Читать книгу: «Ветров. Синестетик»

Глава 1

Глава 1

Свернув с трассы на гравийную дорогу, я мельком глянул на часы. Начало шестого. Солнце ещё держалось довольно высоко, но тени от деревьев уже вытянулись, а воздух стал прозрачным и колючим. Земля после недавнего снега не успела просохнуть. Под колёсами похрустывал гравий, местами смешанный с грязью, и машину то и дело тянуло в колею.

Дом показался, когда дорога пошла под уклон. Я сразу узнал его по описанию Егора.

«Красная крыша с неестественным изломом. Не перепутаешь», — написал он.

И действительно, перепутать было трудно. Старая черепица, местами потемневшая от времени, всё ещё выделялась на фоне бледного неба. Высокие окна, деревянные ставни, стены из тёмного камня. Было в этом доме что-то необычное. Он словно нарочно привлекал к себе внимание, не собираясь прятаться за высоким забором.

Пришлось сбросить скорость, чтобы получше его рассмотреть.

Люди часто повторяют в своих домах собственные изломы. Хотя я даже не знал, кто выбрал эту крышу. Может, человеку просто понравилась её необычная форма, а я уже пытаюсь найти в ней скрытый смысл.

У въезда стояла серая «Лада» Наумова. Чуть дальше припарковался белый служебный «Форд» Валерии, а возле забора — старенькая «Шкода» Егора.

Все уже были здесь.

У калитки остановился и заглушил двигатель. После гравия и гудения мотора стало непривычно тихо. Ветер шевелил голые ветки, где-то поскрипывала калитка.

Несколько секунд разглядывал дом через лобовое стекло. Вроде бы обычный вечер, но машины коллег у забора напоминали, зачем мы здесь.

Пора было идти. Открыл дверь машины и вышел.

* * *

Слева от дома, чуть в стороне от входа, стоял кинолог. Рядом с ним сидела немецкая овчарка — крупная, поджарая, с умными янтарными глазами и служебной шлейкой на груди. Она не лаяла и не проявляла беспокойства, только пристально смотрела на дом, словно там происходило что-то, чего остальные не замечали.

Подойдя ближе, поздоровался с кинологом.

— Ну что, как успехи?

— Пока не очень, — ответил кинолог, немного ослабляя поводок. — Дина взяла след, довела до асфальта и вернулась. Дальше идти отказывается.

— Пробовали ещё раз?

— Пробовали. Результат тот же. Доходит до дороги и обратно. А теперь вот сидит.

Он посмотрел на овчарку. Та даже ухом не повела, продолжая наблюдать за домом.

— Что-то её там заинтересовало, — заметил я.

— Возможно. Только понять бы что.

В паре шагов от собаки остановился. Красивая, крепкая овчарка с густой шерстью и внимательным взглядом. Было в её спокойствии что-то необычное. При виде незнакомого человека собаки обычно хотя бы поворачивают голову, проявляют любопытство. Дина же словно не замечала моего присутствия.

— Можно? — спросил я у кинолога, собираясь её погладить.

— Конечно.

Опустившись на корточки, осторожно протянул руку.

— Привет, Дина. Ну что, поработала уже?

Она наконец повернула голову, принюхалась и без особой спешки подошла ко мне. Её холодный нос коснулся ладони, а следом она коротко лизнула пальцы. Я осторожно погладил её по шее.

— Хорошая девочка, — тихо произнёс я.

Но едва я это сказал, как Дина насторожилась. Её уши подались вперёд, тело напряглось, а взгляд снова остановился на доме. Она замерла настолько неожиданно, что я невольно убрал руку.

Посмотрел туда же.

Крыльцо, приоткрытая дверь, тёмные окна. Ничего необычного. Из дома доносились приглушённые голоса коллег, но что именно насторожило Дину, я так и не понял.

— Она давно так смотрит? — спросил я.

— После того как со следа вернулись. Посидит спокойно, а потом опять на дом уставится.

— Может, кого-то услышала?

Кинолог пожал плечами.

— Может. Тут ведь и наши внутри работают.

Он тоже посмотрел на крыльцо, затем перевёл взгляд на Дину.

— Знаете, что странно? Обычно после работы она довольно быстро успокаивается. А сегодня всё смотрит и смотрит. Будто что-то её не отпускает.

— Может, запах какой-то остался?

— Может. — Он задумчиво погладил овчарку по спине. — Только я её давно знаю. Не припомню, чтобы она так себя вела.

Дина даже не повернула головы от его прикосновения.

Странное дело. Вроде бы обычное поведение служебной собаки, привыкшей внимательно следить за происходящим. И всё же что-то меня в нём смущало. Возможно, дело было в её удивительном спокойствии, а может, в том, как упорно она смотрела в одну точку.

Я взглянул ей в глаза. Спокойные, без страха. И на секунду мне показалось, что я уже видел этот взгляд. Где-то. Когда-то. Но не мог вспомнить где.

Удивительные всё-таки существа. Иногда кажется, что собаки замечают гораздо больше, чем мы привыкли думать. Для них мир совсем другой: запахи, звуки, едва уловимые движения. То, мимо чего человек пройдёт, даже не обратив внимания, для них может оказаться важным.

Я бы хотел иногда уметь так же. Не рассуждать часами, не искать скрытый смысл в каждом слове, а просто чувствовать, когда что-то не так.

Но мне дано другое. Я слушаю, что говорят люди, и пытаюсь понять, о чём они предпочитают молчать.

Поднявшись, поправил куртку и ещё раз посмотрел на Дину.

— Ладно, не буду мешать.

— Если что-нибудь найдём, сразу сообщу, — сказал кинолог.

— Хорошо. Спасибо.

Уже на пути к крыльцу всё-таки обернулся.

Дина сидела на прежнем месте. Только теперь она смотрела мне вслед.

На мгновение задержался, затем пошёл к дому.

* * *

За порогом пахло старым деревом, масляными красками и лаком. Скорее художественная мастерская, чем обычный жилой дом, где работа давно стала частью повседневной жизни.

Надев бахилы, прошёл в холл. Под ногой негромко скрипнула половица. Где-то в глубине дома послышались голоса, но разобрать слова не удалось.

На тумбочке у входа лежала раскрытая записная книжка. На странице бросилась в глаза запись: «Суббота, 18:00 — Алина». Я отметил про себя имя и прошёл дальше.

Первое, что привлекло моё внимание, — картины. Они висели почти на всех свободных стенах, разные по размеру, цвету и настроению. Одни были заключены в массивные деревянные рамы, другие висели совсем без них. И хотя располагались полотна довольно хаотично, создавалось впечатление, что у каждого было своё место.

Возле ближайшего пейзажа задержался.

Одинокое дерево посреди широкого поля. За ним уходила вдаль узкая тропинка, теряясь в высокой траве. Рядом висела картина с отражением луны в тёмной воде, а чуть дальше — вечерний лес, освещённый последними лучами солнца.

Было в этих работах что-то спокойное, даже немного печальное.

Большим знатоком живописи себя никогда не считал, но иногда любил задержаться возле понравившейся картины. Удивительно, как несколькими мазками художник может передать то, для чего порой не хватает слов. Смотришь на обычный пейзаж и вдруг вспоминаешь какое-нибудь место из детства или летний вечер, который, казалось, давно забыл.

Чем дальше шёл вдоль стены, тем заметнее менялось настроение полотен.

На смену спокойным пейзажам приходили совсем другие образы. Сгорбленные человеческие силуэты на берегу перед грозой, лес с искривлёнными стволами, напоминающими вытянутые руки, лицо с неестественно длинными чертами и пустыми глазницами.

Я остановился.

Странная подборка. Будто кто-то сначала решил показать тебе всё прекрасное, что есть в мире, а потом напомнить, что у него существует и другая сторона.

Интересно, это работы одного художника или здесь собрана целая коллекция?

Чуть дальше висела картина с изображением женщины у окна. Её лицо было размыто, но поза передана удивительно точно: слегка опущенные плечи, голова повёрнута в сторону света, одна рука лежит на подоконнике. Она смотрела куда-то вдаль, словно ожидала увидеть там что-то важное.

Мне почему-то представилось, что женщина кого-то ждёт.

Хотя, возможно, ничего подобного художник и не задумывал. Иногда мы сами придумываем картинам истории, которых в них никогда не было.

Я уже собирался идти дальше, когда заметил ещё один портрет. Он висел в дальнем углу холла, почти скрытый тенью от лестницы.

Подойдя ближе, я невольно нахмурился.

С полотна на меня смотрела женщина, вернее, должна была смотреть. Её лицо оказалось практически уничтожено. Кто-то старательно размазал краску, оставив вместо глаз, носа и губ бесформенные пятна. При этом волосы, шея и одежда сохранились почти нетронутыми.

Я наклонил голову, пытаясь рассмотреть испорченные черты.

Не похоже, чтобы портрет просто неудачно отреставрировали. Скорее кто-то намеренно пытался стереть лицо женщины, но по какой-то причине остановился.

Или всё-таки так было задумано?

Больше всего меня заинтересовало другое: почему картину оставили висеть на стене?

Люди вообще странно относятся к вещам, связанным с прошлым. Иногда годами хранят старую фотографию человека, которого давно пытаются забыть. Убирают её подальше, потом снова достают, а однажды в сердцах рвут и всё равно не решаются выбросить.

Может, и здесь произошло что-то подобное?

Я ещё раз осмотрел портрет. Кем бы ни была изображённая женщина, её лицо теперь узнать было невозможно.

— Костя, ты уже здесь?

Я обернулся.

В проёме кухни стоял Егор. Рукава рубашки закатаны до локтей, в руке блокнот. Судя по усталому лицу, день у него выдался непростой.

— Привет, — сказал я. — Да вот, картины рассматриваю.

— Нашёл что-нибудь интересное?

— Пока только вопросы. Ты посмотри на этот портрет.

Егор подошёл ближе. Некоторое время мы молча рассматривали полотно.

— М-да, — протянул он. — Кто-то явно постарался.

— Интересно, зачем?

— Не знаю. Может, такая задумка у художника.

— Может. Только остальную часть картины не тронули. Будто хотели избавиться именно от лица.

Егор слегка склонил голову, присматриваясь.

— Да, выглядит странно.

— А вообще, чьи это работы?

— Пока не выяснили. Хозяйка дома сама художница, но все ли картины её — не скажу. Нужно у близких спросить.

— Художница? — Я ещё раз оглядел стены. — Тогда понятно, откуда их столько.

— Она ещё и татуировками занимается. Так что с искусством у неё отношения серьёзные.

Я посмотрел на Егора.

— Ладно, рассказывай. Кто она?

Он раскрыл блокнот.

— Дарья Морозова. Тридцать семь лет. Тату-мастер, художник. Разведена, живёт одна. Есть сын Мирон, пятнадцать лет. Сейчас живёт с отцом.

— Когда пропала?

— Вчера вечером перестала выходить на связь. Сегодня утром бывший муж, Глеб, обратился в полицию. Дарья должна была забрать сына к девяти, но так и не приехала.

— А когда её видели в последний раз?

— Вчера, около четырёх. Глеб забирал Мирона. Дарья была в спортивном костюме, собиралась на пробежку. Они уехали, и с тех пор никто из близких её не видел.

Я задумался.

— А родители? Связывались с ней?

— Глеб им сообщил, когда она не приехала за сыном. Елена Викторовна и Виктор Петрович сразу отправились сюда. Дарья оставила им запасные ключи на хранение. Они открыли дом, обошли комнаты, но никого не нашли.

— Машина?

— Во дворе, за домом. Причём ключи остались в замке зажигания.

— Прямо в замке?

— Да.

Я подошёл к окну, из которого открывался вид на заднюю часть участка. Возле гаража стояла белая «Тойота».

Странно. Если Дарья собиралась на пробежку, зачем оставлять ключи в машине? Хотя, возможно, она забыла их там раньше. Мы пока слишком мало знали, чтобы делать выводы.

— А телефон?

— Домашний нашли под диваном. Шнур выдернут из розетки. Мобильного нигде нет, с десяти вечера отключён.

— Под диваном? — переспросил я.

— Именно.

Я посмотрел на него. Егор тоже заметил, что эта подробность меня заинтересовала.

— Наумов уже занимается. Пока ничего определённого.

— А берег осмотрели?

— Да. Александр Львович выделил около двадцати человек. Прочесали берег и окрестности, но ничего не нашли. Сейчас людей отпустили, завтра при необходимости продолжим. Соседей я почти всех опросил. Одна женщина сказала, что вечером слышала работающий двигатель. По её словам, какая-то машина стояла заведённая.

— Время назвала?

— Примерно девять вечера. Но сама она её не видела, только слышала.

Я снова посмотрел в окно.

Получалось, последний раз Дарью видели днём, когда она собиралась на пробежку. А вечером возле дома кто-то заводил машину. Совсем необязательно, что эти события связаны, но проверить стоило.

— Спортивный костюм нашли?

— Нет. И кроссовки тоже исчезли. Документы на месте, водительские права в машине.

— Если костюм и кроссовки исчезли вместе с ней, то, скорее всего, она пропала во время пробежки или после неё, — сказал я. — Но пока мы даже не знаем, возвращалась ли она домой.

— Согласен, — ответил Егор. — Только есть кое-что, что в эту версию не совсем вписывается.

Я повернулся к нему.

— Что именно?

Вместо ответа он кивнул в сторону кухни.

Из дверного проёма был виден обеденный стол, аккуратно накрытый на двоих. Две тарелки, столовые приборы, два бокала.

Я задержал на них взгляд.

— А это для кого?

Егор закрыл блокнот.

— Вот поэтому ты здесь, Костя. Пойдём, сам посмотришь.

Он посторонился, пропуская меня вперёд.

* * *

Я прошёл на кухню.

Наумов сидел на корточках возле нижнего шкафа, держа в одной руке кисточку, а в другой — увеличительное стекло. На нём были перчатки и бахилы. Он настолько сосредоточился на работе, что, заметив меня, лишь коротко кивнул и снова склонился над дверцей.

Я знал его привычный порядок работы: сначала внимательно осмотреть всё вокруг, потом заниматься отпечатками и мельчайшими следами. Наумов никогда не торопился. Иногда мог долго изучать вещь, на которую мы даже не обратили бы внимания, — и не раз оказывался прав.

— Здравствуйте, — сказал я, подходя к столу. — Что удалось выяснить?

— Добрый вечер, Костя, — отозвался Наумов, заканчивая осмотр. — Пока не так много, как хотелось бы.

Он осторожно выпрямился и потянулся, разминая затёкшую спину.

— Ох, что-то я сегодня засиделся. Возраст, видимо, уже даёт о себе знать.

— Да бросьте, — заметил Егор. — Вы ещё нас обоих переживёте.

Наумов усмехнулся.

— Посмотрим. А пока лучше делом займёмся.

Он кивнул на стол.

— Вот, взгляните. Две тарелки, два бокала, приборы аккуратно разложены. Ни на вилках, ни на ножах, ни на тарелках — ни одного пригодного отпечатка. Будто всё расставляли в перчатках.

Я подошёл ближе.

— А если хозяйка сама протёрла посуду?

— Вполне возможно. Хотя зачем протирать уже накрытый стол — вопрос интересный.

Я посмотрел на приборы, затем на курицу в приоткрытой духовке. На дне сковороды, оставленной на плите, застыл жир. Ужин уже давно остыл.

— Получается, приготовили, а к столу так и не сели?

— Похоже на то, — ответил Наумов. — Но утверждать пока рано.

Он указал на холодильник.

— Там бутылка белого сухого. Судя по сервировке, собирались ужинать вдвоём.

Я взглянул на аккуратно разложенные приборы. Ещё вчера кто-то мог стоять здесь у плиты, доставать тарелки, думать о предстоящем вечере. Теперь мы пытались понять, почему ужин так и остался нетронутым.

— Что с дверями и окнами? — спросил я.

— Следов взлома нет. Замки целы, окна закрыты изнутри. Если кто-то приходил, хозяйка могла сама открыть ему дверь. Или у него были ключи.

— А следы обуви?

— Во дворе несколько, в основном старые. На крыльце один более свежий, предположительно мужской, сорок второй размер. Идёт от машины к дому и обратно. Образцы возьмём, сравним.

— Возможно, Глеб или Мирон, — заметил Егор.

— Возможно, — согласился Наумов. — Пока этого не знаем.

— Внутри ещё что-нибудь обнаружили?

— На столике возле дивана отпечатки двух человек. Предположительно, Дарьи и сына, но сравнение ещё впереди. На ручках, похоже, её следы. Больше ничего определённого.

Я подошёл к окну. За стеклом темнел лес, на подоконнике стояла пустая пепельница. Здесь пахло старым табаком. Интересно, сама Дарья курила у окна или кто-то другой?

— А признаки борьбы? — спросил я.

Наумов покачал головой.

— Ничего очевидного. Ни повреждённой мебели, ни разбитой посуды. Но вы ведь понимаете, Костя, отсутствие беспорядка ещё не означает, что ничего не произошло.

— Понимаю. Спасибо, Евгений.

Он кивнул и вернулся к своему осмотру.

Вспомнилась запись в книжке, лежавшей на тумбочке в прихожей.

— Егор, а про Алину, которая записана на сегодня к шести, ты что-нибудь узнал?

— Связался с ней. Это коллега Дарьи. Ничего полезного пока не рассказала, попросила держать её в курсе.

— А зачем они собирались встретиться?

— Этого ещё не выяснил.

— Нужно уточнить. Может, она знает о планах Дарьи.

Егор сделал пометку в блокноте.

Ещё раз посмотрел на накрытый стол. Ни взлома, ни явных следов борьбы, ни пригодных отпечатков на приборах. Но и причин считать, что всё здесь было в порядке, у нас пока не было.

Вспомнились слова Быкова. Он говорил: «Когда пропадает человек, сразу думай, что это убийство. Если ошибёшься и он найдётся живым — это лучшая ошибка в твоей жизни. Но если ты позволишь себе надеяться, что он вернётся сам, и начнёшь работать спустя рукава — ты потеряешь время. А время — это всё, что у нас есть».

Мне всегда хотелось, чтобы такие предположения оказывались ошибкой. Но терять время из-за надежды мы не имели права.

Сверху послышались шаги. Кто-то ходил по второму этажу, временами останавливаясь и снова продолжая работу.

Я поднял голову.

— Валерия там?

— Да, спальню осматривает. Поднимись к ней, может, что-нибудь интересное нашла.

Я ещё раз взглянул на накрытый стол и направился к лестнице.

* * *

Лестница на второй этаж оказалась деревянной. Едва я наступил на первую ступеньку, как она протяжно скрипнула. Следующая отозвалась тем же звуком, только чуть тише.

Я невольно подумал, что подняться здесь незаметно вряд ли получится. Хотя хозяйка, наверное, давно привыкла к этим звукам и даже перестала обращать на них внимание. А вот посторонний человек мог бы и растеряться, особенно если собирался войти в дом незамеченным.

Впрочем, я и сам пока не знал, был ли здесь вообще кто-то посторонний.

Наверху оказалось несколько комнат. Из одной доносились негромкие щелчки фотоаппарата. Я заглянул внутрь.

Валерия стояла возле кровати, немного наклонившись вперёд, и фотографировала постель. Услышав мои шаги, она выпрямилась.

— О, Костя, привет. Уже приехал?

— Привет. Да, с Егором и Наумовым успел поговорить. Как у тебя дела?

— Есть несколько любопытных моментов. Пока сама не пойму, что о них думать.

Она опустила камеру и указала на кровать.

— Вот, посмотри.

Я подошёл ближе. Большая двуспальная кровать занимала почти всю середину комнаты. Одеяло было скомкано, простыня сбилась к краю, а на одной из подушек виднелась глубокая вмятина. Вторая половина постели выглядела гораздо аккуратнее.

— Такое впечатление, что здесь спал только один человек, — сказала Валерия.

— Возможно. Хотя по одной постели трудно судить.

— Согласна. Но меня больше другое интересует.

Она указала на вторую подушку.

— Видишь?

Я присмотрелся.

— Наволочки нет.

— Именно. Причём сама подушка лежит совершенно ровно. Будто её специально положили и больше не трогали.

Я обошёл кровать с другой стороны. Подушка действительно выглядела нетронутой. На фоне смятого одеяла это невольно привлекало внимание.

— Может, сняла наволочку перед стиркой?

— Я тоже сначала так подумала. Но в стиральной машине её нет. В корзине с бельём тоже. Шкаф проверила — ничего.

— Может, запасная была, а эту куда-нибудь убрала?

— Возможно. Только куда? Я пока не нашла.

Валерия посмотрела на подушку, затем на меня.

— Странно ведь?

— Странно, — согласился я. — Хотя пока неизвестно, когда эта наволочка исчезла.

Подушка лежала ровно, почти не тронутая, а рядом было смято одеяло. Само по себе это ещё ничего не доказывало, но Валерия не зря обратила на неё внимание.

— А если её кто-то забрал? — предположил я.

— Зачем?

— Например, если во время нападения использовали подушку, на наволочке могли остаться следы. Хотя это только версия.

Валерия снова посмотрела на постель.

— Тогда почему саму подушку оставили?

Я задумался.

— Хороший вопрос. Пока не знаю.

— Ладно, отправлю на экспертизу и подушку, и постельное бельё. Может, там что-нибудь выяснится.

— Согласен. А что ещё тебя насторожило?

— Гардероб.

Валерия подошла к шкафу и указала на приоткрытую дверцу.

— Посмотри, как здесь всё разложено. Большая часть одежды висит аккуратно, а несколько вещей почему-то свалены на полку. Внизу тоже кое-что лежит. Словно кто-то собирался впопыхах.

Я заглянул внутрь. Между ровными рядами одежды действительно выделялась небольшая куча вещей, а из шкафа торчала пустая вешалка.

— Может, искала что-нибудь перед выходом? — предположил я.

— Может. Или собирала сумку. Хотя никаких признаков того, что она надолго уезжала, я пока не увидела.

Я посмотрел на комнату.

На полу возле кровати лежал домашний тапочек. Второй оказался под комодом, куда его, похоже, случайно задвинули ногой. После аккуратной кухни такой беспорядок казался немного неожиданным.

Хотя у кого из нас дома всегда идеальный порядок? У меня уж точно нет.

— А третья странность? — спросил я.

— Шторы. Когда мы приехали, они были закрыты. Я ничего не меняла, сначала всё сфотографировала.

Я взглянул на окна. Плотные шторы почти не пропускали вечерний свет, и без включённой лампы комната казалась бы довольно мрачной.

— Она могла с утра их не открывать…

— Может, Костя. Я ведь не утверждаю, что всё это обязательно связано с исчезновением. Просто обращаю внимание.

— И правильно.

Я подошёл к окну, чуть отодвинул край шторы и выглянул наружу. Отсюда открывался вид на часть двора и соседние дома. Солнце постепенно опускалось, и длинные тени уже добрались до забора.

Я ещё раз осмотрел комнату. Незастеленная кровать и закрытые шторы могли быть для Дарьи самой обычной вещью. Пока не узнаем её привычек, судить по этому о вчерашнем вечере было бы слишком смело. С наволочкой тоже не стоило торопиться: мы лишь знали, что её не нашли.

— Кстати, — вспомнила Валерия, — в прикроватной тумбочке я нашла несколько упаковок лекарств.

— Каких?

— Некоторые антидепрессанты. Остальные пока не проверила, названия незнакомые. Записала, позже разберусь.

— Понятно.

Я посмотрел на тумбочку.

Антидепрессанты сами по себе ещё ничего не говорили о том, что произошло с Дарьей. Но, возможно, у неё были проблемы, о которых стоило узнать побольше. Не исключено, что близкие смогут что-нибудь рассказать.

— Ладно, — сказал я. — Спасибо. Поговорю с Егором, может, он уже выяснил что-нибудь о её здоровье.

Валерия кивнула и снова взяла фотоаппарат.

Я уже собирался уходить, когда заметил на комоде старую картонную коробку.

* * *

На её боку чёрным маркером было выведено простое слово: «Фото». Края картона потёрлись, а на углах бумага пожелтела и местами начала отслаиваться.

Я невольно задержался возле неё.

Не знаю почему, но старые фотографии всегда вызывали у меня особый интерес. Наверное, потому, что на них люди остаются такими, какими были когда-то. Молодыми, счастливыми, иногда смешными. И совершенно не представляют, что с ними произойдёт через десять или двадцать лет.

Внутри коробки лежали конверты и несколько стопок снимков, перетянутых резинками.

Я снял крышку, достал верхнюю стопку и начал перебирать фотографии.

На первом снимке была молодая пара возле деревянного дома. Женщина в длинном платье улыбалась, щурясь от солнца, и придерживала рукой подол. Мужчина стоял рядом, в простой рубашке с закатанными рукавами. Светловолосый, без седины, он выглядел немного смущённым, словно фотограф застал его врасплох.

На обороте аккуратным женским почерком было написано:

«1987, июль. Наша первая квартира. Мы с Виктором».

Я задержался на снимке.

Судя по подписи, это были родители Дарьи — Елена Викторовна и Виктор Петрович, о которых рассказывал Егор. На фотографии они выглядели совсем иначе, чем я представлял себе после разговора с напарником. Просто молодая пара, у которой впереди ещё столько всего.

Я положил снимок на комод и взял следующий.

На этот раз у деревянной калитки стояла Дарья с тёмными косами и держала на руках щенка. Тот явно не собирался спокойно позировать: вытянул морду в сторону фотографа, а передние лапы свесились с рук хозяйки. Девушка улыбалась так широко, что я невольно задержал на ней взгляд.

На обороте:

«1991. Дашка принесла щенка. Не смогли отказать».

Я представил, как она появляется дома с этим щенком и пытается уговорить родителей оставить его. Судя по подписи, уговаривать пришлось недолго.

Следующая фотография была сделана на море. Дарья и ещё одна девушка стояли у самой воды, обнявшись за плечи, и смеялись. Вторую я не знал.

«1993, лето, мы на море».

И всё. Никаких имён.

Я отложил снимок и продолжил.

На следующей фотографии Дарья стояла возле мольберта с кистью в руке. Короткая стрижка, серьга в ухе, на одежде пятна краски. Она улыбалась, но не фотографу — куда-то в сторону, словно её окликнули в самый разгар работы.

На обороте значилось:

«1995. Дашка в своей первой студии. Мы так гордились!»

Я снова взглянул на фотографию.

Значит, рисовать она любила давно. И родители, похоже, относились к её увлечению с пониманием. Не каждый ведь станет так гордиться первой мастерской своего ребёнка.

Вспомнились картины внизу. Интересно, сколько лет она их писала? И почему среди спокойных пейзажей оказалось столько тревожных, почти пугающих образов?

Я взял ещё один снимок.

На нём Дарья сидела на коленях у молодого мужчины. Он обнимал её за талию, а она, запрокинув голову, смеялась. Оба смотрели друг на друга с той беззаботностью, которая бывает у людей, совершенно уверенных в завтрашнем дне.

Я перевернул фотографию.