Читать книгу: «Стихотворения (1810 г.)»

230. Гробница друга

 
Над кем мой взор встречает
Сей памятник в полях?
Чей остов истлевает
В песчаных сих степях?
Над кем стоит ветвистый
Дуб гордый, наклонен?
Над кем сей камень мшистый,
Тяжелый положен?
 
 
Нет надписи на оном,
Нет в ветках соловья,
Унылым чтобы тоном
Дал знать: могила чья?
Вокруг лишь раздается
Стон мертвый птиц нощных;
Полынь густая вьется
В рассединах гробных.
 
 
Конечно, путник бедный
Из дальния страны
В степи уединенной
Свои окончил дни,
И руки незнакомы
Его здесь погребли, –
Ах! где и наши домы?
Всяк пришлец на земли!
 
 
Недавно я святою
Был дружбой съединен, –
Теперь един с собою
Один жить осужден.
Твою ль, мой друг, объемлю
Гробницу ныне я?..
Увы! – лобзаю землю,
Скрывающу тебя.
 
 
Но или сквозь сыпучий
Песок холодный сей
Источник слез горючий
Не пройдет до твоей
Гробницы сокровенной?
Внемли печальный зов:
«Сними пред мною темный
Ты вечности покров!
 
 
Сними!» – Не отвечает
Никто моим словам;
Лишь ветр вдали взвывает,
Бушуя по лесам.
Из облак чуть выходит
Луны померклый зрак;
Угрюмый страх наводит
Безмолвной нощи мрак.
 
 
Едва в лесу катится,
Едва ручей журчит;
Нарушить он боится
Безмолвье – и молчит.
Простерта всюду с тьмою
Уныла тишина;
Всё предано покою,
Весь мир в объятьях сна.
 
 
Ничтожества картину
Я зрю в моих глазах,
Всё приймет здесь кончину
И скроется в гробах.
Счастливый и несчастный
Отсель туда прейдут,
Где радости всечасны
В рядах веков текут.
 
 
Где ныне те народы,
Что жили на земли?
Где скорби их, заботы
Среди мгновенья мглы?
Почто же здесь терзаться?
Почто сует искать,
Игрой мечты пленяться,
Коль должно умирать?
 
 
Хоть в граде – иль пустыне,
Хоть в рубище – в парчах,
Подвергнется судьбине
Истленья бренный прах.
И нас, и нас со времем
Покроет сей песок;
Простимся с жизни бремем –
80 Постигнем все злой рок!
 
 
Но длань его железна
Не умертвит меня:
Со вечностию смежна
Душа и мысль моя!
Состав мой истребится,
Но вечен будет дух, –
Он к жизни возвратится
Там, где мой милый друг.
 

<1805>

231. К Амуру

 
Божество Амур прекрасно,
Царь небесный и земной,
Всё тебе везде подвластно,
Царствуй также надо мной.
Долго счастья я искала,
Прелестей твоих не знав,
Наконец его узнала,
Всё во власть тебе отдав.
 
 
Я готова, друг мой нежный,
Цепи ввек твои носить.
Ах, один ты в жизни слезной
Можешь счастье нам дарить.
Так прими же в жертвы новы
Моей верности обет,
Пусть тобой, о бог любови!
Счастье дней моих цветет.
 
 
Ах! всё красится тобою,
Всё огнем твоим живет;
Летом, осенью, весною
Радость взор нам твой лиет.
Охраняй меня ты вечно,
Будь вождем моей судьбе, –
За сие клянусь сердечно
Верной быть по гроб тебе!
 

<1805>

233. Весна

 
Сияюща в лучах сребристых,
Угрюмая природы дочь,
Царица стран холодных, льдистых,
Уже от нас сокрылась прочь.
И се, спускается младая
С высот эфирных к нам весна!
Одежда розово-златая
На ней струится как волна;
Небесно-голубые взоры
Ее повсюду свет лиют,
Красней всходящия Авроры
Блестит румянец сладких уст.
Где ступит – там цветы алеют,
Где кинет взор – там тьма отрад,
Вослед ее зефиры веют,
Повсюду льется аромат.
Приход весны встречая красный,
Певцы пернатые лесов
Поют в честь гимны сладкогласны
И славят в ней творца – любовь.
Приемлют новый вид долины,
Тучнеет хладная земля,
В цветущи благовонны крины
Оделись холмы и поля.
Куда, куда ни обращаюсь,
Несчетных творческих красот
В разнообразии теряюсь,
Всё к пению мой дух влечет!
Взгляну ль на небо голубое,
На лес, на горы, на моря,
Как всходит солнце золотое,
Как гаснет тихая заря.
 
 
Се! зрю в тумане волн струистых
С горы стремится водопад,
Порывы вод его сребристых
Чаруют мой и слух и взгляд.
Он в яростном своем стремленья,
Промчавшись с шумом за брега,
Чрез камни, мохом покровенны,
Течет на бархатны луга,
Где, разливаясь в долах злачных,
Едва струи свои катит
И, как в стекле, в водах прозрачных
Предметов разных кажет вид.
Тут лебедь, белизной своею
Гордясь, меж тростником плывет,
Жемчужной белою струею
Кипит за ним волна вослед.
Пужливы рыбы сребробоки
При свете солнечных лучей,
Оставя недра вод глубоки,
Гуляют на верху зыбей.
Древа, одетые весною,
Желая видеть свой наряд,
Над ясной тихою водою,
Вершины наклонив, стоят.
Жестоки бури не дерзают
Теперь на них свирепо дуть,
Лишь зефиры вкруг них играют
И птички на ветвях поют.
Поля, обильем жатвы полны,
Цереры взрощены рукой,
Переливаются, как волны
Тумана, утром, пред зарей.
Селяне ждут с восторгом часа,
Когда за верны их труды
Богиня жатвы светловласа
Велит им собирать плоды.
Везде дары весны сияют –
В полях, в садах, среди лугов,
Везде богиню провождают
Свобода, радость и любовь.
 
 
Но тщетно разум мой дерзает
Несчетны красоты сочесть,
Которых нам ниспосылает
Творец всего, что в мире есть.
Я только смею лишь дивиться
Его деяниям благим,
Кем всё цветет, животворится,
Тому дела его суть – гимн.
 

<1806>

234. Развалины

 
Престол немого разрушенья,
Жилище мертвой тишины!
Где среди мрака и истленья
Текут свинцовы время дни;
Где алчный зев его пространный
Столпы поверженны грызет
И ржавую печать на камни
И горды мраморы кладет.
 
 
На башнях, желтым мхом покрытых,
В окошке тощий вран сидит,
Над ним, на шпицах изогнутых,
Разбитый флюгер ветр вертит
И скрыпом томным наполняет
Сырой, глухостенящий свод,
Седой где филин лишь летает
И птица нощи гнезда вьет.
 
 
Где токи мутные струятся
Покрытой плесенью воды,
Змеи в расщелинах гнездятся
И ищут тьмы средь темноты;
Светило дневно не дерзает
Расторгнуть мглу навислых стен:
Там с страхом смерти обитает
Гробовой нощи черна тень.
 
 
Зверь дикий, из лесов дремучих,
Вкруг утлых бродит пней;
Подъяв главу в тернах колючих,
Блеск кажет огненных очей.
Близ каменных оград поникших
Лежат остатки его жертв;
Трупы и кости полусгнивши
Красноголовый точит червь.
 
 
Ворота тяжкие, широки,
С железных крючьев сорваны;
Дубовы вереи высоки
К падению наклонены.
Не прийдет боле в зной полдневный
Под ними странник отдохнуть:
Он зрит развалин вид плачевный
И с скорбью продолжает путь.
 
 
Тропинки все травой покрыты,
Крапивой окна заросли,
Плющом колонны перевиты
Лежат разбиты на земли.
О, как ужасен час вечерний!
Сей медленно идущий час!
В туманные здесь дни осенни,
Когда с ним бурь несется глас!
 
 
Уже, внимая глас сей грозный,
Текущий со хребта холмов,
Шумит, клонясь, тростник болотный
Во глубине окружных рвов.
Древа, возникши на чертогах,
Роняют сучья и листы,
Дрожат на крыльцах и порогах,
Качаясь, желтые кусты.
 
 
В разверсты двери ветер дует
И воет с галками в трубе,
В эфире облако волнует,
Мча громы, молньи на себе;
Развеять ветхо зданье грозит,
Тес, черепицы с кровли рвет;
Кирпич, как легкий пух, разносит
И в трещинах, ярясь, ревет.
 
 
Вдали там бор, трясясь, синеет,
Катится гул его в полях,
Катится – и едва уж млеет
На отдаленнейших горах.
Напрасно светлый шар сребристый
70 Стремится выскользнуть из туч;
Дождливы облака и мглисты
Глотают каждый кроткий луч.
 
 
А здесь!.. Все чувства цепенеют –
То стынет кровь, то вдруг кипит.
Глаза раскрыться в тьме не смеют,
Везде, на всем могилы вид.
Не призраки ль одни витают
Среди руин теперь в глуши?
Не ваши ль тени здесь блуждают,
О человечества бичи!
 
 
Не вы ль дрожащими стопами
Скитаетесь в вечерний час,
Звуча железными цепями,
Что Тартар возложил на вас?
Не ваши ль песни сокрушенны
В разностенящих голосах,
Мешаясь с свистом бурь смятенным,
Наводят трепет в сих местах?
 
 
Ах, нет! обитель здесь покоя, –
Ничтожность в наготе своей.
Где слава мудреца? Героя?
И всех дышавших тут людей?..
Давно, давно они сокрылись,
Как легки утренни мечты;
И храмы в прах преобратились,
А их – погибли и следы.
 
 
О суета! тиран душ слабых,
Блаженства ложного предмет,
Мучитель бедных и богатых,
Причина горестей и бед!
К тебе от всех Текут рекою
Несчетны приношенья в дар;
Но зри – се! тленности рукою
Попран, повержен твой алтарь.
 
 
Упали зданья горделивы,
Тобой подъяты к небесам,
Как волны падают игривы,
Взнесясь к кремнистым берегам.
Сюда придите научаться,
О человеки! как сносить:
Гордец – чтобы не возвышаться,
Несчастный – слез чтобы не лить.
 
 
Беды и счастие не вечность:
Предел им также положен;
Сразит их время скоротечность,
Преобратит всё в прах и тлен.
Проснитесь, существа надменны
«Лишь шаг – и вы поглощены»;
Утешьтесь, горестью пронзенны!
120 «Лишь шаг – и вы… и все равны»!
 

<1805>

235. Вдова
Сказка

 
В каком-то городке земли Магометанской
«Селим», супруг «Фатимы» молодой,
Веревкой ли султанской,
Приспевшею ль чредой,
Иль силою пилюль турецкого Санграда,
Как ни было б, но ко вратам отшел он ада,
Чрез кои в райские поля
Все шествовать должны. Прекрасная земля!
Не воды там в реках – шербеты протекают,
Не груши – «гурии» растут на деревах¹;
Блаженны души разъезжают
На «Альборагах»², не на лошадях.
(Спросите «муфтия, факиров» иль «иманов»,
Хоть «дервишей» седых: они то ж скажут вам;
А не поверит кто правдивым их словам,
Того замучит сонм «шайтанов»³).
В такую-то страну отправился Селим.
Чего, казалось бы, жене его терзаться
И наполнять гарем⁴ стенанием своим?
Ах! раем «дервишей» неможно, знать, пленяться
Оставшимся в живых супругам нежным? – Нет!
Жалеют все о том, кто в тот прекрасный свет
Из здешнего убрался.
«Фатимин» дух от скорби волновался.
«Увы! Селим! увы! – несчастна вопиет, –
О милый мой супруг, любезный!
Нежнейшия любви предмет!
Селим! услышь мой вопль; увидь поток сей слезный
И к жизни возвратись, но ты молчишь – ты мертв…
Где нож?.. пусть и меня пожрет злой смерти зев…
(Тут спрятали ножи, все сабли и кинжалы,
А то б) Жестокие! старанья ваши малы –
Напрасны, чтоб меня от смерти отдалить:
Хочу – и буду я с «Селимом» вместе жить.
«Селим! Селим»!» – «Прерви, любезная «Фатима»! –
Тут мать сказала ей, – прерви свой горькой стон
Хоть для меня: или я боле не любима
«Фатимою» моей? Утешься, твой урон
Велик, но ты его оплакиваешь тщетно:
Забудь…» – «Что слышу я? Забыть? Нет, вечно
Клянусь его не забывать,
Клянусь лить слезы век!» Умолкла мать.
Селима отвезли ко предкам погребенным,
И так как был богат, то мрамором нетленным
Покрыли тленный прах. На нем араб-пиит
За деньги написал: «Постойте, проходящи!
Взрыдайте над костьми, под камнем сим лежащи,
Заплачьте: здесь лежит
Селим, проведший жизнь в делах богоугодных,
Селим – честнейший из людей…»
И прочая потом, как пишут на надгробных
Усопших богачей,
В щедротах чтобы их служили увереньем.
 

 
Меж тем прошло дней пять: вдова всё слезы льет,
Терзает белу грудь, власы прекрасны рвет.
А мать, как мать, опять к «Фатиме» с утешеньем:
«Послушай, дочь, прими мой матерний совет –
Оставь умершего; слезами ты своими
Его не воскресишь, – займись живыми.
Послушай-ка, мой свет,
Моя любезная «Фатима»!
Вот только лишь сей час один паша прислал
Со просьбою к тебе, что очень бы желал
Он место заступить покойного «Селима».
Прекрасен, молод и богат – так говорит
Весь город наш о нем; зовут его «Герцид»».
– «Да будет проклят он! Скорее иссушится
Архипелаг, скорей Стамбул весь развалится,
Скорее имя я свое могу забыть,
Чем тени соглашусь супруга изменить.
«Герцид»? Злодей! Как он осмелился решиться
Помыслить, что вдова «Селима» согласится
Вступить с ним, негодяем, в брак?» –
«Фатима» тут озлилась так,
Что мать принуждена молчать о сочетаньи.
Прошло еще дни три во вздохах и стенаньи,
Но только не в таких, как в первый день. Потом,
К исходу двух недель, с подругами тайком
Вдова чему-нибудь смешному улыбнется,
Но так, что чуть опять слезами не зальется,
Потом под вечерок зайдут и гости к ней.
Потом – как отказать в прошении гостей? –
«Фатима» к ним. А там тихохонько в молчанье
Подале спрятали печально одеянье, –
Ведь плакать можно и в цветном.
Чрез месяц томным голоском
«Фатима» песенку запела.
Прошла еще неделя –
И ах! – Архипелаг водою весь залит,
Стамбул, как был, таков и есть, – один «Герцид»,
Злодей «Герцид», проклятый и негодный, –
«В объятиях Фатимы непреклонной»!..
 

<1805>

236. Ответ

 
То правда, что избрал слепцов вождями он,
Его ведут – Гомер, Мильтон.
 

<1805>

237. К статуе Амура

 
Кто б ни был ты! склонись перед младенцем сим:
Он был владыка твой, иль есть, иль будет им.
 

<1805>

238. Сентябрь

Аминт

 
Воздух колеблют бури ревущи,
Небо покрылось вмиг темнотой,
Быстро несутся влажные тучи,
Дождь на долины льется волной.
Всё возвещает осень печальну:
Хмурясь нисходит мрачный Сентябрь.
 

Хлоя

 
Ветер, вздымая волны седые,
Гонит с стремлением тихи ручьи,
Гонит – трепещут рощи густые,
Сыплются кучей листья в струи;
Мрак и безмолвье лес окружают,
Громкопоющий смолк соловей!
 

Дорит

 
Войте, бури раздраженны,
По долинам и лугам;
Разносите вопль смятенный,
Войте! – я смеюся вам!
Пусть лилеи, розы вянут –
Можно со́сной заменить;
Пусть и птички петь престанут
Будем без музы́ки пить.
Презрим осени оковы:
«Вакх» нисходит с Сентябрем,
С ним забавы – вина «новы»,
Ободритесь, и нальем!
 

Аминт

 
Пажити тучны пусты, унылы:
Пестрых не видно стад на полях, –
Только зловещий вран чернокрылый,
Пищи алкая, бродит в браздах;
Голосом хриплым кличет ненастье,
Хладные вьюги, спутниц зимы.
 

Хлоя

 
Светлое солнце бег сокращает,
Нощи угрюмой стелется тень:
В сумраке черном жить начинает –
В сумраке меркнет пасмурный день.
Бледное утро чуть лишь покажет
Томные взоры – вечер спешит.
 

Дорит

 
Мраки, тучи – всё пустое!
Свет бутылки светит в тьме.
Стужа гро́зит – выпьем вдвое!
Не бывать у нас зиме.
Пусть наденет шлем алмазный,
В руки примет снежный щит,
Облечется в льды ужасны
И на мразах к нам слетит:
В миг зардятся щеки белы
(И зима, я чаю, пьет!),
Если милый сын «Семелы»
Хоть полчаши ей нальет,
 

Аминт

 
Скоро засыплют иней мшисты
Желтые стебли мертвых цветов;
Скоро иссякнут реки сребристы,
Скроются в сводах зе́ркальных льдов;
Скоро – но мне ли сетовать с «Хлоей»?
С нежной подругой радость одна.
 

Хлоя

 
Пусть извергают хляби небесны
Ярые бури, ветры и хлад:
«Хлоя» с тобою, друг мой любезный!
Найдет несчетны сонмы отрад.
Молнии блещут… громы катятся…
К сердцу «Аминта»!.. Стихла гроза!
 

Дорит

 
К сердцу?.. что вы! Всё напрасно.
Там вина ни капли нет,
А без вин везде ненастно:
Скучен-темен белый свет.
Нежность скоро простывает,
Кровь под старость не кипит.
Кто ж любовь с вином мешает,
Вечно-вечно тот горит.
Молньи блещут, гром катится…
Что ж за дело! Всякой знай:
Где любовь и «Вакх» сдружится,
Там сентябрь – веселый май!
 

<1805>