих
вином, входящим в глотку,
ветер ещё не стих
в мозгах от вчерашней водки,
ровно текут мечты
проснуться когда-нибудь трезвым,
сегодня с судьбою на ты,
поскольку познанья древо
тебе теперь не указ,
и лучше питаться фигой,
висящей в метре как раз
от винопитного мига,
муллер прозрачен и сух,
словно слова пророка,
в нем – необъятный дух,
спокойный и чистый без срока,
утро уходит в тень,
плавится жар над дорогой:
так проходит мой день,
которых осталось немного…
 

июль 2012

Ночная гроза

 
со Средиземного
черною тучею
в молниях, громах,
судьбой неминучею,
я на пороге,
блаженно-расслабленный,
не выпускаю
стакан охлажденного,
если от вспышки
сгорю – то-то радости,
что не в мучениях,
быстро и весело,
только б глоток
перед этим увесистей,
счастье, вот счастье —
гроза среди полночи!
хлещут по травам,
по мне водопадами
струи прохладные;
бутылку последнюю
я допиваю в слезах,
с благодарностью
Богу, пославшему
это забвение
 

август 2012

Пивная коммунистическая ностальгия

 
мы надрывали пузыри
бесхозным «колосом ячменным»,
а вот теперь – лишь козырни! —
сосём баварское отменно
за что страдали, мужики?!
кровь проливали старики?!
и жёны костерили нас
из-под Жванецкого «Авас»?!
сначала – рачья шелуха,
а с нею – воблы чешуя,
потом – креветок чепуха,
а после – просто ни хуя;
за что же пострадали мы,
России верные сыны,
явь поменявшие на сны,
пусть и не звери, но скоты?
и пиво мощною рекой
зовет нас немощных на бой
за ЭКГ и геморрой,
за мрамор тяжкий над собой;
и есть, что вспомнить сквозь склероз:
про миллионы алых роз,
про опустевшую казну
и про пропитую страну…
 

октябрь 2012

Декабрьская ночь

 
ночь, стакан, чуть-чуть закуски,
я один, хранитель – рядом,
ангел говорит по-русски,
он со мной всегда недаром,
до рассвета – путь в пол-жизни,
я неспешно наливаю,
по себе справляю тризну —
встречу ли зарю – не знаю,
и о чем моя кручина?
где-то тихо запевают
«догорит твоя лучина» —
догорит, конечно, знаю…
волком воют одиноко
изметеленные грусти,
на душе моей морока,
на тарелке – только грузди,
мне поёт печаль: «забудься»
– я забылся, как на веки,
и дышу уже не грудью,
и закрыты снегом веки,
за окном – и ночь и темень,
на столе – стакан с бутылкой,
ангел смотрит мимо, в вечность,
я промахиваюсь вилкой,
ничего, пройдет и это,
все проходит в человеке,
ангел судорожно метит
моё место в этом веке,
не спеши, пацан, не бойся
свято пусто не бывает,
скоро я собой закрою
то, что пустота скрывает,
бесконечна ночь без света,
бесконечны мои мысли,
я живу, давно отпетый,
в летах, что давно повисли…
 

декабрь 2012

Белочка

 
и я увижу
свиней на стенке
так много визгу,
неявно, бренно,
и всё такое
до Бологое
и шприц колючий
врача в забое,
нас куролесит,
ломает, шкодит,
нас просто месят
из подворотни,
да, бред, конечно,
а что не бредни?
кайф бесконечен,
как и намедни,
я выйду, может,
из этой верти,
меня не гложет
судьба, поверьте,
и день настанет —
предстану, слабый,
в какой-то Кане
пред Богом правым,
не Он – спрошу я:
за что все муки?
и Рай минуя,
сверну к вам, други…
 

декабрь 2012

Новоцыганское

 
– что-то мало взяли: пару,
иль послать соседа вновь?
– что гонять его задаром?
только портить дрянью кровь.
 
 
Эй, бомбило, рви на Балчуг,
лимузин свой не жалей,
я безумно водки алчу,
так давай, чмо, поскорей!
 
 
Там путаны за валюту,
всё, что хочешь, всё ништяк,
там такой счет намалюют,
что и Гейтсу не пустяк.
 
 
Ночь, луна, фонарь, аптека,
кажется, Терлецкий пруд,
и менты меня для смеха
в обезьяннике запрут.
 
 
Там просплюсь, слезой умоюсь,
крест нательный заложу,
я в душе помойной роюсь
и Россией дорожу.
 

Январь 2013

Москва 70-х

 
мы злыми волками
вечерней Москвой
всё кайф свой искали —
волна за волной,
пивные – стекляшки,
гадюшников звон,
лихие стакашки
с шумящих сторон,
а где-то – тревоги
за наш неуют,
неверные ноги,
вас, может быть, ждут
всё те ж разговоры
про всё – ни о чём,
дворы словно норы:
мы жизнь в них пропьём…
 

январь 2013

Ожидание

 
вновь скоро грозы
земли дрожанье
мы примем позы
для возлежанья
под струи, брызги
стакан наполним
под чьи-то визги —
мы юность вспомним
нет сил? – ну, что же
мы не в накладе
пусть наши рожи
не видят бляди:
еще мы мыслим
и существуем:
хвала всевышним,
пусть стали хуже
глаза и уши,
мы всё же глушим,
хоть мы не нужны,
остатки мира
в твоём сознаньи —
вино и лира
воспоминаний…
пусть грянет крепко,
порвётся небо:
грачи на ветке,
я жду, как хлеба
ждет нищий в Храме,
разверзтых истин,
открытых нами,
раскрытых листьев —
и с именами
 

апрель 2013

На лоджии

 
под грозным небом
загрохотало,
вот стихло, дрожью
затрепетало,
упали брызги
как дробь калибра
медвежьей силы —
и всё зависло,
ещё немного —
и ветер рваный
завихрит струи
легко и рьяно,
в бокале тонком
коньяк хороший:
пусть град дробится
лихой порошей,
всё ж есть отрада
в грозе и громе —
вон, голубь жирный,
исчадье ада,
намок под ливнем:
ему не надо
ни алкоголя,
ни даже страсти,
он бога молит
от сей напасти,
а мне всё проще
в глотках глубоких
у тучи проседь
менять в потоки,
я пью отраву,
дышу, и кроме
меня и неба,
ничто не может
возжаждать хлеба
стихов и тождеств
 

июнь 2013

5 c (cognac, cofe, chocolad, cigar, cards)

 
коньяк, ароматный вулкан,
пылает как магма в руке,
суля и дурман, и обман,
мой друг, и тебе, ну, и мне
 
 
и стих небрежный, полупьяный
из сердца вырвется порой,
чтобы в угаре и обмане
вдруг обрести в себе покой
 
 
крепчайший кофе перед нами
и горький черный шоколад,
сигарной сладости губами
гаванский ловим аромат
 
 
и стих небрежный, полупьяный
из сердца вырвется порой,
чтобы в угаре и обмане
вдруг обрести в себе покой
 
 
тебе сдавать – мне ставки делать,
игра – забвенье от трудов,
доска, испачканная мелом —
свобода от любых оков
 
 
и стих небрежный, полупьяный
из сердца вырвется порой,
чтобы в угаре и обмане
вдруг обрести в себе покой
 

июнь 2013

Крымский херес

 
из моря туча
на город грянет,
бывает круче
или иначе,
но я спокоен —
холодный херес
стакан наполнит
сполна и через,
стихия скатит,
мужик – креститься,
а мы накатим,
чтобы напиться
озоном свежим,
вином миндальным,
забыв про плеши
и про скандалы,
душа спокойна,
и ум витает —
над Крымом знойным
гроза не тает,
сверкайте громче,
орите, чайки,
еще не кончен
мой пир печальный,
еще бушуют
ветра и волны,
напрягши скулы,
опять наполним,
и мир откроет
простор и тайны,
и Бог умоет
того, кто крайний
 

июнь 2013

Собутыльнику

 
и всякий слышащий меня поймёт
и разрыдается чуть пьяными слезами,
и тоже пустится в мой горестный полёт,
поникшим ангелом – над сирыми, над нами
налей же, друг, горчайших ядов дозу:
пусть всё не так, и жизнь не удалась,
мы по жаре, дождю или морозу
махнём не глядя и перекрестясь,
над нами – купол незавидной яви,
и солнце светит – чуть над горизонтом,
от недопитого мой слог, конечно, вянет
как вянут страсти, собранные оптом,
налей ещё: туманы, ветры, дали —
здесь всё смешалось, в чуждом далеке,
мы здесь не потому, что нас позвали,
а просто жизнь уходит налегке.
 

Июль 2013

Ранний дождь

 
«ранний дождь – до обеда»
всё льётся и льётся,
мне с утра, как всегда,
удивительно пьётся,
по поникшим кустам
слёзы неба стекают,
жизнь, признаться, пуста,
хоть и льётся стихами,
сладкий перец идёт
хорошо к совиньону,
на асфальте народ
мокнет словно солома
с деревенской избы —
до души промокает,
мир немного забыт,
когда дождь идёт в мае,
и стоѝт благодать
позабытых страданий,
и на память печать
совиньон льёт в стакане
 

июль 2013

Жизненный путь

 
я падаю, я постоянно падаю,
не держит пьяненькая твердь,
в Тамбове, Кинешме и Падуи
упав, рискую помереть,
земля подножками балỳется,
я навзничь падаю опять,
дома вращаются на улице,
упал – и сразу тянет спать,
а в небе звёзды – им до лампочки,
а, впрочем, это – фонари,
столбы – как спичечные палочки,
а может, то луна горит?
и мне легко лежать, раскинувшись,
и размышлять о суете,
сошелся свет от свечки клинышком,
как на татами каратэ…
что ж я опять на ровном падаю?
друзья забыли обо мне,
я где, в Тамбове или Падуе?
– нет, я себя нашел в вине
 

сентябрь 2013

Успение

 
Успение… мне не успеть за Нею,
в туман дождливый медленно смотрю
и тихо, под тоску души, пьянею
пока кадят закатную зарю
 
 
и вин моих несметных вереницы,
и вин, испитых вёдрами дотла, —
теперь уж никогда мне не простится
измятой жизни порванная мгла
 
 
уходит всё – пройдёт и то, и это,
и надо мной гудят колокола,
нетрудно быть гулякой и поэтом,
пока тебя Мария берегла
 
 
Она успела – мы осиротели,
чуть зажигается прощальная звезда,
а впереди – холодные метели
и безутешные просторы – навсегда
 

сентябрь 2013

Осеннее пиво (вальс)

 
осеннее пиво ненастьем разбавлено
осеннее пиво копчёною мойвой украшено,
и плавает в баре над лампами дым —
с друзьями, в тумане давно мы сидим
 
 
все темы и споры давно нами пройдены,
все копья для диспутов вдребезги сломаны,
мы тихо и молча будвайзер сосём,
неважно, нас много иль только вдвоём
 
 
а годы летят, наши годы к циррозу летят,
и девушки, честно, на нас не глядят,
и нам всё спокойней и тише без них,
ну, что ж ты, товарищ, заснул и притих
 
 
пусть рядом от раков одна шелуха,
нас снится, лишь снится жена и уха,
затылок и брюхо всё толще – и тут
сорочкам и брюкам, приятель, капут
 

сентябрь 2013

Настоящее настоящее

 
и вновь – накати, накати:
в середине ль, в начале пути —
ты себя осади, обуздай,
ты примерно и в меру поддай!
и забудь
про непройденный путь…
всё пока впереди – бури, дрязги, дожди,
и на всё, что пройдёт, наплевать,
потому что его не понять, перемать,
завтра будет опять —
даже, если не спать…
мы живём очень мало – сейчас,
ход истории – он не для нас,
растворись, остаканься, проснись —
в настоящем рождается мысль,
в настоящем – душа,
в остальном – ни шиша…
 

октябрь 2013

Jin&tonic

 
я добавляю
к тонику джина,
лайм отжимаю:
славная мина
от суеты и ненужных забот,
чуть только выпил – сразу не тот,
сразу мечты и слова потекли,
я отрываюсь от грешной Земли,
с каждым глотком —
выше и выше,
вон полнолуния мертвенный ком
чуть зацепился за плоские крыши,
дальше – планеты,
как их там звать?
счастья приметы
не сосчитать…
что ж вы? – прощайте,
в мыслях прибой,
строчки на сайте,
муза со мной…
 

ноябрь 2013

виски

 
доброе виски пахнет болотом,
пахнет туманом, гарью и пόтом,
в сумерках пьётся, полночью бродит
по звонким стаканам и колобродит
 
 
доброе виски из хересных бочек,
перед камином, рождественской ночью,
в клубных мечтаньях прокуренной трубки,
в клубных собраньях, под запахи утки
 
 
доброе виски – добрые люди,
за добрым бокалом никто не осудит,
всё выразительней утром похмелье,
всё благородней и значимей зелье
 

декабрь 2013

Из разных углов

Подготавливая «Пополняемое собрание сочинений» -2011, я из разных углов достал и высыпал горсть этих, кажется, нигде не опубликованных стихов.

Короткие рифмованные и нерифмованные строчки

 
Новогодние хокку
 
 
один, все спят,
в новогодней луже застряла
мнимолетность
 
 
где-то далеко
бамбук в снегах шепнул
про бренность бытия
 
 
блюз снежинок
мне напоминает
о близкой смерти
 
 
все только промельк —
эти горы, города,
мое дыханье
 
 
цветы в ночном окне
не просыпаются, устало
бредут по небу мысли
 

Зимой на панели

 
Снег идет как эмиссия денег,
хрустит и пахнет свежими банкнотами.
«Шла бы ты домой, престипома» —
говорит Дездемоне Пенелопа,
панельной соседке своей.
Хоп, хей хоп, хари кришна!
 
 
Из беспартийных я выбыл
по возрасту. Из демократов —
за секс, за разбазариванье
попусту хилых, но шустрых спермов
на всякую неродящую прорву.
Э, ге, гей, хари кришна!
 
 
И я люблю все уходящее,
пропавшее и проходимцев.
Сквозь сон мне «Сони»
сны наяривает – чуть-чуть светлей,
чуть-чуть чудней положенного.
Хрясь меж глаз, хари кришна!
 
 
Кто-то честен и сочиняет
судьбу как биографию в книге.
Я в суровом полночном бреду
бреду – а куда? сам не знаю.
Но все же бреду.
Вон кто-то с горочки спустился, хари кришна!
 

все еще Беляево, 31 декабря 1994 года за два часа до 1995 года

я скоро уеду в эмиграцию

Скороговорка

 
Я во краю,
я на краю,
не верую
и верую.
Я пропаду
и припаду:
Господи, помилуй!
Господи, помилуй!
Господи, помилуй!
И нет вестей,
ведомостей,
включений,
исключений —
я в миражах
смущения:
Господи, помилуй!
Господи, помилуй!
Господи, помилуй!
Я так устал,
я так упал,
оплыл, заплыл,
зашел, ушел,
истоками
исторгнутый:
Господи, помилуй!
Господи, помилуй!
Господи, помилуй!
Ничто не сметь,
и даже смерть
ни выбирать,
ни призывать,
но лишь терпеть
и плеть и твердь:
Господи, помилуй!
Господи, помилуй!
Господи, помилуй!
 

25 января 1995 года, на перегоне «Третьяковская-Новые Черемушки», в Татьянин день

Имения места

 
Я сяду в брюссельский вагон,
в купэ одинокого пьянства.
Простого застолья убранство:
коньяк, два лимона, немного миног,
салат из омаров, спаржа и бекон,
и первая рюмка – за прах с наших ног.
 
 
Ты в дверь постучишься: «к Вам можно?»
– «в чем дело?» – «маслины, а я вот одна»
взаимо-условных приветствий волна —
все те же уловки знакомства
в российском обряде дорожном
– любви с небольшим вероломством.
 
 
Мы будем полночи кутить,
полночи рассказывать сказки
и строить то планы, то глазки,
расчеты вести до утра,
как лучше и легче блудить
и шпоры в бока: «брат, пора!»
 
 
Вы помните эту игру?
«я счастлива в браке» – «я тоже»
– «мой муж с этой стервой!» – «О, Боже!»
– «а как танцевать па-де-грас?»
– «давайте, я буду гуру!» —
«бланковый король – это „пас“?»
 
 
«Оно тебе надо, скажи?»
Как зря, что мы вместе легли
и так незаметно текли
те слезы, когда я вошел,
и острые чувства-ножи
кричали: «где фрак? где камзол?»
 
 
Она по коленям текла,
теряя надежду в детей,
ссылаясь на всех матерей
и их посылая «туда».
Спокойный рассвет из стекла
шепнул: «а теперь – на Судак»
 
 
Он словно ноябрьский лист
готов был сорваться в полет.
Устал мой поникший пилот
от этих ненужных невзгод:
ведь он не ишак, а артист,
ему даже рот впроворот.
 
 
Они, что сидят по домам,
читают «МК» и «Еще»,
жену награждают лещом.
Их заняты руки в ночи
собой. Их унылый роман
затерт, что твои калачи.
 

25 марта 1995 г., на чемоданах

Ялта

 
виноградник вязью на фарси
исписал неровности на склоне
с круч срываются рассветы и дожди
и стоят куэсты как в дозоре
 
 
Ялта город чисто мусульманский
оскверненный христианским пьянством
одноженством щами по-уральски
СНИПами и прочим урбанизмом
 
 
по крутой почти отвесной стенке
к дому движется усталый и последний
управляемый далекими мирами
алканавт-булдыга-луноход
 
 
не блестит исламом полумесяц
с минарета тенора не слышно
да и нет здесь больше минарета
нет сераля евнухов гаремов
 
 
понапрасну расточают лавры
знойный запах пряного кебаба
горечь миндаля синильным ядом
не мешается с истомой хны и басмы
 
 
гордого гяура-генуэзца
грека хитрого хитрее караима
отдаленного потомка готтов
или из хазар кого – не встретишь
 
 
здесь живут теперь простые люди
грязь белья у каждого балкона
ненароком выносимый мусор
в трубах звуки замещающие струи
 
 
алкоголик вместо муэдзина
совершив намаз на тротуаре
удивляется асфальту словно чуду
и блюет под аромат магнолий
 
 
Ялта как укор и месть исламу
мини-третий Рим Анти-Стамбулом
ты стоишь напротив Ай-Софии
язвенная потная шальная
 

29 апреля 1995г., Ялта

Мост через Вуоксу

 
Мосты соединяют,
мосты разъединяют,
мосты живут и дышат
и сами по себе.
 
 
Они висят в пространстве,
во временах и странах,
контрастные природе,
ненужные судьбе.
 
 
Мосты – это контакты
меж берегами братства,
мосты – константы судеб,
конструкторы путей.
 
 
Кружатся бельмы чаек,
стучат доской машины,
шуршат прибой и стрежень,
мигает светофор.
 
 
А я сижу на дзоте,
простреливаю взглядом
очарованье ночи
и саван бытия.
 
 
Мой мост, мой красный посох.
Тори мой путь отсюда,
из этого чужого
в чужое никуда.
 
 
Березовые сосны,
плакучие малины,
обструганные доски,
бурлящий водоскат.
 
 
Немые калевалы,
неслыханные мифы,
дождей седых стенанья,
рассветов благодать.
 
 
Взойду на мост ажурный,
горящий от заката.
В струю времен и странствий
вгляжусь и погружусь.
 
 
Прощай, прости и помни,
свершенное тобою.
Сжигать мосты? – зачем же?
не все ведь Рубикон.
 

16 июня, Троица, Перевозное на Вуоксе

Суета

 
Стихи все реже, проще, плоше,
Все меньше страсти и любви,
дел – горы, праздники – в пригоршнях,
и счастья тени – позади.
 
 
Из тонких кружев восхищенья
текут стихи. Порвалась сеть.
Кругом – болезнь и утомленье.
И нет желанья жить и петь.
 

22 июня, Каменногорск

Географ

 
Легко и весело —
Едва это возможно.
Вино и месиво —
Истошно, вьюжно, ложно.
Нет места прочности —
Тончайшие детали.
Огрехи, сложности —
Всё поглощают дали.
 

30 августа 1994 г. Кобрин

Сызрань

 
Сызрань утром рано:
Ни души, ни огонька, ни зги
Словно кто-то из последних спьяну
Расплескал по станции мозги.
Снегом крыши крыты,
Ветер стонет-свищет: «пропади!»
 
 
И под шубой бьется
Горестное горе,
Даже дым не вьется,
В каждом – вор на воре,
Только пусто в доме,
Хоть шаром кати!
 
 
Три собаки мелко
Протрусили тропкой,
Город замер в стельку
За субботой горькой.
Зябко аж в купейном:
Постоял немного – проходи!
 

День независимости

 
Поезд вползает в московские дебри.
Дрязги и дребезги,
пух с тополей,
в недрах гаражно-барачнейшей мерзости,
сидя на ящичной таре: «налей!»
 
 
Мало знакомые, жрущие мало:
«Нам независимость – но от кого?»
Скользкие рельсы, зловонные шпалы,
старое, в мухах и смраде говно.
 
 
Город меняется, красится, пудрится:
бывшие красные – разных цветов.
Водка за сорок, копченая курица,
больше безмолвия в скудости слов.
 
 
«Выпьем за Родину! Выпьем за Сталина!
Выпьем за наши грехи и дела!»
Под тополями – асфальта испарина,
а по асфальту – тачки кидал.
 
 
Город богатеньких – город для бедненьких,
для не нашедших судьбу и себя,
золото – органам, гривенник медненький —
нам по карманам, мелко звеня.
 
 
Смутно и тошно о будущем спорим:
«Что, докурили? Тогда наливай!» —
«Ох, вы дождетесь, укрывшись заборами!» —
«Будет тогда и у нас Первомай»…
 

В Серпухове

 
Золотые шары, золотые шары,
Я бреду по пыли и брусчатке,
Надо мною – кресты, купола и шатры,
А за мною – грехи-опечатки.
 
 
За домами в садах яблок спелых пейзаж,
В каждом кружеве собственный норов.
И от взглядов косых, воровства и пропаж
Глухота непроглядных заборов.
 
 
Вспять по времени улиц неровных волна,
В детство, в прошлое наше земное,
И покойна душа и свободой полна:
Я вернулся. Я в мире с собою.
 

Стукач

(римейк на стихотворение Н.А.Некрасова «Школьник»)

 
– Ну, стучи же, ради бога!
ты ж получку получил —
от Лубянского порога
никогда не отлучим.
 
 
Рожа в пене, грязны мысли,
партбилетом греет грудь…
Посадить, угробить, выслать —
многим приготовлен путь.
 
 
На Рублевке и под Сочи,
всюду гнезда себе вьешь…
и воруешь, что есть мочи,
и, конечно, много врешь.
 
 
Любишь Богу помолиться,
рук от крови не отмыв,
чтобы видела столица:
жил и долго будет жив.
 
 
По сортирам всех чеченов
потопив и рассовав,
ты готов, круша измену,
всех лишить свобод и прав.
 
 
Или, может, ты дворовый
из отпущенных?.. Ну, что ж!
Случай тоже уж не новый —
не робей, не пропадешь!
 
 
Скоро мы узнали в школе,
как обшарпанный шпион
не по нашей доброй воле
превратился в жуткий сон.
 

Двести лет спустя: Пушкин – к Чаадаеву

Любви, надежды, тихой славы

Недолго нежил нас обман,

Исчезли юные забавы,

Как сон, как утренний туман;

Но в нас горит еще желанье;

Под гнетом власти роковой

Нетерпеливою душой

Отчизны внемлем призыванье.

Мы ждем с томленьем упованья

Минуты вольности святой,

Как ждет любовник молодой

Минуты верного свиданья.

Пока свободою горим,

Пока сердца для чести живы,

Мой друг, отчизне посвятим

Души прекрасные порывы!

Товарищ, верь: взойдет она,

Звезда пленительного счастья,

Россия вспрянет ото сна,

И на обломках самовластья

Напишут наши имена!

 
Свободы, равенства и братства
Мы не дождались, милый друг.
В глубинах евроазиатства
ЧК нас держит на испуг.
И тлеет в нас долготерпенье
Под гнетом власти вековой,
Нас манит с детства на покой
И претит всякое движенье.
Над нами – вихри повелений
И солнце ходит стороной.
Пока нас грабят, мы молчим,
Не веря в то, что силы живы,
Наш путь с крестом неумолим,
Мы знаем – все надежды лживы.
Не верь, товарищ, не взойдет,
Где не посеяно ни грамма.
Россия спит век напролет;
Из недопитого стакана
Никто Россию не поймет —
Ни царь, ни Бог и ни охрана…
И имя наше отомрет!
 

Переезд в Марину

 
Вот умер и январь, мимоза
покрылась лепрою измен.
Цветов метаморфозы —
обман безудержный и тлен.
 
 
Сиреневый туман цветущей сливы
Ни иудея, ни эллина, ни врагов,
и тонут старые пучины океана
в дождях – он выше берегов
от серой плесени тумана
 
 
Я, черепки и бебехи собрав,
вон с пепелища на чужое,
еще горячее, пустое,
не ожидая более Добра.
 
 
Все та ж любовь и та же вечность,
непонимания кордон,
все та же в мире человечность:
голодных каннибалов сон.
 
 
Я честно болью расписался
в последних рифмах и строках.
 

Слюдянский чай

 
Друзья, давайте, выпьем чаю.
Я приглашаю вас на пир.
Заварим в кружках молочая.
дунайской липы и аир
Щепотку лиственничной хвои,
Багульник и малины лист,
шалфей, две мяты, белый донник,
чабрец байкальский и анис
Прекрасен мир пустой природы,
но гармоничность придает
След человека иль народа,
заполуночных искр полет.
Мы соберем крупицы края
И цвет, которым красен мир.
Друзья, давайте выпьем чаю
Я приглашаю вас на пир.
 

Меж гласностями

 
Молчите! – Молчу
(потому что так надо,
потому что – повсюду враги
(за слово – дыба,
за молчанье – награда)
(и рыпаться – не моги
Молчи как рыба) —
Говорящего гада
Уговорят каблуки.
(«Миленький, я так рада,
Что отменили Евангелие от Луки
там столько страстей,
а где же отрада?»)
– «Еще, что ль, налей!»
(… под грохот парада
Я тачку молчанья
по сроку качу).
Барачного города-сада
не видно в полярном сиянии)
«Молчи, брат» – «Молчу».
«Молчи, блядь» – Молчу».
 

Перестройка по-древнеегипетски

 
Спустился на грешную землю бог Ра,
приняв фаРАона обличье.
Он выдал декрет номер РАз на-гоРА,
повсюду повесив таблички:
«Отныне до веку за все РАзговоры
и все РАссужденья даем приговоры.
И все РАстворенья считать песнопеньем,
а также РАстленью не быть преступленьем.
И все – лишь на РАз, не на два и троих,
для наших РАзбойников и для РАсстриг».
Жизнь жутким жгутом с этих пор РАсплелась,
РАдетели рвали родителям пасть,
а детки РАзумные мамам и папам
дарили удары под дых и по лапам.
Застой заменили новейшим РАсстроем,
простую застройку – богатой РАсстройкой,
и РАды стаРАться засРАнцы,
чтоб РАе на РА в РАЙ прорваться.
 

Наша история – это такая бодяга

 
– Расскажи мне, что там было
(суррогаты, муляжи,
ширмы, шторы, миражи,
вихри, ветры, виражи,
шашки, шашни и ножи)
– Кто-нибудь хоть, расскажи!
 
 
Шипы воронков шипели,
пионеры наши пели,
на крестах грачи галдели,
Бирма, Будапешт и Дели,
кукуруза на панели,
в лимузин – ведро «шанели»,
выбросы, толчки и сели,
дочь генсека – сквозь постели
расстегаи, крабы, кнели,
расстреляли и отпели,
планы, как всегда, горели,
гаубицы и шрапнели,
исторические мели,
Ленин в масле и пастели,
неуехавшие – сели,
с гор стрелеванные ели,
то творили, что хотели,
жрали – те, мы ж редко ели,
развалюшки и отели
смех на первое апреля,
Кибальчиш, Чапай, Емеля,
Пол Маккартни и Минелли
профурсетки и мамзели,
шито-крытые бордели,
парто-комсо-пустомели,
съезды, сходы, канители,
приговор, прошитый в деле,
на мундир медаль надели,
«русские войны хотели?»,
Рио-Рита и качели,
Яшин, Нетто, Метревели,
амофос и сапропели,
иваси, залом, сунели,
шприц, укол и – «забалдели»,
Карабах, Кабул, шинели,
сапоги с гармошкой съели,
нэп, кооп, колхоз, артели,
недоимки и нетели,
сев озимых до капели,
оттепели и метели,
шестидневки и недели,
крали, развивали, зрели,
в космос и в трубу летели,
снова пионеры пели,
соловьев в фуражках трели
ВАМ ЕЩЕ НЕ НАДОЕЛИ?
– РАССКАЖИ МНЕ, ЧТО ТАМ БЫЛО?