Цитаты из книги «Поединок», страница 12
Во-первых, меня никакой шпак не ударит, потому что бьют только того, кто боится, что его побьют.
А Лех пьян, как змий, не может папу-маму выговорить.
- Вы знаете, что сказал генерал Дохтуров о пехотных адъютантах? Это к тебе, Бек, относится. Что они самые отчаянные наездники во всем мире...
...
- Ей-богу же! У всех у них, говорит, не лошади, а какие-то гитары, шкапы - с запалом, хромые, кривоглазые, опоенные. А дашь ему приказание - знай себе жарит, куда попало, во весь карьер. Забор - так забор, овраг - так овраг. Через кусты валяет. Поводья упустил, стремена растерял, шапка к черту! Лихие ездоки!
Потом в переднюю впорхнуло семейство Лыкачевых - целый выводок хорошеньких, смешливых и картавых барышень во главе с матерью - маленькой, живой женщиной, которая в сорок лет танцевала без устали и постоянно рожала детей - "между второй и третьей кадрилью"...
Подари мне белый господин.- Что такое? Какой белый господин?- А который велел выбросить. Вот этот, вот...Он показал пальцем за печку, где стоял на полу бюст Пушкина, приобретенный как-то Ромашовым у захожего разносчика.
Вот странно, - говорил про себя Ромашов, - где-то я читал, что человек не может ни одной секунды не думать. А я вот лежу и ни о чем не думаю. Так ли это? Нет, я сейчас думал о том, что ничего не думаю, - значит, все-таки какое-то колесо в мозгу вертелось. И вот сейчас опять проверяю себя, стало быть, опять-таки думаю...
Глупости! Вся жизнь передо мной! Вот, назло им всем, завтра же с утра засяду за книги, подготовлюсь и поступлю в академию. Труд! О, трудом можно сделать все, что захочешь. Взять только себя в руки.
"...а на душе была такая пустота, точно там никогда не рождалось ни мыслей, ни воспоминаний, ни чувств; не ощущалось даже ни раздражения, ни скуки, а просто лежало что-то большое, темное и равнодушное."
Мрачное раздумье бороздило его чело.
"...и горько и тяжело произнести его, - читал он из-под руки Назанского. - Но вы сами сделали все, чтобы привести наше знакомство к такому печальному концу. Больше всего в жизни я стыжусь лжи, всегда идущей от трусости и от слабости, и потому не стану вам лгать. Я любила вас и до сих пор еще люблю, и знаю, что мне не скоро и нелегко будет уйти от этого чувства. Но в конце концов я все-таки одержу над ним победу. Что было бы, если бы я поступила иначе? Во мне, правда, хватило бы сил и самоотверженности быть вожатым, нянькой, сестрой милосердия при безвольном, опустившемся, нравственно разлагающемся человеке, но я ненавижу чувства жалости и постоянного унизительного всепрощения и не хочу, чтобы вы их во мне возбуждали. Я не хочу, чтобы вы питались милостыней сострадания и собачьей преданности. А другим вы быть не можете, несмотря на ваш ум и прекрасную душу. Скажите честно, искренно, ведь не можете? Ах, дорогой Василий Нилыч, если бы вы могли! Если бы! К вам стремится все мое сердце, все мои желания, я люблю вас. Но вы сами не захотели меня. Ведь для любимого человека можно перевернуть весь мир, а я вас просила так о немногом. Вы не можете?
Прощайте. Мысленно целую вас в лоб... как покойника, потому что вы умерли для меня. Советую это письмо уничтожить. Не потому, чтобы я чего-нибудь боялась, но потому, что со временем оно будет для вас источником тоски и мучительных воспоминаний. Еще раз повторяю..."
