Читать книгу: «Высшие и Равные»

Глава 1. Ильдин.

Бухта Ильдин в этот ранний час напоминала растревоженный муравейник. Она была вырезана в скалистом берегу наподобие гигантской подковы, защищенной от открытого моря двумя каменными косами, что уходили в воду, словно клешни краба. На их оконечностях, там, где волны разбивались о камни, век назад поставили маяки чайки вили гнезда прямо в трещинах кладки. Сама вода в бухте, даже в утреннем свете, казалась тяжелой, маслянистой, цвета старого свинца — отбросы с кораблей и портовых боен делали свое дело.

Торговая гавань, раскинувшаяся у подножия Черной скалы, жила своей жизнью, не затихающей ни на миг. Десятки судов теснились у причалов — от грузных пузатых коггов, способных увезти в своем чреве сотню быков, до юрких шхун для быстрых доставок. Погрузка шла по-военному слаженно, хотя стоял невообразимый шум.

У самых больших причалов, там, где вода была глубже, стояли три корабля они отличались от всего остального были чистыми борты блистели как золото паруса были белоснежными сияли как шелк.. К ним вели широкие сходни. В один корабль грузчики, обливаясь потом, таскали тяжелые мешки с зерном. Мешки были добротные, холщовые, с нашитыми бирками с гербами — каждое зернышко шло на учет, каждая мера была сосчитана в амбарах губернаторов. У другого стоял отдельный загон, куда загоняли скот. Быки мычали, упирались, не желая подниматься по трапам в трюмы, и матросы охаживали их палками, матерясь сквозь зубы. Овцы блеяли жалобно, тонко, и их блеяние смешивался с криками чаек и скрипом лебедок. В третий корабль поднимались молодые девушки в красивых платьях.

Отдельно, под навесами, грузили ящики с вином — их опускали в трюмы осторожно, на веревках, чтобы не разбить драгоценную тару.

Выше гавани, над всей этой суетой, нависал город. Он лепился к склону Черной скалы, словно птичьи гнезда к отвесной стене. Дома здесь были прижаты друг к другу, тесные, с черепичными крышами, с балконами, нависающими один над другим так, что соседи могли подать друг другу руку через улицу. Узкие, кривые улочки, вымощенные булыжником, петляли между ними, то поднимаясь вверх лестницами, то ныряя в темные арки. Воняло здесь не столько рыбой, сколько отбросами, что выплескивали из окон прямо под ноги прохожим, и дешевыми благовониями, которыми торговцы пытались перебить эту вонь в своих лавчонках. Этот город жил своей, особой жизнью — жизнью ремесленников, воров, продажных женщин и отчаявшихся бедняков.

И надо всем этим, на самой вершине Черной скалы, возвышался замок.

Он был не просто строением — он был утверждением власти, высеченным в камне. Массивные стены из черного базальта, добытого, как говорили, в каменоломнях самого Ада, уходили в небо на добрых пятьдесят локтей. Башни —взмывали вверх острыми шпилями, на которых, даже сейчас, на рассвете, горели магические огни, не затухающие ни днем, ни ночью. Главная башня, Донжон Власти, была выше остальных, и на ее плоской вершине, говорят, был разбит сад, где росли деревья, привезенные с далекого континента короля.

Замок не был единым целым с городом. Между последними лачугами и первыми укреплениями лежала широкая, пустая полоса — выжженная земля, где не росло ни травинки. Там, на этом пустыре, патрулировала стража, и любого, кто осмеливался ступить на эту землю без разрешения, ждала смерть на месте. Это был не просто ров или укрепление — это было напоминание. Напоминание о том, что те, кто внизу, и те, кто наверху, разделены не просто расстоянием, а пропастью, которую нельзя перейти.

В скале, прямо под замком, были вырублены ворота — единственный путь наверх. Широкая дорога, вымощенная белым камнем, серпантином вилась по склону, охраняемая тремя рядами укреплений. Подъем по ней занимал час быстрым шагом, но для тех, кто жил внизу, это была дорога в один конец — если только ты не нёс дань или не вёз провизию к столу господ.

Сейчас, в утреннем свете, замок казался особенно прекрасным и особенно чужим. Солнце золотило его шпили, играло на витражах окон, и он сиял там, наверху, как драгоценность в короне, до которой простым смертным никогда не дотянуться.

Сэм смотрел на этот замок и чувствовал, как в груди поднимается знакомая, глухая злоба. Злоба на то, что где-то там, за этими стенами, люди просыпаются в шелках, едят с золота и пьют вино, пока здесь, внизу, рыбаки доедают вчерашнюю уху и молятся, чтобы сети не порвались. Эта злоба была с ним столько, сколько он себя помнил.

Именно здесь, в этом царстве упадка, шестнадцатилетний Сэм помогал своему дяде Эрну перебирать улов.

Эрн, мужчина с лицом, словно вырезанным из старого дуба штормами, молча перебирал серебристые тушки сельди. — Красного тунца — в ящик с льдом. И крабов побольше. Не этих, — он пнул ногой мелкого краба, — а тех, что с синим панцирем. Для Замка. — Опять для них, — пробормотал Сэм, с силой швыряя тунца в указанный ящик. Его руки, сильные от работы, были покрыты сетью мелких шрамов и вечно пахли рыбой. Эта вонь въелась в него, как в смоленые доски их хижины. — Не бормочи. Благодаря им у нас есть медные монеты, а не просто рыба на ужин. — Благодаря им у нас нет ничего, кроме рыбы на ужин, а монеты ты пропиваешь в таверне — огрызнулся Сэм, но тихо, чтобы дядя не расслышал. Он смотрел поверх крыш лачуг туда, где на отвесной Черной скале, подобная наглому стражу, возвышалась цитадель губернатора. Ее башни, даже в утренней дымке, сверкали бледным мрамором. Там, наверху, жил губернатор и те, кто ему служил. Они правили, они владели, они потребляли. А он, Сэм, лишь поставлял для их стола свежую плоть моря.

— Мечтаешь опять? — рядом возник Льюис, его единственный друг. Лицо Льюиса всегда было грязным, но глаза смеялись. — Вижу, ты уже мысленно там, в замке, в шелках, и тебе подают жареного павлина на золотом блюде. — Мечтаю не о павлинах, — хмуро ответил Сэм. — Мечтаю чтобы все это смыло одним большим приливом. Или чтобы я смог сбежать туда, где нет этого вечного запаха и этих вечных подачек. — Куда? В других губерниях может быть еще хуже, чем здесь, — флегматично заметил Льюис. — А вот жареный павлин — это идея.

К обеду, когда корзины были набиты огромными синими крабами и отборными моллюсками, в гавань прискакал гонец. Его лошадь, породистая и нервная, выглядела чужеродным существом среди ослов. — Губернаторы прибывают на «Пир Прилива»! — прокричал гонец, не слезая с седла. — Проверьте поставки. Малейший брак — и ваша лицензия пойдет на растопку! А вы сами — следом! Сэм сжал кулаки. «Пир Прилива». Пока они будут пировать и есть крабов, деревня будет доедать вяленую треску.

— Нужно выдвигаться, доставить все корзины в замок, — сказал Эрн, обращаясь к Сэму. — Будь аккуратен. Он неожиданно провел грубой, шершавой ладонью по голове племянника. Жест был непривычный, почти нежный. Сэм отдернулся. — Что с тобой? Я не первый раз доставляю. — Просто будь, — глухо ответил Эрн, и его взгляд, обычно твердый, как скала, на миг ушел в сторону. Сэм, не понимая этой внезапной заботы, лишь пожал плечами и вскарабкался в повозку рядом с Льюисом. Эрн долго смотрел вслед уезжающей телеге, пока та не скрылась за поворотом дороги, ведущей вверх, к Черной скале.

Глава 2. Кровавый сапфир.

Дорога к замку петляла по склону Черной Скалы, как змея, которой кто-то сломал хребет.

Серпантин уходил вверх крутыми изгибами, то прижимаясь к отвесной стене, то опасно выворачивая к обрыву, за которым далеко внизу синела бухта Ильдин. Отсюда порт казался не таким уж огромным — всего лишь кучей грязных крыш, кривых мачт и дымных труб, втиснутых между морем и скалой. Люди там, внизу, выглядели не людьми, а темными точками, которые ползали по причалам, таскали ящики, кричали, ругались и жили свои маленькие жизни, будто это вообще что-то значило.

Сэму от этого вида стало противно.

Не потому, что порт казался жалким. Он и был жалким. Противно было оттого, что сам Сэм еще час назад был одной из этих точек. И через час, если повезет, снова ею станет.

Он шел пешком, вцепившись в повод упрямого мула, нагруженного корзинами с синими крабами и ящиками моллюсков. Ноша была драгоценной — не для него, конечно. Для тех, кто наверху. Для тех, кто будет выбирать крабов щипчиками из серебра, морщиться, если мясо окажется недостаточно нежным, и даже не вспомнит, кто тащил всё это по жаре.

Льюис шел рядом, ведя второго мула. Пот катился по его грязному лицу, но он все равно умудрялся насвистывать какую-то дурацкую песенку.

Льюис всегда делал вид, будто все не так уж плохо. Будто если шутить достаточно громко, то мир постесняется ударить тебя по зубам. Сэм так не умел. У него внутри всё кипело, как котел на кухне у старой Мирты, и чем выше они поднимались, тем сильнее хотелось пнуть что-нибудь.

— Еще немного, — сказал Льюис, кивнув вверх. — И будем нюхать цветочки вместо рыбы. Почти как господа.

— Заткнись, — буркнул Сэм.

Льюис только хмыкнул.

Чем выше они поднимались, тем чище становился воздух. Вонь порта — рыба, гниль, соль, мокрые канаты, человеческий пот — отступала, будто ее отрезали невидимым ножом. Здесь пахло хвоей, влажным камнем и горными цветами, которые росли между трещин скалы. Ветер был холоднее, свежее, свободнее.

И это раздражало сильнее всего.

Даже воздух у них тут был лучше.

Сэм втянул его сквозь зубы и почувствовал, как внутри шевельнулась злость — глупая, детская, обидная. Ему хотелось не дышать этим воздухом. Хотелось доказать, что он ему не нужен. Но легкие сами жадно раскрывались, и от этого становилось еще паршивее.

«Даже дышать нормально нам позволяют только по дороге к их кухне», — подумал он.

Мул дернул повод, и Сэм резко потянул его обратно.

— Пошел, упрямая тварь.

Животное фыркнуло, будто прекрасно понимало, что они оба здесь одинаково чужие.

К полудню они добрались до первого укрепления. Потом до второго. Потом до третьего. Каждый раз их останавливали стражники — в одинаковых синих с золотом доспехах, вычищенных так, что в нагрудниках отражалось солнце. Каждый раз они проверяли жетоны поставщиков, заглядывали в корзины, морщили носы и смотрели на Сэма так, будто он был не человеком, а пятном грязи на белой скатерти.

Сэм молчал.

Не потому, что хотел. Потому что Эрн сказал: будь осторожен.

А еще потому, что у стражников были мечи.

И потому, что Сэм отлично знал: если он скажет хоть слово не так, его не просто вышвырнут вниз. Его могут избить. Посадить в темницу. Или вообще сбросить с дороги, а потом сказать, что мальчишка сам оступился.

У ворот замка ветер стал резче.

Ворота цитадели возвышались перед ними двумя чугунными чудовищами. Их створки были покрыты рельефами: короли в коронах, морские змеи, закованные в цепи, крылатые твари, пронзенные копьями. На самой вершине чернел герб губернатора — сапфировая волна на серебряном щите.

Сэм задрал голову и стиснул зубы.

Всё здесь было сделано, чтобы ты почувствовал себя мелким. Ничтожным. Чтобы, стоя перед воротами, сам захотел поклониться.

Он не поклонился.

Просто стоял, грязный, вспотевший, с рыбьей чешуей на рукаве, и смотрел на ворота так, будто мог прожечь в них дыру взглядом.

Стражник у прохода лениво осмотрел жетон, потом корзины, потом Сэма.

— Кухни, — сказал он, указывая копьем во внутренний двор. — Через нижнюю дверь. Быстро.

Второй стражник, высокий, с узким лицом и светлыми усиками, наклонился ближе и поморщился.

— И не шляйтесь где попало, рыбная кость.

Сэм почувствовал, как у него дернулась скула.

Рыбная кость.

Он мог бы ответить. Очень хотел. В голове сразу вспыхнуло десятка два слов, одно хуже другого. Он даже представил, как говорит их вслух. Как лицо стражника вытягивается. Как Льюис давится смехом.

А потом представил, как его бьют древком копья в живот.

Сэм опустил глаза.

И возненавидел себя за это сильнее, чем стражника.

— Слышал? — лениво спросил тот.

— Слышал, — выдавил Сэм.

Стражник усмехнулся.

Их пропустили во внутренний двор.

Сэм шагнул за ворота — и будто попал в другой мир.

Внутри замка не было грязи. Вообще. Камни двора были вымыты до белизны, между плитами не росло ни травинки, у стен стояли кадки с темными кипарисами, а по галереям ходили слуги в чистых серых ливреях. Где-то звенела вода. Где-то тихо играла музыка — такая тонкая и легкая, что Сэм сначала решил, будто это ветер задел серебряные цепочки.

Он замедлил шаг.

Льюис толкнул его плечом.

— Хватит смотреть. Глаза выпадут — обратно не вставят.

— Сам не смотри, — огрызнулся Сэм.

Да как тут было не смотреть?

Перед ними, за арками, мелькнул сад. Настоящий сад — не кривые кусты у хижин и не сорная трава между камнями. Здесь росли деревья с тонкими серебристыми стволами, цветы с лепестками цвета крови и золота, а в центре бил фонтан. Вода в нем поднималась тонкими струями и зависала в воздухе на миг дольше, чем должна была, будто сама магия держала ее за прозрачные нити.

Сэм остановился бы, если бы мул не дернул повод.

«Вот значит как», — подумал он.

Вот куда уходят медяки. Вот куда уходят налоги. Вот где оседают лучшие зерно, мясо, вино, рыба. Вот ради чего внизу умирают на причалах, ругаются из-за куска хлеба и латают крыши старой парусиной.

Ради фонтана, который умеет красиво плеваться водой.

Кухня оказалась адом.

Только не тем адом, о котором рассказывали старухи у очага, — с демонами, углями и грешниками на крюках. Нет. Этот ад был из пара, жира, специй и человеческих голосов. Здесь ревели повара, визжали служанки, стучали ножи, шипели котлы, трещали дрова. На огромных вертелах вращались туши кабанов, с которых капал жир. На столах лежали горы овощей, связки трав, корзины ягод, рыба, мясо, птица — столько еды, сколько Сэм не видел даже на рыночной площади в лучший день.

У него свело живот.

С утра он съел только кусок черствой лепешки.

Главный повар оказался низким, широким и мрачным человеком с руками мясника и лицом судьи. Он ткнул пальцем в корзины.

— Крабы?

— Синие, как велено, — быстро сказал Льюис.

Повар откинул крышку, схватил одного краба, перевернул, понюхал, хмыкнул.

— Сойдет.

Сойдет.

Сэм чуть не рассмеялся. Они перли этих проклятых крабов по серпантину под солнцем, а этот жирный кабан сказал: сойдет.

Повар бросил им несколько медяков. Монеты звякнули о ладонь Льюиса жалко и сухо.

— Вон. И если попадетесь под ногами — поставлю чистить репу до ночи.

— Как пожелаете, господин повар, — сказал Льюис так послушно, что Сэму захотелось пихнуть его локтем.

Они вышли из кухни в боковой проход.

— Пошли, пока нас не заставили чистить картошку, — шепнул Льюис, пересыпая монеты из ладони в карман.

Сэм не ответил.

Он стоял у высокого арочного окна и смотрел.

За окном был внутренний сад. Тот самый, который мелькнул во дворе, только теперь он видел его целиком. Белые дорожки. Фонтан. Галерея с резными колоннами. Женщины в легких платьях, таких тонких, будто их соткали из утреннего тумана. Мужчины в камзолах. Смех. Золотые кубки. Чистые руки.

Одна девушка прошла совсем близко к фонтану и, смеясь, коснулась воды пальцами. Капли взлетели вокруг нее, засверкали на солнце и вдруг сложились в крошечную птицу. Водяная птица вспорхнула, сделала круг и рассыпалась дождем.

Все засмеялись.

Сэм не мог отвести взгляд.

Он ненавидел их.

И хотел туда.

Эта мысль ударила так резко, что он даже перестал дышать.

Он хотел не служить им. Не кланяться. Не приносить корзины через черный ход. А просто пройти по этой дорожке так, будто имеет право. Встать у фонтана. Посмотреть на них сверху вниз. Или хотя бы посмотреть им прямо в глаза и не отводить взгляд первым.

— Сэм, — позвал Льюис. — Ты чего?

Сэм сглотнул.

— Иди сам.

— Что?

— Я найду другой выход.

Льюис посмотрел на него так, будто тот спятил.

— Ты совсем? Нас же предупреждали.

— Иди, сказал.

— Сэм

— Иди.

В голосе вышло резче, чем он хотел. Льюис помолчал, потом пожал плечами.

— Как знаешь. Только если тебя поймают, я скажу, что ты мне всегда не нравился.

Обычно Сэм фыркнул бы. Сейчас не смог.

Льюис скрылся за поворотом коридора, а Сэм остался один.

Тишина здесь была странной. Не настоящей — замок жил, шумел, дышал за стенами, но этот коридор будто выпал из общего тела. Сэм шагнул вперед. Потом еще. Сердце колотилось так громко, что он боялся: сейчас из-за угла выйдет стражник и услышит.

«Поверни назад», — сказал разум.

«Заткнись», — ответило что-то другое.

Он толкнул первую попавшуюся неприметную дверь.

Та поддалась без скрипа.

Сэм оказался в длинном коридоре. Ковер под ногами был мягким, темно-синим, с серебряным узором волн. Он глушил шаги так, будто Сэм вдруг лишился веса. Двери по обеим сторонам были высокие, из темного дерева, с ручками в виде морских зверей. На стенах горели лампы с голубым огнем, но пламя не коптило и не дрожало.

Сэм провел пальцами по рукаву и вдруг понял, каким грязным выглядит.

Здесь грязь была не просто грязью. Здесь она была преступлением.

Одна дверь впереди была приоткрыта. Из нее лился мягкий свет. Пахло старыми книгами, воском и чем-то еще — металлическим, острым, знакомым и одновременно чужим.

Не морем.

Не солью.

Озоном перед бурей.

Сэм должен был уйти.

Конечно, должен был. Любой человек с остатками мозгов ушел бы. Но Сэм никогда не считал себя особенно разумным, особенно когда его бесили, унижали или не пускали туда, куда ему внезапно становилось нужно попасть.

Он заглянул внутрь.

И забыл, как дышать.

Это была библиотека.

Нет. Неправильно. Библиотека — это пара полок у городского писца, где пыльные книги лежали под замком, а за взгляд на них могли содрать монету.

Это был храм.

Храм знаний, вырубленный прямо в сердце Черной Скалы. Полки уходили вверх так высоко, что терялись в полумраке под куполом. К ним были приставлены передвижные лестницы на латунных рельсах. Книги стояли рядами — огромные, маленькие, кожаные, металлические, переплетенные в чешую драконьих скатов, с застежками из морского жемчуга и обсидиана.

Под куполом мерцала карта звездного неба. Звезды на ней двигались — медленно, почти незаметно, но двигались. В центре зала стоял массивный стол из черного коралла. На его поверхности лежали раскрытые свитки, серебряный нож для писем и стеклянная сфера, внутри которой клубился крошечный шторм.

А у стола стоял мужчина.

Спиной к двери.

Синий бархатный камзол. Седеющие у висков волосы. Прямая спина человека, который привык, что весь мир склоняется перед ним еще до того, как он успеет обернуться.

На его пальце сверкало кольцо с сапфиром размером с голубиное яйцо.

Сэм понял, кто это, раньше, чем мужчина повернулся.

Губернатор Кассиан.

У Сэма все внутри провалилось куда-то в пятки.

Кассиан обернулся.

Его взгляд скользнул по лицу Сэма, по грязной рубахе, по рукам с ободранными костяшками, по грубым ботинкам. Потом опустился ниже — на светлый ковер, где уже темнели следы портовой грязи.

Губернатор поморщился.

Не сильно. Едва заметно.

Но Сэм почувствовал это так, будто ему плюнули в лицо.

— Ты заблудился, грязь? — произнес Кассиан.

Голос у него был ровный, глуховатый, без крика. И от этого стало хуже. В нем не было злости, только холодное отвращение. Будто Сэм был не человеком, а дохлой рыбой, случайно занесенной на серебряный поднос.

— Извините, — вырвалось у Сэма.

Он тут же возненавидел себя за это слово.

Извините.

Жалкое, дрожащее, тупое слово. Именно такое, какого от него ждали.

— Ты понимаешь, — медленно сказал Кассиан, — что после тебя здесь придется отмывать пол несколько дней? Чтобы вывести эту вонь. И твою грязь.

Сэм попятился.

— Извините, — прошептал он снова.

«Хватит», — орал кто-то внутри него. — «Хватит извиняться. Ты ничего ему не сделал».

Но рот не слушался. Ноги тоже.

— Не смей убегать.

Голос губернатора стал тише.

И опаснее.

— Грязь. Иди сюда.

Сэм замер.

Приказ прозвучал так, будто его не сказали, а вбили ему в кости. Ноги двинулись сами. Шаг. Еще один. Ковер под ботинками был мягкий, почти нежный. Это почему-то пугало сильнее, чем если бы под ногами был камень.

Сэм подошел почти вплотную к столу. Кассиан стоял прямо перед ним — слишком близко. Так близко, что Сэм видел тонкие серебряные нити на его камзоле, холодный блеск сапфира на пальце и маленькую морщину у уголка губ, будто губернатор все время сдерживал отвращение.

— Так-то лучше, — сказал Кассиан.

Он смотрел на Сэма сверху вниз, как на грязную вещь, которую кто-то по ошибке занес в чистую комнату.

Сэм сжал кулаки.

Не чтобы ударить. Он не был настолько безумцем.

Просто чтобы не дать рукам задрожать.

И вдруг взгляд Кассиана изменился.

Он больше не смотрел на Сэма. Его глаза резко ушли куда-то за плечо мальчишки, в глубину библиотеки, к высоким стеллажам. Лицо губернатора осталось почти спокойным, но тело мгновенно напряглось.

Сапфир на его кольце вспыхнул холодным синим светом.

— Кто — начал он.

Сэм не успел обернуться.

Он только почувствовал движение за спиной — не звук, не шаг, а именно движение воздуха. Что-то быстрое, бесшумное и смертельно точное метнулось из тени.

В следующее мгновение его словно ударили в спину.

Не сильно — странно, глухо, почти без толчка. Сначала Сэм даже не понял, что произошло. Он просто дернулся вперед, прямо к Кассиану, и уткнулся взглядом в его камзол.

Потом пришла боль.

Она вспыхнула в боку резкой, белой молнией. Сэм задохнулся, раскрыл рот, но крик застрял где-то в горле. Он опустил глаза.

Из его тела выходила сталь.

Тонкая, длинная шпага прошла сквозь него и вошла в Кассиана. Сэм видел, как узкое лезвие торчит между ними, соединяя их тела в одну невозможную, страшную линию. На мгновение ему показалось, что они не враги и не господин с прислужником, а две рыбы, нанизанные на один крюк.

Кассиан тоже смотрел вниз.

На клинок.

На кровь, темнеющую на синем бархате.

На Сэма.

В его ледяных глазах больше не было презрения. Только изумление. Чистое, голое, почти детское.

Сапфир на кольце вспыхнул ярче, будто пытался что-то сделать, но свет тут же дрогнул и начал гаснуть.

Сэм хотел отступить, но не мог. Его тело не слушалось. Он чувствовал, как шпага держит его на месте, как ее холодная сталь проходит через него и дальше — в тело губернатора. Он слышал собственное дыхание: рваное, хриплое, чужое.

Потом клинок начал медленно выходить.

Сначала из Кассиана.

Сэм видел это слишком ясно. Видел, как сталь скользит назад из-под ребер губернатора, как на лезвии тянется темная кровь, как ткань дорогого камзола влажно липнет к ране. Кассиан сделал короткий вдох — не крик, не стон, а тихий, сорванный звук, будто воздух вдруг стал для него непосильной тяжестью.

Его пальцы дернулись.

Сапфир погас.

Затем шпага вышла из тела Сэма.

Вот тогда боль стала настоящей.

Она обрушилась на него вся сразу — горячая, жгучая, бешеная. Ноги подкосились. Сэм инстинктивно схватился за бок, но ладонь тут же стала мокрой и липкой.

Кровь.

Его кровь.

Он отшатнулся и едва не упал, вцепившись в край стола из черного коралла.

Кассиан еще мгновение стоял перед ним.

Невозможно было поверить, что он уже мертв. Такой человек не должен был просто падать. Он должен был отдавать приказы, вызывать стражу, проклинать, убивать взглядом. Но его лицо вдруг обмякло. Величие исчезло. Осталось только тело — тяжелое, беспомощное, нелепое.

Колени губернатора подкосились.

Он рухнул на светлый ковер у ног Сэма.

Глухо. Почти буднично.

Сэм смотрел на него сверху вниз и не мог вдохнуть.

Губернатор Кассиан лежал на полу. Его глаза были открыты, но уже ничего не видели. Из-под тела медленно расползалось темное пятно крови, впитываясь в ковер, который еще минуту назад губернатор не хотел пачкать грязными сапогами мальчишки.

Сэма затошнило.

Где-то за его спиной бесшумно шагнула девушка.

Он обернулся с трудом, почти падая. Она стояла там, откуда пришел удар, держа в руке тонкую шпагу. Лезвие было красным почти до самой гарды.

Ее лицо оставалось спокойным.

Слишком спокойным.

Будто она только что не проткнула двух людей одним ударом.

— Ты — выдохнул Сэм.

Но слов больше не было.

Только боль. Только кровь. Только мертвый губернатор у его ног.

Девушка прошла мимо него к телу Кассиана, словно Сэм был уже не важен. Наклонилась, взяла руку мертвеца и с силой стянула с пальца кольцо с сапфиром.

Потом повернулась к Сэму.

Он хотел отступить. Хотел крикнуть. Хотел ударить ее, сбежать, позвать Льюиса, проснуться — что угодно, лишь бы не видеть, как она снова приближается к нему.

Но тело не слушалось.

Девушка взяла его окровавленную руку. Ее пальцы были холодными и крепкими, как камень на морском дне.

Сэм дернулся.

— Не надо

Она надела кольцо на его указательный палец.

Металл был теплым.

Почти живым.

Сапфир вспыхнул синим светом.

— Теперь ты — губернатор, прислужник Высших, — тихо произнесла она.

Сэм попытался ответить, но мир уже плыл перед глазами.

Он посмотрел вниз — на свое тело, на кровь между пальцами, на мертвого Кассиана у ног, на кольцо, которое теперь сидело на его руке слишком тяжело, будто к нему привязали весь замок.

И только одна мысль успела прорезать тьму:

«Мне никто не поверит».

Потом пол ушел из-под ног, и Сэм провалился в темноту.

Глава 3. Аделаида

Сознание возвращалось обрывками.

Качка. Чьи-то руки. Испуганные голоса:

— Кольцо! На его руке! Но это же мальчишка!

— Закон есть закон! Кольцо у него! Несите его в покои губернатора!

Его несли по мраморным полам. Сэм видел расписные потолки, огромные люстры, лица служанок, искаженные ужасом и любопытством. Потом — мягкость огромной кровати под балдахином. Незнакомые руки перевязывали его. Боль была тупой, далекой, словно принадлежала не ему, а кому-то другому.

Все это казалось странным, нелепым сном.

Пока он не услышал другой голос.

Женский.

Напоенный таким горем и такой яростью, что даже в полубреду Сэм сжался.

У кровати стояла Аделаида. Высокие окна были задернуты плотными шторами, и даже в полдень здесь царил глубокий синеватый полумрак, в котором медленно плясали редкие пылинки. Ее красота была ледяной и совершенной — точно маска, снятая с античной статуи и обернутая в живую, слишком бледную кожу. Черные волосы, стянутые в тугой узел на затылке, не пропускали света; белое лицо казалось фарфоровым, с едва заметной голубизной у висков, где проступали тонкие вены. Платье цвета ночи струилось при каждом движении и шуршало, как сухие осенние листья.

— Он жив? — спросила она, и каждый слог звенел, как падающая сосулька, разбиваясь о паркет.

— Да, госпожа. Сквозная, тонкая рана. Он без сознания.

Гувернантка стояла у изголовья кровати, сжимая в руках окровавленную тряпицу. Лицо ее, обычно доброе и румяное, сейчас было серым, точно печной пепел. Пальцы дрожали мелкой, неудержимой дрожью.

— Хорошо, — прошептала Аделаида.

Потом ее голос стал тише, ядовитее, пропитался той особенной сладостью, что бывает у поздних осенних ягод — перед тем, как они сгниют на ветке.

— Вартис.

Из-за ее спины, словно из самой тени, сотканной из складок портьер и давних утрат, вышел человек. Высокий, сухопарый, с лицом аскета, иссеченным глубокими морщинами — точно шрамами от множества произнесенных и проглоченных слов. Глаза его были цвета мутного льда на весенней реке: прозрачные, но ничего не отражающие. Темная одежда не шелестела и не скрипела, словно была сшита из самого безмолвия.

— Госпожа.

— Ты должен срочно передать Этельстану. Пусть едет сюда. Немедленно.

Она сделала паузу.

— Пока этот мальчишка не пришел в себя. Пока он бредит. Пока каждое его слово, слетающее с губ в горячке, не стало нашим приговором.

— Будет исполнено.

Вартис склонил голову. Движение вышло плавным, почти кошачьим — шея не хрустнула, позвонки не щелкнули. Его взгляд скользнул в сторону кровати, на которой лежал Сэм, и в нем не было ничего, кроме холодного расчета. Только на мгновение, самое короткое, по его лицу прошла тень, похожая на усталость.

Сэм застонал — тонко, по-звериному.

Гувернантка метнулась к раненому и заслонила его своим полным телом, словно наседка, защищающая единственного птенца.

Аделаида не обернулась. Она смотрела прямо перед собой, в темный угол комнаты, где на стене висел портрет покойного мужа. Масло на холсте давно потрескалось, и теперь улыбка губернатора казалась насмешливой.

— Иди, — сказала она. — Времени мало.

Вартис исчез.

Бесшумно, точно его никогда и не было. Только качнулась тяжелая портьера у двери, да свеча в канделябре вздрогнула, роняя каплю горячего воска на полированное дерево.

Некоторое время никто не говорил.

В комнате остались лишь дыхание раненого, тихое шуршание платья Аделаиды и глухой, едва различимый гул замка. Старая цитадель словно жила собственной жизнью: стонала в стенах ветром, потрескивала балками, шепталась в глубине каменных коридоров. Но теперь этот шепот казался осторожным. Почти испуганным.

Губернатор был мертв.

А кольцо было на руке мальчишки.

Глава 4. Высшие

Днем ранее, за тысячи миль от промозглого Ильдина, на каменном острове время текло иначе.

Здесь, под сводами, которые, казалось, упирались в самое небо, а на самом деле терялись в серой непроницаемой мгле, царила такая тишина, что звон упавшей булавки прозвучал бы подобно колоколу.

В центре исполинского зала, высеченного в сердце горы, возвышалась пирамида. Не просто пирамида — рукотворная гора из идеально отполированного белого мрамора, каждая грань которой сияла матовым внутренним светом. С каждой из четырех сторон к вершине вели массивные ступени — широкие, пологие, будто созданные для великанов. Они тянулись вверх, сужаясь, и уходили в полумрак, пока на самом верху, на плоском возвышении, не открывался серебряный овал. Он висел в воздухе, не касаясь камня, и медленно вращался вокруг своей оси, источая ровное холодное сияние. Этот призрачный, неживой свет заполнял весь зал до последнего угла, и мрамор под ним казался не камнем, а застывшей костью.

На каждой стороне пирамиды, примерно посередине пролета ступеней, восседал массивный человек в каменных доспехах. Доспехи не были надеты на него — они были частью его самого, словно выточенные из той же скалы, что и стены Конклава. Серые, с прожилками кварца, они глухо поблескивали в серебристом свете. И хотя на каждой грани пирамиды сидела отдельная фигура, все они были одним и тем же существом — одним отражением, умноженным в четырех ипостасях.

Он не шевелился.

Его лицо, грубое, словно необработанный камень, было обращено к центру зала. Глубоко посаженные глаза казались пустыми.

Он не спал.

Он ждал.

Вечность.

И вот тишину расколол низкий басовитый гул.

Одновременно, с абсолютной синхронностью, словно движимые единым механизмом, распахнулись массивные двери с четырех сторон зала. Створки, окованные бронзой и покрытые письменами на давно мертвом языке, разошлись бесшумно, невзирая на свой чудовищный вес.

И с каждой стороны вошел человек.

Четыре фигуры в черных мантиях, одинаковые, как отражения в стоячей воде. Ткань ниспадала тяжелыми складками, скрывая тела, пряча лица в глубине капюшонов. Видны были только руки — бледные, длиннопалые, сложенные на груди в каком-то древнем жесте. Они двигались медленно, торжественно, и шаги их звучали в унисон, отдаваясь под сводами долгим, затухающим эхом.

Одновременно все четверо остановились у первой ступени — каждый у своей грани пирамиды. В едином порыве они преклонили колено и коснулись рукой ледяного мрамора.

— Высший Владыка, — произнесла каждая фигура.

Голоса слились в один многоголосый шепот, отразились от стен и улетели ввысь — к серебряному овалу, к самому сердцу этого места.

И тогда стало очевидно то, что раньше скрывали полумрак и торжественность момента: все четверо были одним человеком. Одно лицо под тенью капюшона. Одни и те же бледные руки, сложенные в древнем жесте. Он просто вошел с четырех сторон одновременно, и теперь четыре его воплощения замерли у четырех граней пирамиды в безупречно выверенной позе — колено преклонено, ладонь касается камня, взгляд устремлен вверх.

Человек в каменных доспехах не шелохнулся.

Его пустые глаза смотрели сквозь пришедшего, сквозь стены, сквозь саму реальность.

Тишина длилась ровно столько, сколько нужно сосульке, чтобы сорваться, упасть, растаять и исчезнуть без следа.

— Говори, — раздался голос.

Он шел со всех сторон сразу, сотканный из камня и древнего, как мир, безмолвия.

— Есть прямая угроза жизни губернаторов, — голос четырех воплощений зазвучал в унисон: ровный, лишенный эмоций, как доклад мертвого перед живыми. — Наблюдается активность Равных. Позвольте усилить их защиту нашими воинами.

Тишина, повисшая после этих слов, стала плотнее, тяжелее.

Казалось, сам воздух в Мраморном Конклаве сгустился, превращаясь в невидимый лед. Серебряный овал на вершине пирамиды на мгновение потускнел — словно вдохнул, переваривая полученную весть.