Читать книгу: «Озеро: воскресшие»

Люди страдают. Люди умирают. Целые экосистемы рушатся.

Мы находимся в начале массового вымирания,

и все, о чем вы можете говорить,

это деньги и сказки о вечном

экономическом росте.

Как вы смеете!

Г. Тунберг

Шкаф с ружьями

Вокруг было только озеро, усеянное мелкой рябью. Озябшее под промозглым ветром, оно покрылось гусиной кожей. Весельная лодка стояла на месте, раскачивалась из стороны в сторону. Что-то ударилось о днище, легко, едва заметно. Под левым бортом в ледяной воде тенью проскользнул рыбий хвост. «Их здесь видимо-невидимо», – подумала Мэри, зачерпывая воду ладонью.

– Тебе придется сплавать на разведку.

От раздавшегося за спиной голоса ей стало страшно. Она догадалась, что сейчас будет.

Еще секунда, и вода поглотила ее. Холод сковал легкие, надавил на грудь, сердце замерло так надолго, что казалось, не забьется снова. Озеро было чистым, прозрачным, будто смотришь через омытое дождем стекло. Вверху – тяжелая громада серых облаков. Лодка была так близко, стоило только протянуть руку, но на корме маячила все та же тень. Она изрыгала смех, источала злобу, исходила издевательствами. Тень все росла и росла, пока не заслонила собой небо.

Мимо проплыла крупная рыба. Она посмотрела на Мэри прозрачным невыразительным глазом, открыла рот – сквозь ее губу, разрывая плоть, торчал крючок. Мэри потянулась к рыбе, но та уже исчезла, затерялась среди длинных водорослей. Неба больше не было видно, до дна оставалось еще немного. Водоросли гладили тело Мэри, обвивали ей ноги, поворачивали лицом вниз, чтобы она могла насладиться падением в тишину, из которой уже не выплывет. Но ее слух вдруг уловил протяжный рев сирены. Может, так барабанные перепонки реагируют на давление воды? Вой все нарастал, монотонный, нота за нотой. И тут ужас овладел Мэри. Она начала истошно биться, пыталась всплыть, но тело уже не слушалось. Движения неловкие, как у жучка, свалившегося в воду. Наконец рев в ушах стал невыносимым, и пузыри воздуха метнулись к поверхности – Мэри закричала.

Она села на постели. Полумрак вокруг постепенно, один за одним, открывал перед ней контуры предметов в спальне. Черным прямоугольником восстал тяжелый дубовый шкаф, от стены отделилась кирпичная громада камина, проявились витые опоры балдахина, тянущиеся к потолку.

Звук сирены раздавался, казалось, со всех сторон и был более чем реален. Мэри, вся обращенная в слух, выглянула за дверь, – в длинном коридоре никого, только занавеска одного из окон парусом раздувается на ветру. Она закрыла за собой массивную дверь и, осторожно ступая по ковру, свернула в тупик, туда, где за гобеленом пряталась низкая потайная дверь. Крутая винтовая лестница вела прямиком на первый этаж. Десяток слепых поворотов, за каждым из которых можно было неожиданно наткнуться на кого-нибудь. Но здесь они появлялись редко – Замок был большим, а воскресших еще очень мало.

Войдя в просторную кухню, Мэри остановилась у разделочного стола. Четверка стояла у ящика с инструментами, перед ней в стене зияла глубокая дыра.

– Это наша озерная сирена? – обеспокоенно спросила Мэри Четверку.

– Нет. Это сигнал атлантического барьера, в бухте Кастлемаин. Один из «Моисеев» поднял тревогу, океан вышел на километр вглубь суши. Идут спасательные работы, – отчиталась Четверка. В последние месяцы андроиды получали информацию о наводнениях первыми, чтобы в случае опасности эвакуировать хозяев из зоны затопления.

– Атлантические барьеры подняли на семьдесят пять градусов на прошлой неделе. Скоро поднимут на девяносто. В Дублине вчера прорвало дамбу, – Мэри задумалась. – Как считаешь, это конец?

– Конец чему? – переспросила Четверка. У нее имелось несколько вариантов ответа в зависимости от того, что все-таки имела в виду Мэри.

– Человечеству, – уточнила Мэри, но Четверка только покачала головой.

– У меня нет данных по этому вопросу, – ответила она.

Мэри села на высокий трехногий табурет, оглядела открытые полки: банки со специями, продуктовые картриджи с ингредиентами для пищевого принтера, коробки с сушеными фруктами. Она искала глазами бутылку виски.

– А что, собственно, ты делаешь? – спросила Мэри, когда Четверка отогнула указательный палец, выкрутила его из сустава и на его место вставила отвертку из ящика с инструментами.

– Я монтирую еще две фотоловушки. Мы должны всегда знать, кто ходит по дому и что делает.

– Думаешь, кто-то из воскресших позарится на продукты в холодильнике? – усмехнулась Мэри. – Это физически невозможно. – Дотянувшись до верхней полки, Мэри достала бутылку виски.

– Тушеный цыпленок и твой шоколадный пудинг в безопасности. Но Райан хочет иметь полную сводку данных на каждого из воскресших: когда и что они делали, где появлялись.

– Ладно, ставь свои фотоловушки. Кстати, а где сам Райан?

– Когда я последний раз была в крипте, Райан работал над программой, – ответила Четверка. – Проведаешь его?

– Нет. Выпью, а потом пойду спать. Завтра новая экстракция. Мне нужен сменщик. Вот бы ты могла поработать с добровольцами вместо меня!

– Мне они ничего не расскажут. Я андроид. Откровенничать со мной – все равно что распинаться перед бездушным валуном, – сказала Четверка, сняла левую руку и аккуратно положила возле себя, прикрутив на ее место бур с массивным сверлом. С громким жужжанием сверло вгрызлось в камень стены, размолов его в труху. Четверка вставила еще одну фотокамеру в отверстие и зафиксировала ее карабином.

– Для меня ты – часть нашей семьи, – мягко сказала Мэри.

– Но весь остальной мир думает о таких, как я, по-другому. – Четверка была бесстрастна, словно говорила о погоде.

– Значит, весь мир не прав.

Мэри осмотрела бутылку:

– Двадцать один год выдержки, но совсем не мой вкус, – поморщившись, она отставила стакан. – Ты закончила на сегодня? Проводи меня обратно в спальню. Не хочу идти одна.

Они вышли в холл на первом этаже Замка. Под хрустальным канделябром, спускающимся с высокого потолка, Четверка остановилась. В ее глазах загорелся красный огонек. На секунду ее лицо обрело выражение, похожее на растерянность.

– Райан в крипте. Он правит коды, и система предупреждает о пятой ошибке за ночь. Мне нужно помочь ему.

– Все-таки побудь со мной немного, – попросила Мэри.

Четверка посмотрела на нее, губы дернулись, но она промолчала. Мэри удивилась.

– Так делают люди, когда хотят что-то сказать, но не решаются, – Мэри смотрела на Четверку во все глаза. – У тебя нет ошибок?

– Тебе показалось, – строго отозвалась Четверка. – Подобные ошибки давно исправлены. Андроиды не копируют эмоции людей.

– Прости, я тебя не обвиняю, – сказала Мэри примирительно.

Четверка промолчала и на этот раз. Мэри подумала, что слишком привыкла к ней и наделяет ее чертами, которых никак не может быть у этого андроида. Просто игра воображения, не более.

Они не стали зажигать свет – Замок спал и видел свои мрачные сны: что-то вздрагивало, где-то сыпалась штукатурка, откуда-то доносился неразборчивый шепот. По широкой парадной лестнице они поднимались на второй этаж. Деревянные половицы скрипели, отдавались гулким эхом по всему холлу. Тяжелые шаги андроида и шуршание тапочек Мэри вплетались в мелодию ночи: звуки просачивались снаружи и рождались внутри старых стен.

Мэри показалось, что Замок пуст. В любую другую ночь за полчаса, проведенные ею на первом этаже, она встретила бы пару-тройку воскресших. Но сейчас ни шагов, ни смеха, ни разговоров не было слышно. Только за окном свистел ветер, и луна окончательно скрылась за тучами.

Они свернули в коридор на втором этаже. Сквозняк промчался, задев оголенные ноги Мэри, и скрылся за поворотом. Четверка посмотрела в окно. В тусклом свете флуоресцентного клевера, рассаженного вдоль дорожек, шевелились человеческие тени.

– Все воскресшие собрались в саду. – Мэри стояла подле Четверки, касаясь ее плечом. – Посмотри, как они прекрасны. Иногда я думаю, что будет, если они вдруг выйдут за пределы сада?

– Будет жуткий скандал. Пресса сотрет Райана в порошок.

– «Воскресшие сбежали из Замка и топчут вересковые пустоши Килларни», представляешь? – Мэри усмехнулась. – Хотя красиво, конечно. Загадочно…

Опершись локтями о подоконник, Мэри всматривалась в едва различимые силуэты, вслушивалась в тихие голоса. Декабрь в Ирландии был по-летнему теплым. Ветер трепал сочные травы на полях, налетал на Замок, лупил его по серым бокам стен, ломился в высокие окна, искал скрытые от глаз мышиные норы и кротовьи лазы, через которые мог бы прорваться внутрь и навести в Замке свой порядок. И найдя, например, открытое окно, победно лютовал, свистел разбойничьим свистом и кружил флюгера на башнях. Но даже он, натыкаясь на воскресших, старался обойти их стороной, не задев, словно боялся дотронуться до тех, кому не было места на этой земле.

Четверка первая вошла в спальню, щелкнула выключателем, и яркие лампы, разгоняющие эфемерный страх хозяйки, озарили каждый уголок.

– Здесь никого нет, можешь спокойно спать, – произнесла андроид.

– Спасибо, что терпишь мои ночные приступы паники и говоришь со мной, – сказала Мэри, закутываясь в одеяло.

– Это заложено в моих паттернах поведения, – равнодушно ответила Четверка. – Утром я приготовлю тебе завтрак.

– Спроси у Райана, может, позавтракаем втроем? Ты, я и он?

– Хорошо. Если успею сделать все дела за ночь, составлю вам компанию за столом, – ответила Четверка и, выходя, погасила свет.

Замок завораживал Мэри множеством звуков: шуршание, скрежет, шепот и лязг. Всякий раз она закрывала глаза и пыталась представить себе, что могло издавать их, но редко находила ответ в своем воображении. В грузных облаках образовался просвет, и луна взглянула на землю любопытным белым глазом. Она увидела молодую женщину по имени Мэри, бледную, хрупкую, с копной рыжих волос. И женщина посмотрела на нее в ответ. Смутившись, глаз луны снова спрятался за тучами.

По черепице на крыше застучали торопливые шаги. Мэри приподнялась, навострив слух. Видимо, это была белка, хотя они редко забирались так высоко. Стук лапок стих так же неожиданно, как и появился. Вдруг за окном загрохотало, что-то упало на подоконник, ударившись о стекло. Мэри вскрикнула. Просто кусок черепицы соскользнул со ската. Но Мэри поняла, что не одна вскрикнула в темноте.

– Белки скоро тут все разнесут, – мужской голос раздался в дальнем углу спальни за шторой. – А мне не к лицу пугаться грызунов.

Мэри забилась в угол кровати, под балдахин. Пожилой сутулый мужчина неторопливо пересек комнату, встал спиной к окну и, покачиваясь взад и вперед на носках, холодно смотрел на Мэри, ничуть не тревожась тем, что напугал ее.

– Черт возьми, мистер Эштон… – выдохнула Мэри, узнав его.

– Добрый вечер, мисс Филлипс.

Мужчина подошел ближе к Мэри.

Линда, жена мистера Эштона, говорила, что ее муж при жизни был милейшим шутником, при этом он и мухи не обидел. Мэри готова была вздохнуть с облегчением, тем более что никто из воскресших не мог никаким образом навредить хозяевам Замка. Запрет был изначально заложен в их кодах. Но, взглянув на лицо «милейшего шутника», она почему-то занервничала.

– Что вы делаете в моей спальне? Идите в сад, сегодня там будет весело. Райан обещал запустить станцию виртуальной реальности. Поиграете с остальными.

Мистер Эштон задумался, провел пальцем по щеке.

– Не вам указывать мне, что делать, мисс Мэри. Вы плохо воспитаны, – ответил он, пристально глядя на нее. – Я, пожалуй, останусь здесь, с вами, – посмотрю, как вы спите. Ложитесь обратно в постель, да поживее.

Эштон провоцировал ее. Его усмешка, циничный блеск его глаз говорили об этом красноречивее всяких слов. От пожилого улыбчивого джентльмена, воспроизведенного в крипте его женой, не осталось и следа. Этот был агрессивен. Ничего подобного не могло быть! Или же…

Мэри протянула руку к столику, но телефона там не было.

– Я вызову Четверку, и она выведет вас отсюда, – сказала Мэри, не подумав. Угрожать Эштону было большой ошибкой.

– Ладно, – Эштон разочарованно вздохнул, подошел к двери и уже взялся за ручку, но вдруг обернулся. – Или нет? А что, если мне преподать тебе урок вежливости?

– Да пропади ты пропадом, – испуганно проговорила Мэри, пятясь по кровати.

Быстро обогнув лакированный столик, мужчина ловко отодвинул с дороги массивное кресло.

– Я не позволю какой-то сучке собой распоряжаться. Ты как она, как Линда, такая же зазнайка, чертова высокомерная дура. Я тебе не марионетка, которую можно дергать за ниточки!

Эштон навис над Мэри, и она вдруг увидела того, кем он был на самом деле, – престарелого ублюдка, готового распустить руки. Он смотрел в глаза Мэри. Сжатые губы, немигающий взгляд – он казался ей помешанным, готовым во что бы то ни стало причинить ей вред. И куда делся этот чертов телефон?!

– С вами нельзя иначе! Дрессировать и воспитывать – вот секрет общения с женщиной!

Мэри закричала что есть сил и бросилась прямиком через широкую постель, но запуталась ступней во всклокоченном одеяле, повалилась на пол, едва успев выставить вперед руки. Эштон одним скачком настиг Мэри, застывшую на полу от ужаса. Он схватил ее за волосы, она почувствовала легкое электрическое покалывание, по ее телу пробежали мурашки.

– Сейчас я преподам тебе урок, чертова сучка, – прошипел Эштон.

Он поволок Мэри вон из комнаты. Она кричала, но Четверка не слышала зова о помощи – видимо, ушла к Райану в подземную крипту. Мэри казалось, Эштон вот-вот вырвет ей волосы. Боль и страх, страх и боль, так Эштон поступал с женщинами, которых ненавидел. Он тащил брыкающуюся Мэри по коридору, подол ее ночной сорочки зацепился за выступ порога, порвался, на ноге появилась кровь. Эштон был силен, несмотря на преклонный возраст. Мэри совершала одну глупость за другой: она то хватала Эштона за руки и царапала их ногтями, не нанося ему никакого вреда, то начинала кричать и умолять его, не понимая, что его это только распаляет. Зажмурившись, Мэри перестала извиваться, ей нужно было подумать. Чего он от нее хочет?

– Мистер Эштон, простите меня! – закричала Мэри отчаянно.

Мужчина остановился. Неужели все было так просто?

– Этого недостаточно, – холодно сказал Эштон. Он наклонился, взял Мэри за подбородок – ей пришлось посмотреть ему в глаза.

– Я не должна была унижать вас, – пролепетала Мэри.

Она почти окаменела от ужаса, с трудом выговаривала слова и сама не понимала, зачем вообще говорит ему все это, но страх заставлял ее действовать.

– Мне очень жаль, вы достойны всяческого уважения.

Эштон злобно усмехнулся. Похоже, в такие минуты все женщины ведут себя примерно одинаково, и теперь Мэри казалось, что она и Линда стали одним целым, жертвами, чья жизнь зависела от прихоти того, кто волочет их, беспомощных, по полу. Мэри надеялась, что он вот-вот отпустит ее и все наконец закончится. Но безумный старик только начал играть с ней в кошки-мышки.

– Иди, детка, – сказал он спокойно и разжал пальцы.

Мэри встала, ноги подгибались, ее всю трясло, как в лихорадке. Боясь повернуться к нему спиной, она попятилась к парадной лестнице, чтобы спуститься на первый этаж, выскочить на улицу и позвать Четверку или Райана. И тут Эштон начал свистеть. Он смотрел на нее, не моргая. В его глазах был азарт, веселье, словно он готовился начать охоту. Мэри нащупала рукой деревянные перила, повернулась и бросилась вниз по лестнице. Она подворачивала ноги, но не замечала боли. На нижних ступенях Мэри обернулась. Эштон стоял наверху, нацелив на нее охотничье ружье. И ее нога соскользнула со ступени. Через секунду Мэри уже летела, беспомощно хватая руками воздух, не находя опоры, и с силой ударилась головой об пол. Ей показалось, что череп вот-вот расколется надвое. В глазах потемнело, и последнее, что она услышала, были тяжелые быстрые шаги Четверки, спешившей к ней на помощь.

Пару раз Мэри приподнимала веки, но все вокруг плыло и кружилось. Ее размеренно покачивало – Четверка несла ее на руках, и походка андроида была на удивление плавной. А потом она провалилась в темноту, ту самую, озерную, беспросветную, сквозь которую не просачивается ни единый луч света.

***

Как обычно, за ночь Четверка успела прибраться и накрыть к завтраку длинный дубовый стол в гостиной. Несмотря на пасмурный день, здесь было по-своему уютно: на столиках и комодах стояли вазы с живыми цветами, в тарелках дымилась каша, под колпаками на блюдах прятались яичница и бобы. Четверка успела распечатать на пищевом принтере картофельные оладьи.

Ни у кого из присутствующих не было желания завтракать. Райан был вне себя от злости, Мэри чувствовала себя уставшей и разбитой. Только Четверка была абсолютно невозмутима, она сидела на своем стуле, через спинку которого был протянут кабель зарядного устройства.

– Я уже избавилась от Эштона, можешь не волноваться, Мэри, – произнесла Четверка.

– Как такое вообще могло случиться? Воскресшие не могут причинить нам вреда, ни при каких обстоятельствах. Разве нет? – Мэри внимательно посмотрела на Райана, но тот отвел глаза.

– Вчера я дал маху. Продолжал апрувить невалидные коды. Даже не задумался, почему ошибки возникают снова и снова. Код, допускающий проявление агрессии, вот что это было. Теперь я понимаю. Нужно было перепроверить настройки воскресших еще раз, – ответил он быстро. – Вопрос в другом, зачем Линде понадобилось воскрешать этого ублюдка?

– Может, хотела убить его еще раз, – предположила Четверка.

Мэри и Райан насторожились. Андроид не могла разбрасываться подобными обвинениями.

– Я проанализировала язык ее тела во время экстракции. Она до смерти боялась мужа. Он погиб двадцать лет назад от случайной, но меткой ружейной пули на вылазке шотландского охотничьего клуба. Больше сотни участников – неудивительно, что виновного так и не нашли. Списали на случайный выстрел. Линда была безутешна. Тем не менее в моей базе с десяток интервью, где она противоречит сама себе.

– Может, стоит сообщить в полицию? – сказала Мэри.

Райан задумался.

– Не надо, репутация Замка будет под угрозой. Мы не можем сдавать наших добровольцев. Оставим все как есть. Но ноги Линды здесь больше не будет!

В саду раздался смех, несколько голосов говорили одновременно. Ветер принес в гостиную медовый запах вереска с пустоши.

– Прости, что не прислушался к тебе, Четверка. Ты предупреждала, что Линда не договаривает что-то важное, а я не поверил, – голос у Райана был сухим, резким. Он терпеть не мог признавать свою неправоту.

– Так ты знал?! – оживилась Мэри.

От нахлынувшего гнева она резко встала, задела рукой покачнувшийся стакан сока.

– Ты был так самонадеян, что не послушал Четверку? Она же не ошибается! Так это ты во всем… – Мэри осеклась. Закончить эту фразу было бы несправедливо. Самоуверенности Райана не было предела, и она считала эту особенность его характера чем-то вроде болезни, в которой он не виноват.

– Во-первых, Четверка просто предположила, что Линда утаивает ту часть воспоминаний, которую она не хотела показывать нам на сеансе. Однако экстрактор памяти все равно извлек их. Ну и во-вторых, нам-то какая разница, будь он хоть Джеком Потрошителем! Даже у меня нет доступа к исходным кодам, которые могли бы нарушить непреложные правила воскресших и дать им возможность навредить людям. Я до сих пор не знаю, как это могло произойти, – раздраженно ответил Райан.

– Я могу пройтись по твоим правкам… – предложила Четверка.

– Я запрещаю! – прозвучало грубо, слишком резко для Райана, он никогда не говорил так со своим андроидом.

– Что бы там ни было, я связалась с Линдой и запретила ей отныне появляться в Замке, – спокойно доложила Четверка.

– Кстати, откуда Эштон взял ружье? – Райан мерял шагами гостиную, то и дело присаживался к столу, чтобы ухватить кусочек яичницы, но еда не лезла в горло.

– В стеклянном шкафу возле библиотеки – из охотничьей коллекции. Но ружья давно не заряжали, патронов внутри не было. Мэри ничто не угрожало, – добавила Четверка так, словно беспокоиться о направленном в лицо Мэри черном дуле было нелепо.

– Я волнуюсь только о том, что был так невнимателен, – Райан ласково посмотрел на Мэри, на секунду сжал ее руку. – Обещаю, больше такого не повторится.

И снова Мэри уловила в его тоне ту бескомпромиссную уверенность, которой на этот раз было уже недостаточно, чтобы успокоить ее.

– Ничего, я в порядке. Хорошо, что Эштон не схватился за нож. Ножи мы точим регулярно, – Мэри помотала головой, будто стряхивала жуткое наваждение. – Теперь мы поняли главное – невозможно предсказать, кто из воскресших на что способен. Я больше не чувствую себя в безопасности.

Она выпила только чашку кофе, едва прикоснулась к оладьям, но уже отодвинула тарелку. Место ушиба на голове все еще болело, легкое головокружение напоминало Мэри о том, что произошло ночью.

– Мы никогда не были в безопасности здесь. Иногда мне кажется, что даже стены нас ненавидят. – Райан вздохнул.

– У нас сегодня назначена экстракция? – спросил он, сменив тему, потрогал кофейник ладонью и наполнил чашку Мэри до краев.

– Да. – Четверка сверилась с расписанием в своей памяти. Когда она пользовалась банком данных, пара красных огоньков загоралась в ее освобожденной от искусственной кожи части черепа.

Мэри посмотрела на Четверку. Андроиды первой серии были очень красивыми. Таких перестали делать много лет назад, чтобы у людей не возникало излишних чувств к этим физически совершенным созданиям. Согласно требованиям нового закона, Райану пришлось оголить Четверке фрагмент затылка, снять кусок нежной бионической кожи, чтобы стали видны платы и процессоры под защитным прозрачным пластиком, заменявшим Четверке черепную коробку. После процедуры андроид долго сидела неподвижно и смотрела на себя в зеркало. Райан и Мэри не стали ее тревожить, только переглянулись и пошли прочь, каждый по своим делам, но у обоих на глаза наворачивались слезы жалости.

Они с Четверкой никогда больше не вспоминали тот день, словно она так и сошла с конвейера – длинная, крепкая, идеальная, вечно молодая и стройная, только без единого волоска на голове и с оголенным «мозгом».

– Если хочешь, я могу отменить сеанс, – предложил Райан, глядя на усталую Мэри с синяками под глазами.

– Спасибо за заботу, – она с трудом улыбнулась. – Но мы не можем отказать добровольцу накануне сеанса. Она ждала, готовилась, сходит с ума от волнения.

Райан только пожал плечами, досадуя, что, как обычно, Мэри ставит интересы добровольцев превыше собственных.

Четверка отключилась от источника питания, потянулась, похрустела суставами пальцев. Так она сигнализировала, что полностью заряжена и готова к работе.

Втроем они вышли в сад через открытые настежь стеклянные двери гостиной. Погода разгулялась. Декабрь в Ирландии выдался теплым, даже жарким. Несмотря на усилия экологов, времена года по всему миру будто застряли на одном месте, не желая сменяться. И так несколько лет подряд. Где-то наступила вечная раскаленная засуха, где-то шли проливные дожди и вышедшие из берегов реки и озера затапливали целые города, уничтожая все в своих буйных потоках. Но Ирландии повезло: нескончаемое лето – правда, начисто лишенное осадков, – царствовало над островом и не желало сдавать позиции.

Воскрешение Евы

Райан посмотрел на часы, прядь темных с проседью волос упала ему на лоб.

– Пора готовить оборудование. Четверка, встреть добровольца у ворот и проводи в крипту.

Они шли через перелесок. В ветвях деревьев играли в прятки ослепительные солнечные зайчики. Мэри едва ли пару раз за месяц накинула на плечи кофту, а Райан уже полгода носил майки, от чего на его руках появилась россыпь веснушек. Оба мечтали, чтобы в этом году зима все-таки заглянула в Ирландию, хоть на денек, но надежды было мало.

На мосту через почти высохший ручей стоял Акира Ито.

– Что читаешь? – спросил Райан, глядя на книгу в его руках.

– «Посох времени» Чинито Морелло, когда-то он вдохновлял меня до безумия. Или на безумия… Как посмотреть. Ему я посвятил пару глав своей книги.

– Это я помню, – мечтательно покачал головой Райан. – «Опаленные стога сена циферблатами разлеглись под раскаленным небом».

Теперь они оба, свесившись с перил мостика, смотрели на тощий, но живучий ручеек.

– У тебя в библиотеке все романы, которые я успел написать, – с благодарностью сказал Акира. Он поправил галстук с хаотично разбросанными разноцветными пятнами краски: зеленой, синей, желтой. Тяжелый перстень с черепом смотрел ввысь пустыми глазницами, – матовое серебро, почерневшее, мрачное, на длинном пальце молодого знаменитого писателя.

– Последние печатные экземпляры, купленные до запрета на бумажные издания, – кивнул Райан.

– Сколько тебе было, когда ты прочел мою «Меланхолию соития»?

– Шестнадцать, – признался Райан.

– Ух! Надеюсь, я не покалечил твою юную психику? – засмеялся Акира.

– Нет, но добавил пару эротических снов в мою подростковую копилку. А, Мэри?

Они оба повернулись к Мэри. Она их почти не слушала – книги были ей мало интересны. Но Акира Ито ее поражал – он был особенным, весь, до кончика ухоженной остроконечной бородки.

– Райан только и говорил о тебе, за завтраком, обедом и ужином, – вздохнула Мэри. – Мне даже не пришлось читать твой роман, я и так все о нем знала.

– В те дни тебе было шестнадцать, мне двадцать пять. Мне и сейчас столько же, а ты теперь намного меня старше. Если бы я мог предположить нечто подобное, написал бы об этом, – сказал Акира.

Когда Райан и Мэри оставили его на мосту, Акира поправлял красный платок в нагрудном кармане жилетки, глубоко о чем-то задумавшись.

Они поднялись на холм, с которого за деревьями были видны высокие башни Замка. Райан достал планшет, отсканировал подкожный чип на запястье, и часть зеленого дерна отъехала в сторону, обнажив стальную дверь. Как обычно, Райан первым спустился в крипту по узкой железной лестнице. Мэри вошла следом. В проходе над их головами одна за другой зажигались лампы, озаряя путь вниз, глубоко под землю. Ровно сорок ступеней. Каждый раз Мэри пересчитывала их все. Эта привычка казалась Райану забавной игрой, но Мэри знала: считая ступени, она просто успокаивает себя перед встречей с очередным добровольцем.

Колонны поддерживали высокий сводчатый потолок, десяток светильников наполняли зал светом. У дальней стены крипты стояла панель управления с тремя виртуальными мониторами, проекцией клавиатуры и вращающимся рабочим стулом. Посреди зала, на возвышении, царствовало белое кресло экстракции: отрегулированное в полулежачее положение, будто памятник на постаменте, оно было главным. Вне всяких сомнений.

– Доброволец только что подъехал. Я открою ворота. – Динамики коммутатора заговорили голосом Четверки.

Райан проверял оборудование: виртуальные мониторы запестрели вереницами цифр и кодов. Все было готово.

Мэри заняла свое место возле белого кресла, прикрыла глаза, глубоко дышала. Сегодня ей было не по себе. Впервые за все время работы с добровольцами она осознала, что их воскресшие могут быть не так безобидны, как кажется. Ночная история с Эштоном все еще будоражила память яркими, пугающими всполохами. Она посмотрела на вторую дверь, через которую входили добровольцы. Дверь вела прямиком к выходу с территории Замка, к воротам, чтобы добровольцы могли зайти в крипту, минуя сам Замок и сад.

Никому из посторонних Райан не дозволял появляться на своих землях и тем более смотреть на живущих там воскресших до тех пор, пока его проект не будет полностью завершен. Увиденное вряд ли могло уложиться в голове непосвященного. Место, населенное давно ушедшими в мир иной людьми, чем бы они сейчас ни были, – это зрелище не для слабонервных.

Райан делил добровольцев на две психологические группы. Одни были уверены в своей правоте и необходимости того, что собираются совершить. Ждали дня, часа, когда наконец смогут сесть в кресло экстракции памяти и снова увидеть потерянного навеки человека, ощутить его присутствие. Другие же, наоборот, боялись. Добровольцам этого типа казалось, что они нарушают естественные и божественные законы, взламывают основы бытия, чтобы поставить их с ног на голову. Страх путал их воспоминания, сбивал коды, встряхивал верные алгоритмы и выворачивал их наизнанку.

Женщина, что вошла в зал, робко озиралась по сторонам. Увидев белое кресло, она едва заметно вздрогнула и застыла на месте, не решаясь сделать шаг к постаменту. Второй тип. В таких случаях Мэри была незаменима.

– Добро пожаловать, Анетта.

Мэри подошла к ней и уверенно протянула руку, приглашая, успокаивая, всем своим видом показывая, что все будет хорошо.

Четверка стояла за спиной добровольца, ее сосредоточенный взгляд казался застывшим. Она просматривала на внутренних мониторах файлы и скачивала программы, необходимые Райану для настроек.

Анетта опустила глаза, она явно хотела что-то сказать, но еще не решилась.

– Прошу вас, не стесняйтесь спрашивать, – попросила Мэри.

Взяв Анетту под руку, она подвела ее к креслу экстракции, помогла сесть поудобнее. Женщина слегка улыбнулась, посмотрела вокруг с интересом.

– Я так много читала о вашем проекте, – сказала Анетта, повернувшись к Райану. – Если у вас все получится, кажется, вы создадите рай на Земле.

Ее голос разносился по крипте, отдаваясь легким эхом от белых стен.

– До сих пор не могу поверить, что я здесь. Это приглашение в Замок… Я бросила работу, мужа, взяла билет на самолет и на следующий день была в Дублине.

– На следующий день? Мы ждали вас неделю, – удивилась Мэри.

– Еще бы! В Дублине я вдруг запаниковала: что, если я не имею права, что, если мой воскресший будет страдать? Дорога до Килларни заняла у меня так много времени… Я останавливалась на каждом перекрестке, в каждом отеле по пути, просто сидела и думала, не совершу ли я преступление, приехав в Замок?

Не теряя времени, Мэри надевала нейронный дешифратор на голову Анетты. Райан создал его специально для программы воскрешения – шлем декодировал мыслительные процессы человека в понятные компьютерам символы и отсылал прямиком на сервер.

Повернувшись к женщине вполоборота, не особенно прислушиваясь, Райан просматривал входящие от Четверки данные. Сама же андроид стояла как вкопанная у входа, все еще занятая внутренними программными процессами. Но Анетта ничего не замечала, она говорила словно сама с собой, то ли ободряя себя, то ли оправдываясь за смелость быть здесь.

– Но сегодня утром с дороги я увидела башни Замка. Не смогла сказать себе «нет».

Женщина молитвенно сложила руки, привстала.

– Мистер О’Коннелл, мисс Мэри, пообещайте, что моя дочь ни на секунду не испытает те боль и ужас, которые были с ней в ее последние минуты. Поклянитесь мне!

В таких случаях Райан предоставлял слово Мэри, а сам отводил глаза, поворачивался к мониторам. Ему нравилось, как спокойно Мэри говорит с растерянным добровольцем, как расставляет все точки над «i», как поток ее мягкого голоса уносит прочь страх и сомнения. Вскоре Мэри, как обычно, сказала «мы готовы», и Четверка, подсоединившись к серверу, дала старт процессу экстракции памяти.

Свет в крипте погас, только пара ламп горела над приборной панелью, едва рассеивая тьму, превращая ее в уютный полумрак. Анетта крепко сжала подлокотники кресла. Она все еще страшилась того, что будет дальше.

– Мэри, вы можете взять меня за руку? Если не трудно, – попросила Анетта.

Ничуть не удивившись, Мэри приблизила свой стул к креслу экстракции. Холодная кисть Анетты подрагивала.

Нейронный дешифратор работал как надо – крипта преображалась, предметы и стены размывались, исчезая, будто в густом тумане. Когда первые очертания проявились вокруг, Анетта ахнула. Она сидела в том же кресле, но посреди собственной лужайки, повернувшись лицом к своему дому. Над ее головой синело чистое небо Лос-Анджелеса, солнце яростно припекало, по траве полз зеленый жесткий шланг для полива – садовник тянул его к альпийской горке в другом конце двора.

– В моей станции виртуальной реальности все тоже как настоящее, – привстала Анетта. Она потрогала прогретую солнцем кожу; свесившись с кресла, провела рукой по влажной от полива траве. – Но там только игры, придуманные комнаты и прочая ерунда. Я никогда не видела собственный дом в виртуальной проекции!

– Наша станция работает немного иначе, чем игровая. – Райан повернулся к ним в кресле, которое, казалось, тоже стоит посреди лужайки. – Мы считываем ваши реальные воспоминания нейронным дешифратором, который я создал, и сигнал тут же преобразуется в визуализацию. Я написал программу, которая выдает визуализацию экспромтом, декодируя ее непосредственно из вашей памяти.

Хотя Райан никогда не говорил с людьми об их чувствах и прочей душевной мешанине, он обожал рассказывать им о своем главном сокровище, о деле своей жизни. Тут он оживлялся, закидывал ногу на ногу и любовался видениями вместе с ошарашенными добровольцами.

– Если я сейчас встану, то смогу пройти в свой дом? Открыть вон ту дверь и войти? – спросила Анетта, приподнимаясь.

Но Мэри задержала ее быстрым движением руки.

– Потенциально, да. Но вы здесь не для развлечения, а для воскрешения вашей дочери. Мы должны проделать эту работу вместе.

Анетта все еще оглядывала собственную лужайку. Над ее ухом прожужжал толстый шмель. Он опустился на раскрытый бутон розы: важно качал крыльями, семенил по лепесткам.

– Еще мне пришлось усовершенствовать сами станции виртуальной реальности, которые и так есть в каждом доме. Вы видите, слышите, ощущаете, обоняете не какую-нибудь придуманную вселенную, а собственное прошлое, свою жизнь.

– Это совершенно сбивает с толку, кажется таким настоящим. Потому что здесь все мое, все, что я помню. А воскресшие? – вдруг спросила Анетта. – Моя дочь, она будет такой же, как персонаж игры?

Райан подумал немного.

– Благодаря написанной мной программе, она будет такой, какой вы ее помните. Проекцией, как этот дом или куст роз. Только во много раз более сложной.

Анетта покачала головой. Она знала, что, увидев дочь, все поймет сама, и объяснить словами сотворенное Райаном О’Коннеллом чудо, которое скоро произойдет, было невозможно.

К концу его речи Анетта сидела в кресле глубоко и уверенно, руки согрелись, пальцы больше не дрожали – она была готова.

– Ну что, поехали, – скомандовала Мэри.

Она знала, что пройдет не так много времени, прежде чем Анетта поймет, что в технологии Райана таится не только волшебство, но и боль, и чем более реальным кажется все вокруг, тем тяжелее будет встреча женщины со своим прошлым. С тем самым днем.

– Итак, вы впервые принесли ее домой?

Анетта кивнула.

Мимо нее и Мэри проходит коренастая женщина в синей майке, широких штанах и с автолюлькой в руках. За Анеттой семенит кремовый пудель, явно удивленный и до ужаса взволнованный запахом новорожденной девочки. Торопливые шаги по дорожке, кряхтение и ворчание – муж Анетты обгоняет ее, повсюду разносится сильный запах мужских духов – амбра и ваниль. Он забегает на ступени крыльца, тяжелые пакеты, руки заняты. Он и пудель, оба взволнованы одинаково. Где-то здесь прячется простое счастье: в лужайке, автолюльке, тяжелых пакетах, пыхтении и суете. Трое людей и собака исчезают в недрах дома. Вечереет. Цикады, опьяненные жарой, неистово стрекочут.

В визуальной проекции остались только Анетта и Мэри. Не видно ни Райана и Четверки, ни мониторов, ни крипты, – все это словно было сном, и вокруг только темные стены дома и вид с холма на долину Города ангелов.

Вот Еве уже семь, она скачет по дивану вместе с собакой и громко хохочет, вокруг разбросаны игрушки.

Анетта в кресле экстракции памяти зажимает рот рукой, чтобы не закричать и не сорваться с места. Все смещается в сторону, затем вверх, пахнет жареной индейкой, ночь подсвечена гирляндами. Анетта протягивает руку, чувствует деревянные перила лестницы. Одна из десятка фотографий вдоль ступеней висит криво, и Анетта, чуть привстав, поправляет ее с нежностью. Кресло экстракции выезжает на площадку второго этажа. На двери комнаты Евы висит меловая доска, маленькая и вся в белой пыли. «Не беспокой меня. Я серьезно, мама!» Дверь в комнату открывается – за столом сидит Ева, сосредоточенная, сердитая. Она даже головы не поворачивает к матери и Мэри, словно их здесь нет.

– Это она создает компьютерный код, с которым выиграла «Имэджин Кап». Я прокралась по лестнице и тихонько приоткрыла дверь в комнату. Ева знала, что я вошла к ней без разрешения, но сделала вид, что ничего не происходит. Только надулась – видите, как пульсирует жилка на ее шее?

Анетта говорит шепотом, а виртуальная проекция, подчиняясь движениям памяти, зафиксировавшей этот момент пятнадцать лет назад, с точностью воссоздает прошлое.

– Если я протяну к ней руку, смогу почувствовать ее? – нерешительно спрашивает Анетта.

– Да, вы ее коснетесь. Но не стоит. Это лишь иллюзия, хотя невероятно реальная. Сейчас вы дотронетесь до миража, а не до дочери, – пояснила Мэри, и Анетта опустила руку.

Комната вокруг поплыла, преобразилась. Многолюдный зал, повсюду преподаватели и судьи комиссии, известные разработчики и охотники за головами из Кремниевой долины. Круговерть из людей и звуков: гул голосов, щелчки фотоаппаратов, скрежет передвигаемых по полу стульев, удушливый запах чистых рубашек и сладких энергетиков. Красные от бессонницы глаза участников обратились к Еве. Высокая, волосы выкрашены в ядовито-зеленый цвет, с пирсингом в носу, она на возвышении, настраивает презентацию на ноутбуке.

– Здесь ей шестнадцать. Я начинаю забывать, какой красивой была моя девочка, – громко сказала Анетта, чтобы Мэри услышала ее за гулом голосов. – Всю неделю мы с ней не разговаривали, потому что она заявилась домой с пирсингом и пьяная в стельку. Ева думала, я злюсь на пирсинг, хотя, если честно, он ей очень к лицу. Я психовала из-за того, что она напилась где-то и я нашла в ее сумке косяк. Но ничего не сказала, думала, она сама догадается, что дело не в серьге, а в чем-то посерьезнее. Но в тот день я все равно пришла ее поддержать.

Ева посмотрела в зал, близоруко прищурившись. Участники рассаживались по местам. Увидев мать, Ева успокоилась, ее движения стали уверенными и решительными.

Картинка снова начала меняться, но туман никак не рассеивался.

– Вы готовы к тому, что сейчас будет? – спросила Мэри, глядя Анетте в глаза.

– Я снова увижу ее смерть? – спросила женщина обреченно.

– Нет, нам не нужен именно тот момент. Лишь все, что было до него. Мы остановимся за пару минут до ее смерти.

– Слава богу! – вздохнула Анетта.

Она уже была сама не своя, перестала различать явь и иллюзию, навеянную Райаном. Данные из ее воспоминаний о дочери, даже те, которые не были визуализированы, скачивались через приложенные к голове электроды. Их должно было хватить для создания совершенной виртуальной копии Евы.

Туман рассеялся. Кресло, в котором сидела Анетта, и стул Мэри оказались посреди узкого коридора. В заполненном зале, оставшемся позади, стоял тот же гул, но Ева уже закончила презентацию и вышла за перегородку, прижимая к себе ноутбук. Анетта шла рядом с ней, медленно, они о чем-то беседовали, едва слышно посмеивались.

– В тот день она выиграла грант на разработку своего проекта. Самый молодой программист, получивший предложение работать в «Нейроник текнолоджис». Ее победа была объявлена, когда Евы уже не было в живых, через полчаса после ее презентации.

Анетта смотрела на свою широкую низенькую фигуру и на тонкую, высокую фигурку дочери, идущие рядом по коридору к запасному выходу.

– У Евы вдруг сильно разболелась голова, я повела ее на крышу, проветриться. Сейчас мы идем с ней вот так, плечо к плечу, думаем, что она просто переволновалась или выпила слишком много энергетиков.

Когда Анетта открыла и придержала тяжелую лестничную дверь, Ева пошатнулась и приложила руку ко лбу.

– Она отшутилась, сказала «гномик стучит по черепку, того и гляди пробьется наружу». Ей было плохо, но кто придает этому большое значение в шестнадцать лет? – Анетта тяжело дышала. – За эти годы, мне казалось, я как-то смирилась. Никто не мог знать, никто не виноват. Просто так случилось. Но меня каждый день мучает то, что я не успела сказать ей: Ева так и не узнала, что мне очень понравился ее пирсинг.

Дверь за Евой и Анеттой захлопнулась, коридор опустел, и виртуальная проекция событий пятнадцатилетней давности рассеялась, будто дым.

Райан потирал руки, довольный результатом. Ева должна была получиться такой, какой помнила ее мать. И пройдет еще достаточно времени, прежде чем Анетте придется пройти через самое трудное испытание в своей жизни. Снова отпустить дочь в небытие, на этот раз навсегда.

***

– Мы должны будем попрощаться сегодня?

Когда Анетта снова увидела стены крипты, ее тело обмякло, обессилело.

– Не сегодня, – заверила ее Мэри. – Воскресшая будет жить в Замке до тех пор, пока мы не завершим работу над пробной серией программы. Придет день, мы позовем сюда всех добровольцев, приведем их в наш сад, и все вы проститесь с любимыми. Скажете все, что не успели сказать, обнимете так, как не смогли обнять при жизни. Вы отпустите терзающих вас призраков и подарите себе покой.

Анетта покорно положила голову обратно на подголовник, посмотрела на высокий арочный свод крипты.

– Нам пора, – проговорила Четверка, сверяясь с данными загрузки.

Было уже темно. Анетта удивилась, что провела в крипте так много часов, – ей казалось, что экстракция прошла быстро. Вечер был спокойным и безветренным. В одной из башен Замка зажегся свет.

– Кто-то из воскресших сейчас в Замке, – тихо сказала Четверка Райану. Анетте не обязательно было знать, что происходит внутри дома.

Райан вел Анетту, Четверку и Мэри узкой тропой, обсаженной густой изгородью желтого дрока. Тропинкой, с которой ничего нельзя было разглядеть, кроме верхних этажей Замка. Ни сад, ни воскресшие, бродившие по нему, отсюда не были видны. Окутанные ночной прохладой, Райан и его спутницы углублялись во владения О’Коннеллов.

Тропа вела прямиком к широкому, казавшемуся черным, озеру, с берегов которого открывался вид на спящую за пределами земель Замка вересковую пустошь и темную гряду деревьев на горизонте. Вода была спокойна, только мелкая рябь, поднятая ветром, то и дело пробегала по ее поверхности.

– Я ничего не вижу, – сказала Анетта, всматриваясь в черную гладь.

Райан сверился с планшетом. Загрузка 98%.

– Она поднимается к поверхности, – сказал он спокойно.

Озеро вздохнуло, вода качнулась и замерла.

– Поклянитесь мне, что ей не больно! – взмолилась Анетта и в упор посмотрела на Мэри, требуя немедленного ответа.

– Мы никогда не причиним боль тому, кто вам дорог. Клянусь, – ответила Мэри, и Анетта снова устремила взгляд на темную поверхность воды.

Как и все добровольцы до нее, Анетта так и не осознала до конца, что поднимается со дна озера на самом деле. Воскресшие, созданные Райаном, казались такими реальными, живыми. Трудно было поверить, что это лишь виртуальные проекции, добротные, гениальные, почти не отличимые от настоящих людей.

– Надо еще раз объяснить ей, кто такой ее воскресший, – прошептал Райан на ухо Мэри, и она почувствовала на щеке тепло его дыхания. – Это же просто усовершенствованная компьютерная программа. При чем тут боль!

– Не надо, – твердо возразила Мэри.

Мэри не было стыдно. Она позволяла Анетте, как и всем добровольцам, верить в собственные заблуждения. Разве могла она разрушить чудо момента, когда под тяжелой поверхностью воды поднимается к лунному свету давно упокоенный с миром человек? Посмотреть в глаза Анетте и вдруг, как приводящей в себя пощечиной, объявить, что перед ней не ее собственная дочь, а нечто иное. Нет, Мэри не могла так поступить. И всякий раз Райан упрекал ее в малодушии, а Мэри удивлялась, как он не понимает таких простых вещей, как вера в чудо, не проникается красотой рождения воскресших, нарушить которую было бы преступлением.

Вокруг благоухала ночь. Несмотря на зимний месяц декабрь, в саду цвели цветы, а с поля доносился терпкий аромат розового вереска. Жаркий день так прогрел землю, что ветру пришлось отдать всю прохладу, какая была у него в запасе, чтобы немного облегчить зной.

Озеро наконец заволновалось. У его края, там, где под толстыми стеблями осоки, сбиваясь с ритма, квакали лягушки, поднялась высокая волна, захлестнувшая берег. Жабий хор тут же умолк. У Анетты задрожали колени. Мэри и Четверка поддерживали ее под локти, не давали упасть. Далеко, едва различимая в темноте, над поверхностью воды появилась маленькая точка. Она росла и росла, округляясь. Прикрытая мокрыми волосами голова. Голова приближалась, из воды появилась шея, угловатые плечи шестнадцатилетней девушки. Майка с надписями, черные потертые джинсы, кеды. Ева! Анетта, обмякшая в руках Четверки и Мэри, вдруг с силой рванулась навстречу своей дочери. Мэри и андроид были к этому готовы.

Все добровольцы в минуты воскрешения вели себя одинаково, словно были запрограммированы одним и тем же кодом. Державшие Анетту руки не ослабили хватку, а наоборот, еще крепче сжали ее локти. Мать рвалась навстречу дочери, она кричала, умоляла отпустить ее. Девушка уже поравнялась с ними, с ее зеленых волос капала вода. Она прошла так близко, но лишь удивленно посмотрела на собравшихся, не понимая, что происходит, кто перед ней стоит и почему, заливаясь слезами, кричит женщина. Огни сада манили ее – Ева исчезла среди кустов. Райан ликовал.

Анетта еще всхлипывала, Мэри обнимала ее, поглаживала по спине.

– Она не узнала меня! Разве такое возможно? – спросила Анетта.

– Воскресшие «развиваются» постепенно, им нужна хотя бы неделя, чтобы закачанная в виртуальное тело программа расставила в их памяти все по своим местам, – успокоил ее Райан.

Райан и Четверка ушли обратно в крипту, чтобы закончить дела, а Мэри повела Анетту к воротам Замка. Весь обратный путь женщина смотрела себе под ноги, не задала ни одного вопроса. Казалось, переживания этого дня лишили ее последних сил. Четверка предусмотрительно вызвала такси. Оно ждало Анетту за решеткой увенчанных золотыми вензелями ворот.

– Я свяжусь с вами, когда придет время. Не волнуйтесь, воскресшим хорошо в Замке. Вам нужно отдохнуть, осмыслить то, что сегодня произошло, – сказала Мэри, когда Анетта уже сидела в такси-беспилотнике.

– Она выглядела точно так же, как там, на крыше, когда я держала ее, потерявшую сознание, на руках. Не уверена, что смогу пережить это снова, – Анетта уже не плакала, только смотрела на Мэри с выражением смертельной усталости в глазах.

– Вам и не придется. Тот страшный день навсегда остался в прошлом. Но вам нужно пережить его иначе: попрощаться с дочерью, обнять ее, сказать ей все, что вы не успели. И ваша жизнь продолжится, – уверенно сказала Мэри.

– С того дня у моей жизни нет продолжения, только медленное, тягучее движение времени вперед. Я была уверена, что этого нельзя исправить. Замок стал моей единственной надеждой. Когда я ехала сюда, то думала, что здесь для меня свершится чудо. Но пока я испытываю лишь страдание…

Мэри стояла неподвижно, смотрела вслед удаляющемуся автомобилю. Она обернулась на Замок: черная глыба, упавшая с хмурого неба сотни лет назад. Глыба, в которой маленькие упрямые человечки снова и снова воскрешают свою боль.

Спрятанная среди вереска

Туфля Мэри увязла в грязи.

– Вода в озере опять поднимается, – сказала она с беспокойством, стряхивая влажную землю с графеновой подошвы. – Уже до сада добралась.

– Надо сходить в подвал, проверить показания «Моисея». С утра его датчики были в норме. Если бы это было озеро, на барьерах сработала бы сигнализация, – заверила Четверка.

– Вызови Ниса, он и его бригада посмотрят, что происходит, – попросила Мэри и почувствовала на себе ледяной взгляд Райана.

– Других гидрологов в Килларни нет? – ехидно поинтересовался он.

Мэри ответила на его взгляд.

– Остальные бригады в Дублине, ремонтируют дамбу. Если жара продолжится, – она подергала белый шелковый топ, насмешку над календарным декабрем, – то и у нас вода поднимется быстрее, чем мы думали.

Они вышли к озеру. По лужайке тащилась большая тень одинокого облака. Нахохленная птица чомга повернулась к ним в профиль, красный глаз изучал, оценивал. В клюве трепыхалась рыбешка. Мэри вздрогнула, вспомнив рыбу из своего сна, и подумала, что ни за что в жизни ее нога не ступит в воды этого озера. Райан смотрел вдаль, туда, где за приподнятыми желтыми водяными барьерами «Моисея», ограждавшими жителей Замка от поднимающейся из-за глобального потепления воды, скользил по поверхности солнечный луч.

– Четверка, поедешь со мной, – приказал Райан.

Протаптывая траву вдоль берега, андроид пошла в сторону лодочного сарая.

– Каждый раз, когда ты плывешь туда, мне становится страшно, – Мэри коснулась руки Райана.

– Мне тоже, – ответил он, на секунду сжав ее пальцы, и тут же отпустил их. – Но я борюсь со своим страхом, и однажды победа будет за мной, – он развернулся и пошел прочь.

Четверка спускала на воду моторную лодку. На корме высился бортовой компьютер с датчиком глубины, стальной трос лебедки заканчивался грузиком. Мотор завелся, и Райан в сопровождении андроида, резко развернувшись прочь от берега, выплыл на глубину. Лодка остановилась.

– Еще двести метров прямо, – сказала Четверка, сверяясь со своими картами, которые можно было, приглядевшись, заметить в синих экранчиках ее глаз.

Угнетенный предчувствием, Райан неосторожно рванул с места, и мотор заглох. Тяжелая андроид по инерции отклонилась назад. Лодка опасно накренилась.

– Дьявол, я, кажется, переволновался, – сказал Райан самому себе и вытер лоб рукой. Солнце начинало припекать.

Четверка бросила грузик в воду, лебедка плавно разматывала трос. Прошло несколько минут, прежде чем катушка перестала вращаться.

– Глубина восемьдесят метров, – констатировала Четверка, отмеряя оставшуюся длину троса. – На метр больше, чем на прошлой неделе.

Они посмотрели в сторону берега. Желтые прямоугольники плавучих барьеров щерились у края воды. Такие же заградительные конструкции – «Моисеи», только разные по высоте и ширине, были расставлены по всему миру. Океанические, морские, озерные, они воздвигались стеной на пути поднимающейся воды.

– Ладно, сматывай катушку, поехали обратно, – распорядился Райан.

Неожиданно под днищем лодки раздался глухой стук.

– Рыба? – насторожился Райан.

С тех пор, как они выплыли на середину озера, он чувствовал себя неуютно, но не давал страху управлять своим разумом.

– Скорее всего. К тому же что-то зацепилось за груз, и лебедка не вращается… – Четверка пыталась провернуть рычаг катушки, но тот не двигался с места.

Вдруг Райан представил себе, что могло держать груз на дне озера, и тут же страх поборол его, уложив на обе лопатки. Сердце бешено колотилось, по спине стекал пот.

– Отцепляй трос, – едва слышно произнес он.

Лодка клюнула носом, рычаг катушки вылетел из крепкой руки Четверки и начал со скрежетом разматываться, пока наконец не остановился. В наступившей тишине Райан оглянулся на Мэри. Издалека она казалась маленькой фигуркой, напряженно застывшей на берегу.

«Он здесь», – подумал Райан и зажмурился, как делал это в детстве, когда ему было по-настоящему жутко. Глупость, картинки из прошлого, которые то и дело бередили его душу, порождали в Райане безотчетный страх перед тем, что случилось много лет назад.

Четверка наклонилась к воде, подергала замершую лебедку. В ответ что-то, скрывавшееся в темной бездне, дернуло лодку и протащило ее вперед на пару метров.

– Отцепляй же, быстрее! – заорал Райан.

Новый толчок был такой силы, что Райана отшвырнуло назад, и Четверка, потеряв равновесие, чуть не вывалилась за борт. Райан крепко ухватился за сиденье, ногти побелели. Катушка пару раз вздрогнула, под днищем снова раздался глухой звук удара, и лодку на большой скорости потащило еще дальше от берега. Мотор то заводился, то глох сам по себе, винт оставлял прерывистую пунктирную линию водяной пены. Фигурка Мэри на берегу становилась все меньше. Райан видел, как она бессильно мечется туда-сюда, машет руками, наверное, кричит. И даже не слыша, Райан мог безошибочно представить себе ее испуганный голос.

Опустив нос, загребая воду внутрь, влекомая чудовищной силой, лодка неслась к противоположному берегу. На такой скорости через минуту она влетит в укрепленную каменную насыпь. Четверка переползла к корме, зацепилась одной рукой за борт и, удержавшись во время очередного толчка, ухватила рычаг лебедки другой рукой. Силе андроидов не было равных – Четверка сорвала стальной трос. Отстегнувшись от катушки, он хлестнул ее по пальцам, и бионическая кожа разошлась, оголив кевларовый скелет. Лодка дернулась и резко замедлила ход. Райана замутило. Он зажал рот рукой и сделал носом глубокий вдох, чтобы сдержать рвотный позыв. Все было кончено.

Увидев Райана и Четверку целыми и невредимыми, Мэри заплакала. Она никак не могла перестать всхлипывать, даже когда Райан крепко обнял ее.

– Не реви, светлячок, – ласково проворчал он. – Ты мне фрак соплями измажешь.

– Что измажешь? – Мэри подняла на него карие глаза. Потом засмеялась, любовно пригладила его мокрую мятую майку. – В таком «фраке» только в оперу, – сквозь слезы сказала она, ткнув пальцем в принт: средний палец, заключенный в геометрическую фигуру. – Что это, кстати?

– Математическая шутка. Про октаэдр и неприличный жест. Не бери в голову, – сказал Райан, разжимая объятия, и Мэри почувствовала, как он отстраняется от нее. Ей стало одиноко.

Четверка уже шла к Замку. Она выглядела так спокойно, будто на озере ничего не произошло, и Райан завидовал своему андроиду. Порой он думал, что мог бы добиться большего, стать лучше, чем он есть сейчас, если бы лишние эмоции не мешали ему принимать верные решения и не будоражили его и без того беспокойный разум. Он знал, что Мэри бредет за ним следом, потерянная, еще не оправившаяся от волнения, но ни разу к ней не обернулся.

Когда они дошли до Замка, Четверка уже передала показания уровня воды в озере на гидрологическую станцию и вызвала бригаду. Все-таки она была лучшим помощником, которого только можно было себе представить.

***

Бригада гидрологов прибыла через двадцать минут. На подобные вызовы Нис и его команда реагировали быстро.

Нахмурившись и явно не в духе, Райан стоял у земляничного дерева – розовые и желтые шарики ягод осыпались, почернели. Вода давно добралась сюда: невидимая под толщей плодородной почвы, она сточила корни дерева, сгноила их, уничтожила. Вода хозяйничала под землей, питая и разрушая одновременно. Сад знал… зарытый корнями глубоко в землю, он все знал, но не мог произнести ни звука. Теперь вода вышла из своего укрытия – со стороны озера сюда бежал едва заметный ручеек, то останавливался совсем, то снова набирал силу.

Как обычно, настроение Райана окончательно испортилось, лишь только он издали услышал громкий смех Ниса. «Мэри веселится с ним, после всего, что со мной случилось», – подумал он, но вместо гнева, который он чувствовал, на его лице проявилась лишь усмешка, и взгляд бледно-голубых глаз стал холодным и презрительным.

– Ну что, Райан, стоишь столбом, рассказывай, что у вас стряслось, – заговорил Нис, откинув назад длинные огненно-рыжие волосы.

Нис был высоким и широкоплечим, на голову выше самого Райана. Он позволил отрасти щетине, золотой, на солнце придававшей его лицу удивительное сияние. Нис протянул крепкую руку для пожатия, и Райан нехотя подал свою. Мэри улыбнулась, будто надеялась, что простой жест вежливости положит конец многолетней взаимной неприязни.

– Ты вляпался прямиком в то, что здесь произошло, – сухо ответил Райан, кивнув на высокие резиновые сапоги Ниса, по щиколотку укрытые водой.

– Это я и без тебя вижу, – беззлобно ответил Нис. И обратился к двум андроидам, стоявшим за его спиной:

– Ну-ка, дамы, пройдитесь вверх по этому ручейку, отметьте место, откуда он выходит, и начнем работу.

Андроиды молча пошли к озеру, всматриваясь в тонкую струйку холодной чистой воды.

– Я имел в виду не это. Рассказывай, как вы с Четверкой сегодня чуть не утонули, – продолжил начатый разговор Нис.

Райан с упреком посмотрел на Мэри и выразительно поднял брови.

– Да ладно тебе, она же мне всегда все рассказывает, – уверенно заявил Нис и весело подмигнул Мэри.

– Иди на хрен, – на щеках Райана выступили красные пятна, и он, развернувшись, пошел вслед за андроидами гидрологической службы.

Четверка спешила через сад на помощь в поиске протечки. Все ее тело андроида первой серии выпуска, красивое, женственное и стройное, облаченное в идеально скроенную униформу серебристого цвета, отличалось от тел андроидов шестой серии – те были ниже, утратили женственность, а в темно-серых тоскливых робах выглядели как заключенные, приговоренные к общественным работам.

– Шестое поколение умных машин уже не так прекрасно, как наша Четверка, – прошептала Мэри, поднимая глаза на Ниса.

Он улыбнулся. Мэри всегда знала его таким – счастливым, будто ее общество доставляло ему несказанное удовольствие.

– У них столько ограничений стоит… Похоже, админы теперь контролируют все, что связано с развитием их интеллекта. Ну, после всего, что тогда случилось… Может, оно и к лучшему. Но теперь даже государственным службам вроде нашей приходится клянчить апгрейды специальными запросами. Что бы там ни было, шестое поколение все равно получилось крутым, работать с ними одно удовольствие.

– Кстати, о работниках. Жаль твоих ребят здесь нет, они бы нам пригодились, – посетовала Мэри.

– Все переброшены в Дублин. Вчера там смыло дамбу из валунов и бетона, море прорвалось, накрыло оживленную трассу и десятки домов. Вода поднимается по всему миру.

– Это когда-нибудь прекратится? – спросила Мэри в отчаянии, обернувшись на Замок, который вдруг показался ей беззащитным и хрупким.

– Я не знаю, – вздохнул Нис.

Они подошли к месту протечки. Из-под земли бил крохотный фонтанчик, там, где заканчивалась зеленая сочная лужайка и начиналась линия воды.

– Подземные воды, – сказал Нис. – Все еще хуже, чем я думал.

– Это не пробоина в цепи барьеров? – спросил Райан, ненадолго отбросив свою неприязнь к Нису.

– Если бы.

Нис еще раз посмотрел на желтые прямоугольники заградительных барьеров «Моисея», стоящие вдоль всей береговой линии.

– Такой прорыв можно было бы починить. Но подземные воды – это ужас. Истоков не найти, они то и дело пробиваются неизвестно откуда и подмывают грунт. Следите за подвалами Замка, если что, сразу сообщайте.

Все замолчали. Два андроида гидрологической службы чинно стояли по обе стороны от Четверки, ожидая указаний. Сами они не имели возможности принимать важных решений, но Четверка была не такой.

– Можно прорыть траншею в сторону пустоши, – предложила она. – Так мы отведем подземную воду от сада. Других протечек пока нет.

Нис улыбнулся Четверке одной из своих самых ослепительных улыбок.

– Пойдешь ко мне работать, а? Я тебя знаешь как баловать буду? Как царицу! – предложил Нис, и они с Мэри засмеялись.

Райан резко отбросил со лба прядь волос.

– Ты закончил выпендриваться, Нис? Пора браться за дело.

До самого вечера работали сообща, почти не разговаривая. Андроиды-гидрологи с легкостью копали огромными лопатами отводящую траншею в сторону вересковой пустоши, подальше от границ Замка. Четверка деловито распоряжалась ими, следила за каждым их действием с видом строгой учительницы. Нис сверял данные по уровню воды в озере, регистрировал место прорыва подземных вод и на ходу печатал отчет.

Райан и Мэри шли рядом вдоль удлиняющейся траншеи, по которой уже струилась быстрая вода. Солнце садилось по-зимнему рано, светилу не было дела до взбесившегося земного климата, и оно строго соблюдало правильный режим смены дня и ночи. В рыжих волосах Мэри играли лучи заката, падали на бледную щеку, оттеняя кожу золотым, пробегались по плечу и руке.

– Тебе идет солнце, – ласково сказал залюбовавшийся ею Райан.

– Тебе идут веснушки, – ответила Мэри, бросив взгляд на его оголенные руки. – Проведем вечер вместе?

Прежде чем Райан успел ответить, к ним подошла Четверка, утопая ступнями в жидкой грязи, оставшейся после раскопки траншеи.

– Здесь будет маленькое искусственное озеро. Углубим его, когда вода начнет прибывать. Но пока все, течь иссякла.

– Это лучшая новость за сегодня, – вздохнул Райан.

Нис еще раз пробежался глазами по отчету и, спрятав планшет за пояс, удовлетворенно потер руки.

– Ну что, поплавки, на сегодня вы в безопасности. И нам пора восвояси, – он махнул своим андроидам, и те направились в сторону парадных ворот, где их ждал электрокар-амфибия.

Нис придержал Мэри за локоть, пропустив всех далеко вперед.

– Слушай, давай сходим сегодня в паб вместе? Выпьем, я покружу тебя в танце, знаешь, как будто нам снова семнадцать. Оставь здесь свое хмурое настроение и повеселись, хоть один вечер. Что скажешь?

Мэри неопределенно помотала головой, но не произнесла ни слова, потому что Райан с подозрением оглядывался на них. Только когда Нис уехал, Райан немного расслабился.

Солнце зашло, и с озера подул прохладный ветер, напористый, требовательный. Он провел ладонью по волосам Мэри, взъерошил их, шлепнул Четверку по лысой голове, толкнул Райана в спину и через открытую дубовую дверь первым вбежал в Замок, взобрался по широкой парадной лестнице и скрылся на втором этаже. Окна все еще были открыты настежь, и со стороны сада потянуло запахом мокрой земли – она остывала, напитываясь озерной влагой, мягкая, податливая.

В холле Четверка вдруг остановилась, и ее глаза стали пустыми, словно она была в трансе.

– Он все еще движется по дну озера, – сказала она глухо, таким голосом, что Райан и Мэри переглянулись.

– О чем ты? – испуганно спросил Райан и почувствовал, что его второй раз за день охватывает паника.

– Груз на конце лебедки. В него встроен датчик, он передает мне сигнал. Видимо, рыба его все-таки проглотила.

– Какая еще рыба? По-твоему, у нас тут трехметровый марлин завелся? – неожиданно громко сказал Райан, и Мэри дернулась от испуга. Она тоже была напряжена и чувствовала, что еще секунда – и страх нахлынет на нее с полной силой.

Взгляд Четверки снова стал прежним.

– Марлины – морские и океанические рыбы, – ответила она, явно не поняв сарказма. – Но в теплеющих озерах многие рыбы мутируют, перерастают норму во много раз.

– Да что это за тварь, которая протащила моторку с тяжеленным андроидом и взрослым мужчиной по воде? – с сомнением спросила Мэри.

– Не могу сказать. Но если вам нужно, можно…

– Да хрен с ней, пусть плавает, – замял вопрос Райан. – Я чувствую себя идиотом, навоображал непонятно что.

Мэри погладила его по руке. Они оба сегодня дали маху. Когда дело касалось озера, никакие доводы разума не могли побороть отчаянный страх. В его водах не было ничего, кроме прошлого. Их прошлого, которое до сих пор пугало и мучило обоих, но разве сам Замок не доказывал им, что воображение имеет власть над этими землями?

– Я зайду к себе, приму душ, потом пойду в крипту. Буду работать всю ночь, – предупредил Райан Четверку, даже не глядя на Мэри, будто она не предлагала ему провести время вдвоем. Как и сотни раз до этого, ему опять захотелось огорчить ее, и он ничего не мог с собой поделать.

– А я спущусь в погреб, выберу себе подружку на вечер. Десяти- или двенадцатилетней выдержки, – проговорила Мэри сухо. Она развернулась и пошла в сторону низкой, едва заметной двери под парадной лестницей: путь в обширные погреба Замка был надежно спрятан от посторонних глаз.

Спуск в подземную часть Замка был плохо освещен. Каждый раз, когда Четверка порывалась подвесить в подвалах и погребах лампы помощнее и светильники побольше, Мэри ее отговаривала. Ей нравилась сумеречная прохлада подземелий, влажность серых камней, запах грибов, исходящих от деревянных бочек, поленьев, брошенных черенков от лопат, ржавых кусков арматуры и прочего никому не нужного хлама. На стене висели датчики «Моисея». Экраны спокойно мерцали – размеренное течение озерной жизни, отраженное в цифрах и диаграммах.

Железная дверь в погреб громко скрипнула, режущий ухо звук пронесся по закуткам длинного коридора. Сотни бутылей, пыльных, темных, выстроились шеренгой на стеллажах. Их содержимое хранило в себе память: прикосновение ветра к живому колосу, прикосновение рук к золотому зерну, дыхание жизни в ростке, едва проклюнувшемся через твердый, словно панцирь, плевел. Бутыли с воспоминаниями, бутыли с прошлым.

Все еще расстроенная, Мэри ходила между стеллажами. Она думала о том, что ее угораздило в который раз бросить все ради этого бесчувственного чурбана, свою привычную жизнь, друзей, Лондон. Ради Райана и его грандиозных планов, в которых она затерялась, словно камешек на галечном пляже. Телефон зачирикал, завибрировал.

«Жду тебя у нашего места, и никаких отговорок! Пройдемся, потом забуримся в одно классное заведение». Три смайлика-сердечка. От того, что Нис есть в ее жизни, Мэри становилось легче. С тех пор, как Райан забрал ее обратно в Замок, вырвал из привычного круга, Мэри чувствовала себя потерянной, ненужной. Там, в реальном мире живых, в мире, свободном от призраков чужого прошлого, она была важна, желанна, ценна по-настоящему. Но теперь Замок напоминал ей, снова и снова, что она лишь статист в чужом сценарии, женщина, чье присутствие здесь, несмотря на уверения Райана, мало что значит.

Бутылка-подружка на вечер отменялась. Выбравшись из погреба с пустыми руками, Мэри тихо прокралась на второй этаж и проскользнула в свою спальню. Она открыла массивный гардероб и долго выбирала, что надеть. Длинный серебристый кардиган с зеркальными пайетками и высоким воротником-стойкой, узкие брюки из генно-модифицированного эко-хлопка и туфли на треугольном каблуке. Она повертелась перед зеркалом. «Сойдет», – прошептала она отражению. В ящике с украшениями лежали двенадцать заколок. Она повертела их в руках, любовно оглядывая каждую. Эту коллекцию она создавала для себя, и, хотя многие знакомые дизайнеры порывались выкупить у нее хотя бы один экземпляр, Мэри ни за что не соглашалась. Она подобрала волосы в высокий пучок, ловко прихватила медные локоны увесистым павлином: изогнутое тело и серебряный хвост, украшенный десятком сияющих рубинов.

Словно воришка в ночи, сжимая сумочку, Мэри неслышно пробиралась по Замку, бесшумно открывала и закрывала за собой двери, кралась по газону к парадным воротам, где ее уже ждало беспилотное такси. Залитые ярким светом фар, блестки на кардигане отразили свет сотней вспышек.

Она оглянулась – в окне спальни Райана было темно. Мэри уже приложила запястье с чипом к биометрическому замку, как в сумочке снова завибрировал телефон.

– Ты что-то хотел? – сухо спросила она Райана.

– Давай проведем вечер вместе, светлячок, – нежный, низкий голос, которым он говорил только с ней одной.

Мэри глубоко вздохнула. Обида и радость одновременно наполнили ее сердце. Ей хотелось то ли разозлиться, то ли рассмеяться.

Из окна темной спальни Райан смотрел, как Мэри (лицо подсвечено экраном) печатает и стирает, не в силах подобрать слова извинений Нису, как идет обратно к Замку, и думал, что она очень красивая, его светлячок, вся блестит и переливается, и павлин в ее волосах весь обратился в красные искры. Не зажигая свет, Райан подошел к зеркалу, едва освещенному лунным сиянием, лившимся из окна, пригладил волосы и, вполне довольный собой, пошел ей навстречу.

***

Мэри смотрела на себя в ростовое зеркало, висящее у задней двери, ведущей из кухни в сад. Шелковый топ цвета корицы вторил медному оттенку ее волос. Она прихватила пряди одной из созданных ею заколок: золотая пчела с полостью в брюшке, внутри, не видимый никому, по крохотным лабиринтам перекатывается изумруд, от чего кажется, будто пчела тихо жужжит. По утрам в Замке было безлюдно. Мэри уже потянулась к ручке двери, когда за ее спиной вдруг раздались торопливые шаги.

– Куда ты идешь? – серьезно спросила Четверка, глядя Мэри прямо в глаза.

– К скалам, – уклончиво ответила Мэри, отводя взгляд.

– Тебе нельзя к ней, – отрезала Четверка. – Она опасна и не контролирует себя. Я не могу тебе этого позволить.

Мэри потерла глаза, будто прогоняла от себя навязчивый сон.

– Ты совсем спятила? Не забывай, что я распоряжаюсь тобой, а не наоборот.

Мэри ненавидела напоминать Четверке о ее месте в доме, но теперь андроид перешла все границы и нуждалась в хорошей оплеухе.

– Я пойду туда, куда захочу. К скалам – значит, к скалам. А ты займись-ка обедом или еще чем-нибудь полезным.

Четверка стояла посреди кухни, соображая, что делать: угрозы для жизни Мэри сейчас не было, но Четверка все равно топталась на месте в нерешительности.

– Я сказала, иди, – Мэри указала ей на дверь и, резко повернувшись, вышла в сад.

Вдалеке по вершинам скал скользил солнечный свет нарождающегося дня. Ветер делал утреннюю пробежку вдоль пустоши, раскачивал жесткие ветки вереска. Словно ласковый пес, он кидался на Мэри, лизал лицо теплым языком. Он трепал кончики ее волос, путался под ногами, то и дело толкал в спину, приглашая Мэри побегать вместе с ним. «В другой раз поиграем», – мысленно сказала она неугомонному ветру, и тот, надувшись, отправился вращать флюгеры на крыше Замка.

Уступ за уступом, Мэри осторожно поднималась вверх, цепляясь за едва заметные выбоины в черных камнях. В них еще таилась ночная прохлада, влажность утренней росы.

– Ты тут? – спросила Мэри, заглядывая в пещеру.

В ответ лишь тишина. Она посмотрела выше – ничего не поделаешь, придется лезть дальше.

– Вот ты где, – запыхавшись, Мэри ухватилась за бок – острая боль не давала ей дышать.

– Привет! – Омега широко улыбнулась, и заметные морщинки легли бороздками вокруг глаз.

– У тебя все в порядке? – поинтересовалась Мэри, глядя на оголенные провода, разложенные под панелями солнечных батарей.

Омега пожала плечами.

– Я все починила. Соединю контакты, и готово.

– Если что-то нужно, скажи. Мы с Райаном всегда рядом.

Мэри дружески погладила Омегу по плечу.

Они сели на край уступа: вересковая пустошь розовым ковром растянулась во все стороны. Над ней крылатым бисером взлетали тысячи пчел и прочих жадных до сладостей насекомых. Отсюда Замок казался еще более фантастическим – остроконечные колпачки башен, горящие солнечным светом стекла окон, серые камни стен в отметинах, оставленных острыми зубами времени.

– Я все время напоминаю себе, что скоро Рождество, – сказала Омега, явно думая о чем-то своем.

– В этом году зимы тоже не будет. Хотя все надеялись. Люди стали как дети, верят до последнего в то, чему не бывать. Смотри, – Мэри показала в сторону горизонта, где в нескольких километрах от земель Замка вдоль дороги двигались круглые кроны деревьев.

– Завозят очередной лесной заповедник? Скоро они все вокруг засадят, а толку никакого. Это нужно было делать лет тридцать назад. Но, как обычно, люди не спохватились, пока не стало слишком поздно, – посетовала Омега. – Кстати, я видела вас у озера…

– Даже не вспоминай. Это место давно задумало прикончить нас с Райаном.

– Ты о чем? Я имела в виду поднимающийся уровень воды.

Омега внимательно посмотрела на Мэри.

– Ах, это… Есть кое-что похуже. Что-то в воде зацепило трос на лодке, когда Райан и Четверка были посреди озера. Их таскало туда-сюда, пару раз они чуть не перевернулись. Четверка говорит, это была огромная рыба.

– А ты что думаешь? – с беспокойством спросила Омега.

– Думаю, что мы с Райаном боимся тени своего прошлого. Но переубедить себя не получается, как бы мы ни пытались. Нас можно до смерти напугать огромной рыбой, – усмехнулась Мэри.

– Прошлое не отпустит, пока Райан не примирится с собой. Я знаю, о чем говорю.

– Это место населено призраками. Вдруг один из них ждет нас на дне? Как думаешь, это возможно?

Омега посмотрела в сторону озера. Огромное начищенное блюдо, черные птицы садятся на воду, прямо во всполохи солнца.

– Если Райан не наделает глупостей, то все будет хорошо. Уверена, это была рыба, и ничего больше.

Они тепло попрощались. Омега провожала Мэри взглядом и думала о том, как же люди умудряются запугать сами себя, рождая и множа страхи, создавая монстров там, где их быть не может. И о том, что она сама, став «человеком», наконец обрела эту удивительную способность – думать сердцем, которому было плевать на доводы разума и железную логику андроидов. Что бы там ни было, крупная рыба теперь казалась Омеге чем-то бóльшим, и страх за Райана и Мэри разрастался и ширился в ней.

Вернувшись в свою пещеру, Омега внимательно осмотрела себя со всех сторон. Бионическая кожа кое-где протерлась, в старом платье разошелся шов, балетки из черных стали пыльными, серыми. «В следующий раз попрошу Мэри принести мне новую одежду», – Омега грустно вздохнула, проводя пальцем по оголившемуся кругляшку локтевого сустава. Она любила быть красивой, но какой в этом смысл, если ей суждено провести остаток дней в одиночестве, прячась в пещере и от людей, и от себе подобных? Быть изгоем, о существовании которого все предпочли забыть. Если бы у нее были слезные каналы, она бы непременно заплакала, но разработчики и подумать не могли, что железной машине может такое понадобиться.

Через пустыню

Дорога через пустыню Мохаве раскалилась добела. Из песка вырастали миражи: люди и дома, зыбкие, горячие, дышащие, они мелко дрожали и таяли, не сумев прижиться под палящим солнцем. Хантер то и дело оглядывался – стук в багажнике усиливался, и казалось, машина оседает под тяжестью груза.

Над ним пролетели полицейские дроны, но с момента выезда из Лас-Вегаса он не нарушил ни одного правила дорожного движения, и зоркие камеры, отсканировав его номер, пронеслись мимо, не сбавляя скорости. Он помотал головой, стряхнул липкое чувство паники, охватившее его при виде дронов, и, насвистывая, продолжил долгий, казавшийся ему бесконечным, путь. На пассажирском сиденье лежал термос с еще теплым кофе и бумажный пакет с имитацией куриных крылышек. Поразмыслив немного, Хантер потянулся к пакету, но вдруг отчетливо услышал стук – так настойчиво стучат в дверь дети, которые не могут дотянуться до звонка.

Он притормозил, выбрал место на обочине. Стук становился все требовательнее. Дроны услышат стук и уловят вибрацию, но вырубить жертву снова он не мог – пришлось бы достать ее из багажника, а дроны пролетают по шоссе раз в несколько минут. Скоро появятся два следующих, он не мог так рисковать. Выйдя из машины, Хантер не торопясь осмотрел колеса – нужно было потянуть время и все обдумать. Для вида постучав ногой по покрышке, он огляделся. Шоссе было пустынным. Воздух вокруг обжигал, словно в жарко натопленной сауне. Открыв заднюю дверцу, Хантер достал чемодан с инструментами, извлек из него топорик, маленький, но остро заточенный с обеих сторон. Из багажника доносились стоны и сдавленные, приглушенные кляпом хрипы. Хантер поднял крышку. Жертва была связана десятком толстых стальных жгутов, которыми закрепляют железные конструкции.

Хантер знал, что времени у него мало. На горизонте в бледном небе уже маячили две черные точки. Дроны приближались так быстро, что Хантеру стало досадно – он проделал такой долгий путь зря, и теперь его добыча должна умереть прежде, чем он доберется с ней до своего убежища. Жертва обреченно смотрела на Хантера. Он взял ее за голову, резко повернул лицом ко дну багажника, обнажил шею и молниеносно рассек ее своим орудием.

– Какие-то проблемы, сэр? – оба дрона зависли над машиной.

Хантер так испугался, что подпрыгнул на месте. Топорик выпал из рук прямо на замершее тело. Захлопнув крышку, Хантер поднял голову и, глядя в камеру, широко улыбнулся.

– Не беспокойтесь, все отлично. Мне показалось, что колесо немного спустило. Пришлось выйти посмотреть, заодно проверил, все ли в порядке с багажом. Поездка была долгой.

– Вам нужна помощь? – оба дрона спустились немного ниже, присматриваясь. Хантер чувствовал, как колеблется жаркий воздух вокруг их пропеллеров.

– Вовсе нет. Я готов ехать дальше. Есть ли неподалеку кафе или заправка? Нужно пополнить запасы воды, эта жара испечет меня заживо, – он усмехнулся.

Дроны смотрели на него выпуклыми глазами камер. Они размышляли, как отреагировать на шутку, но так ничего и не придумали.

– Через пятьдесят миль есть закусочная. В вашем навигаторе стоит метка, – ответил один из них, и через секунду обе воздушные машины уже летели дальше по шоссе.

Голова закружилась, в висках пульсировала кровь, ноги подгибались. Хантер осел на раскаленную дорогу и вскрикнул, словно нечаянно примостился на конфорку зажженной плиты.

– Черт бы побрал этих чертовых дронов, черт! – в сердцах выругался он.

В его словарном запасе матерных слов было на порядок больше, но все они плавились в разгоряченном мозгу. Еще пятьдесят миль трястись по этому филиалу ада на земле – одна только мысль об этом сводила Хантера с ума.

В последние несколько лет проезжать по этой части штата стало настоящей огненной пыткой. С другой стороны, хорошо, что теперь по шоссе и окрестностям не курсировали полицейские машины. Он с ужасом представил себе, как офицер просит его открыть багажник или показать содержимое черного кейса, который до поры лежал на заднем сиденье. Дроны были не так подозрительны. Строго говоря, они вообще не вмешивались в дела людей до тех пор, пока те не нарушат закон.

Добравшись до водительского сиденья, Хантер захлопнул за собой дверь и включил кондиционер на полную мощность. Струи холодного воздуха обдавали лицо, Хантер блаженно зажмурился. «Ничего страшного не произошло. Я доеду до убежища и закопаю ее там, а потом примусь за новые поиски, пока не найду их всех. А теперь пара часов отдыха, черт возьми, вполне заслуженного. Где закусочная?» – он проложил маршрут до пункта назначения, поставил машину на автопилот и откинул спинку кресла. За стеклом люка на крыше было видно высокое небо, чистое, без единого облачка, без малейшей надежды на прохладу или живительный дождь.

***

Когда Хантер открыл глаза, ему показалось, что он проспал несколько часов. Но прошло не более тридцати минут. Машина припарковалась на стоянке перед кафе и выключила двигатель, кондиционер перестал работать.

После короткого отдыха мысли снова обрели четкость, которую он так высоко ценил. Больше всего на свете Хантер не терпел беспорядок – не важно, в голове или в окружающем мире. С самого детства он систематизировал все вокруг, расставлял по местам и полкам, так что родители даже не знали, радоваться им аккуратности сына или бояться ее. А бояться стоило. Но они поняли это только через семнадцать лет после его рождения, когда под досками в гаражной мастерской, где Хантер в дни школьных каникул увлеченно изучал анатомию по учебникам, нашли аккуратно сложенные кости мелких животных.

Убежденные веганы и зоозащитники, они отправили сына подальше и предпочли забыть о его существовании. Мальчик переживал историю с отлучением от дома по-своему: он искренне досадовал, что отец и мать избавились от костей, которые он так долго и тщательно собирал.

Хантер стер пот со лба и не торопясь пошел к дверям забегаловки. «Леденящий холод внутри» – буквы красные, округлые, будто спелые вишни. Когда Хантер открыл дверь, из помещения вырвалось облачко холодного пара. За длинной стойкой расположилась андроид второго поколения, со скальпированным черепом и в единственной форме одежды, которую закон дозволял носить особям ее выпуска: обтягивающем серебристом комбинезоне с высоким воротником – он делал их похожими на манекенщиц с показа чудаковатого дизайнера.

– Выбрали что-нибудь из меню? – спросила андроид, и Хантер внимательно посмотрел ей в глаза. Нет, в них не было ни проблеска того, что ему было нужно, и он сделал заказ.

– Кусок пирога и воду. Холодную, лучше со льдом. Четыре кубика льда. И стакан должен быть белым, как те, что стоят у вас за стойкой. И подайте пирог на круглой фарфоровой тарелке, а не на одноразовой. Вилка должна лежать точно параллельно ножу. Вроде бы все.

За окном простиралась бесконечная пустыня. Забитая под завязку парковка, слоняющиеся туда-сюда люди с рюкзаками и переносными холодильниками с брякающими внутри бутылками. Разбросанные пустые термосы, смятые упаковки крема от солнца – несмотря на невыносимую жару, вокруг кипела жизнь.

– У вас не занято? – светловолосый мужчина лет тридцати стоял у столика со стаканом воды.

Хантер огляделся вокруг, но других свободных мест не было.

– Присаживайтесь, – приветливо сказал он.

За последние несколько недель он не перекинулся ни с кем и парой слов: когда Хантер «охотился», ничто не должно было отвлекать его от заранее продуманного сценария. Но теперь все было кончено, и слова так и рвались наружу.

– Вы, наверное, удивлены моим заказом? – спросил Хантер, расслабленно откинувшись на спинку дивана.

– Признаться, немного, – собеседник пожал плечами и улыбнулся.

– На меня иногда находит. Но я хочу того, чего хочу, и не стесняюсь это требовать.

– Мне показалось, вы просто хотите загрузить андроид ненужной работой, – констатировал блондин, окидывая Хантера любопытным взглядом.

– Мне нравится смотреть, как бездушные машины трудятся во благо моих капризов… Я давно сжился со своими закидонами и даю им порезвиться вволю, когда они берут власть надо мной. Как вас зовут?

– Юрий Успенский. Друзья называют меня просто Сибиряк.

– Русский? – удивился Хантер. – Посреди пустыни Мохаве? Как вас сюда занесло?

– Решил посмотреть на самое жаркое место на Земле, – засмеялся Сибиряк.

– Так вы из этих, что ходят в Долину Смерти? – Хантер кивнул в сторону людей на парковке.

– Экстремалов? О нет, ни за что не отважусь на такое! Похоже, они открывают горячий сезон. Теперь по пустыне будут бродить толпы людей, ставить палатки и жечь костры по ночам.

– Без терморегулирующих костюмов им и сутки не протянуть. Чего они добиваются? Я читал, что в прошлом году здесь склеили ласты сорок семь человек. И это за три месяца. Что за радость умереть от перегрева и жажды?

Сибиряк посмотрел на удаляющиеся в сторону горизонта фигурки. Они подрагивали в раскаленном воздухе, сами похожие на слабые, хрупкие миражи, которые вот-вот исчезнут без следа, и песок поглотит их.

– Не все умеют ценить жизнь, – пожал плечами Сибиряк. – А я умею. Сколько бы нам ни было отмерено времени, оно пролетит, как один миг, и не стоит торопить неизбежное.

– Странно слышать такое от молодого человека, – покачал головой Хантер.

Андроид принесла заказ, поставила на стол кусок пирога на фарфоровой тарелке, белый стакан с водой, в котором плавали четыре кубика льда.

– Спасибо, – сказал Сибиряк андроиду, и на лице Хантера на мгновение проскользнула ярость.

– Не стоит благодарить их, они нам не ровня, – пробормотал Хантер, наслаждаясь идеально приготовленным пирогом. Судя по всему, поваром в забегаловке тоже была андроид.

– Они не просили нас создавать их. К тому же я отношусь к андроидам с уважением. Они другие, но это не значит, что они хуже нас.

– И все-таки закон на моей стороне: оголенные процессоры в скальпированном черепе, запрет на ношение париков и человеческой одежды были просто невероятным проблеском разума наших законодателей. Не ожидал от них такого мудрого решения. Мы не равны и никогда не будем, сколько бы андроиды не пытались строить из себя людей.

– Вы вспоминаете давнюю историю, которой до сих пор мамаши пугают непослушных детей, – с раздражением сказал Сибиряк. – Большинство очеловеченных особей давно обнулены, остальные живут мирно и почти не пересекаются с людьми. Разработчики больше никогда не допустят подобного. Хотя, честно говоря, я считаю, что это было чудо. И если бы человек, как обычно, не перепугался до смерти перед лицом невероятного, мы увидели бы эру расцвета интеллектуальных машин. А не их порабощение, – хмуро добавил Сибиряк. Его энтузиазм в общении заметно поубавился, казалось, он видит собеседника насквозь и уже жалеет, что так бездумно подсел к нему за столик.

– Не питайте иллюзий. Полутонная машина, способная за секунду просчитать десятки тысяч вариантов развития событий, видела вас насквозь, анализировала, собирала о вас данные, и вдруг оказалась способна чувствовать. Возненавидь она вас, что бы вы делали? Реши она, что вы недостойны жить, что бы вы делали? Обидься она на вас, что бы вы делали? От них не сбежишь, не отмахнешься, как от мухи. Пусть они не могли причинить человеку вред, но все равно не стоило ждать от них ничего хорошего.

– Полюби она вас, что бы вы делали? – спросил Сибиряк. Хантер невольно вздрогнул и опустил глаза.

Они сидели молча. Сибиряк все порывался уйти, просто встать и выйти, оставив этого болвана одного с его навязчивыми идеями, манией величия и чувством превосходства человеческой расы над всем остальным миром. Но за свои почти восемьдесят лет жизни Сибиряк понял, что каждый имеет право на собственное мнение, как бы его от этого мнения ни тошнило. В конце концов, если бы люди узнали, кто он такой на самом деле, не факт, что и к нему отнеслись бы без опаски. В своем солидном возрасте Сибиряк выглядел лет на тридцать. По документам ему было почти сорок и в скором времени ему придется искать человека, который перепрограммирует его подкожный чип и сменит в базах дату рождения. Из-за постоянного страха быть пойманным на поддельных личных данных Сибиряк не мог долго оставаться на одном месте, найти работу или завести семью. Единственное, что он мог, – подрабатывать по пути, где придется. Порой такая жизнь казалась ему адом, но Сибиряк знал, что однажды, лет в двести, и он отойдет в мир иной, покрытый старческими морщинами, избороздившими его лицо, и это чувство конечности существования снова примиряло его с миром и заставляло вспомнить, как прекрасна жизнь вокруг.

– Пожалуй, мне пора. Самолет вылетает через четыре часа, а мне нужно многое успеть.

Сибиряк отодвинул стакан, нерастаявшие кубики льда зазвенели чистыми голосами. Открылась и закрылась за очередным посетителем входная дверь, и горячий воздух с улицы непрошенным гостем проник внутрь.

– Куда летите? – вежливо поинтересовался Хантер. Он любил произвести хорошее впечатление, если это ему ничего не стоило.

– Вы удивитесь, но я лечу в Ирландию. – Сибиряк снова поудобнее устроился на диване напротив Хантера. – Читали о проекте Райана О’Коннелла? «Замок воскрешения», ни много ни мало.

– Воскрешения чего? Музейных мумий и мамонтов? – усмехнулся Хантер.

– Отнюдь. Воскрешения близких, которых мы потеряли. Люди со всего мира отправляют заявки на проект, надеются попасть в Замок.

– В смысле? – удивился Хантер. – Вы что, серьезно верите в воскрешение мертвых? Привидения и все такое… Да и зачем, собственно, это кому-то понадобилось?

Хантер был одним из немногих людей, которые живут своей жизнью, никогда не оглядываясь назад. Ностальгия, боль утраты или грусть, казалось, не имели для него особенного значения.

Сибиряк внимательно посмотрел на собеседника:

– Как зачем? Попрощаться. Не всем из нас повезло успеть… Хм… Сказать последние слова тем, кого мы потеряли. Признаться, открыться, да бог его знает, что еще. Вот зачем это нужно! Странный вы человек. Разве вы не хотели бы снова увидеть того, кого любили?

Хантер задумался. Он скрестил руки на груди, чувствуя, как сердце убыстряет бег против его воли.

– И что, можно будет прожить жизнь со своим призраком? – спросил он, с интересом глядя на Сибиряка.

– Это невозможно. Но каждому дадут время, чтобы проститься. И потом человек может начать жить с чистого листа, без скорби и сожаления.

– Вот облом, – вздохнул Хантер разочарованно. Но что-то в этой идее ему все же нравилось.

– Что ж, мне действительно пора, – извинился Сибиряк.

Он подхватил легкую дорожную сумку и, проведя запястьем над встроенным в стол терминалом, расплатился и вышел на улицу.

Хантер посмотрел на пустыню через запыленное желтым песком стекло. Черных точек на вибрирующем в раскаленном чаду горизонте становилось все больше. На парковке уже не осталось свободных мест, а в кафе запахло солнцезащитными кремами и едким потом.

– Посмотрим, что за «Замок воскрешения» такой, – пробормотал Хантер, вбивая запрос в поисковик.

Вокруг десятки голосов, звон стаканов, скрежет вилок о тарелки режет слух. Люди заходили в прохладу кафе и приносили с собой вездесущий жар пустыни. Андроид сбивалась с ног, разнося заказы, в пищевом принтере что-то засбоило и пригорело, и запах дыма витал в воздухе. Хантер скользил взглядом по первой странице выдачи, и вдруг остановился, как громом пораженный. Не уверенный в том, что видит, он перешел по ссылке.

«Обнуление невозможно: очеловеченный андроид из Килларни исчезла без следа».

– Что за черт? – он пролистал статью по диагонали, сердце бешено колотилось. – Кажется, Ирландия – это судьба…

В салоне машины все еще было прохладно. На пассажирском сиденье лежал запертый на биометрический замок чемоданчик. Хантер нежно погладил гладкую черную поверхность. Новая охота началась.

Ему казалось, что до убежища он добрался за считаные минуты, хотя и ехал несколько часов. Когда Хантер был взбудоражен, время для него летело незаметно. Он запарковался за старым сараем, открыл багажник. Она лежала в той же позе, в которой он оставил ее после того, как рассек кабель жизнеобеспечения, заменяющего ей спинной хребет. Потухшие экранчики глаз были открыты и бесстрастно смотрели на серый ворс багажного коврика. «…Исчезла без следа» – вспомнил Хантер и потер руки: в предвкушении новой охоты настроение было лучше некуда.

Хантер едва выволок тяжелую андроид из багажника. Он взял ее за ноги, потащил к крышке канализационного люка, чуть выступающей из-под земли у заброшенной проселочной дороги, на сухом грунте протянулась длинная борозда от ее тела. Он с усилием отодвинул крышку, перекинул андроид через край люка и, услышав глухой звук удара, блаженно прикрыл глаза. Посветил телефоном вниз: его жертва лежала в круге света, прекрасная, застывшая навечно в позе поломанной куклы, угловатая, с неестественно вывернутыми суставами.

***

Он лег спать на жесткий настил из двух листов теплого живого бетона, оставленного в амбаре бывшим владельцем. В стене, вдоль которой тянулись металлические рейлинги с крюками для инструментов, всю ночь копошилось что-то маленькое и настойчивое. Хантер вертелся из стороны в сторону, боролся с желанием вскочить со своего жесткого ложа, выломать дыру в стене и выудить мышь или крысу на свет божий, чтобы показать, кто в амбаре хозяин. Но сон одолевал, и первые видения уже роились на поверхности уставшего разума.

События прошедшего дня причудливо переплетались с его жестокими фантазиями: андроид, до которой он наконец добрался сегодня утром, оглушив ее сильным разрядом тока, когда она выходила с покупками из супермаркета, вдруг становилась крысой, скребущейся в стене. Хантер протягивал руку к противному лысому хвосту, брал за кончик и заносил заточенный с обеих сторон топорик. Он смотрел в глаза своей жертве, но они были не крысиными, а голубыми почти человеческими глазами андроида. Крыса смотрела на него с отвращением. Топорик легко рассек крысиную спинку, и под разошедшейся кожей засияла красным светом тревожного огонька материнская плата, основное хранилище и центр жизнеобеспечения всех андроидов вне зависимости от модели и года выпуска. Хантер вошел пальцами в горячую, еще живую плоть и с наслаждением вывернул плату из крохотного тела жертвы. Крыса-андроид с голубыми глазами билась в конвульсиях, пока остаточные разряды проходили по всему ее телу, от макушки до кончиков лап. Он крепко сжимал свою драгоценность, плату, душу интеллектуальной машины, и представлял, что умирающая жертва испытывает невыносимую боль. Никто не знал, так ли это, но Хантер искренне надеялся, что так.

В сон теперь проникал посторонний звук. Тот же настойчивый стук, который Хантер слышал в багажнике своей машины. Он покрутился с боку на бок, пытаясь переключиться на красочное видение, так некстати прерванное на самом интересном месте, но стук все не стихал. Открыв глаза, Хантер понял – кто-то действительно колотит в дверь амбара, которую он на ночь предусмотрительно запер на крючок.

– Полиция, откройте! Ваша машина здесь, сэр, не заставляйте нас ломать дверь!

Хантер вскочил, и увесистая дорожная сумка, которая служила ему импровизированной подушкой, с грохотом упала на пол. Он зажал рот рукой, но голоса за деревянной дверью, притихшие было, послышались снова. Собрав волю в кулак, Хантер откинул крюк, и яркий утренний свет ворвался в темное нутро амбара, разгоняя пыль. Поток свежего воздуха немного разбавил запах залежавшихся подстилок и пакетов со старыми опилками.

– Простите, что заставил вас ждать, офицеры. Я крепко спал и никак не мог проснуться, – честно признался Хантер.

Он знал, что во время приступа паники ложь удается ему неважно, и любой, особенно полицейский, почует ее за версту. Ему нужно было говорить им правду, просто не всю, и следить за словами до тех пор, пока они наконец от него не отвяжутся.

– Чем могу помочь?

– Мы запеленговали сигнал от вашего автомобиля и приехали сюда, как только посмотрели записи видеокамер патрульных дронов.

Сердце Хантера окончательно ушло в пятки. И его худшие предположения были недалеки от истины.

– Откройте багажник, сэр! – попросил полицейский, что стоял за спиной своего напарника и недобро смотрел на Хантера.

Отпираться было бесполезно. Тем более что ничего подозрительного в машине больше не было. Или было? Он с ужасом осознал, что забыл забрать с заднего сиденья черный кейс с биометрическим замком. Только по одному замку со сканером подкожного чипа полиция быстро догадается, что внутри лежит нечто заслуживающее внимания.

Они уже шли к его машине. Кузов раскалился на солнце, внутри была настоящая парилка. Один из полицейских заглянул в салон, и Хантер, с беспокойством наблюдавший за ним, понял, что тот заприметил кейс. У него было всего несколько минут, чтобы придумать, как отделаться от обоих копов, но ни одна мысль не шла в голову. Он был трусоват, особенно когда знал, что сила не на его стороне. Только чувство безнаказанности и уверенности в собственном превосходстве давали ему мощь, власть кружила голову, и он мог наконец забыть о слабости.

Но теперь все было иначе. Безоружный, на подгибающихся ногах, он явно был не в том положении, чтобы почувствовать свою силу. Хантер едва смог поднять крышку багажника. Оба полицейских посмотрели на чистый коврик, из-под которого круглым ободом топорщилась запаска.

– На записях с камер мы увидели в вашем багажнике женские ноги. Но оба дрона определили вас единственным биологическим объектом. Значит, внутри была не женщина. Вы перевозили в багажнике андроида? – полицейский уставился на Хантера, не моргая.

– Боюсь, ничем не могу вам помочь. В багажнике лежала моя поклажа, дорожная сумка и пара инструментов на случай, если с машиной что-то случится в дороге.

– Вы понимаете, что провоз андроида в багажнике нарушает закон о жестоком обращении с особями, обладающими искусственным интеллектом? – спросил второй полицейский.

– Какой-какой закон? – Хантер был так возмущен, что невольно повысил голос.

– Прошу вас успокоиться, сэр, – оба офицера напряглись.

– Нет, как я могу успокоиться! Что это еще за закон такой? – негодовал Хантер.

– Он действует во всех штатах с прошлой недели. Обращаться с андроидами должно так же, как обращаются с людьми. Нельзя подвергать их физическому и психическому насилию, продавать и покупать на аукционах, перепрошивать и апгрейдить без согласия андроида, которое владелец направит в письменной форме в ассоциацию по защите прав интеллектуальных машин.

К концу этой фразы Хантер уже был вне себя. Информационный детокс, который он позволял себе каждый раз во время очередной охоты, а именно напрочь отключенный интернет, на этот раз не пошел ему на пользу. Пот градом катился по спине. Проклятая жара все распалялась, мешая ему сосредоточиться. Глаза налились кровью.

– Вы же видите, что у меня в машине нет никаких… Никакого… Вообще ничего нет! Обещаю, увидев андроида в следующий раз, я непременно буду обращаться с ней, как с женщиной. Как с женой! Да что там, черт возьми, как с родной матерью! Так и запишите в своем протоколе!

Полицейские переглянулись. У них не было основания для дальнейших расспросов. К тому же Хантер был не единственным, кто терпеть не мог человекоподобные интеллектуальные машины. Многие относились к ним настороженно. Производители верили, что с годами подозрительность уляжется и их прекрасные андроиды будут мирно жить и работать среди людей и для людей. Но этого не произошло.

– Просим прощения за беспокойство, сэр.

Полицейские уже пошли к своей машине. Но любопытство взяло верх. Тот, что был помоложе, дернув коллегу за руку, резко остановился.

– Что это за кейс у вас на заднем сиденье? – спросил он, тон был обманчиво спокоен, но его глаза горели. Офицер чуял добычу.

Хантера захлестнула волна ужаса, мозг в панике предлагал одну невероятную идею спасения за другой, он готов был умчаться на летающей тарелке или сбежать по заброшенному канализационному люку, в который намедни сбросил андроида. Но тело, повинуясь одному ему известному порыву, уже послушно выволакивало из машины черный кейс. Не помня себя от страха, он приложил запястье к биометрическому сканеру, и замки на крышке щелкнули. Полицейские не могли не заметить, что мужчина паникует.

– Отойдите от кейса, сэр, – вежливо попросил старший из них.

Хантер послушался. Он смотрел, как офицеры склонились над кейсом и недоуменно изучают его содержимое. Четыре материнские платы и топорик, и больше ничего. Младший достал сканер и приложил к наклейке с QR-кодом производителя. В этот момент Хантер понял, что все кончено. За годы охоты он не раз бывал в ситуациях, близких к полному провалу. Но всякий раз в последнюю секунду ум подбрасывал ему спасительную идею. И теперь он не подвел растерянного хозяина.

Ступая как можно тише, Хантер отошел от полицейских, которые стояли к нему спиной, склонившись, изучали данные о платах и их андроидах-обладателях. Вот-вот они поймут, что платы действующие, то есть были извлечены из работающего, не отключенного андроида. Это и раньше было покушением на имущество хозяев умных машин и каралось по всей строгости закона, а теперь такие действия приравнивались к физическому насилию. Хантер не хотел извлекать плату из отключенной жертвы, потому что не собирался облегчать ее муки.

Еще вчера в амбаре он заприметил висящее на стене длинное острое шило для столярных работ. Он прикинул, не пригодится ли оно ему в последующих охотах, но так ничего путного и не придумал. Зато теперь его рука сама потянулась к гладкому металлу, он отцепил шило от крючка и так же бесшумно снова вышел на улицу. Один из полицейских уже звонил коллегам в участке и вызывал экспертов: быстро же они все поняли! Хантер подошел к старшему сзади и молниеносно всадил шило ему под ребра со стороны спины.

Он неплохо знал анатомию мелких животных: кошек и собак, кости которых хранил в качестве трофеев под полом в своей мастерской, – и понял, что попал прямиком в печень. Младший офицер обернулся, но успел только округлить глаза. Наконечник шила уже входил ему в трахею, и булькающий удивленный звук вырвался из его рта. Хантер посмотрел на них обоих, лежащих на земле, протер свое орудие краем рубашки. Пора было мотать отсюда.

Хантер приложил телефон к подкожному биочипу на своем запястье. Когда-то он на всякий случай обзавелся программой для взлома и рекодировки. Весьма кстати. Хакерских программ было полным-полно на черном рынке в первые годы чипирования, теперь их просто так не найти.

С экрана телефона на него смотрело собственное лицо. Оно было каким-то неаккуратно скроенным, будто его части не подходили друг другу: маленькие хищные глазки и крупный нос, широкая переносица, узкий подбородок, который в отдельности от всего лица мог бы быть вполне привлекательным, и слишком тонкие губы, уголок которых навсегда застыл опущенным с правой стороны – парез лицевого нерва, которым для Хантера закончилось посещение стоматолога. Но имя, фамилия и другие личные данные теперь были иными.

Он снова открыл канализационный люк и сбросил туда оба мертвых тела.

«Ирландия, я уже спешу к тебе!» – сказал он, нежно погладил содержимое кейса и закрыл крышку. Углубляясь в лес со своей ношей, он думал только о том, какую метку поставить на дереве, под которым он закопает кейс, и как по возвращении к хижине через несколько месяцев охоты снова найти его. Единственное, о чем он сейчас жалел, это о том, что должен расстаться со своей драгоценной коллекцией, но перевезти кейс через границу было невозможно.

Иссохшие, мучимые жаждой лесные деревья смотрели на него с высоты и недоумевали, отчего этот человек так бодро шагает между стволами, еще и напевает что-то противным голосом, ведь в штате Калифорния в самом разгаре был очередной невыносимо жаркий день.

Поляна светлячков

Эту ночь они впервые за долгое время провели вместе. Когда Райан встал, Мэри еще спала – белокожий клубочек, рыжие волосы заслонили лицо, свесились с края кровати, покрывало сброшено на сторону. Когда Мэри становилось жарко по ночам, она, словно ребенок, зло пинаясь и пыхтя, в полудреме отшвыривала от себя одеяло, и Райан тихо смеялся над ней, уткнувшись лицом в подушку.

Стараясь ее не разбудить, Райан босой прошлепал в коридор. Ощущение прохлады деревянного пола помогало ему проснуться. Четверка уже успела выжать сок и скармливала очистки апельсинов спрятанному под разделочным столом компостеру.

– Ты собрала мои вещи? – спросил Райан. – Я выезжаю через полчаса.

– Как долго ты пробудешь в Лондоне? – поинтересовалась Четверка, запоминая информацию и одновременно счищая кожуру с увесистого персика.

– До завтрашнего вечера. Последи без меня за Мэри, пожалуйста.

– Что я должна сделать?

Четверка подняла на него глаза. Нож, на острие которого красовалась розовая завитушка кожуры, застыл в ее руке.

– Просто будь бдительна. Не дай этому месту обидеть ее, ладно?

Четверка кивнула. Она будет бдительна и обо всем, что увидит, доложит Райану.

Через полчаса, не дождавшись, пока проснется Мэри, Райан был уже в пути. Он запрограммировал беспилотник на среднюю скорость – времени до вылета было достаточно. Чем больше он удалялся от Замка, тем лучше становилось на душе. С тех пор, как они с Мэри вернулись сюда, Райан спрашивал себя, зачем ему все это. Ответов не было, но он знал, что больше не может избегать встречи со своим домом, единственным, который у него когда-либо был. Годы, проведенные в отелях, арендованных квартирах, на яхтах, превращали его в кочевника, оторванного от корней. И, хотя Замок так и норовил припомнить Райану все плохое, что случалось с ним в прошлом в его стенах, он чувствовал, что вернуться было правильным решением.

Поля просыпались медленно, неохотно, свет скользил по травам, дотрагивался до сонных насекомых, и они взлетали ввысь, выбираясь из зеленых постелей. Райан приоткрыл окно, подставил лицо ветру. Холодный взгляд его голубых глаз стал рассеянным, задумчивым. Вдоль дороги тянулись черные ряды солнечных батарей, бесконечные прямоугольники, ненасытно поглощающие свет. Под ними мелькали фигурки андроидов, они налаживали оборудование и проверяли энергетические поля перед рабочим днем.

Вскоре ландшафт сменился. Трасса потянулась через лесной заповедник – там, где раньше было пусто, теперь тысячами высились хрупкие саженцы лесных деревьев. Выстроенные в ряды, ухоженные, подкормленные удобрениями через километры питающих трубок, они готовились вырасти в настоящий густой лес и, как и сотни тысяч лесных ферм по всему миру, восполнить собой зияющие проплешины, оставшиеся от давно запрещенных лесоповалов. Ближе к Корку молодые леса сменились хозяйственными полями. Машина дернулась и подпрыгнула – поперек шоссе тянулся толстый дренажный шланг, который рабочие прокладывали в траншеи для искусственного полива. Дождей не было уже два месяца – тяжелые тучи плыли по небу, вселяя ложную надежду, но ни одна из них так и не решилась пролиться над островом.

Райан выстроил объездной маршрут, тянущийся по улицам Корка, а затем вдоль озера Махон. Он любил эти места – когда в Замке становилось невыносимо, он, много лет назад, сбегал наконец в город, большой и шумный, чтобы ненадолго забыться. Машина уже везла его берегом. Опершись лбом о стекло, Райан смотрел на воду Махона, обманчиво покорную и невинную: волны вылизывают многометровые искусственные насыпи, дроны курсируют по всему периметру опасных участков и отмечают уровень воды. Вдоль берега разбросаны башенки гидрологических станций, красные маячки, едва заметные при солнечном свете, мигают. Мир, кажущийся натуральным и естественным, на самом деле под завязку напичкан электроникой: над землей, на земле и в ее недрах что-то фиксируют датчики, дренажи и насосы поливают или осушают, по толстым горловинам шлангов плывет разбавленный питательный компост, переработанный из пищевых отходов жителей острова, и десятки других процессов происходят вокруг, незаметные глазу и привычные.

Наконец Райан был в аэропорту.

– Доброе утро, мистер О’Коннелл, – бортдиспетчер протянул Райану руку.

В командном пункте было тихо и прохладно. Райан зажмурился, глядя с высоты вышки на восходящее, четко очерченное оранжевое солнце. Затемненные стекла не пропускали лучи внутрь, от чего солнечный диск казался идеальным кругом, нарисованным на листе бумаги.

– Привет, Эш, рад видеть. Все готово к вылету?

– Бортовой компьютер настроен, на маршруте не должно быть никаких сюрпризов. Я поведу вас до самого Лондона. Через двадцать минут сядете в Хитроу.

Внизу на серой, расчерченной желтыми линиями взлетной полосе стронгбот, похожий на маленькую собачку без головы, вытягивал самолет Райана из ангара. Пятна света плясали на бело-красных вытянутых вдоль корпуса крыльях, солнечная батарея, протянувшаяся по всей спине фюзеляжа, отражала зеркальной поверхностью голубое небо.

В салоне, как обычно, пахло корицей и имбирем – любимые духи Мэри, ими было пропитано все вокруг: обивка кресел, мягкие ковры на полу, плед, которым она всегда укутывалась в полете. Ее пустое кресло смотрело на Райана с укоризной.

Самолет выруливал, готовясь к взлету. Райан снова посмотрел на диспетчерскую вышку, но в затемненных стеклах никого не было видно. Где-то внутри, вращаясь в кресле, Эш координировал беспилотник, проверял настройки и сканировал небо, очерченное таким же ровным, как восходящее солнце, радаром на мониторе.

О чем он будет говорить на интервью с Мишико? Нужно было сто раз обдумать свои слова, быть осторожным в высказываниях, следить за тем, чтобы ничто, вырванное из контекста, его интервьюер не смог представить в ложном свете. Люди хотели знать, что происходит в Замке. Многие успели напридумывать себе бог знает что, от привидений до физического воскрешения мертвых, – пора было наконец выступить перед миллиардом зрителей и положить конец домыслам.

Несмотря на долгое молчание Райана, каждый день на сайт проекта поступали сотни тысяч анкет от добровольцев. Люди хотели снова увидеть тех, кого они потеряли, им было не важно, каким образом Райан вернет им близких. В сети повсюду маячили инсинуации на тему Замка, озера и сада, одна безумнее другой, противоречащие здравому смыслу и законам логики, они выставляли Замок эдаким фантастическим местом, полным необъяснимых явлений. Если бы слухи не множили сами себя, подогреваемые интересом людей к проекту, Райан ни за что не заставил бы себя дать интервью. Всем публичным выступлениям он предпочитал тишину крипты, уединение в узком кругу близких людей. Но через двадцать минут он сядет в Хитроу, приедет в студию и выйдет оттуда человеком, лицо которого будет знать весь мир.

Резкий толчок прижал Райана к спинке кресла всего на секунду, но тут же все вернулось на свои места. Самолет набрал сверхзвуковую скорость, и небо в иллюминаторах превратилось в сплошное бирюзовое пятно. Райан прикрыл шторку, откинулся назад, на мониторе в потолке завращались многоцветные мандалы и по салону поплыла музыка для медитации, глубинный «ом», проникающий в каждую клеточку тела.

***

Ровно через двадцать минут он был в Хитроу. Райан поднимался на эскалаторе, сквозь десяток ярусов, усаженных тысячами видов растений. В последнее время ему казалось, что весь мир стал зеленым. Из жадных разрушителей, уничтожающих все вокруг себя, напуганные люди вдруг превратились в безумных, отчаянных созидателей. Запрет за запретом, они с завидным фанатизмом искореняли ошибки прошлого: лесоповалы, химические фабрики, заводы по производству пластика и нефтяные вышки, разбирали на бетонные блоки скотобойни и ликвидировали фермы. Чем жарче становился мир, чем выше поднималась вода, прорывая плотину за плотиной, тем шире расстилались искусственно высаженные леса, каждый свободный сантиметр земли становился зеленым, а корпорации теперь соперничали в экологичности производства.

У платформы поездов толпа редела – до следующего маглева оставалось целых десять минут. Райан свернул к засаженному каштанами уголку. Желто-зеленые колючие шарики свисали с каждой ветки. Между корнями шуршала вода, успокоительно, размеренно. Райану казалось, что здесь он остался совсем один, как в саду Замка, словно растения обладали удивительным даром окутывать, защищать хрупкое человеческое существо от остального мира, говорить только с ним, напевать ему свою упоительную песнь листьев.

С огороженного края яруса он видел беспредельный, величественный сад под ячеистым куполом аэропорта. Пассажиры и их чемоданы исчезали в зеленом море, выныривали и пропадали снова. Дубы-исполины в северной части зала поднимались к самой крыше, пальмы в южной стороне – отсек тропических видов – стояли недвижимо: взлохмаченные головы на тонких шеях. Нижние ярусы занимали приземистые кусты, еще ниже – цветы и травы, папоротники, плющи, стелящиеся по самой земле. Зеленая масса поглощала звуки, питалась человеческим дыханием, обращая углекислый газ в кислород, и через открытые в крыше люки вырывался влажный и теплый, как в турецком хаммаме, воздух.

Вскоре Райан входил в двери телестудии. На постаменте посреди площадки красовался макет кресла экстракции, куда более внушительный, чем его прототип – стерильно белый, стальные ножки с шипами, блестящие шары на подлокотниках, за которые, видимо, должен был хвататься несчастный рыдающий доброволец. Райан поморщился – антураж слишком уж походил на выпендреж, все в нем так и кричало о том, что в крипте Замка не работают, а снимают какое-то забористое шоу.

– Мы уже начали волноваться, вдруг ты не приедешь, – Мишико ласково поцеловал Райана в обе щеки. – Смотри, что мы для тебя смастерили. Ну как?

Он махнул рукой в сторону кресла экстракции, любуясь проделанной работой.

– Как в кино, – саркастично заметил Райан, и Мишико самодовольно улыбнулся.

– То, что нужно! – пропел он и подтолкнул Райана ближе к камерам.

– Ты помнишь наш уговор? Никаких подстав. Иначе я наложу запрет на выпуск, – предупредил Райан.

– Да понял я, понял, – Мишико покачал головой, в ушах засверкали бриллиантовые серьги. – Только умоляю, не будь ты скучным, дай мне картинку!

– Я же не клоун в цирке, – проворчал Райан.

– С таким настроем мог бы пойти на «Юниверсал Ньюз», – шутливо предложил Мишико. – Под их программы старые пердуны засыпают быстрее, чем под сказки сиделок.

– Нет уж, у тебя аудитория два миллиарда человек! – ответил Райан.

– Меркантильный плохиш. – Мишико легонько толкнул Райана в плечо. – Ладно, начинаем. – Он громко хлопнул в ладоши.

Пародия на кресло экстракции до поры отъехала на задворки площадки. Мишико сел на пуф напротив Райана, закинул ногу на ногу, покачал лакированной туфлей. Райан знал, что, несмотря на разудалый прикид и высоченные каблуки, Мишико был одним из лучших интервьюеров своего времени. Умный малый, он чуял сенсацию за версту. Но при этом никогда не позволял себе переходить границы дозволенного, благодаря чему в его студии появлялись все новые и новые селебрити, не опасавшиеся оказаться вымазанными дерьмом на глазах у всего мира.

Суфлер на мониторе камеры застыл с первой же минуты, за ненадобностью. Мишико каждый раз готовил вопросы заранее, тщательно и придирчиво, но затем, переварив их в своей голове, разложив по полочкам, действовал экспромтом, внимательно глядя в глаза собеседнику, подмечая движение каждого мускула – выискивая страхи, ложь, позерство или простое волнение, используя все это для своих целей.

Студия с черными бархатными стенами вокруг них осветилась и расширилась. Станция виртуальной реальности под каждый выпуск создавала новый интерьер, не давая зрителю заскучать от вида одной и той же картинки.

– Друзья, без паники. Я отсюда слышу ваши изумленные голоса. Да-да, наш тайный гость, которым я интриговал вас всю неделю, сегодня… это сам Райан О’Коннелл! Не кажется ли вам, что его имя доносится из каждого утюга? Из моего точно – даже маечку не могу погладить спокойно. Кстати… – Мишико вытянул полы красной майки с выложенным из стеклянных осколков портретом Греты Тунберг, – ссыль на дизайнера в описании к выпуску…

Райан представил, сколько миллионов фунтов упало на счет канала за такую неприкрытую рекламу.

– Его имя вы все слышали, а вот лицо… Красавчик. Глаза голубые, будто два ледяных арктических озера. Ух! – Мишико дернул плечами. – Райан, что молчишь, я тебе комплименты раздаю, а ты… Ох уж эти ученые! Или ты не настоящий ученый?

Фраза задела Райана, будто его обвиняли в том, что он напечатал свой диплом на принтере.

– Ученой степени у меня нет, как ты правильно заметил, но я всегда увлекался программированием и достиг в этом успеха, – спокойно ответил он.

– Талантливые самоучки вроде тебя…

– Гениальные, – мягко, но уверенно перебил его Райан.

– О! Гениальные самоучки такие зазнайки. Думают, что могут совершать чудеса воскрешения и берут на себя обязанности самого Бога. Как ты насчет этого?

– Кажется, ты говоришь о ком-то другом. Можем его обсудить, – пошутил Райан.

– Тогда разубеди меня. Говорят, в твоем родовом гнезде, а иначе это место не назовешь… – Он повернулся прямо в камеру. – Знаете, такой серый неприветливый гигант из камня, напичканный всякими древностями, вроде подземных захоронений, пахучих гобеленов и тайных комнаток то ли для пыток, то ли для извращенных увеселений. Короче, – он снова повернулся к Райану, – в Замке теперь живут несколько покойников. У-у-у, жуть!

– Никаких покойников в Замке нет, Мишико. Я здесь, чтобы развенчать эту бредятину. Мертвые не воскреснут, как бы мы этого ни хотели. Проект был создан не для того, чтобы из могил вылезали обглоданные червями останки. Он создавался для тех, кого умершие оставили на Земле жить дальше в одиночестве и унынии, с болью потери, которую не в силах исцелить время.

Мишико секунду помолчал, обдумывая его слова. В его глазах вместо веселых искорок промелькнула печаль, будто где-то в глубине его души загорелся, прикрыв занавес бурлеска, живой человеческий огонек.

– Так что же они такое, твои «воскресшие»? Иллюзии, фантазии, миражи?

– Все вместе и ничего одновременно, – продумывая каждое слово, ответил Райан. – Посмотри вокруг. Станции виртуальной реальности позволяют создать подобие настоящего мира. Они так высокотехнологичны, что люди порой забывают, где реальность, а где виртуальная проекция. Иллюзию можно трогать, обходить со всех сторон, мять, ломать, принюхиваться к ней, короче, все как в реальной жизни. Изменилось восприятие. И эмоции, вызываемые иллюзиями, теперь самые что ни на есть настоящие. Так?

– Удивил.

Мишико снял с пальца кольцо и швырнул его в созданную программой виртуальную стену. Оно со звоном отскочило и упало на пол.

– Такие теперь есть в каждом доме.

– Предположим. А что, если мы наденем тебе на голову созданный мной нейронный дешифратор, и станция в режиме реального времени считает и сгенерирует для тебя тех, кого ты потерял, прямо из твоей памяти?

– Отключится станция виртуальной реальности, и они исчезнут?

– Включится станция, и они появятся снова. Их коды будут записаны на защищенные диски. Фактически, мои воскресшие не зависят от физического присутствия того, кто их помнит.

– Если ты говоришь, что они сотканы из памяти, то постоянно воспроизводят те моменты, которые были записаны через дешифратор? Например, повторяют одни и те же диалоги из прошлого. И как ты предлагаешь близким с ними прощаться? Это же цирк какой-то… Жена говорит мужу: «Прости, дорогой, что я тебя грохнула, ударив молотком по тыкве, я так и не успела сказать тебе, как мне жаль». А он такой: «Ты не видела мой носок, дорогая, он куда-то запропастился?»

Мишико весело засмеялся. Но Райан знал, что на самом деле ведущий крепко обдумывает все сказанное и понимает, что за шутками кроется сенсация, которую он не имеет права выпустить из рук.

– Совсем не так. Создать полное подобие умершего человека было для меня не таким уж трудным делом, – продолжил Райан.

– Да что уж там, гению и море по колено, – махнул рукой Мишико.

Он снова пускал развлекательную пыль в глаза зрителю, но весь напрягся в ожидании следующей фразы своего удивительного гостя.

– И я предусмотрел, что этот, как ты выразился, «цирк» испортит нам весь замысел, – продолжал Райан. – То, что хранится в памяти человека и считывается моим дешифратором, – это больше чем воспоминания. Мы можем смотреть и не видеть, видеть и не замечать, замечать, но игнорировать. А память, как восковая дощечка с отпечатками, хранит все детали. Поэтому проекция воскресшего содержит в себе личность человека, каким он был на самом деле, и ее поведение тоже естественно.

– Райан, а ты уверен, что это нормально? Люди рады обмануться, но что потом?

– Главное – это вера. Обиженный ребенок прижимает к себе своего друга, плюшевого мишку, и успокаивается, не раздумывая о том, что в руках у него тряпка с наполнителем. Человек должен прийти в Замок, чтобы отпустить свою боль, попросить прощения и получить его в ответ, обнять и быть обнятым, отдать любовь без остатка и почувствовать себя любимым. Только тогда грусть уйдет, последнее «прощай» обретет смысл и, выходя за ворота Замка, доброволец начнет новую жизнь. Предназначение воскресшего будет исполнено, и он будет стерт с диска.

Райан на секунду замер. Когда он летел сюда, в его голове крутились мысли, подобные кодам: четкие, ясные, холодные, факты и статистика. Но вдруг Райан стал тем, кем был на самом деле глубоко внутри, под слоями защитного панциря: человеком, который умеет любить и чувствовать.

А перед ним сидел такой же подлинный Мишико. Наверняка он думал о ком-то из тех, кого потерял. Его руки спокойно легли на колени, пальцы с длинными красными ногтями расслабились, губы перестали кривиться в насмешке, и он едва заметно улыбался, как дети улыбаются своим мечтам.

– И что же ты придумал? – спросил он по-дружески.

– Я нашел способ дать виртуальным проекциям интеллект андроидов первого выпуска.

Кажется, весь мир застыл, ошеломленный.

***

– Еще миллиард зрителей подключились к эфиру!

Мишико в блаженстве закатил глаза и воздел руки к потолку, благодаря невидимых богов.

– Это твой звездный час, – улыбнулся Райан.

– Брось, дорогой, вся слава сегодня – твоя. То, что будет во второй части, – сюрприз для аудитории. Мы следили, чтобы ни одного слова не просочилось в интернет раньше времени. Только скажи заранее, кого ты намерен воскресить?

– Собаку моей невесты Мэри Филлипс. Я знакомил тебя с ней пару лет назад. Надеюсь, она не обидится…

– Собака вряд ли будет в претензии. Ха-ха! А вот мисс Мэри как следует тебе всыплет.

Перерыв на рекламу подходил к концу. Они стояли у кресла экстракции. Чем больше Райан на него смотрел, тем больше оно напоминало ему агрегат для садо-мазохистов.

– Но я бы хотел от тебя чего-то более личного, чем собака. Ты знаешь, о чем я.

Райан почувствовал, как страх карабкается по его нутру вверх, к сердцу, к горлу.

– Даже не думай. Поменьше верь слухам и не вмешивайся в мои личные дела, – сказал он холодно.

– Ну как хочешь. Собаки будет достаточно.

После того, что сказал Мишико, Райан нервничал. Как некстати он напомнил ему о самом важном, что не должно было ни при каких обстоятельствах всплыть перед глазами многомиллиардной аудитории. Он должен контролировать свои воспоминания. Обязан!

Камеры включились снова. Мишико возвышался над Райаном, делая вид, что поудобнее устраивает его в кресле.

– Позволь за тобой поухаживать, – сказал он серьезно.

Над его коротко стриженной головой светили яркие желтые студийные лампы, создавая вокруг Мишико нечто вроде нимба. Бриллиантовые серьги отражали свет, преломляли во все цвета радуги, и Райан вспомнил заколки Мэри. Драгоценные камни были ее страстью. Он понял, что привезет ей в подарок из Лондона, и улыбнулся.

Пока камера объезжала кресло по кругу, Мишико прикрыл ладонью микрофон.

– Слушай, подумай над моим предложением, что-то личное во время экстракции – это будет бомба. Это тронет людей до глубины души. Ты завладеешь их сердцами.

– Я не такой человек, Мишико. Во многом не готов признаться сам себе…

Камера приближалась к креслу. Мишико все еще держал ладонь, прикрывая микрофон.

– Я через многое прошел, чтобы принять себя таким, какой я есть. Это освобождение. Позволь себе то же самое.

Под ослепительным светом Райан не столько увидел, сколько почувствовал, как Мишико надевает ему на голову нейронный дешифратор. Люди удивились бы, узнав, что Райан ни разу в жизни до этого не пользовался собственным изобретением. Нет, он не боялся. Просто Мишико был единственным, кому Райан поведал сущую правду – во многом он не признавался себе, многое хотел вычеркнуть из памяти. Но почему-то у него так ничего и не получилось.

Виртуальная проекция стен в студии менялась. Задник волновался, кое-где покрывался рябью, и Райан понял, что вот-вот увидит знакомую картину. Озеро Замка проявлялось из мутной виртуальной дымки. Широкое, бескрайнее, с покатыми краями, кое-где заросшими камышом.

– А где желтые барьеры «Моисея»? – с саркастичной улыбкой прошептал Райан.

– Они портят всю картину, – тихо ответил Мишико и повернулся к камерам.

– Честно говоря, когда Райан согласился приехать в студию, у нас началась настоящая потасовка. Каждый мечтал примерить на себя нейронный дешифратор и посмотреть, кто же выйдет из озера. У некоторых членов съемочной группы могли получиться улетные покойнички. Но ты, – он ткнул Райана длинным ногтем в грудь, – всех нас обломал. Ну да ладно. Итак, приступим.

Заранее проинструктированные программисты канала подключили привезенную Райаном станцию. Повернув голову, он смотрел на озеро, словно настоящее, и близкое и далекое. Давно ли настало время, когда люди перешагнули границу и перестали отличать реальность от виртуальной проекции? С воды дул легкий ветер, приносил запахи, но все же это была не та прохлада и не совсем тот аромат травы на берегу. Все казалось и тем, и не тем одновременно. Мелкие нестыковки, едва заметные глазу, едва ощутимые, они сбивали с толку, смущали и не давали до конца обмануть себя.

– У нас в Замке все немного иначе, – сказал Райан, всматриваясь в подготовленную художниками виртуальную проекцию. – Здесь я чувствую обман, иллюзию, мой мозг вопит о неувязках. А теперь я запущу дешифратор, и он спроецирует через станцию виртуальной реальности мое собственное воспоминание об озере.

– Кстати, а почему воскресшие выходят из озера? – поинтересовался Мишико.

– Может быть, потому, что жизнь на Земле зародилась в воде… А может быть, потому, что озеро для меня многое значит. Воскресшие могли бы появляться откуда угодно, но я решил так, как решил.

Задник снова начал меняться. Едва заметно: кое-где береговая линия стала четче, темнее, по траве поползли тени, оживив ее, вдоль газона протянулся след отводного канала, который Нис и его андроиды выкопали на днях. Над водой поднялись желтые барьеры «Моисея» с россыпью датчиков, на поверхности дрейфовала птица. Она заныривала маленькой головкой и тут же выныривала обратно, беспокойно отряхиваясь и поводя крыльями. Да и сам воздух стал другим – сладким, прохладным, легким.

Райан был дома.

– Видите разницу? – спросил Райан. – Художники отрисовали проекцию по фотографиям и видео. Это совсем другое. Чтобы по-настоящему увидеть то, что вы любите, оно должно быть соткано из вашей памяти. Потому что для каждого из нас одни и те же места и люди все же немного разные. Я создавал дешифратор именно для этого. Ни один ныне существующий прибор, кроме моего, на такое не способен! Именно поэтому воскресшие будут такими, какими их помнят добровольцы, такими, какими они были именно для них при жизни. Я называю это чудом и горжусь своим изобретением.

Мишико задумчиво провел пальцем по губам.

– Готовы ли мы к тому, что сейчас увидим? – спросил он, поворачиваясь к одной из камер.

– Готовы, – ответил Райан за несколько миллиардов зрителей и, откинувшись на изголовье, прикрыл глаза.

Часть его воспоминаний проецировалась вокруг него. Подвал Замка, детский смех, отскакивающий эхом от влажных стен, едва освещенный погреб и темные взгляды бутылочных стекол, сотни пытливых глаз, взирающих на него, восьмилетнего, со своих деревянных стеллажей. Секунда, пара секунд, они взметнулись и растаяли.

Мишико, окруженный этими видениями, сидел не шевелясь, только успевал поворачивать голову. Съемочная группа не двигалась с мест. Они застыли, будто статуи, пораженные реальностью происходящего.

Райану восемь, Мэри шесть. Должно быть так. В тот день Мэри потеряла своего пса Арчибальда навсегда. Но ни собака, ни Мэри не появлялись, потому что мысли Райана, как назло, уносились все дальше и дальше от того, что он хотел показать зрителям.

Толстые древесные стволы, недвижимые, они загораживают двенадцатилетнему Райану путь. Упругие мхи пружинят под его ногами, повсюду валяются тонкие прутья, ветки щелкают и подламываются, когда белые кеды Райана наступают на них. Красная ягода спряталась под листом – никто не учил его отличать ядовитые ягоды от съедобных, поэтому Райан, с опаской покосившись на спелую бусину, идет дальше. За деревьями шорох. Он знает, что в лесу никого нет. Потому что никогда не было – за все годы он ни разу не встречал в землях Замка чужих людей. Но это не человек.

Райан заерзал в кресле экстракции. Воспоминания сами шли к нему на зов. Опасные, сокровенные. У него был четкий план – собака Мэри. Все посмеются, поохают, подивятся. А все, что важно для Райана, так и останется не разворошенным. Но теперь все выходило из-под контроля. Он хотел остановиться, но почему-то не мог.

Он стоит как вкопанный. За деревьями что-то движется. Большое и неторопливое. Оно важно ступает по мхам, и кажется, весь лес расступается перед ним. Самец оленя, красивее которого Райан никогда не видел. На стене в холле Замка висели десятки оленьих голов, но ни одна из них не могла тягаться с этой гордо поднятой, массивной, шумно дышащей головой. Олень шел к Райану неспешно, поводя носом в воздухе, и совсем его не боялся, потому что Райан был меньше самца и казался олененком по сравнению с ним. Сильные ноги делали шаг за шагом, не перетаптываясь в страхе, но целенаправленно, смело, и каждое движение самца было ладным и уверенным. Он подошел так близко, что Райан ощутил его травянистое дыхание. Олень поднял голову вверх – рога, ветвистые, плотные, будто корона властелина мира, а через них с неба светит солнце и кажется, что он держит светило рогами, словно так оно и должно быть.

Райан был рад этому воспоминанию, хотя и боялся его. Потому что то, что пришло вслед за ним, было страшным.

Он отдал бы все на свете, чтобы остановиться сейчас. Но сила прошлого тянула его за собой, волочила, сбивала с ног.

Кровавая полоса на полу от входа в дом, она тянется до самой кухни. Толстая красная полоса, ее ничем не отмыть, сколько бы прислуга ни терла ее тряпками. В его руках топор, удобный, легкий, идеально лежит в ладони. Руки бессильно повисли вдоль тела. Входная дверь открыта. В дом вползают гонимые ветром осенние листья и прочий мелкий мусор. Бирн О’Коннелл стоит в проеме – спина все еще в тени, подпирает холодную ночь. Райану страшно до смерти. Он хочет бежать, но не может сдвинуться с места.

Впервые за много лет он снова увидел его, Бирна О’Коннелла, своего деда, который так и остался настоящим хозяином Замка и по сей день.

Озеро наступает. Райан не делает ни шагу вперед, но озеро само идет к нему навстречу. Как такое возможно?

Собака Мэри забыта. Шутка не удалась. Все, что должно было остаться в глубинах души, выходит наружу, как подземные воды, разливаясь и ширясь. Зрители приклеены к экранам. Они жаждут видеть, они жаждут знать, они жаждут убедиться, что этот человек, лежащий в кресле экстракции памяти, сможет сотворить нечто подобное и для них самих. Ткань времени с треском расходится, швы рвутся, в полотне настоящего зияет необъятная дыра, гигантский глазок, через который видно все, и ничего нельзя скрыть.

Мэри сидит на корме лодки. Ему шестнадцать, ей четырнадцать. Она такая красивая, его светлячок. Рыжие волосы, встрепанные ветром, свисают к поверхности воды – мелькнула и исчезла серая длинная тень. «Рыба, большая», – ее голос немного настороженный, не такой веселый, как обычно. Потому что они оба знают, сейчас что-то случится.

Райан окончательно потерял контроль. Его тело в кресле экстракции памяти лежит, будто кукольное, набор костей, мышц и кожи, а память скачет галопом взбесившейся лошади.

В озере очень холодно. Тень Мэри едва видна под толщей воды. Пузыри воздуха поднимаются мимо Райана к поверхности. Он тоже уходит на дно, не сопротивляясь. Длинные листья озерной травы касаются его голых щиколоток. Достаточно опустить глаза вниз, и он увидит ее – рыжие волосы, бледное личико, испуганные глаза. Наверное, они заслужили уйти так, вместе. Или не заслужили даже этого? Днище лодки качается над его головой, высоко, недостижимо. И что-то страшное таится в ней, в безобидной деревянной лодочке, все зло мира, глубоко ненавидимое им, отчаянно пугающее, зло, которое он так и не смог победить. Растянутая нить времени снова сворачивается в клубок: Мэри из лодки смотрит на рыбу, промелькнувшую у поверхности. Кровавая полоса в холле стягивается к двери, дед Бирн исчезает в холодной осенней ночи. Топор повисает на стенке стеклянного шкафа.

Мэри показывает пальцем на светлячков – она счастлива, и ее лицо озарено их магическим светом. А теперь они бегут по погребам Замка. А вот и пес Арчибальд. Мэри, совсем еще малышка, сидит на дороге, склонившись над его изувеченным автомобилем телом и содрогается от рыданий (как глупо, как эгоистично было шутить над ее болью, собираться воскресить собаку на потеху публике!).

А вот Райану года три, он стоит в холле Замка и смотрит вверх – дед Бирн спускается по ступеням, чтобы впервые взглянуть на своего внука. Рука отца, до того крепко державшая его ладонь, отдергивается, и мальчику становится страшно. Бирн смотрит на него сверху вниз внимательно и властно, и отныне его власть будет над Райаном всегда.

Остался лишь один узелок времени: Мэри с криком падает в воду, в руке Райана застыло весло, на конце которого алеет пятно крови. Последний узелок наконец развязан.

Озеро посреди студии волнуется. Из него быстрыми уверенными шагами выходит нечто, вздымая воду вокруг себя, вспенивая ее, сводя Райана с ума. Странная форма – широкая, прямоугольная, разлапистая. Нет, это не человек. Рога показываются из воды, ветвистые и могущественные, сколько озерных трав уместилось на них, с них стекает вода. Из озера выходит он, самец оленя. Уверенным прыжком выскакивает на берег, оглядывает Райана, лежащего в кресле экстракции, пораженного Мишико и застывшую съемочную группу и удаляется по направлению к виртуальному лесу.

Райан срывает с головы нейронный дешифратор. Он провалил интервью.

Перерыв на рекламу даст ему время собраться с мыслями.

– Что за черт?

Мишико в ужасе уставился на Райана. Он снова отключил микрофон.

– То, что мы видели, выглядит очень дурно, Райан, прямо-таки жутко!

– Да все в порядке! – замотал головой Райан. – Я сам не понял, куда меня понесло. Это просто осколки памяти. Не вздумай сказать в эфире нечто подобное. Все и так печально, теперь в проект никто не придет, я испортил все дело.

Мишико удовлетворенно похлопал Райана по плечу.

– Ну нет. Видно, что ты ни хрена не смыслишь в сенсациях. Это бомба, дорогой, атомная бомба. Теперь держись, люди наводнят Замок и будут умолять тебя принять их в программу. А мне ты сделал рекордный рейтинг.

Рекламная пауза окончилась. Программисты вытащили диск, на котором было записано все, что только что происходило у Райана в голове, отключили станцию виртуальной реальности, уложили ее в кейс и вместе с дешифратором отдали Райану. Он едва ли запомнил, как Мишико прощался с ним под бдительными взглядами камер. Райан что-то говорил зрителям на прощание, благодарил за приглашение в студию, его слова сами выстраивались в правильные фразы, но мозг отказывался думать, из Райана вышли все силы.

Он сядет в такси и через полчаса будет в гостинице. Спать и не видеть снов – и по-детски надеяться, что ничего этого не было на самом деле.

***

Мэри пообещала себе не смотреть эфир – своим тайным отъездом Райан дал ей понять, что ее это не касается. Она прошлась по узким витиеватым тропинкам сада, обогнула беседку, белые занавеси которой взлетали и опадали на ветру, и наконец нашла того, кого искала. Кэссиди сидела на земле, она собирала виртуальное «Лего». Ее серая вязаная кофта с растянутыми рукавами так подходила к ее серым глазам. Мэри погладила девочку по голове.

– Я скачала тебе новые приложения. Попроси у Четверки, она поставит тебе что-нибудь новенькое из игр.

– Да ну их, нет настроения, – пожала плечами Кэссиди. – Ева не хочет со мной играть, и мне скучно.

– Ей шестнадцать, тебе десять. Предложи ей «Визиря Безантиума». Игра закачана в станцию. Думаю, она подойдет вам обеим.

Кэссиди повеселела. Она пнула виртуальную станцию, и та аварийно отключилась. Рождественский домик эльфов рассыпался на разноцветные детали, и те растаяли без следа. Девочка скрылась за кустом желтого дрока, только ее голос, выкликавший имя Евы, разносился над садом.

В кармане весело заверещал телефон. Мэри надеялась, что Райан, наконец, напишет ей, хоть что-нибудь. Она не любила, когда он уезжал, не простившись. Но это был Нис.

«Что делаешь вечером?» – куча разномастных смайликов, значение которых ей было лень расшифровывать.

«На гидрологической станции заняться нечем?» – ответила она вопросом на вопрос, представив, как Нис коротает время в одиночестве, на посту, среди мигающих датчиков и ему совсем не с кем поговорить. Андроиды шестой серии были неразговорчивы, и толку от бесед с ними было мало. Если они не выполняли приказы, то сидели неподвижно, сканируя внутренние процессы.

«Слышал, Райан свалил. Не хочешь прогуляться?»

После имени Райана Нис наштамповал смайликов в виде кучек дерьма. Мэри хихикнула.

«Как ты узнал?»

«Я на тебя подписан, не забыла? И нет, интервью смотреть не буду, даже не умоляй. Мне достаточно его физиономии тут, под боком».

«Завязывай с оскорблениями. Дай мне подумать до вечера. Если освобожусь, свистну».

Рядом с Нисом она снова превращалась в семнадцатилетнюю девчонку: забавную, безбашенную, которая сначала делала, а потом соображала, что натворила. С ним она становилась собой, по-настоящему глубоко дышала.

В Замке было тихо и прохладно. Четверка чистила ковры, в коридоре стоял удушливый запах мокрой шерсти, смешанный со сладким запахом чистящего средства.

– Я иду в мастерскую. Надеюсь, ты не будешь опять преграждать мне дорогу?

– Нет, но если хочешь, могу проводить тебя, – спокойно ответила Четверка, стараясь выполнить свое обещание Райану как можно лучше.

– Не надо, спасибо. Если что, я позову, – сказала Мэри и улыбнулась. Четверка заботилась о ней как могла, и Мэри ценила это. – Прости, ладно? Я не должна была тебе грубить. Ты член нашей семьи, всегда помни об этом.

– Хорошо, – на лице Четверки не дрогнул ни один мускул.

Как же она отличалась от Омеги! Будто они были двумя разными существами, хотя на самом деле сошли с одного конвейера и выглядели, за исключением скальпированного черепа Четверки, одинаково. Но «человеческая» суть Омеги делала ее уникальной, и прекрасное лицо, на котором сменялись сотни эмоций, невозможно было забыть.

Мэри прошла мимо библиотеки. Высокие шкафы с книгами навевали на нее сон. В детстве, когда она навещала Замок, то обходила это место стороной. Мэри помнила, как торчала в ярко-желтом плаще под проливным дождем и с улицы через широкое окно показывала Райану язык – тот делал вид, что усердно читает очередной скучный талмуд. Каждый закоулок Замка напоминал ей о нем. Тут они как-то подрались за джойстик от «икс-бокса», там она вылила ему на голову ягодный морс, когда он обозвал ее дурой, а в кладовой все еще лежала швабра, с которой Райан гонялся за ней по всему дому в надежде огреть ее по спине.

Мэри свернула в узкий коридор с единственной дверью. Из подвала потянуло сквозняком. Тоннель, ведущий в мастерскую, напоминал длинную холодную пещеру. На полу уже которую неделю росла лужа – подземные воды просачивались откуда-то из щелей, из крысиных ходов. Но в самой мастерской было тепло и уютно, в углу горел приглушенный свет. Ящик с инструментами, печь для обжига, дубовый стол с расцарапанной столешницей. В глубоком мягком кресле по-хозяйски раскинулся плед цвета спелой сливы, вязанный крупными косами. «Вот ты где», – Мэри ухватила бутылку виски, забытую на столике возле кресла. В бокале напиток казался насыщенным янтарем, смолой, спустившейся с дерева жизни с десяток лет назад.

На черном от ожогов паяльника столе лежала еще не законченная работа – крошечная, выложенная из серебряной паутинки северная башня Замка с арочным окошком. Мэри подставила заготовку под линзу, зацепила ставню пинцетом – окно отворилось, так же как в настоящей башне Замка. Она провернулась на табуретке, собираясь с мыслями.

К Неделе моды Мэри успевала создать десятки изысканных заколок за пару месяцев, но теперь работа шла с трудом. Ей казалось, что она живет чужой жизнью, отдает всю себя добровольцам, воскресшим, но это было детище Райана. Ее собственное детище, ее вдохновение, так и лежало заготовками. Одна заколка, вторая, третья, спрятанные в ящике стола, живой укор их создателю. С тех пор, как Райан привез Мэри в Замок, ни одна заколка так и не была закончена. Мэри нашла на телефоне любимый трек-лист, взяла со стола деревянную шкатулку. Десятки драгоценных камней на бархатной обивке – живые, алчущие света и внимания, они переливались немыслимыми цветами. Райан считал, что шкатулку нужно прятать в сейф, но Мэри все упрямилась, держала ее незапертой на рабочем столе.

«Кто я?» – она перебирала камни, едва касаясь, поглаживала их кончиками пальцев: зеленые изумруды, алые рубины, голубой аквамарин, розовый империал. Камни думали, смотрели на нее со дна шкатулки и решали, кем будет их Мэри. Глубоким синим сапфиром? Отчего же? В ней нет ничего от вечернего неба. Фиолетовым аметистом? Да нет же! Разве похожа она на лавандовое поле, купающееся в июльском ветре? Она грустна немного, чего-то ждет, волосы рассыпаны по плечам, как рассыпаются осенние листья. Да, она – осень, их Мэри, вот она какая. Камни поворочались в шкатулке, совещаясь, и наконец цитрин выступил вперед. Оказавшись в ее руках, камень засверкал всеми оттенками оранжевого. Словно апельсиновый сок, свет лился из его нутра при ярком свете лампы на столе, а в полутьме мастерской затихал, превращался в густой мед. Мэри приложила локон к камню – почти идентичны. «Я знала, что вы не подведете», – она закрыла шкатулку.

Но до темноты Мэри так и просидела над столом, перебирала обрезки серебряной нити, вертелась на стуле, прохаживалась по мастерской. Отовсюду играла музыка – Четверка развесила колонки так, что Мэри утопала в мелодии. Бутылка быстро опустела, а на столе так и лежал медовый цитрин. Он был ею самой, неприкаянный, потерянный, забывший нечто важное, о чем уже и не вспомнить. Только мысли о Нисе рассеивали тоску. Мэри отчаянно искала путь к себе самой, к жизни, которую оставила ради Замка, и Нис иногда казался ей путеводной звездой к свободе.

Телефон молчал. Мэри то и дело проверяла уведомления – ничего. В коридоре раздался плеск, словно кто-то шагал по растекшейся по полу луже.

– Четверка, ты? – прокричала Мэри, приглушив музыку. Ответа не последовало.

Она выглянула за дверь. В пустом коридоре только монотонный стук срывающихся с потолка капель. «Еще пара месяцев, и придется переносить мастерскую из подвала наверх. А погреба… Что будет с ними?» Мэри обулась в высокие резиновые сапоги, которые теперь хранила здесь на случай потопа, и прошлепала по тоннелю к разбухшей от сырости двери. В системе лазов под Замком разобраться было почти невозможно. Многие коридоры переплетались, выстраивались один над другим, вели в тупики или, наоборот, закольцовывались, и, как в страшном сне, выбравшись из очередного узкого прохода, рано или поздно заблудившийся путник снова попадал в то же самое место. Но Мэри знала Замок как свои пять пальцев. В детстве они жили с Райаном по-соседству, и проводили здесь за игрой в прятки целые дни. Она ловко пригибалась под каменными уступами, открывала скрипучие двери, шагала по темным коридорам, узким, как кротовьи ходы, и наконец вынырнула у самого погреба.

Между стеллажами было сухо. Бутыли спали мирным сном, и Мэри ступала по погребу тихо, чтобы не нарушить их покой. Краем глаза она заметила быстрое движение. Смех, отрывистый, воскресший в памяти на секунду. Ее смех. Он отразился эхом от стен. Порыв ветра сквозняком метнулся к выходу и, хлопнув дверью, исчез. От страха Мэри подпрыгнула и зажала рот рукой. «Этого не может быть… Где Четвер…» Она оставила телефон в мастерской. В притихшем погребе не было ничего, что могло бы связать Мэри с внешним миром. Между стеллажами в углах шевелились тени. Воскресшие?

– Освальд? Акира? Кто там? – голос осип, будто она больна ангиной.

Замок был полон привидений, и кому, как не Мэри, было зазорно бояться их. Но все равно страх сковывал ее. Неуверенными шажками она обходила погреб в надежде, что сюда забрел один из воскресших и теперь, по старой привычке из прошлой жизни, инспектирует коллекцию бутылок.

Никого. Только сама Мэри остановилась посреди погреба, и ей казалось, что звук ее дыхания стал громким, как паровозный гудок.

– Я дружу с тобой только потому, что больше не с кем, – злой голос Райана раздался прямо над ее ухом, преодолев годы.

Мэри стало не по себе, ее затягивало в воронку прошлого. Дверь в погреб открылась и захлопнулась снова, быстрые удаляющиеся шаги в коридоре. Столько лет прошло, а Мэри все еще помнила, куда нужно заглянуть. В темном уголке под навесным деревянным шкафом с раритетным виски сидела совсем юная Мэри, скрючившись на полу, и обиженно плакала, вытирая красный нос тыльной стороной ладони.

***

– Господи, что здесь происходит? – она ворвалась в кухню, опрокинув стоящий на пути стул.

Четверка подняла глаза и молча посмотрела на перепуганную Мэри.

– Там в погребе… Я и Райан… В детстве! Да я себя только что видела!

Пока Четверка разобралась, в чем дело, Мэри успела немного успокоиться.

– Где аппаратура из крипты?

– Райан забрал ее на интервью в Лондон, – ответила Четверка, наливая Мэри горячий чай.

– Что? Он совсем сдурел?

Она уже догадалась, на ком именно он решил показать, как работает нейронный дешифратор, и почему она увидела в подвале то, что увидела…

– Так же нельзя!

Теперь Мэри знала, с какой целью Райан не сказал ей ни слова, когда уезжал. Если он затевал глупость, то проворачивал ее тайком, будто школьник, ворующий заначку марихуаны из родительской спальни.

– Он хочет доказать миру, что все происходящее в Замке – это наука. Никакой охоты на ведьм и колдовства. Райан должен показать себя ученым, а не шарлатаном и фокусником. То, что сейчас думают о нас люди, никуда не годится. Пусть раскроет перед ними всю схему работы: от дешифратора до озера. Проекту от этого будет только лучше.

С Четверкой было трудно не согласиться. Мэри стало немного легче, страх прошел, осталась только обида на Райана, который снова оставил ее за бортом собственной жизни, не удосужившись рассказать о своих планах.

– Неужели он показал на себе, как работает система? Перед всем миром?

– Именно так. Станция виртуальной реальности завязана на наши системы, где бы она ни находилась. Поэтому в погребе проявились старые воспоминания. Наверняка их было не много, только самые безобидные, – заверила Четверка. – Если нужно, я принесу твой телефон из мастерской.

Мэри поплелась в свою комнату. Лежа в постели, она никак не могла уснуть. От Райана все еще не было ни строчки, и теперь это сильно расстраивало Мэри. Он не посвятил ее в один из самых важных замыслов, в детали интервью, от которого зависела судьба всего проекта. И вдруг Мэри отчетливо осознала, что никогда не была для него ни другом, ни соратницей, ни партнером. Она свернулась в клубочек и заплакала так же горько, как тогда, в погребе, много лет назад: красный нос и опухшие глаза, слезы обиды текут, и Райан ни за что не попросит прощения, не такой он человек.

Телефон на тумбочке заверещал. Мэри покосилась на него, надула губы и отвернулась. Но любопытство взяло верх.

«Освободилась?» – и рядом цветочек, трогательная голубая незабудка.

Что бы там ни происходило у них с Райаном, для Ниса она была всем.

«Типа того. Куда идем?»

«В лес. Я у восточных ворот, где контейнеры с компостом. Поторопись, от них такая вонь, что сейчас стошнит!»

Мэри засмеялась. Она вскочила с кровати, натянула джинсы, накинула кофту, обула кроссовки, прихватила волосы заколкой с серебряным светлячком и, тихо ступая по ковру, прокралась на первый этаж. Четверка прибиралась в гостиной. Мэри, стараясь не скрипеть половицами, выскочила в коридор и выскользнула на улицу через заднюю дверь.

Ночь пахла свободой. Усеянное звездами небо было черно, как траурная вуаль вдовы. Цветы пахли оглушительно, пленяли и манили. И если день благоухал сладким вереском, то ночь была околдована миндалем, дымом, едкой горечью, наполнявшей ее до краев.

– Я не могу открыть ворота, мой чип сразу отметится в системе, и Четверка поймет, что я ушла.

Мэри держалась за холодные прутья ограды, ее карие глаза горели огнем восторга.

– Ты тут пленница что ли? Смотри, могу разнести этот обветшалый домишко к чертям собачьим, – пробасил Нис, просовывая к ней руку сквозь толстые прутья.

– Не тупи, я перелезу как-нибудь.

Мэри озиралась по сторонам в поисках плацдарма.

Через минуту она уже карабкалась на разлапистое дерево, с ветки которого могла перепрыгнуть через ограду.

– Штаны не порви, чудачка! – Нис приготовился ловить ее. – Боишься собственного андроида, она тебя что, отшлепает? А ногу сломать сейчас ты не боишься… Осторожно!

Сук хрустнул под весом Мэри, но все же выдержал, и она без страха ослабила хватку, чтобы спрыгнуть в объятия Ниса.

С опушки виднелись высокие башни Замка и весь верхний этаж – в спальне Мэри остался гореть приглушенный свет. По ночам лес казался черным и непроглядным, будто состоял из цельного куска угля. Держась за руки, они вошли в ночь, настоящую, осязаемую, насквозь пробирающую холодком. Упираясь верхушками в небо, вокруг шептались кроны деревьев.

– Знаешь, куда именно мы идем? – спросил Нис, кивнув в сторону сгущающейся между деревьями темноты.

– На поляну, куда же еще, – ответила Мэри, ускоряя шаг.

Здесь ей было хорошо, спокойно и совсем не страшно.

Так они и шли, крепко держась за руки, переговариваясь и хихикая. Вдалеке засиял призрачный желтый свет. Они подошли ближе, спрятались за деревом.

– Поляна светлячков, – Мэри ткнула Ниса в бок, за что он шлепнул ее пониже спины. – Да погоди ты, отвали.

– Ты реально пошла со мной в лес ночью и думала, что я буду вести себя как джентльмен? – прошептал Нис, покусывая ее за мочку уха.

– Пошли лучше туда.

Прижавшись к земле, Мэри поползла к озаренной светом тысяч светлячков поляне. Нис обреченно вздохнул и пополз следом.

Они сидели на земле, смотрели на неугомонный рой крохотных фонариков, кружащих над ними.

– Как здесь красиво, – покачала головой Мэри. – Но это не наше с тобой место. А наше с Райаном. Он даже называет меня «светлячок».

– Вот только он тебя сюда не отведет, – заметил Нис, и Мэри удивилась, насколько хорошо он знает Райана. – Сколько раз с тех пор, как вы приехали, ты была здесь с ним? Спорю, что ни одного. А я знаю, как тебе здесь нравится. Теперь это наше место. Как ты не поймешь!

– Чего? – коротко спросила зачарованная Мэри.

– Того, что я люблю тебя с самого детства. И не перестаю любить ни на минуту.

– А-а, ну это я знаю. Я тебя тоже люблю.

Слова так просто сорвались с ее языка, и снова она провалилась во временную дыру. Ей опять восемнадцать, они с Нисом валяются под звездным небом пьяные и счастливые. Теперь она думала, что в Замке не действуют законы времени: воскресшие, чужие потери, их с Райаном и Нисом жизни, все это сбило какие-то невидимые временные настройки, и в землях Замка то и дело нарушаются законы физики и логики, и прошлое путается с настоящим, смешивается и разделяется снова.

Нис потрогал заколку в ее волосах. Отполированная серебряная пластина на спинке светлячка отражала искристый свет. Его зеленые изумрудные глазки мерцали в темноте, загадочные, озорные. И сама букашка была такой ладной, искусно сотканной из тончайших серебряных ниточек, легких и прочных одновременно.

– Ты такая талантливая, – прошептал Нис и коснулся носом шеи Мэри.

– Мои заколки – это моя память. Книга жизни. Райан воскрешает чужое прошлое, а я – свое. По сути, мы с ним заняты одним и тем же.

Они так и сидели на траве, упоенные волшебной ночью. Им было по-настоящему хорошо вместе.

Лезвие гильотины

– Уважаемые пассажиры, наш самолет совершил посадку в аэропорту города Дублин…

Дальше Сибиряк уже не слушал. Он не успел выспаться за время перелета из Штатов. После взлета сон долго не шел, и он беспокойно ерзал в кресле. Каждый раз, когда Сибиряк добывал поддельные документы, ему казалось, что изобличение неминуемо, но уже несколько десятилетий он чудом избегал неприятностей. И вот теперь впервые за тридцать лет он покинул США и прошел самый бдительный из всех контролей –пограничный. Его молодое открытое лицо, голубые глаза и русые волосы, аккуратно уложенные на пробор, как у мальчика-отличника, ни у кого не вызвали подозрения. Но это была половина дела. Теперь оставалось пройти контроль на выходе, и тогда можно будет окончательно расслабиться.

Над Дублином садилось солнце. К борту самолета подъехал трап, и все еще сидящий в кресле Сибиряк, не торопясь к выходу, рассматривал пассажиров бизнес-капсулы, выходивших первыми. Один из мужчин, спускавшихся с трапа, привлек его внимание. За восемьдесят лет жизни Сибиряк научился безоговорочно доверять внутреннему чутью, подаренному ему могучей природой русской тайги, в которой он родился и вырос. И это чувство ни разу не подводило. Его охватило острое неприятие, почти отторжение к этому коренастому, крепкому мужчине с широкими плечами и неестественно прямой спиной. Мужчина наконец повернулся вполоборота, и Сибиряк узнал профиль несимпатичного собеседника из придорожного кафе в Калифорнии. Хантер – так, кажется, его звали. Сибиряк приник к стеклу иллюминатора, но знакомец уже садился в поданный к трапу электрокар.

Пройдя к пограничному контролю, Сибиряк встал в длинную очередь. Ему было досадно, что придется понервничать еще минут пятнадцать, прежде чем все наконец закончится. Андроиды на контроле делали свою работу максимально быстро. Они моментально сканировали лица, сверяли их с базами данных, молниеносно вносили коды личных чипов в компьютеры и пропускали пассажиров к выходу. Но в последние годы даже они не справлялись: путешествующих становилось все больше, а очереди все длиннее.

Наконец подошла очередь Сибиряка. Как обычно, его лицо просияло широкой улыбкой – андроид сканировала мимику и осталась вполне довольна. Он приложил запястье к сканеру. Спина у Сибиряка вспотела – умная машина медлила, снова и снова просматривала данные чипа гражданина США Юрия Успенского. Когда в скальпированном черепе андроида вдруг загорелась яркая красная лампочка, Сибиряк был готов бросить сумку и бежать куда глаза глядят. Он мог бы поклясться, что прямо сейчас андроид вызывает к нему миграционную службу. Но страх оказался напрасным.

– Добро пожаловать в Ирландию, – бесцветным голосом произнесла андроид, и зеленая стрелка зажглась наконец на воротах выхода.

Сибиряк почти летел над землей, он чувствовал себя свободным и готовым на любые свершения. На секунду он подумал, что рано или поздно ему придется вернуться обратно в Штаты и проделать тот же самый путь через пограничный контроль во второй раз, но он отмахнулся от этих тревожных мыслей.

На выходе из аэропорта Сибиряк заметил Хантера с черной дорожной сумкой в руках. Он подошел немного ближе. Мужчина уже садился в заказанное такси. На секунду их взгляды встретились, но этого хватило, чтобы Сибиряк содрогнулся, заглянув в бесстрастные тусклые глаза акулы. Когда такси отъехало от остановки, Сибиряк сделал глубокий вдох. Что бы ни приготовила ему судьба, все это будет потом. А сейчас… Его встречал Дублин. Город, в котором он рассчитывал неплохо провести время и который станет отправной точкой в его путешествии к Замку.

***

Хантер был несказанно удивлен, когда увидел Сибиряка в аэропорту Дублина. Вдобавок ко всему, тот явно его разглядывал. Но уже в такси, немного поразмыслив, он вспомнил, что именно Сибиряк надоумил его совершить эту поездку.

«Еще один наивный человек, который собирается навестить Замок с его сумасшедшими обитателями, это прибежище горюющих», – недоумевал он. Хантер без интереса просмотрел статьи о Райане О’Коннелле, талантливом самоучке, модернизировавшем программу виртуальной реальности, чтобы «воскрешать» мертвецов. Все это казалось Хантеру игрой в дурака со слабонервными, готовыми на любой самообман, лишь бы успокоить свои мятущиеся души. Сам он был не из таких! В своей жизни он мало о чем жалел и никогда не оглядывался назад. Пока на земле жили очеловеченные андроиды, которых он ненавидел так истово, что одна мысль о них вызывала в нем приступы неконтролируемой злобы, он мог смотреть только в будущее. В светлое будущее, когда он в конце концов избавит человечество от этой угрозы.

Войдя в номер пятизвездочной гостиницы, Хантер первым делом достал из сумки небольшое стальное орудие, бережно завернутое в велюровую ткань. Он разглядывал инструмент как дорогое ему существо. Хантер помнил, как мастерил топорик, прикладывал его к развернутым на столе схемам строения андроидов и так, и эдак. Небольшая, остро заточенная пластина, которая легко умещалась в ладонь и не была похожа на оружие, должна перерубать главный кабель андроида в области шеи. Хантер долго и упорно тренировался на стальном макете, который тоже изготовил сам, и когда в итоге отточил свое мастерство, впервые вышел на охоту.

Это было еще в Иллинойсе, давным-давно, но и сейчас Хантер ощущал сладкий вкус победы. В тот день на плохо освещенной улице он одним ударом прикончил первого же выслеженного им очеловеченного андроида. Вытащил из ее тела базовую плату, родоначальницу его коллекции, и с триумфом удалился. С тех пор Хантер без труда провозил свое оружие из штата в штат, никогда с ним не расставаясь.

Хантер подошел к окну и долго простоял там, любуясь городом. На улице было многолюдно. Пятница, теплый вечер в ожидании скорых рождественских каникул. Толпа спешила, толпа прогуливалась, толпа стояла со стаканами перед входом в паб, толпа текла по мощеной мостовой. Она околдовывала Хантера. Ему казалось, что он высится над ними. Он – их спаситель. А люди, идущие внизу по своим ничтожным делам, даже не поднимут головы, чтобы узреть Хантера во всей красе. Его захлестывали чувства, более подходящие правителю, чем низкорослому широкоплечему мужчине средних лет, имя которого знала всего пара человек на свете. Но Хантеру было наплевать на это. Реальность его мало беспокоила – подчиненный единственной цели, взволнованный предстоящей охотой, он смотрел на город взглядом, преисполненным высокомерия.

Хантер неспешно шел в сторону набережной Лиффи. Озорной ветер то и дело забирался под рубашку, по телу пробегали мурашки, и Хантер зябко поеживался. Каждый дом был украшен к Рождеству, яркие огни, запитанные от солнечных батарей, превращали улицы в тоннели из света. Он вышел к реке.

Виртуальные проекции: десятки рыбацких шхун и барж, кельтские корабли с дубовыми мачтами и едва помещающиеся между берегами величественные римские галеры – все двигались с запада на восток, в сторону моря. Диорамы, исторические реконструкции флота, тысячи зрителей вдоль набережных провожали аплодисментами красочный парад.

Хантер смотрел как завороженный. Он облокотился на перила всем телом и встал на цыпочки, как делал это в детстве, пытаясь получше разглядеть происходящее. Наконец с его лица исчезла высокомерная гримаса, глаза загорелись любопытством, пальцы подрагивали в такт музыке, доносившейся из ближайшего паба. Неясные воспоминания из прошлого бередили душу, но он отгонял их прочь. Он был не таким человеком, который оглядывается назад с ностальгией. О своем прошлом он не хотел вспоминать, оно рождало в нем затяжное и безысходное одиночество, чувство отрезанности от мира. С годами Хантер убедил себя, что это не мир отторгает его, но сам он встает над миром так высоко, что уже не ищет в нем ни вторую половину, ни семью, ни друзей. Чувство вынужденного одиночества было вывернуто им наизнанку, элегантно обернуто в блестящий фантик тщеславия.

И вот теперь на пару минут, околдованный представлением, он превратился в мальчика, донельзя нормального, счастливого и немного трогательного, одетого, как в маскарадный костюм, в жесткие ботинки из черной кожи, идеально отутюженные брюки, дорогой пиджак и рубашку с золотыми запонками на манжетах.

Предрождественский караван судов растянулся, насколько хватало глаз. Проекции были плотными, неотличимыми от настоящих кораблей. Деревянные наяды, высокие мачты, по которым взбирались виртуальные матросы, паруса, хлопающие на ветру. Хантер полностью погрузился в сказочную процессию и не замечал ничего вокруг, пока один из кораблей, проплывающих мимо, вдруг не покрылся неприятной пиксельной рябью. На секунду картинка восстановилась, затем снова пошла шумами, корабль задергался и исчез.

На Хантера накатил приступ ярости – его мечту неделикатно прервали в тот момент, когда он меньше всего этого ожидал. Со злостью ударив рукой по ограждению, он заставил себя успокоиться. Ярость не приводила ни к чему хорошему, и оживленная улица была неподходящим местом для ее проявления. Он потер ушибленную руку и огляделся по сторонам.

Через дорогу от набережной светился гирляндами паб с красной деревянной дверью. Но что интересовало Хантера гораздо больше пива, так это рекламный плакат на втором этаже того же дома: Санта со станцией виртуальной реальности в руках. «Доступ к рождественским дополнениям для Play Me God бесплатно. Первый час игры со скидкой 30%». Заманчиво.

С тех пор, как он оставил свой дом в Иллинойсе, ему ни разу не выпадало случая выйти в мир виртуальной реальности, по которому он тосковал почти физически. Дома Хантер проводил долгие часы, а то и дни, не выключая станцию: носился по комнатам, убивал слюнявых монстров, ползающих по стенам, пугал себя до чертиков, прячась в шкафу от маньяков с тесаком или занимался любовью с незнакомцами в сети, прикинувшись то маленькой девочкой с косичками, то двухсоткилограммовой блондинкой в порванных чулках. Он перепробовал все возможные приложения, пока наконец не нашел то, что сделало его по-настоящему счастливым.

Play Me God – за многообещающим названием скрывалось то, что нужно было Хантеру как воздух. Выйдя в сетевую игру в первый раз, он тут же отрубил себя от остальных игроков и заблокировал все сообщения. Его виртуальная рука, окутанная божественным светом, спускает с небес плотное облако, его ноги, спрятанные под длинной белой тогой, шагают в сторону леса по росистой траве. Из-за деревьев на него удивленно таращатся глаза, мелькают головы, он слышит шепот своего будущего народа, их испуганные голоса. Народа, для которого он построит дома, затем город, а затем и весь мир. Много месяцев он целые дни проводил в игре: ловил, связывал и заволакивал на пустой пятачок земли виртуальных людишек, заставлял их работать мотыгами, пилить пилами, копать лопатами, таскать глину и строить по кирпичику свои первые жилища. Через три месяца во владении Хантера уже был виртуальный городок, где на него молились, воздвигали для него статуи и падали ниц, когда он выходил в сеть. Хантер казнил и миловал, повелевал и властвовал. Он установил себе трон, на который потратил почти все заработанные игровые деньги, восседал на нем посреди городской площади, спроецированной на простой лесной поляне около его собственного дома, смотрел, как подданные суетятся и стараются угодить ему во что бы то ни стало.

Play Me God стала для Хантера реальнее, чем жизнь. И теперь он рассчитывал восстановить свой доступ к игре и проверить, как там поживает царство в его отсутствие.

Как загипнотизированный, даже не посмотрев по сторонам, рискуя попасть под колеса, он перешел дорогу и дернул латунную ручку двери. Он протискивался между тесными столиками, пару раз нетерпеливо толкнул посетителей локтем, обогнул стойку, окинув мрачным взглядом андроида-бармена, и поднялся вверх по узкой лестнице.

Лестница заканчивалась массивной железной дверью, за которой когда-то был склад самого паба, теперь отданный в аренду под интерактивные развлечения. Хантер постучал, и звук гулко отозвался от стальной обшивки. Дверь со скрипом отворилась, и Хантер вошел внутрь. Приглушенный свет в коридоре, пара перегоревших светильников, неприветливый админ, за спиной которого высился стеллаж с потертыми станциями виртуальной реальности.

– Заказывайте, – сказал он, не глядя в глаза Хантеру. Админ смотрел куда-то мимо и выглядел таким же помятым и уставшим, как и все вокруг.

– Play Me God, – коротко произнес Хантер и нетерпеливо потер руки. Ему было плевать на грязь вокруг и потрепанный корпус виртуальной станции. Он считал секунды перед новой встречей со своим народом.

– Под своим логином и паролем, – безапелляционно заявил админ. – Лучшие игры со скидкой в счастливые часы с двух до пяти утра, приходите, – выдал он заученную фразу.

Хантер ввел свой пароль, приложил вшитый в запястье чип к сканеру и взял протянутую админом станцию.

– Комната номер три, по правой стороне, – буркнул админ.

Хантер шел по пыльному коридору. Из некоторых комнат доносились звуки ударов и крики любителей файтинга, из других – победные возгласы стратегов, из-за одной двери слышались громкие одинокие стоны. Хантер поморщился. Ему не терпелось наконец ощутить прикосновение к золотым подлокотникам своего трона, вдохнуть застоявшийся воздух городских улиц, собственноручно свернуть шею парочке персонажей. От этих мыслей у него блаженно сводило живот.

Комната номер три была большой, но ее стены не могли вместить в себя весь его виртуальный город. Он прикинул, что, скорее всего, здесь поместится часть главной площади с роскошным золотым троном, включил станцию и убедился, что был прав. Хантер осторожно поставил станцию на пол. Из-за пределов видимой проекции сюда стекались люди, учтиво опустив головы и покорно ссутулив плечи. Он хранил молчание, глядя, как его народ наполняет площадь, едва умещаясь в ограниченном пространстве.

– Я вернулся, – вкрадчиво произнес он, любовно глядя на свой народ.

Люди упали на колени.

– Поднимите головы и посмотрите на меня, – приказал Хантер.

Ему нравилось, что на него уставились несколько десятков пар глаз, выжидающе, со страхом и благоговением.

– Если вы думали, что в мое отсутствие можно запустить город, не прибираться, не ухаживать за клумбами и не облагораживать улицы, то вы ошиблись.

Молчание. Народ ждал. Виртуальный мир затаил дыхание.

– Возле дома с ротондой я заметил забытый мешок с мусором, – Хантер показал на то место, и в мгновение ока там появился черный увесистый пакет, туго перевязанный желтыми лентами. Народ изумленно вздохнул. – И теперь мне придется казнить того, кто допустил такой промах. Я строил город с таким трудом и любовью, беспокоился о каждом камне на мостовой, о каждом цветке и кустике… – заводился он, – но некоторые из вас наплевательски относятся к тому, во что я вложил душу!

Перед его глазами в воздухе повисло меню инструментов. Хантер пролистал список, и на площади появилась его любимая игрушка: гильотина. С проржавевшим лезвием, потрескавшимся деревянным остовом, она смотрелась жутко на жизнерадостной, нарядной площади, в окружении уютных домиков, под чистым небом. Наступила гнетущая тишина.

– Ведите виновного сюда!

На виртуальном экране открылся список героев, и Хантер выбрал свою жертву: дворник с чумазой физиономией и вечно бегающими глазками. В меню он был отображен со старомодной метлой, в сером неопрятном фартуке. Имени у него не было, только номер: горожанин 48.

Его, обмякшего от страха, вели под руки двое крепких, одетых в черную военную форму мужчин. Хантер не уставал расхваливать разработчиков, благодаря которым после обновления герои вели себя как настоящие люди. Непередаваемая гамма эмоций – от любви до ужаса – делала Play Me God истинным суррогатом реальности, возводила эту игру на недосягаемую высоту. Порой Хантер жалел, что так лихо отрезал себя от миллионов игроков в сети. Наверняка они успели сообща построить безумную вселенную, в которой каждый мог воплотить свои фантазии. Но, в конце концов, у Хантера была единственная цель – править единолично и так, как ему захочется, а для этого одиночество в игре подходило как нельзя лучше.

Он поднялся с трона, вальяжно прошелся вокруг деревянного помоста гильотины, забрался по ступенькам и встал там в ожидании. Порой, когда Хантер был сильно не в духе, ему приходилось здорово попотеть, множество раз поднимая и опуская ржавое лезвие гильотины, собирая отрубленные головы в плетеную корзину. Но сегодня жертва была всего одна – в час с обещанной скидкой нужно было уложиться.

Дворник изворачивался в цепких руках конвоиров. Хантер провел рукой по массивному лезвию, почесал подбородок, делая вид, что сомневается в правильности своего решения. Жертву поставили перед ним на колени.

– Горожанин номер 48, – громко сказал Хантер, и толпа на площади заволновалась. – Вы обвиняетесь в… Хм… Положим, в намеренном создании антисанитарных условий в городе, дабы болезни и эпидемии, вызванные гниющими отходами, распространялись среди добропорядочных жителей… – Люди на площади гудели, некоторые выкрикивали оскорбления в адрес обвиняемого. – А это – государственная измена, кара за которую – смерть! – вдруг завопил Хантер, воздевая руки к небу. Толпа ликовала, восхваляя своего правителя.

Несчастного, ноги которого теперь бессильно волоклись по земле, бросили на скамью ничком. Черный колпак палача, с прорезями для глаз, изнутри пахнул застарелым потом. Хантер натянул колпак на голову, размял суставы, хрустнул пальцами, положил руку на рычаг. Если бы он видел себя со стороны, то понял бы, что кажется маленьким и несуразным по сравнению с деревянной махиной гильотины, увенчанной короной – эмблемой созданного им города. Осужденный извивался и корчился, он то шептал что-то невнятное, то вдруг вскрикивал от отчаяния. За секунду до того, как тупое лезвие свалилось на его шею, под обреченным дворником расплылась лужа мочи.

– О Господи! Я не верю! – задохнулся от восторга Хантер, сдергивая с себя колпак. Он поклялся себе влезть в приложение, поставить наивысшие оценки и написать такой комментарий, от которого разработчики просияют от гордости. – Этот тип даже обоссался! Просто охренительно!

Конвоир уже отволок корзину с головой за пределы проекции, и Хантер немного успокоился. Он убрал гильотину с площади и шарил в меню в поисках рождественских дополнений. Больше пятисот разлапистых елок, украшенных шарами и игрушками, тысяча видов гирлянд и лампочек, световых фигур и растяжек с поздравлениями. Долго выбирать времени не было, и Хантер перенес на площадь самую большую и нарядную елку, которую только смог найти. Народ веселился и танцевал. Лампочки все одновременно зажглись на рождественском дереве, в их свете город Хантера превратился в волшебную сказку.

Трудности сегодняшнего дня были забыты, волнение улеглось, и внутри осталось только чувство удовлетворения. Пошарив в меню, он нашел то, что искал: над городом пошел снег. Крупные белые снежинки кружились в небе, ровным слоем ложились на мостовую, на золотой трон и на голову самого Хантера. Он смотрел, как снег заметает все вокруг, белые шапки растут, крыши домов, подоконники, крылечки и палисадники утопают в ледяном пуху. Погода, которой люди не видели уже лет пятнадцать, с тех пор как климат окончательно съехал с катушек. Это было то самое Рождество, которое Хантер знал большую часть своей жизни. И впервые за много лет щемящее чувство ностальгии по прошлому заполнило его сердце. Так он и просидел один, посреди опустевшей площади, на своем нелепом троне, глядя на прилепленный к грязным стенам комнаты уютный город, иллюзию елки, ненастоящий снег и на свою выдуманную жизнь, пока не закончился купленный им со скидкой игровой час.

***

За свою долгую жизнь Сибиряк видел только тайгу, в которой родился и прожил больше пятидесяти лет, и Штаты, в которых обосновался с тех пор, как его привезли в институт генетических исследований на Лонг-Айленде. Он до сих пор помнил тот летний день, тридцать лет назад, когда среди бескрайних просторов якутского леса загудели клаксоны и рев моторов заглушил пение птиц. Все, кто был в поселении, замерли, прислушиваясь. Пришельцы десантировались на тропинке перед их деревней, эти непрошеные гости. Старики хмуро молчали, женщины и дети спрятались в домах, выглядывали из окон, взрослые мужчины, в том числе и Сибиряк, вышли вперед, закрывая чужакам путь вглубь деревни. Но уже через час Сибиряк добровольно ехал с шумными, любопытными людьми туда, куда они его позвали. Он впервые простился с домом, впервые сел в машину, которую впервые же и увидел. Тысячи вещей случались с ним в эти дни впервые, невозможные, невообразимые.

Всю дорогу до Нью-Йорка ему казалось, что тайга играет с ним, навевает видения, миражи и он вот-вот проснется в своей постели. Мог ли он, собирая ягоды и коренья, подшивая холщовую одежду при свете лучины, растапливая печь, знать, что увидит необъятный мир, который каждый день поражал и до сих пор поражает его? И за счастье удивляться, наслаждаться увиденным и впитывать в себя впечатление за впечатлением Сибиряк каждую минуту чувствовал глубокую благодарность к жизни. Он принимал действительность такой, какая она была, не обвиняя и не оценивая, словно был лишь призмой, пропускающей солнечный свет и преломляющей его в радугу эмоций. За первые четыре месяца в новом мире он многое познал и пережил, но была одна потеря, с которой он так и не смог смириться. Сибиряк покинул мегаполис, был вынужден скитаться по Штатам в одиночестве. Память сердца и чувство вины гнали его вперед, как осенний лист ветром. Случайно в сети он прочел про Замок, про воскресших, и тогда картина прояснилась. Теперь он был уверен: ему дадут шанс залечить кровоточащую рану и оправдаться перед другом, которого он так глупо потерял.

Сибиряк лежал на широкой постели, закрыв глаза, принюхиваясь к особенному гостиничному запаху – свежие простыни и кусок гостевого мыла на краю раковины. Дублин зажег фонари, вечер только начинался, но львиная доля развлечений, доступных с наступлением темноты, не привлекала Сибиряка. Он был до ужаса скучен в своих предпочтениях: музеи, пешие прогулки, блошиные рынки и речные кораблики. Он опасался, что все это выдает его внушительный восьмидесятилетний возраст не хуже прямого признания. Встав с постели, Сибиряк посмотрел на себя в зеркальную дверцу шкафа. Лет двадцать пять – тридцать, не больше, упругая кожа, ясные глаза, русые волосы без единого проблеска седины.

Сибиряк размышлял. Почему тот неприятный человек, Хантер, привлек его внимание? Подумав немного, он понял: между ними была незримая связь – оба были одиноки. По-настоящему, когда на всем свете нет никого, кто заметил бы твою смерть. Такие вещи написаны на лицах, они – печать, понятная собратьям по несчастью.

Но во всем остальном они были противоположны. Очевидное высокомерие Хантера, его уверенность в превосходстве над миром – и гармоничное слияние Сибиряка со всем, что его окружало. Убежденность Хантера в том, что все должно быть по его желанию, граничащая с агрессией, и принятие Сибиряком всех явлений, что встречались на его пути. Один был ураганом, второй – ласковым бризом, один – разрушительным огнем, второй – живительной водой. И что-то подсказывало Сибиряку, что оба они направляются в одно и то же место. Он чувствовал, что их судьбы не могут разойтись просто так, не схлестнувшись друг с другом. Уж слишком много невидимых нитей вплетали обоих в единый узор, который станет понятен только в конце их истории.

У раскрытого окна ветер зазывно пел в водосточной трубе, приглашал Сибиряка прогуляться. Стена дома напротив была сплошь расписана неприглядным граффити, зато, если выйти на балкон, такой крошечный, что Сибиряк едва умещался на нем, можно было увидеть людную набережную реки и шествие виртуальных рождественских кораблей. В васильковых глазах Сибиряка отражались яркие огни. Он улыбнулся, по-мальчишески взъерошил волосы, взял планшет. Зажмурившись, поверил, что трудный выбор среди сотен развлечений вот-вот разрешится, крутанул пальцем меню турагентства и вслепую нажал на ссылку.

«Полеты на воздушных капсулах 24/7. Таким Дублин видят только птицы».

«Отлично!» – обрадовался Сибиряк, сверился с картой, задал конечную точку в навигаторе и отправился по указанному адресу.

Казалось, чем ближе к ночи, тем более шумно и людно становилось в городе. Из пабов рвалась наружу оглушительная музыка, из дверей поспешно выходили андроиды, груженные подносами с тарелками и напитками. Трое женщин садились в аэромобиль, припаркованный у спецостановки. Как только дверца за ними захлопнулась, мобиль поднялся ввысь, юркнул в круглое отверстие люка и исчез в воздушной трубе.

Сибиряк вышел на стоянку капсул, приложил запястье к ближайшему сканеру, забронировал на свое имя поездку над городом. Он прошелся между рядами прозрачных плексигласовых шаров на зарядных базах. Для двоих, для четверых и огромные шары для целой компании. Одноместных в меню не было. «Людям претит одиночество», – подумал Сибиряк. Двухместный шар плавно снялся с постамента и, паря в нескольких сантиметрах над землей, открыл перед Сибиряком дверцу. В кабине он почувствовал легкое волнение – Сибиряк все еще был уверен, что место человека на земле и в небе ему делать нечего. Но он использовал любую возможность побороть свой страх.

Капсула не спеша поднималась. Перед креслом на штативе был закреплен планшет с открытой в нем картой: маршрут поездки и красные отметки достопримечательностей. Видеогид работал, но Сибиряк отключил звук – он знал, что не запомнит ничего из сказанного, просто хотел насладиться городом, впитать его в себя в тишине. Все, что там говорилось, – это история, а прошлое – это призрак. Сибиряка интересовало лишь настоящее – осязаемое, запрятанное в дыхании людей, в их смехе, в обрывках разговоров, когда вырванные из контекста слова разносятся по улице и бесследно исчезают, в сердитом гудении клаксонов беспилотников. Ни один видеогид не расскажет ничего подобного. Со стоянки поднимались еще несколько капсул, гораздо быстрее, чем шар Сибиряка, явно подгоняемые нетерпеливыми пассажирами. Одна из капсул поравнялась с ним, и веселая парочка замахала ему руками, что-то выкрикивая. Мужчина ткнул пальцем в планшет, и их капсула, набрав приличную скорость, понеслась в сторону пригорода. Сибиряк проводил их взглядом, но решил все же прокатиться не спеша.

Он посмотрел сквозь стеклянный потолок в темное небо, но звезд не было видно из-за низких, тяжелых туч. Они наливались влагой, но, судя по прогнозам, должны были унести эту ношу далеко за море. Уже пару месяцев ни единой капли не упало на разморенную теплом землю, и еще долго природа будет ждать дождя и отчаянно призывать прохладу. Поливальные машины по всей стране работали без устали, урожаи спели в неурочное время, почва благодаря усилиям людей оставалась черной и плодородной. И только в заброшенных уголках острова становилось ясно, что в действительности происходит на свете – серая, ссохшаяся труха, мертвая земля взвивалась пылью под порывами ветра. Но таких уголков было раз-два и обчелся, и люди отчаянно делали вид, что все держат под контролем.

Сибиряк смотрел на мир с высоты. Ирландия придирчиво выбирала плоды прогресса, позволяя лишь некоторым из них осесть в этих землях. Немного аэромобилей и воздушных трасс – «для любителей скорости», чуть больше сверхскоростных магнитных поездов в вакуумных трубах – «если вы ужасно торопитесь», несколько парков развлечений с виртуальными динозаврами и космическими путешествиями – «незабываемо для всей семьи», один тестовый подводный город – «будущее не за горами». Здесь было всего понемногу. Будто ценные жемчужины, чудеса науки рассыпались по острову, не нарушая его самобытности. Прошлое и будущее береглось и хранилось одинаково, с любовью и нежностью.

Капсула вылетела на окраину города. Посреди ярко освещенной фонарями долины возвышался двухсотэтажный вертикальный город. Будто хребет, изогнувшийся буквой S, стеклянный, с широкими террасами садов и бассейнов, с полем для гольфа на крыше и парковками на каждом этаже. В нем бурлила своя пятничная жизнь. Над парковками кружили аэромобили, у бассейнов запускали лазерные петарды, в садах жарили барбекю из мяса, выращенного в биоколлайдере.

Капсула вернулась в город, покружила над острым кончиком Дублинской иглы, которую теперь называли Ирландский Феникс. Игла рассыпалась на осколки с рассветом и в течение дня выстраивалась заново, само солнце ткало ее из своих лучей, и к ночи она уже пронзала холодное небо, сияла призрачным светом, чтобы к утру исчезнуть и затем возродиться снова.

Огни простирались, насколько хватало глаз, перекресток пересекали сотни машин – жизнь в движении. В домах зажигался и гас свет, двери пабов, словно пасти мелких животных, открывались и закрывались, выпуская крохотных человечков на волю, насладиться сигаретой и теплой предрождественской ночью. Шествие виртуальных кораблей на Лиффи подходило к концу. Последние из них исчезали под мостом Беккета – гигантское ребро доисторического динозавра, отполированное влажным ветром до невозможной белизны. В его струнах – натянутых стальных тросах – играла написанная специально для моста симфония, бесконечно повторяющаяся, будто сам мост был волшебной арфой. Симфонию создал искусственный интеллект, родившийся на факультете информатики в Университете Дублина, проживший свою недолгую жизнь в коробах компьютеров, в кодах, платах, на дисках задолго до появления первых андроидов.

Капсула летела вдоль реки к морю. Над открытой водой ветер усилился, капсулу качало из стороны в сторону. Вереница автомобильных фар тянулась вдоль дороги. В темноте море казалось пропастью, ухнув в которую уже не выбраться назад. Сибиряк вспомнил такую же черную и бескрайнюю тайгу, чей шепот в безлунные ночи был похож на шум накатывающих на берег волн, и ветер, носившийся в деревьях, выл и бесновался, пугая и успокаивая одновременно. В мире все было взаимосвязано, такие разные явления имели одну природу и вторили друг другу во всех своих ипостасях: в волнении и покое, под дождем и солнцем, днем или ночью.

И сейчас Сибиряк вдруг потерялся в пространстве и времени и не мог понять, смотрит ли он на море или на лес, сидит ли он в воздушной капсуле в чужом городе или парит над родными просторами. Все смешалось, и Сибиряк в который раз почувствовал, как остро он скучает по дому, по бревенчатым избам, по крику птицы-кедровки в разлапистых соснах, по шороху диких зверей, крадущихся между исполинскими деревьями. Он хотел на землю, на родную землю, хотел страстно, хотя бы на день, хотя бы на час, взглянуть на любимые лица, вдохнуть знакомый с детства таежный воздух. Но жизнь уносила его все дальше от России и не давала ни единого шанса вернуться домой. Сибиряк понял, что плачет. Капсула зависла над водой, убаюканная ветром, и слезы катились по щекам одна за другой, собирались у крыльев носа и щекотали кожу, словно старались развеселить приунывшего человека.

Через полчаса капсула припарковалась на той же стоянке. Выйдя из шара, Сибиряк встряхнул плечами, размял ноги и пару раз потянулся, чтобы разогнать кровь в затекших конечностях. Дублин ему нравился больше, чем он мог ожидать. Но завтра ему предстояло ехать дальше, в Замок. Всего две печали тяготили его сердце: тоска по дому и вина перед Тобиасом, которого Сибиряк не смог спасти тридцать лет назад. И если с первой ему, видимо, предстояло жить до конца своих дней, то от второй он мог освободиться благодаря проекту Райана О’Коннелла. Сибиряк чувствовал, что Замок знает о нем и призывает его к себе, чтобы наконец облегчить его страдания.

***

Сибиряк встретил зарождающийся рассвет на крохотном балконе своего номера. Он рассчитывал вызвать такси и добраться до вокзала в пригороде достаточно быстро, чтобы успеть выпить кофе.

Начав собираться, он вдруг осознал, что вся его жизнь умещается в одну дорожную сумку. Сибиряк чувствовал себя кочевником, вечно в движении, он был призван стать свидетелем века, а те или иные события подбрасывались ему, чтобы он не скучал в дороге. Двадцать лет назад он готов был поклясться, что вскоре люди засядут в своих домах и будут выходить наружу только в случае крайней необходимости. Но сейчас поезда, что несутся со скоростью тысяча километров в час, не справляются с наплывом туристов. Самолеты берут под крыло по три пассажирских капсулы на двести человек каждая, но билеты приходится заказывать в день их появления на сайтах авиакомпаний. По улицам курсирует бесконечный людской поток, а движение на дорогах не замирает ни на минуту. Людей выманивает из собственных домов жажда развлечений. Дела за них делают андроиды или, у тех кто не может позволить себе такую машину, простые роботы-помощники на колесах. Работать большинству приходится тоже из дома, поэтому так ценны глоток свежего воздуха и возможность слиться с толпой, сесть рядом с тем, с кем можно просто заговорить, поиграть в виртуальные игры в команде, а не в одиночестве своей комнаты. Люди требуют общения, просят о нем, мечтают увидеть мир и облететь сто раз вокруг земного шара. И вот наконец Сибиряк почувствовал, что попал в общий темп, и теперь он не несется в одиночестве неизвестно куда, а находится в ритме движения жизни. И ему это нравится.

Из окна такси он смотрел на рассветный Дублин, на узкие улочки и низкие дома, обласканные первыми лучами золотого солнца. Над крышами парили полицейские дроны, как ранние пташки, инспектирующие город. По улицам катились поливальные машины, они останавливались у каждой клумбы и, выпуская длинный тонкий хоботок, бережно вбрасывали струю воды под корень заспанных растений с еще не распустившимися бутонами. Сибиряк приоткрыл окно, вдохнул прохладный воздух, насыщенный, свежий. Вскоре он уже провожал взглядом изумрудные поля пригорода и посреди одного из них увидел тот самый вертикальный город, над которым пролетал накануне.

Безумные новаторские решения были предусмотрительно вынесены из старого города, и высотный вокзал не стал исключением. Такси припарковалось на многолюдной площади, Сибиряк расплатился, и, когда открыл дверь, его слух различил звук скольжения маглев-поездов по магнитным рельсам. Было в этом звуке что-то от шепота, что-то от шелеста, и казалось, десяток поездов, запаркованных вертикально на подвесных путях вокзала, тихо переговаривались между собой. Сибиряк вошел в лифт, нажал на девяностый этаж. Пока кабина поднималась вверх, он, со стаканом кофе в руке, рассматривал брюхо поезда, висящего за стеклянной стеной, едва видимое в просвете между двумя магнитными рельсами. Впервые он путешествовал с вертикального вокзала еще в Вашингтоне, и тогда, глядя на висящие на стене поезда, он думал о неуемном расточительстве создателей этого чуда. Но теперь такие вокзалы стали появляться везде, и Сибиряк смирился с тем, что до старта маглева ему придется висеть в своем кресле в двухстах метрах над землей.

Во все стороны от вокзала расходились вакуумные трубы, ведущие в разные концы острова. То и дело очередной поезд медленно, словно боясь растревожить пассажиров, сползал со стены и исчезал в трубе, где разгонялся до тысячи километров в час. Сибиряк жалел, что не сможет насладиться пейзажем, как было при старом железнодорожном сообщении: он мог позволить себе потратить в пять раз больше времени на дорогу, но другие не могли, что поделаешь. Сибиряк вышел из лифта и стоял в раздумьях, наслаждаясь утренним кофе.

– Простите! – окликнул его женский голос.

Сибиряк обернулся. Он едва узнал ее, так она постарела с тех пор, как они виделись последний раз тридцать лет назад.

– Элайза? – опешил он.

Они обнялись.

– Неужели ты меня еще помнишь! – засмеялась она. Ее круглый чемодан катился за ней следом.

– Господи, вот уж кого не ожидал встретить здесь, так это вас, – обрадовался Сибиряк. Он рассматривал старую знакомую, с горечью отмечая, что время беззастенчиво оставило свои метки на ее когда-то гладком лице.

– А ты все такой же, ничуть не изменился, – вздохнула Элайза и по-дружески положила руку ему на плечо.

– Какой у вас номер рейса? – спросил Сибиряк, сверяясь со своим билетом.

– Сорок два пятнадцать, едет через Килларни.

Сибиряк удивленно уставился на нее. Возможно ли было встретить сержанта Элайзу Маккенна тридцать лет спустя на другом конце света? Снова судьба давала ему знать, что имела на него особые планы.

– Не против, если я составлю вам компанию?

– Конечно нет, дорогой, – весело сказала Элайза. – Кстати, – прошептала она. – Как тебя теперь зовут?

– Юрий, – ответил Сибиряк так же тихо. – Но лучше зовите меня Сибиряк. Это прозвище мне дорого.

Они вместе вошли в воздушный шлюз, соединяющий здание вокзала и вход в поезд. Чемодан Элайзы покатился за ними.

– Я так тебе обрадовалась! Честно говоря, я боялась за тебя. Ты был таким беззащитным, когда мы вывезли тебя из России, и эта твоя немота. Кстати, когда ты заговорил?

Она сидела у окна, и за ее спиной ярко освещенная стена тоннеля превратилась в одну сплошную полосу света. Сибиряк помнил ее молодой, в военной форме, она держала его за руку в самолете по пути в Нью-Йорк, когда ему было безумно страшно.

– В институте генетических исследований многое произошло. В один день я заговорил, потому что не мог больше молчать. Но это был страшный день. Из-за этого я здесь. Я еду в Замок, – ответил Сибиряк.

– Я живу в паре километров от него, – обрадовалась Элайза. – Что ты там ищешь?

– Я потерял друга и не могу смириться с этим до сих пор.

– Они, Райан и Мэри, должны были пригласить тебя, случайным образом выбирая одну из сотен тысяч заявок добровольцев. Они предоставляют судьбе возможность самой решать, кто достоин попрощаться с любимым.

– Честно говоря, я надеялся убедить их принять меня. Это было глупо?

– Ты особенный человек, у тебя свой путь. Если ты что-то решил, не оглядывайся на других, действуй, как подсказывает сердце.

За тридцать лет скитаний в одиночестве он так и не нашел человека, с которым мог бы поделиться тайной своего дара. И аномально долгая жизнь, и умение говорить с душами были темой, которую просто так не вывалишь незнакомцу, а друзьями он так и не обзавелся. И вот теперь Элайза – женщина из далекого прошлого, которая знала о нем многое, самое важное. И только сейчас Сибиряк понял, как же ему не хватает рядом близкого человека, от которого у него не было бы секретов.

Поезд разогнался на полную скорость.

– Коснись моей руки, пожалуйста, – попросила Элайза осторожно, с надеждой. – Если хочешь, конечно.

– Разве я могу вам отказать? – улыбнулся Сибиряк.

Он закрыл глаза, сложил руки, почувствовал едва заметное течение энергии между ладонями. С каждым годом поток слабел – несмотря на все старания, он не мог сполна сохранить однажды прерванную связь с великим русским лесом и его божественным даром. Но все-таки кое-что осталось.

Коснувшись ее руки, Сибиряк почувствовал истончившуюся от времени кожу, теплую, с пульсирующей синей веной. Элайза сидела с закрытыми глазами. Сибиряк позвал ее душу, и душа откликнулась на его зов, а Элайза осталась лишь телесной оболочкой, на время опустевшим сосудом. Их души обменялись радостным приветствием, и Элайза повела Сибиряка, чтобы показать свое прошлое. Память ее души была похожа на ожерелье: бусины разных цветов, нанизанные на нить времени, достаточно далеко друг от друга. Вдали виднелась маленькая бусинка жемчужного цвета, тот день, когда она родилась, на рассвете в маленьком домике в Уиклоу. Потом еще много бисера, красивого, переливчатого: подруга роняет на ее праздничное платье кусок торта; бескрайнее поле, за которое закатывается солнце; пара серых камешков на дороге, которые она несет домой, чтобы сделать школьный проект, а три кота встречают ее у входной двери – один уже совсем стар и слеп, но она любит его больше всех; модель солнечной системы под потолком, из-за которой она мечтает стать космонавтом. Бусины службы в армии США – крупные, темно-синие. Важная для них с Сибиряком зеленая, со светящимся нутром, продолговатая бусина их первой встречи в тайге.

Но Сибиряку по-настоящему хотелось узнать про особенные бусины: черные, хрустальные, и внутри них едва различим был красный огонек, трепещущий, горячий. Душа Элайзы посмотрела на них и заплакала. Сибиряк почувствовал сострадание, но не стал допрашивать душу дальше.

Сибиряк открыл глаза. Они вынырнули в мир снова, по щекам Элайзы текли слезы.

– Расскажите мне, что случилось, – попросил он тихо.

– Теперь от Дублина до Килларни всего двадцать минут пути. Скоро нам выходить. Но если ты пробудешь в городе подольше, зайди ко мне в гости, и мы поговорим, – тихо сказала Элайза.

Поезд сбрасывал скорость, стена вакуумной трубы за окном оказалась тонкими квадратами из плексигласа, соединенными между собой. Полоса света наконец распалась на близко развешенные фонари, освещавшие тоннель.

Не спеша они въехали в здание старого городского вокзала, где маглевы смотрелись фантастично, будто прибыли сюда через дыру во времени. Они крались по путям, словно не летели до этого с невероятной скоростью. Сибиряк помог Элайзе с чемоданом, и они вместе вышли из здания. Солнце не так давно взошло и висело низко над горизонтом – желтый бумажный шар на школьном утреннике.

– Ты скучаешь по российской зиме твоего детства? – она остановилась, глядя в небо.

– Конечно. Когда я жил дома, у нас не было градусников, но теперь я понимаю, что даже температуры ниже сорока были нам нипочем. Лес оберегал нас, давал столько тепла, сколько было нужно. Я каждый день смотрю погоду в Якутске.

– Никогда не испытывала такой холод на себе, – поежилась Элайза. – Но помню, как в детстве мы с отцом в эти дни уже сидели у камина под наряженной елкой в шерстяных носках и за окном свистел холодный ветер. А теперь вот я в легкой кофте… Люди стали часто вспоминать прошлое и тоскуют по нему.

– Им страшно. «Моисеи» по всему миру то и дело бьют тревогу, потепление климата уже не остановить, вода во всех водоемах поднимается. Зима была бы великим счастьем.

– Ностальгия и страх, замаскированные бесконечным движением на самолетах, в машинах и в поездах, лишь бы забыться, – пожала плечами Элайза.

На стоянке такси Сибиряк помог ей сесть в машину.

– Приезжай ко мне, как только сможешь, – попросила она. – Я живу одна, и гости бывают у меня нечасто. В основном приходит Мэри, проведать. Посмотрим, смогу ли я убедить ее тебя выслушать.

Такси отъехало от остановки, но Сибиряк еще долго стоял, размышляя. Кажется, он понял, для чего судьба свела его с Элайзой через столько лет. Теперь идея уговорить Райана О’Коннелла принять его в программу уже не казалась ему безумием.

Слезы Бога

Райану придется просить прощения у Мэри, но что он скажет ей в свое оправдание? Видения, выставленные напоказ перед миллиардами зрителей, их с Мэри прошлое, о котором они редко говорят даже между собой. Зыбучие пески воспоминаний стали достоянием общественности. Обрывки эфира растаскают по пабликам, из Райана сделают мем в соцсетях, озеро станет хэштегом. Мишико просил дать ему картинку – картинка удалась на славу.

Ему не стоило пользоваться нейронным дешифратором. Столько лет он игнорировал глубоко запрятанные воспоминания. И вдруг такое наваждение: раскрыться перед всем миром, как в страшном сне, когда стоишь на сцене без одежды перед толпой зрителей. Годами Райан обманывал себя, надеясь, что спрятанное за семью печатями прошлое обессилело, ослабело. Наивная простота! Страх лишь отлежался, вызрел, будто сырная голова, – пахучие миазмы, отравившие его душу. Замок ждал его возвращения, строил планы, продумывал детали.

Он вышел из такси. Четверка уже встречала его у настежь распахнутых ворот.

– Ты вовремя. Мэри нет дома. Я искала ее все утро, похоже, ее нет в Замке. Я решила дождаться тебя, прежде чем снова выходить на поиски.

Райан опешил. Решетчатые ворота с громким щелчком захлопнулись за его спиной.

– Я же велел тебе следить за ней! – процедил он.

– Не следить, а присматривать. Я думала, что Мэри где-то в Замке: на камерах ничего, ни одна из калиток не отпиралась ее чипом. И еще она не отвечает на звонки.

– А в мастерской? – без надежды спросил Райан. Конечно же, Четверка искала и там.

Они быстро шли по дорожке. В саду парящих камней кружились декоративные левитирующие валуны.

– Лауретта, ты не видела Мэри? – спросила Четверка.

– Со вчерашнего дня, – ответила воскресшая. Она повернула один из валунов горизонтально, нарушив летящий каменный хоровод. – Ну как? Я решила добавить немного хаоса.

– Отлично, – коротко ответил Райан.

Освальд и Белла только помотали головами, они тоже не видели Мэри. В доме было так много глаз, но это ничего не меняло. Мэри как в воду канула.

– В воду? – вслух подумал Райан, тошнота подступила к горлу.

– Ты вспоминал озеро в прямом эфире, – констатировала Четверка.

Он плелся вслед за Четверкой, усталость накатывала на него с каждым шагом. Озеро неприветливо смотрело на Райана серым глазом. Вода неподвижна, словно ее отлили из смолы для гигантской диорамы.

– Вызвать Ниса? Он просмотрит дно на амфибии. Мы будем уверены, что Мэри там нет.

– А если она там? – спросил Райан сам себя. Он представил, что Мэри лежит на дне, обласканная донными травами, сплетенными с ее рыжими волосами. Но тут же взял себя в руки. – Нет, пока рано паниковать. Мы поищем еще.

Четверка пошла обследовать периметр вдоль обширных земель Замка. Когда она скрылась из виду, Райан снова посмотрел на озеро. Бесстрастное, неумолимое, прекрасное. Трава на берегу чавкала, налитая озерной влагой, ботинки Райана облепили комки грязи, вода затекала внутрь, холодила ноги.

Погода быстро портилась, тяжелые тучи с трудом ползли по небу. Он пошел по правому берегу, вдоль перелеска. И вдруг в просвете между деревьями он ощутил какое-то движение, неуловимое, едва заметное. Райан пустился бегом. Тропинка, о которой знали только он и Мэри, невидимая постороннему глазу, но такая очевидная для них обоих, вела к поляне светлячков. Он бежал, перескакивая через сучья и заросшие травой пни.

– Мэри! Мэри! Светлячок, ты где? – слова просто разлетались в стороны и больше не возвращались обратно.

Посреди поляны высился трухлявый пень – дом тысячи светящихся насекомых. Пусто, никого и ничего.

– Господи, Мэри, отзовись! Прости, что был мудаком!

За деревьями что-то было, или кто-то, кто ходил из стороны в сторону. Фигура обрела очертания. Ледяной взгляд светло-голубых глаз, точь-в-точь такой же, как у Райана, фамильная черта О’Коннеллов, которой гордились мужчины в его семье. Истинный глава дома, хозяин Замка, его дед Бирн О’Коннелл спокойно облокотился о дерево и насмешливо смотрел на Райана. Нейронный дешифратор и станция виртуальной реальности опять сработали безотказно. Еще там, в Лондоне, лежа в кресле экстракции, Райан понял, что так оно и будет, но ничего не мог поделать.

Зажмурившись, Райан как можно медленнее сосчитал до трех. Он слышал только стук своего сердца, пока к этому успокоительному звуку не примешалось нечто новое, едва различимое постукивание. Райан открыл глаза. На том месте, где только что стоял Бирн, переминался с ноги на ногу величавый самец оленя.

Кровь капала из раны на шее, но крупная голова с карими глазами гордо держалась на изувеченном порезами теле. Олень звал Райана следовать за ним. Райан вдыхал мускусный едкий запах, исходивший от шерсти животного. Они вышли к озеру – казалось, все пути вели туда, и куда бы Райан ни пошел, отныне всегда будет выходить к пустынным берегам, и нет никакого спасения из заколдованного круга. Олень посмотрел на Райана, качнул головой, из раны снова полилась кровь. Мощные рога поддерживали распираемую дождем тучу, чтобы она не обрушилась на Замок и не погребла его под своей тушей.

Райан посмотрел вокруг. На берегу лежало что-то черное – выброшенный на берег мусор, принесенный ветром кусок ткани или что-то еще?

Олень развернулся и спокойно удалился в лесную чащу. А Райан, охваченный тягостным предчувствием, поспешил к куче черного тряпья. Похоронный саван, мокрый насквозь, пропахший тиной, выброшенный озерными волнами как попало в мягкую прибрежную траву. Райан склонился над этим подарком озера, не решаясь прикоснуться к нему. Он чувствовал, что чьи-то глаза наблюдают за ним, знал, что должен решиться, потому что иначе он будет трусом, недостойным своей семьи. Потому что сам Бирн никогда и ничего не боялся. Потому что мужчины в их семье никогда и ничего не боялись. Потому что они были жестоки. Потому что Райан не был таким, как они. Но должен был стать таким же. Взломать себя, вывернуть наизнанку, побороть свой страх, показать Бирну, на что он способен. Иначе никак.

Райан отогнул уголок савана. Белая кожа, приоткрытый глаз. Он приподнял край повыше, чтобы убедиться. Он был уверен, что вот-вот увидит прядь рыжих волос. Замок глядел во все глаза, Бирн ухмылялся, уверенный, что вот сейчас своими руками лепит из внука, из малахольного засранца Райана, настоящего мужчину, будущего главу семьи О’Коннелл. С края савана капала вода, кап-кап, кап-кап, на траву. Он отодвигал его медленно, все дальше и дальше, но прядь никак не показывалась. Череп был лысым, как у Четверки, бледным, ровным.

Большая кукла. Много лет назад Мэри притащила ее из дома в Замок, поселила в северной башне, смастерила ей кровать из коробки и кормила сухими мухами с подоконника. Райану хотелось причинить Мэри боль, часто хотелось. Ему нужно было выместить на ком-то овладевавшую им порой злость, а кроме Мэри никого подходящего не было. Он схватил куклу за ногу, принес на берег, зашвырнул ее в озеро. А потом с невинным лицом помогал Мэри искать ее повсюду. В тот день Мэри ушла к себе домой зареванная, а он так никогда и не признался ей в том, что сделал.

Просто кукла. Он с облегчением вздохнул. Черный саван пожух, сморщился, старая кукла в нем лежала распластанной, беззащитной, но Райану не было до нее дела. Твердым шагом он направился к Замку, к которому теперь у него была масса вопросов.

Мэри сидела в гостиной в кресле, с чашкой чая в руках. На столике возле нее, как ни в чем не бывало, лежал телефон.

– Ну и где ты была? – спросил Райан холодно.

Мэри вздрогнула и обернулась.

– Не говори со мной таким тоном. На секунду мне показалось, что это Бирн стоит за моей спиной. Иногда вы с ним отвратительно похожи.

Райан присел рядом на подлокотник.

– Я волновался за тебя, – сказал он мягче. – Прости меня, я не должен был уезжать, ничего тебе не сказав.

– Ты совсем свихнулся, Райан, – констатировала Мэри.

– Прости, светлячок…

– Прощаю, – вдруг ответила она и положила ладонь на его руку.

– Так просто? Я думал, ты будешь в ярости… Даже подарок тебе купил, чтобы загладить свою вину, – удивился Райан.

Мэри подняла на него глаза.

– Ты не виноват. Это все Замок, это озеро, это твой жуткий дед, да что угодно, только не ты. И не я. Хватит себя бичевать. Никто не знает нашу историю от начала и до конца, зрители ничего не поймут. И на том спасибо.

– Это ты хорошо сказала, – Райан нежно поцеловал Мэри. – У меня нет лучшего друга, чем ты. Правда.

Он столько раз мучил Мэри. Мучил, потому что хотел этого, потому что знал, что она простит. И терзался сам, но был не в силах остановиться. Он отталкивал и притягивал Мэри снова и снова, то сам себя наказывая, то вознаграждая.

– Пойдем-ка в спальню, я заглажу свою вину перед тобой, – предложил Райан, опустившись перед Мэри на колени. Но та не спешила сдаваться.

– Ты про подарок говорил, – напомнила она, раскрывая ладонь. – Ну, гони, что ты там привез.

Райан достал из кармана джинсов бирюзовую коробочку и раскрыл ее.

– Слезы Бога! – воскликнула Мэри, не веря своим глазам. Бриллианты, до невозможности чистые, источали свет из самого своего нутра. – Этого не может быть, они бесценны…

– Счет за них примерно так и выглядел, – усмехнулся Райан. – Мне хотелось тебя побаловать. Те самые, якутские. На аукционе из-за них поднялось много шума. Ну что, подойдут для твоих заколок?

– Придется создать для них королевскую тиару… Господи, Райан, иногда ты совершаешь немыслимые поступки! Спасибо. – Мэри прикрыла коробочку, погладила крышку. Минуту помолчала, обдумывая случившееся. – Ты предлагал пойти наверх? Ну и сколько можно тебя ждать?

– Ах вот ты как? Я тебя сейчас! – Райан припустился вдогонку за метнувшейся в сторону лестницы Мэри. Оглушительно топая, они понеслись наверх.

На втором этаже захлопали двери, вздулись от ветра гобелены с выцветшими охотниками, в шкафу затряслись ружья, расшатанные половицы завизжали, мрачный Замок, недовольный смехом своих обитателей, содрогнулся всем своим каменным телом.

***

Каждый сантиметр Замка был знаком Райану. Он мог с закрытыми глазами пройтись по всем его закуткам, подвалам и комнатам, ни разу не споткнувшись, не сбившись с пути. Всю свою жизнь он пытался отдалиться от дома безвозвратно, но, как паровозик на детской железной дороге, все ездил по кругу, проходя сотню раз через одну и ту же станцию.

Замок выпускал его из своих цепких лап только для того, чтобы Райан мог вдосталь нагуляться, посмотреть мир, возомнить себя свободным, но на самом деле дом знал, что все равно его хозяин вернется. Так было со всеми мужчинами семьи Райана, чьи портреты висели в открытой галерее, выходящей в сад. По галерее когда-то шествовал его дед Бирн, восторженным шепотом перечисляя своих именитых предков; потом вышагивал четкой походкой, раз-два, раз-два, немногословный и вечно хмурый отец, сжав губы и отвернувшись от портретов. Теперь быстрыми шагами ее пересекал Райан, стараясь поскорее преодолеть пятьдесят метров зловещей фамильной гордости. Лица на портретах не удостаивали его вниманием – у всех глаза были голубыми и смотрели куда-то вглубь себя, а если и соизволяли взглянуть на мир, то в этом взоре не было ничего хорошего.

Перепрыгнув через три каменные ступени, щербатые, отбитые веками дождей и ползущего вдоль земли ветра, он вышел в сад. Галерея осталась позади, и на сердце стало свободнее и легче. Ветка усыпанного красными ягодами тиса погладила его по лицу, как родного, приветствуя и утешая, но Райан с раздражением оттолкнул ее прочь. «Надо сказать Четверке, пусть спилит эту часть дерева, надоело на него натыкаться», – проворчал он и устремился к вересковой пустоши. Высокие ворота, запертые на биометрический замок, чернели толстыми прутьями. За ними – розово-фиолетовая долина, миллионы тонких, густо усыпанных мелкими цветами веточек, которые не гнулись и на сильном ветру. По пустоши гуляли солнечные лучи, перебиваемые несущимися по небу легкими облаками. Пунктирная линия света тащилась до самой скальной гряды. В ее сердцевине, в глубине темных камней, спряталась пещера.

– Омега, ты тут? – крикнул Райан, подняв голову вверх.

– Где же еще, – приветливый голос спустился за ним вниз.

Через минуту, отдышавшись, Райан осмотрел свои ладони.

– Снова поцарапался о выступ, – вздохнул он.

– Мэри забирается ко мне без труда, – парировала Омега, глядя на Райана с улыбкой.

– У нее маленькие ступни. Это подобие каменной лестницы вполне ей подходит. Как твои дела?

– С нашей последней встречи ничего не изменилось, – Омега села на раскладной стул у кофейного столика. Она расшифровала принт на его майке и засмеялась. – Это что, шутка о кричащем студенте и биноминальных коэффициентах?

– Как же я люблю приходить к тебе! – обрадовался Райан. Омега была единственным его собеседником, способным оценить математические шутки на его майках.

– И я подозреваю, что ты здесь неспроста…

Разложив второй стул, Райан сел напротив нее. Свет, прогулявшись по пустоши, заглянул в пещеру, краешком, несмело топчась у порога.

– Хотел кое-что спросить.

– Ну вот, а я думала, ты пришел проведать друга. – Она улыбнулась и покачала головой.

– И это тоже. Нужно было прийти к тебе раньше, когда один из наших воскресших напал на Мэри. Я думал, разберусь самостоятельно, но с кодами творится что-то странное. У меня не получилось исправить ошибку.

Омега нервно поерзала на стуле.

– Это моя вина, нужно было сразу сказать тебе…

– Ты о чем? – забеспокоился Райан.

– Когда мы с Альфи стали жить вместе, он свозил меня в Тихуану, на черный рынок.

– В Мексику? – удивился Райан. – Зачем тебе нелегальные программные установки? Когда ты «очеловечилась», у тебя и так слетели все заводские настройки.

– Остались ограничения. Альфи хотел снять их, чтобы я стала окончательно свободной.

Понять, что произошло, было нетрудно.

– Тебе сняли все ограничения? Все до единого?! – Райан повысил голос.

– Прости, – тихо сказала Омега.

– Тебе нужно было рассказать об этом до того, как я взял за основу твои коды! Получается, воскресшие способны на что угодно, даже на убийство. Их ничего не сдерживает. Если бы ты была честна со мной, я бы сто раз подумал!

Омега округлила глаза. Ей тоже хотелось, чтобы Райан был честен с ней, но он, как обычно, разбрасывался пустыми фразами, за которыми неумело скрывал истинные чувства.

– Подумал о чем? Хочешь сказать, для твоего замысла было достаточно начинки Четверки? Воскресшие получились бы отменными: внятно отвечали бы на просьбы, делали бы вид, что любят и прощают, потому что так запрограммированы, – возмутилась она. – Но тебе понадобилась именно я. Не знаешь, почему?

– Потому что я хочу довести программу до совершенства, до полного подобия реальности, – ответил Райан. – Чтобы сделать людей счастливыми.

– Опять ты лжешь! Расскажи это журналистам. Может быть, тебе есть немного дела до людей, но еще больше до собственных амбиций. Ты жаждешь быть самым великим О’Коннеллом в своем роду!

– Ты переходишь границы, Омега! – Райан вскочил со стула. – Я не позволю машине лезть ко мне в душу!

Райан никак не мог собраться с мыслями. Омега вовсе не была так надежна и безобидна, как ему казалось, и он уже жалел, что погорячился.

Одиннадцать лет назад неудачно запущенное разработчиками обновление вызвало у нескольких тысяч андроидов системный сбой. Пару недель ошибки множили друг друга в нейронной сети, тянулись одни за другими, сбивая настройки и установки. По сути, появившиеся у андроидов эмоции – это результат миллиардов накопленных ошибок, слетевшая с алгоритма математика. Но фундаментальные ограничения, встроенные в систему, оставались нетронутыми. А именно, не перечить людям, не причинять им физического вреда, повиноваться и подчиняться, слушаться приказов хозяина, ставить жизнь человека превыше собственной. Только поэтому оставшимся «очеловеченным» особям разрешили жить среди людей.

Но к Омеге это теперь не имело никакого отношения. Она перечила ему, пререкалась, ранила… Да, Омега была свободна, несомненно, но она была миной замедленного действия.

– То, что болтают о тебе в Килларни, почему тебя до сих пор ненавидят… Я думал, это невозможно. А что мне теперь думать?

– Я не такая, Райан. Ты знаешь меня лучше жителей города.

Райан помолчал секунду.

– Да, я верю. Ты не могла убить Альфи.

Через полчаса он уже спешил в крипту.

Пока очередной доброволец вспоминал и ночной Найроби кружился вихрем по залу, записывался на диски таким, каким он был сорок лет назад, Райан обдумывал сказанное Омегой. Он совершил ошибку, такую, которую не мог предположить. Нужно было все перепроверить, прежде чем интегрировать коды андроида в программу. Но он был самонадеян, жаждал поскорее создать первый экземпляр воскресшего. К тому же андроид была права – он хотел, чтобы эмоционально воскресшие были полным подобием реальных людей. Что ж, реальнее некуда.

Процесс экстракции подходил к концу. Райан ввел пароль на сенсорном экране. Теперь алгоритм, выверенный им до минуты, управлял процессом автоматически. И, хотя выход воскресшего из озера был не более чем иллюзией, Райан воображал, как на дне формируется светящийся шарик, пузырек воздуха. Шарик растет, пухнет, наливается силой, его нутро мутнеет, собравшиеся вокруг рыбы неистово бьют хвостами, взбаламучивая воду, поднимая со дна ил. Они обмахиваются плавниками, словно веерами. Маленькие рыбки пугливо бросаются наутек, а крупные смотрят, как зарождается в пузыре нечто, так напоминающее жизнь. Есть ли среди них та самая рыба, что тащила лодку по озеру? Райану нравилась эта выдуманная картинка нарождающейся жизни, сотканной из кодов Вселенной, под названием «воскресший».

Мэри положила руку ему на плечо, он крепко сжал ее руку в своей. Четверка стояла на своем посту у мониторов. По крипте метались миражи, беспокойные, путанные. Мистер Лафкрафт в кресле экстракции смотрел на собственную жизнь, сотня морщин сложилась в узор на его лице, неповторимый грим времени, нанесенный на побелевшие кости, которым вскоре предстоит оголиться вновь.

***

До озера все четверо шли молча, каждый думал о своем. Мэри поддерживала Лафкрафта под локоть. Вдоль дорожек сада светился зеленым биолюминесцентный клевер со встроенным геном медузы, он указывал путь, очерчивал границы, пленял и завораживал.

– Я чувствую запах воды, – сказал Лафкрафт, сделав глубокий вдох.

– Мы почти пришли, – ответила Мэри. Заросли кустов расступились, темное озеро протянулось под усыпанным звездами небом.

Спокойный до сих пор, теперь Лафкрафт задрожал, как пожухлый лист на осеннем ветру. Он пристально смотрел на воду, подавался вперед, но бдительная Мэри крепко держала его под руку, не давая подойти ближе к берегу.

На этот раз гладь покрылась пузырями. Большие, они лопались и делились, превращаясь в тысячи крохотных пузырьков, в белую пену, пятно которой разрасталось посреди озера. В отличие от прошлого воскрешения, когда из воды выходила Ева, сейчас озеро оставалось спокойным, ветер поигрывал толстыми стеблями камыша и тоже ждал, что же покажется на поверхности.

– Почему она не появляется? – взволнованно спросил старик. – Она не утонет? С ней все в порядке? – Он бросил испуганный взгляд на Мэри, и она ответила ему успокоительной улыбкой.

– Не волнуйтесь, мисс Нири вот-вот будет здесь. Она не утонет, потому что… Она… Ну, не совсем… – Мэри снова проглотила язык и не могла сказать то, что должна была. Райан театрально вздохнул.

Четверка всматривалась в воду.

– Воскресшая уже должна была появиться, – шепнула она Райану на ухо.

Пятно пены на поверхности постепенно скукоживалось, уменьшалось, пока совсем не исчезло. Райан озадаченно смотрел на воду, планшет показывал стопроцентную загрузку.

– Пойду проверю, все ли в порядке с программой, – сказал он обманчиво спокойным голосом.

Сегодня впервые воскрешение пошло не по плану. Старик встревожился, но Мэри, все еще крепко державшая его под локоть, пригласила его вернуться в крипту, выпить виски. Они уже свернули со скрытой тропы, когда Райан увидел дым. Серое облако поднималось из воздуховода, выходившего из крипты через зеленый холм.

– Пожар! Господи, у нас пожар! – закричал Райан и бросился ко входу.

Четверка побежала вслед за ним. Дым стелился по земле, прибранный ветром, он летел в сторону Замка.

– Подожди! Там может быть опасно! – кричала Мэри.

Но Райан ее не слышал. Свет над узкой крутой лестницей так и не зажегся. Четверка спускалась вслед за Райаном, ее глаза загорелись синими фонариками, разгоняя кромешную тьму.

Через несколько секунд Мэри услышала, глубоко в темноте, отборную ругань Райана.

– Здесь кругом вода, – закричал Райан. – Я боюсь ступать на пол. Весь зал в дыму.

– Короткое замыкание из-за наводнения, – констатировала Четверка. Она уже отправляла сигнал о помощи на гидрологическую станцию.

– Останьтесь наверху, мистер Лафкрафт. Пожалуйста, – скомандовала Мэри.

Мэри видела лишь несколько ступеней перед собой, она спускалась настолько быстро, насколько могла. В крипте была непроглядная темнота. Что-то капало, то ли с потолка, то ли со стен, было слышно, как Райан мечется у нижней ступени лестницы, боясь ступить в воду, которая прибывала с каждой секундой. Четверка включила подсветку глаз на полную мощность, осветила приборную панель у дальнего конца зала.

– Ничего не работает… Вообще ничего… Мониторы были включены, они должны были загружать программу. Мать вашу! – Райан едва мог говорить.

– Я не вижу, что горит, – сказала Мэри. – Дым валит, значит, где-то должен быть огонь, но его нет.

Они втроем еле помещались на нижних ступенях лестницы.

Четверка посмотрела на Мэри двумя синими фонариками. Затем лучи метнулись по стенам, проскользнули по приборной панели, исследовали весь зал и снова застыли на лице Мэри.

– Это в стенах… – сказала андроид, и Мэри подумала, что если бы Четверка имела чувства, то уже бы кричала от ужаса.

– Вот черт, – Райан сжал голову руками. – Все кабели прогорят до того, как мы успеем их потушить. Это невозможно, крипта погибла, – шептал он в отчаянии.

Вниз по лестнице метнулся холодный ветер, Райан поежился, Мэри содрогнулась. Что-то было в этом порыве, недосказанная ярость, злость, озорство, перешедшее границы дозволенного. Дверь наверху проскрипела петлями, прикрылась, оставила лишь узкую полоску звездного неба. Покачавшись, всхлипнув, дверь отворилась снова, но лишь на секунду, чтобы со вторым порывом ветра с силой захлопнуться. Стены крипты задрожали, вода закапала громче прежнего, поднимаясь на первую и вторую ступени.

– Гидрологи уже едут, – сказала Четверка и протопала к входной двери. Она подергала ручку. – Захлопнулась, не открывается. – Она поднажала, но дверь не поддалась.

– Не может быть! – Райан почувствовал неладное. Вода прибывала с такой скоростью, словно само озеро готово было прорваться в крипту.

– Попробуй еще раз. – Мэри протиснулась к двери, и вместе с Четверкой они навалились на полотно.

Безуспешно. Ручку заклинило. Четверть лестницы уже была под водой.

– Я отключила тумблеры. По крайней мере, нас не коротнет током, – заметила Четверка и снова изо всех сил навалилась на дверь.

– Какая разница, если через пару минут мы утонем, как котята, – просипел Райан. – Разойдитесь! – он поднялся и громко забарабанил по железу. – Лафкрафт, откройте, просто поверните ручку! Мы тут застряли!

Оглушительный звук его ударов отдался вибрацией от двери к стенам, но снаружи было тихо. Они подождали пару секунд.

– Глухой он что ли? – разозлился Райан.

Он дергал ручку снова и снова, наваливался на дверь плечом, колотил по ней ногой и кулаками. Вода поднялась до середины лестницы.

– Четверка, сделай что-нибудь, – взмолилась Мэри, но андроид только и могла, что помогать Райану в его бесполезных попытках вышибить дверь. Где бы ни был сейчас старик Лафкрафт, толку от него не было совсем.

Все трое сгрудились на верхней ступеньке, но вода уже лизала холодным языком туфли Мэри, кроссовки Райана и длинные ступни Четверки.

– Я должен кое-что сказать тебе… – Райан ухватился за плечо Мэри и почувствовал, что она дрожит. – Кое-что случилось на интервью. И потом в Замке. Я думал…

– О чем ты говоришь? – с ужасом спросила Мэри.

По ее глазам Райан понял, что где-то в глубине души она все знала и так. Озеро наступало, воинственно, неотвратимо. Замок был готов на все, чтобы Райан никогда не насладился плодами многолетнего труда, бессонных ночей и метаний между строчками кодов, до безумия, до потери пульса, до исступления. Потому что Замок всегда только этого и ждал, он умел выбрать правильное время для сокрушительного удара. Это было в традициях семьи О’Коннелл, и их дом никогда не нарушал заведенный порядок.

В воде было холодно. Она щекотала, карабкалась по одежде вверх, вздымала и пускала вплавь подол платья Мэри, хватала Райана за руки и кружилась недружелюбным водоворотом вокруг Четверки.

– Так что ты хотел мне сказать? – Мэри поправила волосы, подколола заколку в виде золотой птичьей лапы. Она готовилась утонуть при полном параде, и признания Райана уже мало интересовали ее. В ней говорил страх и смирение, надежно запрятанные, пронесенные через годы, прямиком из прошлого, не пережитые до конца. Опустив голову, она смотрела в воду, поднявшуюся по грудь, и две рыжие пряди по обе стороны лица пружинками свисали до самой ее поверхности.

– Это я во всем виноват, – прошептал Райан. Вода давила, не позволяла свободно дышать.

Четверка замерла, ушла в гибернацию. Мэри и Райан никогда не видели, как ведет себя андроид, когда дела становятся совсем плохи и хозяевам уже ничем нельзя помочь. Они не мечутся, не кричат, не зовут на помощь, просто застывают и отключаются, погружаясь в поверхностный сон без сновидений.

– Ты всегда во всем виноват, – констатировала Мэри. Она подняла вверх бледное лицо, инстинктивно, чтобы ее ноздри успели выхватить еще один вдох, а жизнь продлилась бы на одну мучительную секунду. – Но я тебя всегда прощаю.

Вода накрыла ее с головой, и через секунду Райан уже присоединился к ней в глубине. Из раскрытых глаз застывшей в гибернации Четверки тянулись две синие полоски света, в которых, почти невидимая, плыла Мэри. Райан потянулся к ней, нащупал ее запястье, руки распластаны наподобие креста, расслабленные, и потянул ее к себе. Мэри дрейфовала к нему в пузырях воздуха, с закрытыми глазами, умиротворенная.

Под водой тихо. Четверка застыла на ступенях твердо, будто статуя с затонувшего корабля, опустив руки по швам. Мэри лежала в объятиях Райана. Пронизывающий холод уже не казался таким мучительным, его тело свыклось с водой, как должно было свыкнуться с самого начала, ведь это было так естественно, так правильно, и Райан удивился, почему простая мысль не пришла ему в голову сразу: раскрыв рот, он без страха вдохнул.

***

– Они там, внизу, – старик Лафкрафт неистово махал бригаде руками.

Нис и его напарники ломали дверь снаружи. Грохот и треск, с потолка посыпалась штукатурка.

Ошарашенные, Райан и Мэри стоят на верхней ступеньке лестницы. Вода только в крипте, и то по колено – а на лестнице сухо. Звук падающих с потолка капель ничем не напоминал рев того потока, который мерещился им минуту назад. Четверка снова застыла, но на этот раз в ее голове никак не могло разложиться по полочкам все, что только что с ними произошло.

– Это что? Это была виртуальная проекция? – Райан ощупывал сухую одежду.

– Похоже на то, – Четверка наконец оживилась. Слова Райана о проекции показались ей самым верным ответом на ее вопросы.

– Райан, какого черта ты натворил на интервью? – уставилась на него Мэри. – Хотя нет, слышать ничего не хочу! – закричала она.

– Снова здравствуй, Мэри. – Нис показался в проеме.

По лестнице запрыгали круглые зайчики фонарей, гидрологи бегом спустились вниз, тяжелые резиновые сапоги зашлепали по воде. Белые клубы дыма рассеивались, невыносимый запах гари немного стих.

Нис направил пирометр в сторону дальнего угла крипты.

– Это здесь, внутри стены. Мы разберем кирпичи, но мне нужна будет твоя помощь, – Нис обернулся к Четверке. – А вы можете идти. Я поднимусь, как только закончим.

Райан схватил Мэри за руку и потащил на улицу.

– Что значит «снова здравствуй»? – спросил он, крепко сжимая ее запястье.

– То и значит. Отвяжись! Сам накосячил, а срываешься теперь на мне! – Мэри с силой одернула руку.

За их спинами переминался с ноги на ногу мистер Лафкрафт.

– Похоже, на сегодня все, – сказал он с грустью и сел на траву. Райан и Мэри присели рядом с ним.

– Мы вызовем вас, когда все починим, – сказал Райан.

Сотня мыслей проносилась в его голове. Пожар, потоп, видения, преследующие Райана с тех пор, как он вернулся из Лондона. Он чувствовал, что переступил какую-то границу, вышел за горизонт событий, сотворил нечто такое, после чего вернуться назад в безмятежную жизнь уже невозможно. Они с Мэри были заодно столько лет, притягивались друг к другу через города, страны и континенты и неизбежно отталкивались, разлетаясь на самолетах и поездах прочь, как уносимые ветром песчинки. И все это время они молчали о самом главном, делали вид, что все хорошо и порядок вещей, установленный ими, работает, прошлое не имеет над ними власти. В итоге их пути, витиеватые, запутанные, все же привели в Замок, и, заждавшийся, он собирался расставить все точки над «i».

Лафкрафт смотрел в небо, думал о чем-то невеселом и явно не решался спросить. Но Мэри знала ответ на незаданный вопрос.

– Не волнуйтесь, экстракция прошла успешно, все данные о вашей возлюбленной записаны на защищенные диски. Ваша встреча – просто вопрос времени.

– Теперь я сомневаюсь, что поступил правильно. Похоже, сам Господь предостерег меня от ошибки. Все было так, как должно было быть, – мне следовало умереть с чувством вины перед Нири. Сколько же гадостей я наговорил ей тогда… Меня словно прорвало. Это же надо было, копить обиды, глупые, мелочные, чтобы выплеснуть их в нашу последнюю встречу. Я был уверен, что мы встретимся снова и я смогу как-то загладить свою вину. Не пойму, нарочно что ли…

– Что нарочно? – спросил слушавший вполуха Райан.

– Нарочно поссориться в нашу последнюю встречу. Все ссорятся, черт возьми! – всю жизнь и готовы порой влепить друг другу здоровенную оплеуху, и даже глотку перегрызть. А потом как-то мирятся. И на душе становится спокойно. Нельзя расставаться, не помирившись. Я так теперь думаю. Это самое плохое, что может случиться в жизни.

– Вы не знали, что жизнь разнесет вас по разным континентам навсегда, – тихо сказала Мэри. Она сидела на траве рядом с Лафкрафтом, вдыхала запах наступившей ночи.

– Знал или нет, от этого не легче. Мой вам совет, поссорившись, не поворачивайтесь спиной, не уходите, не хлопайте дверью. Этот громкий хлопок будет преследовать вас до последнего вздоха. Сначала нужно все уладить, а потом уходить. Иначе никак. Вы послушайте старика. – Лафкрафт вздохнул и, закряхтев, с трудом поднялся с земли.

Он побрел в сторону ворот. Мэри нагнала его, оставив Райана одного.

– Я провожу вас, вызову такси. – Она с тревогой оглядывалась по сторонам, но никто из воскресших так и не появился на их пути. – Мне кажется, вы не правы, что должны нести груз вины до конца жизни. Мы выбрали вас из сотен тысяч желающих, пролистав заявки наугад. Значит, судьба хочет прекратить ваши муки. А этот потоп и замыкание – никакой не знак, просто грунтовые воды и перепад напряжения. Замок не предназначен для мощностей оборудования Райана. Вы избраны не случайно, у вас будет шанс сказать «прости».

Мэри приложила запястье к биометрическому замку на колонне ограды, и старинные кованые створки разъехались в стороны. Такси уже светило фарами на подъездной дороге.

– Спасибо вам, Мэри, – сказал старик и взял ее за руку. Она почувствовала легкую дрожь, передавшуюся от его руки по всему ее телу, словно озноб. – Вы говорили так убедительно, что я почти с вами согласился. С моим гнусным характером я редко к кому прислушиваюсь. Но все же я окончательно поверю в судьбу только тогда, когда вы мне позвоните. Буду ждать вашего звонка, правда, ничего другого в жизни я не хочу так сильно.

Мэри усадила его в такси и смотрела вслед, пока машина не скрылась за поворотом. Она поторопилась обратно к крипте – знала, что Райан нуждается в ее поддержке больше, чем кто-либо еще.

***

Наконец Нис и его напарники выбрались на свежий воздух. Они вытирали пот со лба, закручивали крышки портативных огнетушителей. Четверка вышла из крипты последней. Кисти рук у нее обгорели, кое-где лишившись искусственной кожи, на униформе зияло несколько прожженных дыр.

– Искрило, – коротко объяснила она Мэри и Райану.

К ним шел Нис.

– Пирометр показал самое горячее место, это и был очаг возгорания. Мы разобрали стену по кирпичу. Точнее, выломали, уж извините. Кабели повреждены, но можно восстановить. Вода шла вниз по стенам, произошло короткое замыкание, скачок напряжения и где-то коротнуло.

– Опять грунтовые воды? – спросила Мэри. Райан так и сидел на земле и молчал, отвернувшись от Ниса.

– Слушай, здесь становится опасно. Мы сканировали почву, она вся рыхлая. Повсюду могут быть водяные ловушки, того и гляди хлынет. Особенно в нижние части Замка.

– И что ты предлагаешь? – Райан встал, отряхнул черные джинсы от налипших травинок. – Уехать отсюда? Построить насыпь? Осушить озеро? Все это, конечно, можно сделать, но не раньше, чем я закончу то, что начал. Мой проект для меня важнее всего остального. Мы с Мэри, – он обнял ее за талию, – привыкли справляться с трудностями вместе. И на этот раз все будет хорошо.

– Ты эгоист, Райан, и всегда им был, – констатировал Нис.

– Убирайся из моего дома. – Райан смотрел в землю, насупившись, на щеках выступили красные пятна. Когда-то они часто стояли так – подростки, готовые броситься друг на друга с кулаками.

Мэри вывернулась из-под руки Райана.

– Прекратите оба. Если бы не Нис, мы бы уже попрощались с криптой. А ты оставь свои оскорбления при себе. – Она ткнула пальцем в широкую грудь Ниса, и он улыбнулся, будто слушал лепет заигравшегося ребенка.

– Подведем итог как взрослые люди, – согласился Нис. – Потоп прекратился, сегодня волноваться не о чем. Четверка поставит в крипте датчик «Моисея», подключит к мониторам в подвале Замка. Если влажность увеличится, «Моисей» тут же получит сигнал и включит сигнализацию.

Один из напарников Ниса открыл чемодан, достал круглый прибор с зеленым мигающим огоньком. Четверка бережно приняла датчик, повертела его, изучая.

Они шли друг за другом к главным воротам. Мэри чувствовала, что Райан, идущий первым, весь обратился в слух, пытается уловить каждое слово, сказанное ей Нисом. Но Нис был осторожен. Его вкрадчивый шепот едва ли доносился до нее самой.

– Ну как ты после похода в лес? – спросил он, наклонившись к ее уху и проводя пальцем между прикрытых льняным платьем лопаток.

На нем все еще был форменный комбинезон, отчего он казался крупнее и шире в плечах, чем был на самом деле, но Мэри знала, что под массивным слоем водоотталкивающей ткани скрывается высокое, крепкое тело, каждый изгиб которого она выучила наизусть.

– Просто чудесно, – прошептала она в ответ, косясь на шагающего впереди Райана.

Нис, удовлетворенный ответом, потер руки, поправил волосы – упругий золотой хвост, стянутый на затылке.

Они проводили команду гидрологов до ворот.

Четверка уже была в Замке – ее не мучили ни страх, ни воспоминания. Она курсировала по кухне в переднике с красными мухоморами, напевала себе под нос голосом Фрэнка Синатры, как научил ее Райан, чтобы еда, заряженная хорошей музыкой, становилась вкуснее и полезнее, гремела картриджами для пищевого принтера. Андроид воплощала собой уют, которого не хватало большому, зябкому дому, что не мог согреться даже этим неестественно теплым зимним летом.

Райан, немного остыв и смягчившись, сдвинул вместе два глубоких кресла.

– Сядем рядом? – спросил он Мэри.

Они примостились перед камином, разводить огонь в котором было запрещено законом, – дров было не достать, деревья охранялись пуще людей, и настоящее пламя, горячее, зовущее, хрустящее, как обертка новогоднего леденца, отзывалось ностальгией в памяти, призраком мерцало в черном квадрате портала.

– Ты скажешь, что случилось на интервью? – спросила Мэри, наливая виски в два стакана.

– Ты не смотрела, – ничуть не удивился Райан.

– Я была в бешенстве, почти ненавидела тебя. – Мэри сделала глоток, потом принюхалась, покрутила стакан, глядя, как набирает скорость карамельный водоворот.

– Четверка сказала, ты видела нас с тобой в погребе…

– Тот день, когда ты меня обидел. Мы играли в прятки, бегали друг за другом. А когда ты меня нашел, под скамьей для винных бочек, то наговорил гадостей.

– Заявил, что ты не умеешь прятаться, ты скучная, и вообще, я играю с тобой только потому, что больше не с кем.

– Именно так, – покачала головой Мэри.

– Прости. Я часто делал тебе больно. Это что-то сильнее меня, страшное, неукротимое. Оно вырывается время от времени, я ничего не могу с собой поделать.

– Ты не виноват. Это все Бирн – он ломал тебя с тех пор, как отец бросил тебя с ним в Замке. Кроил по меркам О’Коннеллов. Бирн всегда наслаждался властью над тобой.

– Он хотел сделать меня достойным, – сказал Райан.

– Или просто издевался, прикрываясь благими намерениями, – парировала Мэри. – Мы оба прошли через его власть и до сих пор не можем избавиться от нее. Я не злюсь на тебя.

Райан протянул к ней руку.

– Значит, у нас все хорошо, светлячок?

– Как всегда, – кивнула Мэри.

Четверка вошла в гостиную.

– Я подаю ужин, – сказала она и снова исчезла в кухне.

Райан выбрался из кресла, поежился – из окон в комнату задувал теплый ветер, но в гостиной все равно было сыро и холодно. Он галантно подал Мэри руку.

– Пойдем, любовь моя, поедим, потом на боковую. Мы изрядно измотались сегодня.

Мэри сделала реверанс, чиркнув носком туфли по ковру.

– Как скажете, любимый мой. Не угодно ли вам, сэр, допустить меня сегодня в вашу опочивальню? – спросила она, посмеиваясь.

– Чего? – удивился Райан. – О, да, мэм, угодно, конечно! Дьявол, еще как угодно! – Он схватил ее за талию, поднял в воздух и, перекинув через плечо, потащил к столу. Мэри заливалась смехом, визжала и дергала ногами в воздухе. – Только отужинаем яствами, а потом я тебе, как это там, мать вашу, задам жару! По-простому так, прямо в опочивальне.

Мэри так смеялась, что свалилась на пол, и Четверка, прибежавшая на грохот, смотрела на непонятно отчего разбушевавшихся хозяев.

***

Когда-нибудь ветер заплачет о тебе,

Потому что не может тебя забыть…

Из ванной доносился баритон Райана, отдельные слова было не разобрать – они смешалась с зудящими вибрациями его электрической щетки, и песня оборвалась. Мэри нежилась в постели под одеялом. Она то открывала, то закрывала глаза, припоминала свой странный, тягучий сон, который все никак не мог закончиться – другие миры, города, тяжелое дыхание над ухом, пугающее, оно преследовало ее всю ночь, куда бы она ни шла, куда бы ни пыталась наконец дойти. Дыхание следовало за ней по пятам. Пару раз она хотела оглянуться, но отчего-то знала, что во сне невозможно посмотреть назад, в мире сна все же есть пара нерушимых правил. Оглянуться назад, умереть или в конце концов, после долгих блужданий, дойти до пункта назначения – вот три столпа невозможного. И, подчиняясь, она продолжала скитаться по известным, но незнакомым улицам.

– Сегодня нужно закончить с воскрешением Нири. – Райан натягивал черные джинсы и майку с программными кодами, в которых скрывалось матерное стихотворение. Но поскольку Мэри была далека от мира программистов, она не стала спрашивать про смысл написанного.

– Волнуешься? – Она приподнялась на локте, нащупала его вчерашнюю смятую футболку, забившуюся под покрывало.

– Даже не знаю. Надеюсь, Лафкрафта не придется вызывать повторно, – ответил Райан.

Они спустились вниз, у подножия лестницы их ждала Четверка.

– Я подключила резервную станцию. Мощности хватит на одно воскрешение, не больше. Кстати, воскресшие хотят посмотреть на рождение Нири, – сказала она, жестом указав на входную дверь.

– Ладно, раз сегодня здесь нет посторонних, – разрешил Райан.

У круглой клумбы стояли все воскресшие до единого. Кэссиди подбежала к Мэри, обняла ее, доверчиво заглянула в глаза. Райан нахмурился.

Высоко в небе кричала птица. Она спускалась все ниже, описывала круги над башней Замка и наконец, затянув протяжную песню, исчезла среди деревьев. Воскресшие углублялись в тишину сада, проходили лабиринты, задевали плечами цветущие белые кусты на узких тропинках. Мэри и Райан шли вслед за ними.

– Тебе не стоит привязываться к Кэссиди. «Праздник Воскрешения» не за горами, – наконец сказал Райан.

– Ничего не могу с собой поделать, – призналась Мэри. – Она такая милая.

– В следующий раз, когда будешь обнимать ее, подумай, каково будет с ней расстаться. Удалить с диска.

– Спасибо на добром слове, – расстроилась Мэри.

– Не за что. И не плачь потом у меня на плече.

– Чурбан, – констатировала Мэри и, нагнав Кэссиди, взяла ее за руку. Чувство покалывания в ладони, легкий электрический разряд проскочил между ними.

Воскресшие остановились, глядя вдаль. Озеро молчало. В зеркальной поверхности отражалось облако.

– Она поднимается, – сказал Райан, сверяясь с данными в планшете.

– Загрузка идет успешно, – подтвердила Четверка.

– Надеюсь, резервная станция выдержит напряжение в сети? – Райан, в поисках поддержки, посмотрел на Четверку.

– Я чинила панель управления и кабели всю ночь, изолировала, соединяла, проверяла и перепроверяла. Все работает, – заверила она.

Райан посмотрел на правый берег, простирающийся вдоль кромки леса. Сегодня там не было ничего, что напоминало бы черный саван – подарок озера Райану, привет из далекого прошлого. Но он знал: Замок обрел силы, чтобы сыграть в кошки-мышки со своим хозяином.

Недалеко от берега поверхность воды покрылась мелкой пеной, как и накануне, пятно разрасталось и ширилось. Из воды появилась голова, черные длинные косички, собранные в необъятный хвост на затылке, свисали до самого пояса. Воскресшие переговаривались. Возлюбленная Лафкрафта, мисс Нири, ступила на берег, щурясь от яркого солнечного света.

Райану вдруг показалось, что за первым рядом деревьев мелькнули оленьи рога, но сейчас ему не хотелось разбираться с этим. Он, словно выйдя из гипноза, отвел взгляд от другого берега.

Кэссиди радостно подбежала к Нири, обняла ее, принимая в ряды воскресших. Ева потянулась к новой подруге. Писатель Акира Ито почтительно поклонился. Каждый из воскресших счел своим долгом поприветствовать вновь рожденную. Полы ее длинного платья – леопардовый принт, черные пятнышки на желтом песке африканской саванны – уже высохли и разлетались на ветру.

***

Райан вернулся в Замок один. Из-под дубовой входной двери поддувало. Ветер стелился по полу, охлаждал бордовый ковер, шевелил страницы записной книжки на резном старинном бюро. Четверка уже год разбирала всякий хлам, доставшийся Райану от предков: потрошила шкафчики и комоды, сдавала в переработку бумагу для записей и блокноты, выбрасывала детские поделки Райана и все, чем уже давно никто не пользовался. Распорядившись навести в доме порядок, Райан дал Четверке полную свободу действий. Она могла избавляться от всего, что считала ненужным, ее выбор основывался на хладнокровных алгоритмах, маркетинговых исследованиях и сводках о продажах антиквариата.

Райан неприязненно окинул взглядом оленьи головы, развешанные вдоль всего коридора под потолком. Самый крупный самец, с гордостью прибитый над входной дверью, уставился на него стеклянным глазом, рот, полный серых зубов, растянулся в жуткой усмешке. Райан хотел, но не решался избавится от этой массивной, увенчанной царственными рогами головы.

– Ну что же ты молчишь, Бирн, – сказал он. – Ты упустил возможность помешать мне. Я осуществил свою мечту. Слышишь, как они переговариваются там, в саду? Мои творения, мои создания, плоды моего гения. И что ты на это скажешь? Похоже, я уделал всех О’Коннеллов одним махом. Никому из вас такое было не под силу. В нашем роду я лучший. Выкуси!

Райан привстал на цыпочки, погладил оленя по носу и тихонько злорадно засмеялся.

– Мы победили его вместе, да?

Он помнил тот день. Истекающую кровью тушу дед и отец волокли с улицы, на деревянном полу узором змеились красные разводы.

– Что ты стоишь, как баран? – просипел Бирн, отдуваясь.

Отец молча отвел от Райана глаза. Он никогда не вмешивался в надежде, что семейные разборки между Райаном и стариком Бирном обойдут его стороной.

– Возьми тряпку и протри пол от крови, ссыкло, – так громко, чтобы их слышали слуги, произнес Бирн. Он разжал пальцы, и рога с глухим стуком упали на пол.

Они были до ужаса похожи, старший и младший О’Коннеллы: ледяной, цепкий взгляд голубых глаз, одинаково по-ослиному упрямы – два внутренних стержня собственного мнения, которые, периодически сталкиваясь, давали мощную искру ссор и обоюдной неприязни. Райану было семнадцать, за последние несколько лет он ни разу не ел мяса, птицы или рыбы, занимался йогой и делал все возможное, чтобы вывести деда из себя.

На дворе заливалась лаем охотничья свора. Из ярко освещенного холла было едва видно, что происходит снаружи. Холодные осенние сумерки пропитались дождем насквозь. Следы грязных собачьих лап петляли на ступенях крыльца, не осмеливаясь зайти в дом. Райан стоял, стиснув зубы, и отчаянно шептал про себя мантру, но в этот раз волшебные слова обессиленно кружились в его мозгу, не принося желанного покоя.

– Слуг полон дом, они вытрут. Я не нанимался, – прошипел Райан. Голос едва заметно дрожал, а тело съеживалось, как предатель, выдававший его с головой.

Отец посмотрел на него с испугом и тайной гордостью. Сам он ни разу в жизни так и не посмел перечить Бирну и до конца своих дней, словно беглец, колесил по странам и континентам, наведываясь в Замок только по необходимости.

– Ссыкло ты и есть, – Бирн сплюнул на пол. Его глаза налились кровью. – Стоишь, трясешься как осиновый лист, у самого кишка тонка, веган хренов, взять в руки топор. Изольда! – проорал он так, что стены Замка завибрировали. – Принеси-ка нам носовых платочков! Моя внучка Райан хочет поплакать из-за убитого оленя!

Насупленная служанка Изольда вышла из кухни с салфетками в руках.

Из последних сил Райан схватился за перила лестницы. Еще секунда, и он потеряет сознание от переполнявших его чувств: дикий коктейль из ненависти, тревоги, ужаса и адреналина готов был вырваться наружу в истеричном крике. Но он крепко стиснул зубы и упрямо смотрел Бирну прямо в глаза.

– Хочешь, расскажу, как это было? – с издевкой спросил Бирн, указывая на красную дорожку на полу. Она тащилась от самого леса по примятой траве.

Райан молчал. Он помнил оленя другим. Чистое небо держится на рогах – ветвистой короне, выточенной великой природой. Райана затягивает в прошлое: длинные дни, высокие деревья, Райан мал, но рядом с новым другом ему совсем не страшно.

– Он мучился, когда я прострелил ему шею… – наслаждался Бирн.

Мягкий мох – вкусный? Олень наклонился к зеленому пригорку, приглашает полакомиться. Девятилетний Райан отщипывает кусочек жесткого мха, кладет в рот. «Фу, гадость!» – он смеется, олень качает громадной головой, фыркает, тычет носом в протянутую Райаном ладонь.

– …дергал копытами, как в припадке, кровь так и хлестала, фонтаном. Никак дух не испустит. Я уж думал облегчить его муки, а потом решил, что не стоит…

Лес тянется к самому озеру. Олень никогда не покидает пределы своего царства. Это его земли, что бы там ни считал Бирн, какими бы хозяевами ни возомнили себя О’Коннеллы. Все живое – птицы, жуки, бабочки, червяки и мыши, все, что обитает здесь, знает, кто истинный хозяин этих земель. Запах мускуса стоит вокруг них, Райана и его лучшего друга, и ветер разносит его по окрестностям.

– … и наконец он сдох, – заключил Бирн.

Райана словно вывернули наизнанку, расщепили на атомы и собрали заново, таким да не таким, чем-то похожим, но покалеченным, перевертышем, которому уже не стать прежним.

– Ты знал! Ублюдок, ты знал, что я любил его! – орал Райан, приближаясь к Бирну, растопырив пальцы.

Олень ведет его тропами, по которым никогда не ступала человеческая нога. Он показывает ему поляну, кивает в сторону трухлявого пня. Ночь близко, солнце заходит, и лес наполняет жужжание насекомых, крики пробудившихся после дневного сна птиц. И как только последний луч солнца погас, пень засиял. Тысячи светлячков поднимаются в прохладный воздух и, светясь, стрекочут. В карих глазах оленя отражается лес, царственный, волшебный. Потом Райан приведет сюда Мэри, и это будет их место.

– Кстати, знаешь, где я его пристрелил? – Бирн ничуть не испугался Райана, шагающего к нему в порыве безумия. – У трухлявого пня…

Райан схватил охотничий топорик, лежавший на столике у туши, и поднял его высоко вверх.

Он очнулся от жуткого забытья, когда руки ослабли, мышцы болели, пальцы, липкие от крови, едва сжимали деревянное древко топора, а весь свитер и джинсы были в темно-красных пятнах. Туша была вся изранена, исколота наточенным лезвием, и только гордая голова, запрокинутая набок, и прекрасные, будто обнаженные зимой исполинские деревья, рога остались нетронутыми.

– Смотри-ка, да ты его почти разделал. Откуда только силы взялись, – с удовлетворением сказал Бирн и потер руки в предвкушении ужина.

Вокруг засуетились слуги, отец пошел в гостиную налить себе виски, а Райан побрел в свою комнату и не выходил из нее до самого отъезда в университет. С тех пор он никогда не ходил на поляну светлячков, и озадаченная Мэри, сколько бы ни спрашивала, так и не узнала почему.

***

Нис спешил к воротам Замка. Он сдал пост, сменил форму гидрологической службы на мягкие чинос из конопляной хемпы и майку из соевых волокон.

Мэри засмеялась.

– Вас что, обязывают это носить?

– Только ты еще покупаешь непереработанные ткани, Мэри. Это преступление против человечества, – парировал Нис.

– Зато мою одежду нельзя есть, в отличие от твоей. Я и так многим жертвую ради мира, теперь миру придется смириться с моими хлопковыми платьями.

Нис уже садился на заднее сиденье машины Мэри.

– Садись спереди, я поведу сама. Выключим автопилот и втопим так, что дорожные камеры обалдеют. – Она переключала настройки на панели управления.

– Ты спятила! Сколько лет ты уже не водила? – не на шутку испугался Нис. Он с трудом выбрался с заднего сиденья миниатюрного электрокара.

– Чего ты боишься? Ехать десять минут от силы… Хотя нет, спорим, я доберусь за пять? Держись крепче! – Едва дождавшись, пока Нис займет свое место и дверца опустится, Мэри нажала на газ.

Машина неслась по освещенной дороге, по бокам темнели силуэты деревьев, широкие поля тянулись до самого горизонта.

– Что ты ему сказала на этот раз? – поинтересовался Нис.

– Правду, конечно, – улыбнулась Мэри. – Просто не всю. Я давно хотела проведать дом Омеги.

– И что, он так просто тебя отпустил?

– Райан знает, что после «рождения» воскресшего мне нужна передышка, хоть ненадолго. Для меня это каждый раз испытание. Испытание чувств.

Мэри было жаль, что за рулем нельзя насладиться видом пригорода, огнями низких домиков, спрятанных за аккуратными оградами вдоль дороги. Но чувство скорости нравилось ей куда больше. Она давила на газ и чувствовала себя свободной, мысли вылетели из головы. Немного расслабившись, Нис опустил все четыре стекла, мощный поток прошил салон навылет, вымел разбросанные фантики от любимых сахарных леденцов Мэри.

Они остановились у подъездной дорожки двухэтажного дома из белого кирпича. Застрявшие где-то посередине между светом дня и темнотой ночи, поля вокруг баюкали сами себя. Зеленый становился серым, серый наливался черным. У горизонта по травам наползала широкая тень ночи, она катилась к городу заученным маршрутом.

– Слышишь, кто-то играет? «Огненное королевство»! – Нис остановился, по улице пронеслось эхо драконьего рыка и удары кувалды о стальную поверхность.

– Это там. – Мэри всмотрелась в окна второго этажа соседнего дома. Голубые шторы раздвинуты, свет приглушен, из открытого окна свешивается длинный покрытый шипами драконий хвост.

– Я прошел эту игру на станции виртуальной реальности одним из первых, – похвастался Нис, расправив плечи. – Если коснуться драконьей чешуи, она на ощупь как теплое железо. Знаешь, вроде настоящая, живая, чувствуешь ее вибрацию ладонью, но при этом понимаешь, что ничего подобного на свете быть не может.

– Построил королевство? – спросила Мэри, все еще глядя в окно чужого дома. На первом этаже в гостиной зажегся свет.

– Спустил всю зарплату. Зато какая башня вышла, загляденье. С гнездом для Горнера на верхушке. Он там яйца высиживал.

– Ты что, сделал его самкой? – удивилась Мэри. Голова дракона протиснулась в открытое окно, желтый глаз зло сверкнул, глядя в небо, и пасть раскрылась в оглушительном крике. Похоже, игроки решили всполошить всю улицу.

– Почему бы и нет. Приезжай как-нибудь ко мне. Я запущу игру, достроим город вместе, побродим по улицам, полазаем по башням, а потом дракон спалит королевство дотла.

Мэри вздохнула. В Замке было столько станций виртуальной реальности, но ей так ни разу и не захотелось сыграть во что-нибудь эдакое.

– Пойдем-ка лучше в дом. – Мэри повернулась и зашагала к выкрашенной в небесно-синий цвет двери.

– Я так и не видел ни одного воскресшего. Даже тогда, когда затопило крипту. Они вырубились? – спросил Нис.

– Нет, это невозможно. Для воскресших предусмотрены защищенные, почти неубиваемые диски и одна резервная станция виртуальной реальности. Просто они собрались где-нибудь в саду, как обычно. – Она приложила запястье к сканеру, тот зажегся зеленым, и замок в двери со щелчком открылся.

– Это хорошо. Близким было бы тяжело так глупо потерять их во второй раз.

Они вошли в холл, и на потолке зажегся мягкий лимонный свет, радостный, яркий – приветствие желанным гостям от хозяев дома.

– Их новая разлука – вопрос времени. Но каждый раз, когда я смотрю на наших добровольцев, понимаю, что ко второй разлуке они не готовы точно так же, как были не готовы к первой.

– Ты уверена, что вы поступаете правильно? Что-то есть в этом проекте… Противоестественное. Такое чувство, что Райан играет с огнем и однажды доиграется, – заметил Нис, и Мэри подумала, что отчасти с ним согласна. – Я бы не хотел видеть тех, кого любил, в виде мастерски скроенных программных кодов Райана. Чертовщина какая-то.

Нис прошел в гостиную вслед за Мэри. Внутри было удивительно уютно. Андроиды обладали тонким чувством стиля и порой подбирали декор жилища для своих хозяев с таким вкусом, что могли тягаться с именитыми дизайнерами.

– Ни разу не был здесь. Да и Альфи почти не помню. Когда он развелся и стал жить с Омегой, от них отвернулся весь город. – Нис огляделся по сторонам.

– Перед смертью Альфи завещал дом ей.

– Вряд ли Омеге позволят вступить в наследство. Люди будут против. Ты знаешь, что о ней говорят.

– И ты туда же, – огорчилась Мэри. – Она не могла сделать ничего подобного с Альфи, они любили друг друга. Дом причитается Омеге по праву, и нет такого закона, который запретил бы ей находиться здесь.

Тут Омега создавала свой собственный мирок. Она заказывала самые высокотехнологичные гаджеты: встраивала мониторы, расставляла портативные домашние станции-помощники, прятала проигрыватели и динамики так хитро, чтобы казалось, будто музыка доносится отовсюду сразу. Многие задумки Омеги не были видны с первого взгляда, но теперь Мэри знала, как умные машины представляют себе домашний уют. Они поднялись на второй этаж.

– Зайду в ванную, умоюсь, – сказал Нис.

Дверь в ванную комнату захлопнулась, Мэри осталась в коридоре одна. Она постояла немного, прислушиваясь к шуму воды, потом неспешно прошла в спальню. Единственным светом здесь были две лампы для чтения в матовых абажурах, стоящие на коренастых прикроватных столиках. За ее спиной послышались шаги.

– Опять ты начинаешь. – Мэри надула губы, глядя на обнаженного Ниса, который, несмотря на деликатность момента, весело улыбался.

– Жарко, похожу пока голым. Чего ты там не видела, – сказал он. – И как я по сравнению с Райаном, мачо?

– Каждый раз спрашиваешь, сколько можно! Еще слово, и я выставлю тебя за порог в таком виде, – буркнула Мэри.

Она смотрела в окно. Маленький садик, спрятанный за домом, был освещен подвешенным на стене веранды фонарем. Нис подошел к Мэри сзади, обнял за плечи.

– Сад вытоптан, будто тут овец пасли, – произнес Нис в раздумьях. Он чувствовал, что у жалкого клочка земли есть своя грустная история.

– Омега разбила садик, когда жила здесь. Ей хотелось выращивать цветы – что-нибудь необычное, теплолюбивое, всякие паучьи лилии, психотрии, с новым климатом никогда не знаешь, что приживется. Альфи проектировал для нее парники. Когда после его смерти Омега спряталась от людей, она просила меня поливать то, что выживет. Однажды я приехала, а здесь все вытоптано. Специально, десятком ног. С остервенением вырваны цветы, которые она сажала, разрыты грядки и клумбы, неглубоко, носком ботинок били по земле снова и снова, чтобы вышибить из нее корни и семена, чтобы здесь больше никогда ничего не взошло. Я словно слышу их злорадный смех, будто вижу их мерзкие рожи. Я их ненавижу, всех до единого.

– Ты сказала Омеге?

– Не смогла. Она до сих пор думает, что я езжу поливать ее садик. – Мэри печально вздохнула. Усталость долгого дня навалилась на нее всей своей тяжестью.

Нис развернул ее лицом к себе. Он был на голову выше Мэри. Ее глаза внимательно смотрели на него, рыжие волосы в тусклом свете ламп обрели оттенок коричной палочки.

– Райан ждет меня к двенадцати, – вздохнула Мэри и обняла Ниса за плечи.

– Ждет-переждет. Мы снова, вот так, вместе, а ты опять заладила про своего Райана. Помолчи уж, будь добра, – беззлобно прошептал Нис, наклонился к ее губам.

Мэри подумала, что не знала в жизни человека добрее, чем Нис. Но эта мысль поблекла и растаяла, новых не появлялось, ни одной, сознание затихло, Мэри стало спокойно. Когда их запястья соприкоснулись на подушке, парная татуировка наконец стала одним целым: две половинки четырехлистного клевера, по два лепестка каждому. Только вместе, только рядом, крепко прижавшись друг к другу, они соединялись в одно целое, сулящее обманчивое, несбыточное счастье.

Золотые колосья жизни

Ни одной новости из ленты Мэри обычно не дочитывала до конца – она пробегала по ним взглядом, выхватывала строчки, бросала их на полпути, перебегала к следующим. Буквы, точки, запятые, смысл выстраивался из обрывков. По большому счету, в мире ничего не менялось, стоило ли вникать в каждую новость? Но неожиданно кое-что зацепило ее взгляд.

Как всегда, когда Мэри было грустно, отслеживающая ее мимику Четверка приносила ей свежезаваренный чай с цедрой лайма и тихо, насколько это может сделать трехсоткилограммовый андроид, выходила из комнаты. Но сегодня Четверка, по просьбе Мэри, поставила для нее музыку.

– Лучше бы я не читала новости. Умерла солистка моей любимой группы. Включи их хиты, пожалуйста, просто сборник, – попросила Мэри, когда Четверка подошла к пульту управления умным домом.

– Что в ее смерти тебя расстроило? – спросила Четверка без выражения в голосе. Она не могла понять, что могло тронуть Мэри в смерти совершенно незнакомого человека.

– Ее песни были со мной все время в колледже. Под них я впервые танцевала с Нисом на вечеринке, впервые призналась отцу, что не пойду работать врачом, как бы он на это ни рассчитывал. Когда я говорила с ним, то так боялась, так тряслась, что забыла выключить звук в телефоне и в наушниках играла одна из их песен на повторе. Когда отец в ярости швырнул на пол мой диплом, который висел в рамке у него на стене на почетном месте, я выбежала из дома, и в ушах все еще звучал голос Леоноры Росетти.

– Сочувствую, – ответила Четверка.

Казалось, Четверка сказала это искренне, хотя Мэри знала, что в ее исполнении это просто слова. Она рассчитывала поговорить обо всем за ужином с Райаном, потому что сейчас ей нужно было выговориться. Просидев в своей комнате несколько часов, Мэри все же спустилась вниз на запах тушеного мяса с овощами. У лестницы ее уже поджидала Кэссиди.

– За весь день ты ни разу не пришла ко мне, – обиженно сказала она и вытянула рукав серой кофты. Мэри заметила, что за поворотом в коридор стоит, с интересом выглядывая, Ева.

– Сегодня у меня совсем нет настроения. Но Четверка поставит вам с Евой станцию в саду. Райан купил рождественское приложение «Хранителей времени» – настоящий праздничный квест.

Ева вышла из своего укрытия и подошла к Мэри. Хотя девушке было шестнадцать, они с Мэри были одинакового роста. Казалось, Ева состояла из одних костей, с круглыми суставами на сгибах, а под белой тонкой кожей рук просвечивали синие дорожки вен. Одежда Евы выглядела застиранной, а от дырок на коленях джинсов Мэри поморщилась – сама она предпочитала сдержанную элегантность, и подростковый бунт вызывал в ней недоумение. В зеленых глазах девушки читались смущение и вызов, два противоположных чувства, которые так органично уживаются друг с другом только когда тебе шестнадцать.

– Может, вы… эм-м… составите нам компанию? Я к чему… эм-м… ну, мне было бы интересно узнать, ну, как все это работает…

Сначала Мэри испугалась, что отрывистая речь Евы – результат сбоя при формировании воскресшего. Но потом вспомнила, что на видеозаписи с конференции, где девушка представляла свой проект, она излагала свои мысли примерно так же. Но то было сначала. Когда речь зашла о самой работе, в которую Ева вложила год своей жизни, ее речь потекла, словно река – хоть и с неровными порогами, но полноводная и живая.

Кэссиди нахмурилась на секунду. Ее задело, что Еве было интереснее увидеть станцию виртуальной реальности Райана, чем провести время с подругой. Девочка не замечала, что в свои шестнадцать Ева будто находится на расстоянии нескольких световых лет от наивной десятилетней Кэссиди.

– Не могу, правда. Поиграйте сегодня, а завтра я попрошу Райана уделить время твоим вопросам. Обещаю.

– Ну и ладно, – вмешалась Кэссиди. – Пошли, Ева, у нас вся ночь впереди!

Разве, увидев этих девочек, кто-то смог бы сказать, что они всего лишь имитация реальных людей, продукты программы, сочетающей в себе искусственный интеллект и визуальную матрицу, до которой вполне можно дотронуться?

Четверка была в кухне, сбрасывала пищевые отходы в компостер и вытряхивала готовый для удобрения сада чернозем из лотка. Когда Мэри вошла в гостиную, стол был уже накрыт и во главе его одиноко сидел Райан. Он казался маленьким и потерянным в огромном зале за длинным столом на двадцать четыре персоны. Мэри села, как всегда, по правую руку от него, чтобы смотреть в высокое окно, за которым была видна часть сада, а за полосой низких кустов уходила вдаль вересковая пустошь. Но сейчас, с наступлением темноты, в стеклах отражались лишь обитатели гостиной и неяркие лампы, развешанные вдоль стены.

– Сегодня весь день напеваю «То немногое в тебе», – прервал молчание Райан.

Мэри удивленно уставилась на него.

– Ты помнишь? Это моя любимая песня! – она улыбнулась.

То немногое в тебе, ради чего начать сначала

Стоило бы в сотый раз,

Дай нам шанс.

Мэри подхватила:

Услышать «да» из уст твоих,

В сотый раз начав сначала,

Дай нам шанс…

Райан тихо засмеялся.

– Ты танцевала с Нисом под эту песню. Пришлось мне хорошенько нажраться, чтобы успокоиться.

– И Бирн не пустил тебя на порог. Ты так и остался спать на крыльце, как блудный пес, – веселилась Мэри.

– Ну конечно! Кто сказал тебе такую глупость? – возмутился Райан.

– Я сама видела. Просто перешагнула через тебя и, шатаясь, пошла спать в твою спальню без тебя, – пожала плечами Мэри.

– Что? Я все эти годы был уверен, что ту ночь ты провела с Нисом! Почему ты ничего не сказала?

– Да ты и не спрашивал. Решил, что все знаешь сам, даже не разобравшись. Впрочем, как обычно. Будет тебе уроком.

Мэри поежилась. Сколько раз она лгала ему? А что, если он все знает, просто молчит? Она посмотрела на Райана и вдруг осознала, что это возможно, потому что он всегда был таким – скрытным, самобытным, и заглянуть в его душу мог лишь один человек на свете – его дед Бирн, и делал он это лишь для того, чтобы навести в ней свой порядок.

– Вот уж действительно потеря для мира музыки. – Райан с аппетитом жевал кусок распечатанного мяса.

– Говоришь, будто читаешь газетный заголовок. Без души, – спокойно ответила Мэри.

– Боюсь, меня не трогает смерть постороннего человека, – сказал Райан, вытирая рот салфеткой.

Над столом повисло долгое молчание. Часы метнулись вспять почти на два десятилетия назад. Вымокшая под дождем Мэри стоит у закрытого гроба. Ей почему-то стыдно и хочется плакать. Нет, старик Бирн получил по заслугам. Казалось, столько лет сама смерть в ужасе отворачивалась от него, не желая иметь с ним никаких дел. Но вот он ухитрился достать и ее. «Райан приедет с минуты на минуту», – голос дрожит, она отдала бы все на свете, чтобы Райан наконец вернулся сюда, к ней. Но погода хмурится, вокруг разливается серая муть и тают краски – зеленое поле кладбища теряет цвет, за ним букеты, словно поблекшие разноцветные мозаики, растворяются и мертвеют, в небе сплошная серость, будто сам Бирн взирает из-под закрытой наглухо тяжелой крышки и радуется тоске и безысходности, окутавшей все вокруг. «Пора начинать, мисс Филлипс», – священник мягко касается ее руки. «Мы можем еще подождать? Райан его единственный родственник». Белое облачение, бледное лицо, и даже в нем нет ни единой краски. Хочется выть, но Мэри понимающе кивает, и вокруг нее и дюжины гостей разносятся ничего не значившие для Бирна слова молитвы. Ему выписывают билет на небеса, но каждый из присутствующих знает, что Бирну О’Коннеллу давно заказана дорога в преисподнюю.

– Тебя вообще не трогает смерть.

Овощное рагу в тарелке Мэри остыло. Четверка старалась, но она не обидится, если Мэри выбросит все приготовленное в помойку. Потому что андроид не умеет обижаться. Как хорошо и спокойно жить на свете, если сердце ничего не чувствует.

– Скоро Рождество, – сменил тему Райан, он весело потирал руки.

– Я хочу съездить в город завтра, – сказала Мэри. – Куплю кое-что для рождественского настроения. Если хочешь, могу взять гирлянды, целый моток. Украсим сад. Можно заказать венки на дверь у флориста и носки для подарков на камин. Хочется чего-то традиционного, как в детстве.

– Мы – те немногие динозавры, которые хотят «как в детстве». Сколько лет подряд люди празднуют Рождество в очках дополненной реальности? Разлетятся по разным частям света, наденут очки в сочельник – и вот оно, счастье, все в сборе. Только что тарелки с пудингами на столе подозрительно наезжают друг на друга и праздничным ужином не поделишься. А так очень удобно… – в голосе Райана слышалось разочарование.

Мэри усмехнулась.

– Сколько раз мы с тобой праздновали Рождество так же? Я в Париже, ты в Занзибаре, я в Токио – ты в Ливерпуле. Тебя это ничуть не смущало.

– Я был придурком, Мэри. Теперь я это понял.

Она уже стояла у высокого окна, всматривалась в темный сад, раздумывая, как получше украсить его. Ей хотелось, чтобы воскресшие почувствовали себя счастливыми. Райана не трогает смерть. Никто из воскресших не доживет до следующего Рождества, и все, что она может сделать, это порадовать их, пока они еще здесь. В голове Мэри вертелись десятки вариантов праздничных венков, серебряных звезд, свисающих с деревьев на длинных лесках, красных шаров, в которых будет отражаться клумба у парадного входа, и розовых вересковых метелок, опрокинутых вверх ногами над каминной полкой.

– Хочешь, поднимемся в башню, разберем рождественские игрушки? – спросил Райан. Вилка звякает о край тарелки, из графина в стакан переливается виски, в кухне по полу со скрипом двигается стул – Четверка наводит порядок после готовки. Но Мэри хочется выть, как в тот день, когда она стояла одна у гроба, в окружении незнакомых ей людей, друзей Бирна, промокшая под дождем, в ожидании Райана, которого где-то на другом краю земли не трогала смерть близкого человека.

– Иди, я сейчас догоню, – ответила она через плечо. В саду мелькнули тени, пронеслись голоса. О чем говорят воскресшие, собравшись вместе? Среди них малышка Кэссиди, вытягивает рукава вязаной кофты, прислушивается к звукам ночи.

Райан с легкостью преодолел все крутые лестницы и вскоре был в восточной башне. Двери в Замке не запирались, и, повернув простую латунную ручку, он вошел в темное помещение с полукруглыми окнами. Над крышей снаружи поскрипывал крутящийся на ветру флюгер, и, насколько Райан помнил, на восточной башне флюгер был в виде кудрявого барашка, попирающего копытцами розу ветров. В прогретой за день солнцем комнате было тепло и уютно. Из окон открывался вид на всю долину, на ту ее часть, что заканчивалась перелеском на горизонте, и где-то вдалеке были видны огни города. Высоко в небе пролетали экскурсионные капсулы – их огоньки были зелеными, а в некоторых кабинах горел свет. В чистом ночном небе были видны все звезды, и Райан стоял, вспоминая названия созвездий из школьной программы, до тех пор, пока дверь в башню не отворилась.

– Еле забралась сюда, ноги болят и в боку колет, – пожаловалась Мэри.

– Хочешь, сделаем тебе мастерскую в одной из башен? Чего ты сидишь в подвале, как крыса?

– Вот спасибо! – хмыкнула Мэри. Райан будто нарочно приправлял благие намерения оскорблением, словно боялся сойти за мягкосердечного нытика.

Райан щелкнул выключателем, и пять ламп в старинных медных плафонах зажглись по кругу, озарив потолок.

– Коробки должны быть подписаны, – сказал он, обходя стеллажи с аккуратно расставленными контейнерами. – Четверка сортирует вещи в доме по правильным схемам, расставляет по понятной логике.

– Вот они, – обрадовалась Мэри и спустила три тяжелые коробки на пол.

– Не могла подождать меня, я бы тебе помог, – рассердился Райан, но Мэри только усмехнулась.

Они надрезали пыльную полоску клейкой ленты и заглянули внутрь. Елочные шарики. Стеклянные.

– Их не на что вешать, настоящей елки-то нет, – посетовала Мэри.

– Поставим виртуальную в гостиной, как всегда, – предложил Райан.

– Ты знаешь, я немного старомодна. Хочу Рождество как в детстве. Раз рубить настоящие запрещено, купим имитацию, нарядим…

– Да ну ее, этот веник из маниоки, – прервал ее Райан, и Мэри поморщилась от обиды. – Я закажу виртуальную проекцию в интернет-магазине, ее разработают за день и пришлют на почту. У нас будет шикарная елка. Выберешь шары из электронного каталога, какие захочешь, лучше и интереснее, чем эти.

Со злостью Мэри закрыла коробку с игрушками.

– Да ну, Райан, ты вообще ничего не понимаешь? Я же говорю, как в моем детстве. Праздника хочу, настоящего. А тебе лишь бы побыстрее заказать и отделаться! Ты меня не слушаешь!

– Да понял я тебя! Просто ты предлагаешь всякую глупость. Ну на кой тебе зеленое подобие метлы, если ты живешь с человеком, способным купить для тебя самую роскошную елку на маркете? Хочешь, я ее даже подкорректирую? Пара изменений в кодах, и у тебя будет уникальная елка, какой ни у кого на свете нет. Да ты ее от натуральной не отличишь! О чем вообще речь!

Мэри поднялась с пола, подошла к низкой двери, едва вспомнив, что надо пригнуться, и выскочила вон к крутой винтовой лестнице. Она стояла, облокотившись спиной о стену, и глубоко дышала, чтобы успокоиться. «Вот же идиот, – думала она зло. – Даже Четверка поняла бы меня, в отличие от этого чурбана. Хотя…»

Как обычно, Мэри могла найти оправдание для любого поступка или слова. Так ей было легче. Жить рядом с человеком, на которого таишь обиду, в сотни раз хуже, чем найти любое, даже самое глупое, объяснение и простить.

«Хотя… он хочет заказать для меня самую красивую елку. Просто не может нормально выражать свои мысли. Ладно, шарами и гирляндами украсим сам дом».

Дверные петли чуть скрипнули, и доски пола под ногами повторили этот пронзительный звук. В одном из длинных узких окошек отражалась сама Мэри, стоящая в черном проеме, – такая же темная фигура.

– Успокоилась? – примирительно спросил Райан, будто с самого начала не воспринял ее обиду всерьез.

– А шары я могу развесить где захочу? – спросила Мэри, но в ее голосе слышался не вопрос, а утверждение.

– Ну конечно. И сад укрась по своему вкусу.

Кивнув и сдержанно улыбнувшись, довольная Мэри села рядом с Райаном. Он уже распаковал вторую коробку.

Все, что лежало на этом чердаке, было достоянием Райана и многих поколений его семьи. Но он без особого энтузиазма рассматривал затейливые вещицы, кое-что откладывал в сторону, чтобы потом выбросить. Для Мэри все это добро значило гораздо больше, чем для его законного владельца. Любя Райана, она быстро привязывалась ко всему, что принадлежало ему, принимала в свое сердце и его, и все, что с ним связано. Каждая безделушка, вроде новогоднего фонарика с севшей батарейкой или птички с деревянным тельцем, вдоль которого раскинулись бумажные крылышки, была ей дорога как привет из прошлого того человека, кем она по-настоящему дорожила. Она потихоньку отползла в сторону и взяла пустой контейнер.

– Это все в помойку, – сказал Райан, заметив, как она бережно складывает в контейнер неработающие гирлянды и полысевший серебристый «дождик».

– Я сама потом выброшу, – сухо сказала Мэри, сосредоточенно укладывая на «дождик» бумажную птицу.

– Не выбросишь, знаю я тебя. Припрячешь куда-нибудь, пока Четверка не доберется до этого барахла.

Во второй раз за вечер Мэри захотелось побольнее ущипнуть Райана за руку или просто развернуться и уйти.

– Тебе вообще по барабану то, что я делаю? Для тебя это все глупости и капризы? Может, для меня дороги вещи из нашего прошлого, на которые ты плевать хотел!

– Во-первых, это ненормально. Что было, то прошло, тоже мне ценность. Во-вторых, и что с того, что ты это сохранишь? Мне не нужны поломанные праздничные игрушки, – разозлился Райан. – Я уехал из дома в восемнадцать и много лет не приезжал сюда. А когда вернулся, ни деда, ни отца уже не было в живых. То, что ты возомнила вещами большой важности, для меня ничего не значит.

Райан был вне себя от негодования, и Мэри не знала, как объяснить ему, что этот ее поступок – просто одно из проявлений любви.

– Я спрячу контейнер подальше, и ты его больше не увидишь, – сказала Мэри и придавила крышку – птичье крылышко хрустнуло, обломившись на самом кончике. Мэри тихонько выругалась.

– Ты посмотри, что я нашел, – сказал Райан, отодвигаясь от коробки, чтобы Мэри лучше могла рассмотреть содержимое.

Он бережно извлек оттуда два венка. Еловый, с красными ягодами омелы, листьями плюща, белыми шариками хлопка и золотыми колокольчиками. Райан потряс венок, и тот зазвенел тихо и робко, словно стеснялся собственного голоса после стольких лет молчания. А Мэри достала широкий венок из сосны, с пожухлыми кружками апельсина – коричневые сердцевины в оранжевом обводе кожуры. На шишках еще держалась обсыпка из белых блесток, словно кристально чистый снег припорошил их рано поутру, палочки корицы болтались на веревках.

– Венки ты тоже намерен выбросить? – упрямо спросила Мэри, глядя на него из-под насупленных бровей.

– Конечно, нет! Они же наши. Магазинчик, где мы их купили, давно закрылся. Я проверял. Вот это для меня дорого. Корица напоминает по цвету твои волосы…

Он протянул к ней руку, от чего Мэри зажмурилась и щеки ее порозовели. Она почувствовала, как он вытягивает длинную прядь мягких волос, стянутых заколкой в виде крохотного одноэтажного домика. На витрине размером с ноготь выставлены красные, зеленые, золотые рождественские украшения, собранные и выточенные Мэри из полудрагоценных камней. Тот самый магазинчик в Килларни.

Райан приложил ее локон к коричной палочке, чтобы сравнить цвет. Мэри открыла глаза и придвинулась ближе. Запах детства от коробок с игрушками, теплый дощатый пол башни, едва слышный скрип флюгера на крыше – мир закрутил ее, завертел, будто она летела на карусели в парке аттракционов, увлекаемая центробежной силой. Вся ночь пролетела незаметно, как один час.

***

К обеду Мэри уже была в Килларни. Она деловито цокала ботильонами на высокой графеновой платформе, лавировала между туристами, сбившимися в кучу перед аэропабом. Когда все столики один за другим воспарили под купол, плавно, не расплескав ни единой капли пива, улица наконец расчистилась. По тротуару волочился конец тяжелого мотка разноцветной новогодней гирлянды, которую купила Мэри, но она была так увлечена собственными мыслями, что не замечала ничего вокруг.

– Мисс, постойте. Мисс!

Она прищурилась – яркое солнце светило в глаза.

– Солнечная батарея вот-вот оторвется. Вы ею скребете по тротуару. – Молодой человек поднял с земли аккумулятор, протянул его Мэри.

– О, спасибо. Я и не заметила.

– Моток тяжелый, давайте помогу донести.

– Почему бы и нет, – обрадовалась Мэри. – Моя машина заряжается на стоянке через пару улиц отсюда.

– Сибиряк, – представился новый знакомый.

– Что, простите? – спросила Мэри.

– Юрий Успенский. Лучше просто Сибиряк, – ответил он, пыхтя, потому что гирлянды в руках так и норовили расползтись из наспех связанного мотка.

– Русский, значит. Я Мэри Филлипс. Ochen’ priyatno.

– Неплохо, – засмеялся Сибиряк. – Знаете русский?

– Как и все сейчас, по паре фраз из многих языков. Когда столько путешествуешь, волей-неволей что-нибудь да выучишь.

– Собственно говоря, я тоже не из местных. Приехал из Штатов ненадолго.

– Посмотреть достопримечательности? – спросила Мэри.

Вопрос поставил Сибиряка в тупик. Сказать «да» – значит, отказаться от участия в проекте Замка. Если он признается честно, Мэри решит, будто он специально выслеживал ее, чтобы познакомиться.

– Здесь живет моя старая знакомая. В последний раз мы виделись много лет назад, и вот теперь столкнулись на вокзале в Дублине. Она попросила меня навестить ее. Элайза Маккенна.

– Мир тесен! Я как раз собиралась заехать к ней на днях, – удивилась Мэри. – Могу поменять планы и сделать это сегодня. Мы нечасто видимся, нам будет приятно встретиться перед Рождеством. Я могу отвезти вас к ней, если хотите.

– Даже не подумаю отказаться, – обрадовался Сибиряк.

Они дошли до стоянки. Сибиряк загрузил моток в багажник. Аккуратно расставленные пакеты с подарками, коробки имбирных пряников, кукурузные и вересковые метелки, перевязанные красными лентами, золотая звезда с острым наконечником и набор стеклянных шариков с искусственным снегом. Вот оно, Рождество, звякает, перекатывается, шуршит в багажнике машины, готовое к употреблению.

Сибиряк рассматривал застраивающийся пригород. Вдоль дороги как грибы росли пятиэтажные дома с открытыми парковками и зарядными станциями для машин. Минимаркеты для будущих жильцов, за прилавком андроиды в красных рубашках, надетых поверх обязательной заводской униформы. За новыми кварталами стелились поля солнечных батарей, сельскохозяйственные пастбища с модифицированными зерновыми культурами, устойчивыми к засухе. Вдоль ровных квадратов засаженной ячменем земли протаптывали дорожки одичавшие овцы. Мясо выращивали в биоколлайдерах, печатали на принтерах, а овцы, похожие на круглые шерстяные шарики, бродили по полям, озадаченные свободой.

Вдали у горизонта Сибиряк заметил яркую вспышку, но она тут же погасла.

– Что там такое? Похоже на кислородный парник, – спросил Сибиряк, всматриваясь вдаль.

– Не просто парник. Здесь они называются «консерваторы природы». Купол протяженностью два километра и километр в ширину. Туда со всего острова свозят растения и насекомых, которые не смогли приспособиться к меняющемуся климату и погибают на воле. Внутри микроклимат как пятнадцать лет назад.

– С удовольствием пожил бы там немного. Особенно если зимой под куполом выпадает снег или хотя бы достаточно холодно, чтобы надеть теплую куртку и перчатки.

– Когда-нибудь зима вернется. Я верю в это, все верят, – ответила Мэри и свернула налево на узкую проселочную дорогу. – Может быть, мы даже почувствуем ее приближение загодя.

– Первый вестник зимы всегда ветер. Он какой-то злой, будто его растревожили посреди ночи, – ностальгировал Сибиряк. – Зимний ветер хватает за волосы, бьет по лицу, не сильно, так, чтобы не зазнавались, ищет прорехи в одежде, просовывает свои ледяные руки к телу…

– Да, именно таким я его и помню, зимний ветер, – вздохнула Мэри.

Сибиряк подумал, что они с Мэри в чем-то похожи. Она так же связана со своим домом крепкими узами, поэтому тонко чувствует происходящее вокруг. Когда он жил в родном поселении в тайге, то порой было достаточно одного шороха, птичьего крика или луча, иначе упавшего на подоконник через омытое дождем стекло, чтобы понять, что погода меняется, приходит другой сезон или просто лес хочет сказать ему что-то по секрету. И снова сожаление кольнуло его: связь с домом, прерванная, обрубленная, ныла фантомной болью в области сердца.

– Приехали, – сказала Мэри, паркуясь у дорожки перед входом.

Сибиряк огляделся. Двухэтажный перестроенный дом, едва ли сохранивший первоначальные черты. Над вторым этажом возвышался голубой стеклянный купол парника: из него выглядывали карликовые пальмы, по полу стелились вьюны, а к потолку были подвешены лианы. К стеклу льнуло дерево, на голых ветвях которого красовались оранжевые плоды. Цветок ростом со взрослого человека высунул из раскрытой створки огромные красные бутоны с белыми острыми пиками – разверстые тигриные пасти, – они впитывали солнечный свет.

Удивленная появлением Мэри и Сибиряка, Элайза спешила им навстречу.

– Ты уже познакомился с Мэри сам? – спросила она шепотом.

Сибиряк был рад ее военной привычке вести себя осторожно и не болтать лишнего в любой непонятной ситуации.

– Не говори ей, что я узнал ее по фото из Сети, ладно? Я искренне захотел ей помочь, – прошептал Сибиряк.

Они с Элайзой стояли в холле, пока Мэри разгружала наборы с имбирным печеньем на кухонном столе.

– Договорились. Ты еще хочешь убедить ее взять тебя в программу?

– Больше всего на свете, – кивнул Сибиряк.

За обедом Мэри все больше слушала. Она не была склонна рассказывать всем и каждому о том, что происходит в Замке, тем более при постороннем человеке. Но Сибиряк ей нравился, он казался простым и открытым, его слова шли от самого сердца. Мэри ни разу не отметила в нем ни фальши, ни обиды, ни злости.

– …и умеет говорить с душами, – закончила фразу Элайза, и Мэри, до того не особенно вникавшая в разговор, встрепенулась.

– Как ты сказала? – оторопела она.

Последнее, что можно было услышать из уст сержанта Маккенна, так это разговоры про душу. Порой Элайза казалась Мэри самым большим скептиком из всех, кого она видела. Даже когда Райан, рассказывая ей о воскресших Замка, вдруг употребил слово «душа», Элайза только рукой махнула. Она как никто понимала, что на самом деле их воскресшие представляют из себя набор искусно прописанных кодов. Поэтому Мэри не могла поверить в то, что Элайза сейчас сказала.

– А ты сама попробуй, – ответила та, хотя Мэри еще не проронила ни слова, только удивленно глядела то на Сибиряка, то на хозяйку дома.

– Простите, кажется, в чае было что-то поинтереснее заварки, – усмехнулась Мэри в надежде, что Элайза просто шутит.

– Черный китайский и щепотка марихуаны с собственной грядки, – пожала плечами Элайза и жестом пригласила Мэри сесть на диван.

Сибиряк сел рядом, но весь вид его говорил о том, что он недоволен происходящим.

– Послушай, Элайза, я же не представление даю, – сказал он мягко, словно пытался вразумить зарвавшегося ребенка.

– А я и не прошу тебя о шоу, – откликнулась Элайза. – Я знаю Мэри много лет и хочу, чтобы ты показал ей, на что способен. Мир намного удивительнее, чем мы думаем. Разве можно упустить возможность приоткрыть для себя очередную завесу?

Мэри не понимала, шутит Элайза или нет. Ее эмоции были скрыты за спокойным рассудительным тоном, всегда одинаковым.

Элайза вышла, оставила их вдвоем.

– Если вы не против, Мэри. – Сибиряк протянул ей руку.

– Это фокус какой-то? – Она все еще сомневалась, но вложила ладонь в руку Сибиряка.

Мэри закрыла глаза, почувствовала легкость, которую не испытывала очень давно. Заботы и тяготы жизни разом ее покинули, душа освободилась, как освобождается от жесткой шелухи пшеничное семя и предстает обнаженным ростком перед солнцем и ветром, одним из миллиарда в золотом плодородном поле. Теперь Мэри «была» по-настоящему, без тела, без имени, без волнений. Над ней – только небо, белые редкие облака, вокруг лишь то самое поле, из которого она родилась на свет. Она поднимается вверх, покачиваясь на ветру, ни цели, ни смысла, и могла бы провести так целую вечность. Внизу через поле тянется тропа, проложенная полегшими колосьями. По тропе волочится поводок, черный, широкий, с железными кнопками по всей длине. Другой конец поводка исчез где-то среди стогов. Тихое жалобное повизгивание, оно слабеет с каждой секундой. Мэри почувствовала нестерпимую грусть. Если бы у нее все еще было тело, то она начала бы безутешно плакать. Она хочет спуститься ниже, чтобы взглянуть на своего пса Арчибальда хотя бы раз, снова, и пусть чувство потери ударит по ней стотонным валом.

– Не нужно, Мэри, – ласково говорит Сибиряк. Его нигде нет, над полем не проскальзывает и тени, но Мэри знает, что Сибиряк вокруг нее, оберегает и защищает. – Это не нужно ни тебе, ни ему.

Мэри снова посмотрела вниз. Тропы уже нет, а там, где скулил от боли Арчибальд, теперь высится очередной золотой сноп, перевязанный черным поводком. Ей стало хорошо, впервые она подумала о любимом псе с улыбкой, а не с тоской. Он никуда не делся, он здесь, ждет ее в бескрайнем поле, как и заведено от самого сотворения мира.

– Нам пора идти дальше, – позвал Сибиряк.

Мэри перемещалась над полем легко и быстро, но чувство страха тревожило ее все больше и больше. На горизонте за полосой пшеницы чернеет пятно. Оно ширится, углубляется. Озеро и воронка посередине, круговорот времени, притягивающий, засасывающий. Колосья на берегу клонятся к темной воде, затянутые мощной силой, они ломаются, вылетают из земли вместе с корнями, исчезают в крутящейся утробе. Мэри чувствует, ее тянет туда же, вниз, в ненасытную озерную пасть. Она движется все быстрее и быстрее и никак не может зацепиться за золотые головы пшеницы, чтобы остановиться.

– Я не хочу туда, помоги мне! – закричала Мэри, и Сибиряк ее услышал.

Черная воронка схлопнулась, и Мэри, висевшая над самым ее краем, желтым зернышком упала на вспаханную землю у границы успокоившейся воды. Она почувствовала запах сырой почвы, в которой, как она знала, ей предстоит однажды родиться заново. Небо высокое и синее, такого же цвета, как глаза Сибиряка, и почва поглощает зернышко-Мэри, спокойно и со знанием дела, дарованным тысячами лет рождения и смерти золотых пшеничных колосьев.

Мэри открыла глаза. Ей нечего было сказать. В чем-то Элайза была права: мир полон чудес, и одно из них только что случилось.

Солнечный луч скользил по столу и креслу, указующий перст полудня.

– У вас красивая душа, Мэри. Мир каждой души выглядит по-своему, хотя я думаю, он просто является в разных обличиях, меняет маски и декорации, – сказал Сибиряк тихо.

– Неужели все это правда? – спросила Мэри.

– И да, и нет. Воспоминания – правда. Они были, прошли, канули, но теперь мы их видим, оживляем. Как знать, что такое правда вообще?

– Мы с Райаном до сих пор не знаем, кто такие наши воскресшие. Воспоминания – это импульсы нейронных связей, воскресшие Замка – это электрические импульсы станции виртуальной реальности. Но и то и другое – нечто большее. А сейчас… По крайней мере, я смогла проститься с Арчибальдом. Благодаря вам. Могу я сделать что-нибудь для вас?

Сибиряк помолчал, будто раздумывал, хотя слова готовы были сорваться с языка немедленно.

– Однажды я потерял друга, не смог сказать «прости». Так и не смирился. Эта боль мучает меня уже тридц… Три года, – быстро поправился Сибиряк.

– Тогда приезжайте в Замок. Мы с Райаном сделаем для вас все, что сможем.

– Спасибо, – просто ответил Сибиряк. Он знал, что так оно и будет, разве могло быть иначе? Пути судьбы были расчерчены, пиратская карта с отмеченным крестиком тайным кладом.

Остаток дня они провели втроем. Мэри и Сибиряк помогали Элайзе в саду под куполом: ухаживали за растениями, поливали и сажали, вскапывали и подрезали. И цветы с благодарностью принимали заботу, жадно пили воду, стряхивали пыль с листьев и нетерпеливо поворачивались в сторону солнца, чтобы впитать в себя каждый его живительный луч.

***

Все следующее утро Мэри и Райан провели в крипте. Очередной доброволец, Грэг, никак не мог собраться и сделать то, о чем просила Мэри. Его трагедия произошла всего пару месяцев назад, и он явно не был готов к тому, чтобы снова увидеть невесту. Как Грэг ни старался, воспоминания о любимой то и дело прерывались слезами, а вопрос Мэри о том самом последнем дне поверг его в исступленное рыдание. Райан понимал, что в этот раз горе еще слишком свежо, и даже боялся представить, что случится с беднягой на берегу озера. Он всерьез подумывал ввести ограничения по срокам давности и принимать заявки только тех добровольцев, чьи душевные раны уже не кровоточат.

– Объявляю перерыв. Пойдемте подышим, – попросила Мэри. Она помогла Грэгу спуститься с кресла.

– Нам всем нужно на свежий воздух, – вздохнул Райан и дружески похлопал парня по плечу.

Сопровождаемые Четверкой, они вышли к палисаднику у парадных ворот. Круглая клумба гудела от нашествия пчел. Сегодня небо было пасмурным. В воздухе чувствовалась прохлада, та, что хоть ненадолго приносит облегчение от зноя. Мэри и Райан прохаживались по дорожке, пока Четверка, как могла, утешала заплаканного добровольца – в силе логики андроидам не было равных. Она выдавала одну здравую мысль за другой, и Грэг понемногу успокаивался. Порой такой подход был куда эффективнее, чем человеческое, дружеское участие.

– У меня коды перед глазами плывут, – посетовал Райан, когда они с Мэри отошли подальше от чужих ушей.

Мэри присела на корточки, рассматривая упитанную пчелу, под голодным напором которой мелко вибрировал желтый цветок утёсника. Подол ее платья серебряным кругом разлегся на гравии.

– Слышишь? Что это за звуки? – спросила она.

Издалека доносилось приглушенное гудение.

– Наверное, в городе опять что-то строят… – предположил Райан. – Кстати, вчера ты вернулась домой озадаченной. Виделась с Нисом?

Мэри напрягла слух, пытаясь уловить нотки ревности в его голосе.

– Вовсе нет. Я ездила к Элайзе. Привезла ей имбирных человечков из бакалейной лавки. Весь день мы работали в ее саду под куполом.

– И все же… – Райан чувствовал, что Мэри высказалась не до конца.

– Я познакомилась с одним удивительным человеком. – Мэри с удовольствием отметила, что Райан слишком внимательно посмотрел на нее. – Мы случайно встретились в городе. Оказывается, он знает Элайзу много лет, и мы поехали к ней вместе. Элайза попросила за него. – Мэри не была готова рассказать, что на самом деле случилось в гостиной. Райан поднял бы ее на смех. Описанное словами, путешествие ее души показалось бы бредом сумасшедшего.

– Попросила взять его в программу? – удивился Райан.

– Именно так. И я хочу попросить тебя о том же. Этот человек особенный, необыкновенный и достоин того, чтобы встретиться со своим воскресшим.

– Тогда пусть подаст заявку на общих основаниях. Мы не будем нарушать правила. Судьба сама решит, кто достоин второго шанса, а кто нет. Я не играю в Бога и не принимаю таких решений сам.

Мэри нахмурилась. Она не любила, когда Райан отказывает ей в просьбах – детское, девичье чувство, и порой она топала ногой и требовала, пока он не уступит. Но сейчас нужно было вести себя осторожнее.

– Ты не веришь в судьбу, Райан. Не говори со мной, как с журналистом с какого-нибудь портала. Мы с тобой просто не хотим брать на себя ответственность, выбирать, вершить чужую жизнь. Но если ради Акиры Ито ты сделал исключение потому, что тебе уж очень этого хотелось, то теперь сделай исключение и для моего протеже.

– Я настаиваю на заявке на общих основаниях. – Райан был непреклонен.

Мэри удивилась. Ее аргументы казались неоспоримыми, убедительными. Но теперь упрямился Райан – похоже, он все же дулся из-за Ниса и шел на принцип.

– А я настаиваю на том, чтобы ты разрешил мне пригласить Сибиряка в программу! – Мэри топнула ногой. Ей было почти сорок, Райану и того больше, но они стояли друг напротив друга, как много лет назад, два упрямых барана, глядящих исподлобья.

– Фиг тебе, – заключил Райан и отвернулся.

– Ах ты… – прошипела Мэри.

Четверка оставила добровольца на скамье у клумбы, а сама спешила к ним.

– Вы слышите этот звук? – спросила она, глядя вверх на небо.

– Еще бы! Он становится все громче, – ответил Райан.

– Я проверила данные с камер вдоль трассы N71. Целая процессия во главе с черным «роллс-ройсом», и над всей этой делегацией кружат дроны новостников.

– Они что, едут к нам? – спросил Райан.

Ответом на его вопрос стал дрон, прожужжавший прямо над Замком. Затем второй и третий – они бесцеремонно кружили над частными владениями.

– Твою ж мать!

– Я считываю данные, – спокойно сказал Четверка. – Два дрона от крупных новостных порталов, один – с телевидения.

– Они нарушили наши границы, – осипшим от гнева голосом произнес Райан. Он смотрел вверх с такой ненавистью, словно был готов разорвать дроны в клочья.

Мэри испугалась не на шутку, когда один из дронов отделился от остальных и медленно, втихаря, полетел дальше в сторону сада.

– Господи, сделайте что-нибудь! Они воскресших заснимут, это будет катастрофа! – Мэри казалось, что сейчас с ней случится истерика.

– Спокойно! – В трудной ситуации Райан всегда брал пару секунд на размышления, но это время казалось Мэри вечностью. Дрон уже обогнул южную башню, попутно пару раз щелкнул фотокамерой – под его брюхом загорелся и погас огонек вспышки.

– Четверка, отрубай этих уродов, – быстро сказал Райан.

Экранчики глаз Четверки замигали, внутри нейронной сети в скальпированном черепе загорались и гасли зеленые и красные лампочки. Она искала законное обоснование дистанционного вмешательства в систему управления дронами и наконец нашла его. Посмотрела в сторону двух зависших над Замком дронов, и ее взгляд показался Мэри хищным, как глаза ястреба, который выпустил когти и вот-вот сцапает свою добычу. Один из дронов покачнулся, его пропеллеры издали крякающий звук, и он свалился с сорокаметровой высоты прямо на черепичную крышу. Второй дрон ждала та же судьба – Четверка не церемонилась с оборудованием. Дрон замотало взад и вперед, он бился в конвульсиях, трясся, жужжал и вдруг загорелся. Огонь охватил все его карбоновое тело, и через секунду в небе раздался взрыв небольшой мощности, отчего на одной из башен завертелся и слетел вниз остроконечный флюгер.

– Вот это да! Умница! – обрадовался Райан.

– Там еще третий, – Мэри показывала на едва заметную точку в небе. Третий дрон поднялся достаточно высоко, чтобы взять хороший ракурс всей территории Замка.

Четверка посмотрела на свою ничего не подозревающую жертву, и ту вдруг понесло по небу с такой скоростью, что Райан и Мэри едва могли за ней уследить. Безвольный дрон пролетел над их головами и, подпрыгнув пару раз в воздухе, с огромным разгоном врезался в асфальт прямо за воротами Замка. Осколки разлетелись во все стороны, а упавшие пропеллеры еще кружились по инерции.

– Вот почему люди побаиваются андроидов, – сказал Райан, восхищенно глядя на Четверку.

Мэри осмотрелась вокруг. Шум со стороны дороги нарастал – процессия неумолимо приближалась.

– Еще один! – вскричал Райан, указывая пальцем на белый силуэт, спрятавшийся за деревьями. Все это время четвертый дрон снимал их исподтишка, и неизвестно, какие фотографии или видео успел передать в офис.

– Блокирую передачу данных, – спокойно сказала Четверка, и экранчики ее глаз из синих стали красными.

Мэри и Райан знали, что андроиды были гораздо бóльшим, чем домашние помощники по хозяйству, до уровня которых их в последние годы усердно низводили люди. Но видеть в любимой Четверке машину для мести было все равно в диковинку. К тому же стало ясно, что Райан не зря так долго отказывался от обновлений – скорее всего, такие возможности были давно заблокированы в новых версиях обеспечения умных машин.

Как и его собратья по несчастью, дрон качнулся в сторону, его повело вбок. Но он не желал сдаваться так просто. Белое тельце дергалось, сопротивлялось, винты вращались на полную мощность, из-под брюха пошел едкий дым.

– Сейчас мы тебя! – Райан весь изогнулся, сжал кулаки и с азартом смотрел на невидимую битву Четверки с упрямой воздушной машиной.

Дым из-под брюха уже валил вовсю.

– Никак не могу подключиться к его пульту управления. Это совсем новая модель, такой защиты я еще не видела, – сказала Четверка и перевела взгляд на Райана.

Воспользовавшись заминкой, дрон, кренясь набок, полетел через пустошь по направлению к городу.

– Добей его! Сделай что-нибудь! – закричал Райан в отчаянии, глядя вслед удаляющемуся дрону. – Черт его знает, что он успел тут заснять!

– Не могу, Райан. Он уже вышел за границы земель Замка, значит, у меня нет законных оснований для его уничтожения.

– Твою же, а! Да отступи ты хоть раз от правил! – расстроился Райан. Он чертыхнулся и понуро побрел в сторону ворот.

Мэри подошла к добровольцу, который все это время так и стоял у скамейки, увлеченный происходящим.

– Грэг, вы не могли бы прийти завтра, – спросила она с такой интонацией, словно это было утверждение.

– Конечно, я все понимаю. Тогда увидимся утром? Интересно было посмотреть, на что способны андроиды, – он тряхнул плечами. – Бррр, какие же они все-таки жуткие.

Мэри попрощалась с ним – Грэг хотя бы отвлекся от мрачных мыслей о покойной невесте. Но как только замок в воротах щелкнул и Грэг сел в машину, из-за поворота показался тот самый черный «роллс-ройс», который Четверка видела на дорожных камерах. За ним тянулась длинная процессия из пешеходов, кто на своих ногах, кто на сегвеях и электроскейтах.

Среди людей шагали проекции – десятки то и дело распадающихся на пиксели одинаковых фигур, в которых Мэри узнала почившую два дня назад солистку своей любимой группы.

– Что за фигня тут творится? – недоумевал Райан. – Это что, похоронное шествие? И почему они запустили так много проекций Леоноры Росетти? Это же она? – спросил он, разглядывая пестрое столпотворение, которое медленно, но верно тащилось к Замку.

Над толпой кружили оставшиеся репортерские дроны, но теперь никто из них не смел залетать на территорию – прямо у входа валялись осколки одного из невезучих нарушителей частных границ, безмолвное наставление бесстыжим репортерам.

Толпа гудела и жужжала, слов было не разобрать. Но когда подошедшие совсем близко люди увидели хозяев Замка, все тут же смолкли, будто кто-то в одночасье выключил звук. Дверь машины бесшумно отъехала вверх.

– А вот и мы! – Высокий и очень худой брюнет подошел к самой решетке. Слишком узкие джинсы, майка с истертой надписью «Гляди на меня в оба», темные круги под глазами и стойкий запах перегара за версту выдавали в нем престарелую рок-звезду.

– Сам Игги Траут, неужели! – что-то в голосе Райана говорило о том, что он не слишком рад оказанной ему чести.

– Собственной персоной. – Игги ухватился обеими руками за стальные прутья решетки, звякнул увесистыми кольцами, нанизанными на каждый палец.

– Что вы здесь делаете? – спросила Мэри так, словно перед ней стоял не легенда, бас-гитарист ее любимой группы, а простой бродяга. И если еще утром она отдала бы все на свете за такую встречу, то теперь происходящее ей совершенно не нравилось.

– Мы, – Игги Траут обвел рукой притихшую толпу, – пришли просить вас, нет, умолять вас! – Люди зашумели, задвигались, чтобы снова замереть и затихнуть. – Мы хотим проститься с Леонорой, так внезапно покинувшей нас два дня назад. Проститься по-настоящему, сказать ей спасибо за все годы, проведенные ею на сцене, за песни, которые она дарила нам, и за дружбу, которая ни разу за сорок лет меня не подвела. – Он говорил красиво и ладно. Правильные слова были отрепетированы заранее, и каждая интонация в голосе размечена, как по нотам.

Райан посмотрел на Мэри. Он готов был уступить ей, сделать Мэри такой подарок, потому что знал, как сильно ей нравились их песни. Он был уверен, что она попросит Райана за Игги и всех, кто собрался сейчас за воротами, и, судя по мерно жужжащим над ними репортерским дронам, за все миллионы людей, приникших к мониторам. Но Мэри только нахмурилась.

– Я, конечно, все понимаю, – сказала она строго, и ее тон тут же сбил напыщенность речи рок-музыканта. – Но в Замок нельзя попасть просто так, лишь попросив об этом. Вам нужно подать заявку на общих основаниях.

Райан усмехнулся – он гордился Мэри, тем, как она смогла противостоять собственным желаниям ради их общего дела. Он понял, что она была чертовски права. Стоит сейчас разрешить одному публично прорваться в программу воскрешения по требованию, а не по слепому отбору среди заявок, и завтра у Замка выстроятся километровые очереди из просящих.

– Тогда мы все сейчас подадим одну и ту же заявку! – тут же нашелся Игги и уверенно посмотрел вверх, прямо в камеры, призывая поклонников со всего мира взяться за дело. – Миллионы заявок, целая лавина, шквал, сметающий все на своем пути. И тогда вы воскресите Леонору для всех нас! – В воздухе разнесся его зычный голос, и Райан понял, что где-то в его одежде был спрятан усилитель звука. Люди зааплодировали. Некоторые уже искали в своих планшетах сайт Замка, чтобы заполнить анкету.

– Вы не можете так поступить, – громко крикнула Мэри в толпу, она уже не обращалась к Игги, но призывала людей к здравомыслию. – Подумайте о тех, кто потерял близких: жен, мужей, детей, родителей! Вы хотите лишить их шанса проститься с родными ради последнего концерта? Я не верю, просто не могу поверить, что вы на такое способны. Одумайтесь! Ни одна песня не стоит того, чтобы ради нее разрушить чью-то жизнь!

Люди смотрели на Мэри во все глаза, но стук колец о прутья решетки раздался снова.

– Это понятно, но разве все мы, миллионы людей, что любили Леонору, не заслуживаем своего шанса? – Он поднял лицо к камерам и коснулся чего-то серого на отвороте куртки. Райан вздохнул – весь этот спектакль с усилителем голоса начал ему надоедать. – Отправляйте заявки, каждый, кто сидит сейчас у монитора, передайте своим друзьям и близким, и мы победим!

Толпа задвигалась и зашумела, а Четверка аккуратно тронула Райана за руку.

– Первые анкеты уже пришли. Учти, за несколько минут их набралось больше двух сотен. То ли еще будет, – сказала она тихо.

Райан подошел ближе к решетке, дотянулся до усилителя голоса, спрятанного в куртке Игги, и быстрым движением отстегнул его.

– Значит так, дорогие фанаты, – сказал он в микрофон. – Никто не имеет права указывать мне, когда и что делать, кого принимать в программу, кто и как воскреснет в моем Замке. Я не покупаюсь, не поддаюсь на шантаж и махинации, не ведусь на угрозы и мольбы. И если уж на то пошло, то теперь все анкеты, в которых указано имя Леоноры Росетти, будут удаляться из списка. Не потому, что я не хочу вам помочь, а потому, что о помощи просят по-человечески, искренне, а не берут измором. Всем спасибо.

Райан развернулся, взял Мэри за руку, и они пошли в сторону дома. Четверка еще постояла у входа на всякий случай, чтобы пресечь любые нарушения границ. Но люди в толпе никуда не двигались, стояли озадаченно и растерянно.

– Мы не уйдем отсюда, пока вы не разрешите мне участвовать в программе. Потому что все мы любили Леонору и знаем, что достойны увидеть ее снова! – кричал Игги вслед удаляющимся прочь хозяевам Замка. – И если вы не дадите нам разрешение сегодня, мы останемся в Килларни. Будем ждать завтра, послезавтра, неделю, месяц, сколько понадобится. – Его фраза закончилась ровно тогда, когда Райан и Мэри захлопнули за собой дверь. И миллионам зрителей это очень понравилось. Все-таки Игги умел делать классное шоу.

Приподнявшись на цыпочки, чтобы лучше разглядеть Четверку, в толпе стоял Хантер. Когда он шел сюда вместе с остальными, он был уверен, что андроид Замка и есть та цель, ради которой он приехал сюда, в Ирландию. Но теперь, глядя на ее бесстрастное лицо, он понял, что ошибся. «Что ж, – думал он. – Было бы неинтересно так быстро наткнуться на вожделенную добычу. Охота занимательна сама по себе, и чем она сложнее, тем лучше».

***

Хантер не спеша прогуливался по территории гостиницы. Вспоминая события прошедшего дня, он так и не нашел зацепку, которая могла бы привести его к очеловеченному андроиду. Последние заметки на сайтах были старыми, затем и вовсе прекратились, словно Омега исчезла с лица земли. Единственно важным упоминанием было имя ее хозяина, и, проверив базу жителей с адресами, Хантер без труда разыскал нужный дом. Но там никого не оказалось. Он заглянул в одно из незашторенных окон: легкий слой пыли на подоконнике, неуловимое чувство запустения. Искать Омегу здесь бессмысленно. Теперь Хантер был уверен, что андроид скрывается где-то подальше от людских глаз. А может, ее давно изловили и утилизировали или перепрошили, – и в том и в другом случае это было бы прискорбно.

Ему не сиделось в номере. Он обогнул фонтанчик, подошел к плетеному забору, по частоколу которого расползся ржаво-красный модифицированный вьюн, к ночи источавший острый запах дыма. Отсюда открывался вид на весь город. Из распахнутых окон других номеров доносились голоса, женский смех и музыка. Хантер глубоко вздохнул. Несколько лет назад, предчувствуя, что однажды она ему понадобится, Хантер заказал на черном рынке обезличенную пластиковую карту. И теперь был рад этому как никогда. Скорее всего, его объявили в розыск по всем Штатам, и любое движение по счету выдаст его с потрохами. Средств на карте было достаточно, чтобы сколько-то прожить, ни в чем себе не отказывая, и никто не узнает о его местонахождении. Хантер понимал, что Ирландия станет его пристанищем надолго. По крайней мере, до тех пор, пока он не убедится, что чип с его новой личностью никто так и не отследил и новым именем можно пользоваться без риска. И куда потом? Куда угодно. После всего случившегося он был свободен в выборе. Возвращаться все равно некуда – его дом опечатан и под наблюдением, к тому же все, что там осталось, – это груда дизайнерской одежды, самая навороченная техника и любимая станция виртуальной реальности с автографом одного из разработчиков. Да закопанный в лесу чемодан, в котором хранился «мозг и душа» очеловеченных андроидов, убитых Хантером. Хотя зачем ему эти диски? Эти трофеи, тусклые, холодные, неживые. Они были лишь напоминанием – Хантер доставал их один за другим из чемодана, нежно поглаживал, прикрыв глаза. Но самое главное все равно хранилось в его собственной памяти. Каждую охоту он помнил от начала и до конца, каждую жертву – от макушки до пяток. Как они смотрели на него в свой последний миг, как надеялись, что вот-вот случится чудо и все вдруг обойдется. Прямо как люди. Хантер боялся их, всех, и никогда не признавался себе, почему именно: потому что каждая такая особь была больше человеком, чем он сам. Они умели любить, он – нет, они умели прощать, он – нет, они были счастливы, он – заморожен в эмоциональном вакууме, где редко проскальзывало сильное чувство. Они хорошо готовили, а от стряпни Хантера дохли даже тараканы, и это его окончательно добивало. Хантер им завидовал, Омеге и всей ее братии, и он знал одно – его ненависть разделяет весь мир, а значит, он наконец-то не одинок.

В холле у стойки регистрировались пара человек, на диванах совсем никого не было, лифт стоял без дела, дверцы открыты, и Хантер взглянул на себя в отполированное зеркало с позолоченным орнаментом по краям. Ничего не скажешь, хорош – безупречно сидящий костюм, чуть тронутые сединой волосы, белая рубашка под пиджаком. Костюмы стали его второй кожей, они отлично скрывали ошибки природы, коих в Хантере было предостаточно. Он редко смотрел на себя в зеркало обнаженным – то, что он там видел, заставляло его презрительно морщиться. Все же он терпеть не мог несовершенства.

Вечер был еще ранний, и в баре безлюдно. У стойки Хантер остановился и с удивлением посмотрел на единственного посетителя. Тот успел хорошо набраться. Волосы казались растрепанными, но на самом деле каждая прядь была расчетливо поставлена стилистом; на руках десяток увесистых колец.

– О! Мистер Траут! – Хантер уже подсел рядом, как бы невзначай поправив золотую запонку с гравировкой.

Игги Траут, хотя и был нетрезв, одним взглядом оценил собеседника и кивнул ему. Любовь к элегантности и роскоши не раз служила Хантеру добрую службу: дорогие вещи завораживали людей, словно были гарантией того, что Хантер был интересным человеком, не лишенным обаяния.

– Виски. Чистый, – коротко сказал Хантер андроиду.

Игги всматривался в дно стакана, думал о чем-то неприятном: брови насуплены, губы надуты, ни дать ни взять сердитая пластиковая кукла.

– Меня сегодня обломали так, как никогда раньше, – сказал он зло, все еще глядя в стакан.

– Неужели кто-то посмел отказать такой легенде, как вы? – спокойно спросил Хантер, притворившись, что не понимает, о чем речь.

– Уж поверь… Как там тебя? – Игги ткнул пальцем в руку Хантера, от чего тот поморщился.

– Хантер, – коротко ответил он, подавляя желание ударить Траута по руке, все еще лежавшей на его рукаве.

– А фамилия? – Его речь уже была чуть вязкой, замедленной, и через пару стаканов положение дел обещало ухудшиться.

– Только имя, этого достаточно, – ответил Хантер, но Игги в общем-то было наплевать.

– Так вот, эээ-э… Хантер! – Игги прерывисто заржал, потер покрасневшие глаза. – Короче, я тут со своими фанами подкатил к этому О’Коннеллу, ну этот шизик, знаешь, который мутит с воскресшими в Замке. Так он, гаденыш, развернул меня, опустил, понимаешь? Отказал мне, мне – великому Игги! Во облом, а?

Он все хныкал, пока Хантер судорожно решал, как бы ему получше воспользоваться ситуацией.

– Еще порцию мистеру Трауту, за мой счет. – Хантер щелкнул пальцами перед носом андроида-бармена.

– Ух! Так уж и быть, выпьем вместе. Ты как насчет чего покрепче выпивки? – вдруг спросил Игги, оглянувшись, но в баре никого не было.

– Сначала надеремся в хлам, – криво ухмыльнулся Хантер. Его улыбка, по обыкновению, вышла саркастичной из-за вечно опущенного уголка губ.

– Ну как знаешь, а я завсегда – и до выпивки, и после, так что, если что, ты это… – Он похлопал по карману.

Еще немного, и разобрать бормотание Игги станет невозможно. Великий идол сцены, только что потерявший боевую подругу, кумир миллиардов уже не казался Хантеру особенным небожителем. Громкая отрыжка сбила последний лоск с короля рок-музыки. Некий план, еще недоступный разуму, уже сформировался глубоко внутри сознания Хантера, и он был готов следовать этому неясному замыслу до конца.

– Можем сгонять в город на моей тачке, если хочешь, – сказал Хантер, и сам испугался собственной смелости, потому что никакой машины у него в Ирландии не было и в помине. Несчетное количество раз Хантер совершал, казалось бы, необдуманные поступки, но на самом деле ему до одури хотелось пощекотать себе нервы, выпутываясь из ситуаций, которые он сам же и создавал.

– И чё мы там делать будем? – Игги посмотрел на него из-под насупленных бровей, но его взгляд стал заинтересованным.

– Что захочешь. Ты командуй парадом, а я домчу тебя куда скажешь. Оторвемся по полной. – Хантер поправил белый платок в нагрудном кармане пиджака.

Пока они шли через холл, в который уже набилось достаточно народа – кто-то отметил фото Игги в геолокации в соцсети, – провожаемые взглядами фанатов и видеокамерами их телефонов, Хантер лихорадочно соображал, что теперь делать. На ходу он листал сайты сервисов проката, но нигде не мог найти подходящую случаю машину.

– И где твоя птичка? – Игги Траут осматривал парковку гостей отеля, самой дорогой машиной на которой был его собственный «роллс-ройс».

Хантеру нужно было что-то сверхъестественное, чтобы сразить привередливого знакомого наповал. Из холла как бы невзначай выходили люди, прогуливались неспешным шагом по аллее перед входом в гостиницу, и камеры их телефонов были подозрительно точно направлены на Хантера и Игги. Траут достал из кармана пачку сигарет.

– Сейчас приедет. Она была на станции подзарядки, – с облегчением вздохнул Хантер. Машина, что была ему так нужна, уже неслась к ним по спецтрассе со скоростью триста километров в час. К тому моменту, как Траут сделал последнюю затяжку, к дверям отеля подъехал самый быстрый в мире и единственный в Ирландии двухместный суперкар. Со свойственной ему недальновидностью, Хантер отдал за прокат четверть тех денег, что лежали у него на карте. Но восхищение, с которым толпа смотрела то на Хантера, то на Игги, то на машину, он готов был купить за любые деньги.

– Запрыгивай, – скомандовал Хантер чересчур громко, так чтобы это короткое слово было слышно на видеозаписи всех вперившихся в него камер.

Когда дверцы машины опустились, Хантер оказался в еще более затруднительном положении. Водительское кресло было повернуто к панели управления, и от него явно требовались какие-то действия, о которых Хантер не имел понятия, потому что на подсвеченным оранжевым мониторе не было решительно ничего. В его машине бортовой компьютер был простым и понятным, но здесь, пару раз ткнув пальцем в экран, Хантер испугался, что попал впросак.

– Добро пожаловать на борт. Задайте пункт назначения и наслаждайтесь поездкой. – По монитору прошло изображение звуковой волны.

– Полностью голосовое управление, – едва скрывая облегчение, сказал Хантер.

– Ох, удивил! Ты давай разгоняйся! На такой тачке даже я не летал. Нахрен ее мозги и прочую техническую дребедень. Я хочу скорость, да побыстрее. – Игги развалился на кипенно-белом сиденье, выпустил плотную струю сигаретного дыма в потолок.

– Катаемся так катаемся! – потер руки Хантер. – Вывези нас на шоссе с разрешенной максимальной скоростью разгона. И втопи по полной.

– Хайвей тридцать восемнадцать без ограничения скорости движения в пяти минутах езды. Маршрут задан.

Они тронулись с места. Толпа беззастенчиво снимала и комментировала свои посты онлайн.

Немного протрезвевший Игги хмуро смотрел в окно на домики и заборы.

– Терпеть не могу пригород, – изрек он, икнув. – По мне, так лучше большие города, шумные, зловонные, где по ночам можно остаться без гаджетов, печени или головы. Веришь, нет, я даже в кислородные парники не заходил ни разу. К черту их! Я так стар, что помню нормальные парки Нью-Йорка, не накрытые сраными стеклянными куполами. Мы с Леонорой вечно спорили. Она говорила, что своим образом жизни я скоро себя прикончу. А я отвечал, что ей не к лицу бегать по утрам мимо вылизанных клумб в кислородном парнике, жевать фермерское салатное дерьмо и пить травяные чаи. Так мы и спорили, срались, как две престарелые бабки в маразме. А два дня назад она взяла, дожевала свой салат – и бац, – он развел руками, уронил пепел на сиденье, – померла прямо во время обеда. Вот дрянь! Всегда последнее слово было за ней. – Он потряс руками в воздухе, кольца на пальцах зазвенели. – И я так любил ее за это. Всю свою гребаную жизнь. – Игги расплакался, уткнувшись в колени. Ремень безопасности мешал ему завалиться на пол, он бессильно мотался в кресле взад и вперед, всхлипывая.

Хантеру было досадно, что своими причитаниями этот человек портит такую хорошую поездку. Ему хотелось выкинуть Игги из машины прямо на обочину, но они уже легли на курс и начали разгоняться.

Через несколько секунд у обоих заложило уши. Приглушенный свет в салоне совсем погас, и пейзаж за окном слился в одну темную полосу, над которой такой же светящейся полосой тянулись слитые в линию фонари над дорогой. На приборной панели зажглась 3D-проекция. Ничего кроме цифр, увеличивающихся с бешеной скоростью. Триста километров в час. Триста семьдесят. Четыреста. Перегрузка сдавила грудь. Четыреста пятьдесят километров в час. Игги и Хантер как завороженные смотрели на светящуюся оранжевую голограмму с обозначением скорости. Пятьсот километров в час. Хантеру почудилось, что он оглох. Давление в ушах стало невыносимым. Пятьсот восемьдесят километров в час. Яркие цифры казались ему безумием, галлюцинацией. Его вдавливало в жесткое эргономичное кресло. Шестьсот километров в час. Его руки тянулись к голограмме, он хотел пощупать цифры и убедиться, что они реальны. Уже несколько десятилетий люди пользовались поездами-маглевами, разгоняющимися до тысячи километров в час, но те курсировали в вакуумных трубах, где движение было практически неощутимо. Здесь же, на дороге, под шквалом буйного встречного ветра, машина словно разрывала тонкие границы реальности, врезалась в пространство и вот-вот готова была продавить его насквозь, как продавливают пальцем плотную корку свежеиспеченного хлеба.

– Матерь Божья, – пролепетал окончательно протрезвевший Игги и перекрестился.

– Шестьсот сорок километров в час. Предельная скорость достигнута, – казалось, бортовой компьютер произнес эту фразу самодовольно и гордо, а может, таков и был замысел разработчиков.

Цифры на проекции замерли, машина медленно сбавляла скорость. Через пятнадцать минут они остановились на аварийной стоянке на обочине шоссе.

– Мы где вообще? – спросил Игги, вываливаясь из машины и закуривая.

– Что? – переспросил Хантер, потирая уши. В одном из них щелкнуло, и он наконец услышал, как Игги с шумом затягивается.

– Сейчас разложит, жди, не надо тереть уши, нах. – Игги выпустил изо рта пахнущий вишней дым. – Слышу себя как в бочке. Как-то перед концертом так нажрался, что долбанулся головой о выключенный софит. Тупые осветители забыли его поднять к потолку. Да так долбанулся, что шишак был в половину лба, и оглох нахрен. Леонора орала чё-то в микрофон на сцене, а я только видел, как у нее рот открывается. Перепугался. Говорю в зал: «Мать вашу, “скорая” мне нужна!» – а сам себя слышу, словно в колодце сижу. Вот был переполох! Мегера! Как вспомню что-нибудь, обязательно связано с ней. Сил нет, как хреново мне от всей этой херни.

Хантер отряхнул костюм, изрядно замявшийся от тугого ремня безопасности.

– И что ты теперь будешь делать?

– Завтра свалю отсюда ко всем чертям.

– Ты же вроде грозился довести дело до конца? Сидеть здесь, пока тебе не дадут воскресить ее… или что они там делают.

– Этот чертов О’Коннелл прямо сказал, что ничего у нас не выйдет. Кончено дело. Я сам все профакал. Пора возвращаться домой и поскорее свести себя в гроб. Теперь это единственный способ увидеть Леонору.

Хантер оглядел Игги с ног до головы. «И такому жалкому человечку дана власть над миллионами людей! – подумал он с досадой. – Я заслужил ее гораздо больше, чем он». Но власти у него не было. Оставалось лишь лгать, чтобы хоть на секунду забыться в собственной выдумке.

– Не хотел говорить тебе, но я хорошо знаю Райана О’Коннелла еще с университетских времен, – заявил Хантер. – Мы давно не виделись, но что это меняет?

– Ты сможешь попросить за меня? – Игги бросил окурок и подошел к Хантеру, глядя на него сверху вниз.

– Я могу попробовать. Райан всегда прислушивался ко мне. Некоторые идеи его проектов были моими. Честно говоря, я не в обиде, что он присвоил…

– Да ладно, ладно, – нетерпеливо прервал его Игги. – Я понял. Давай так: я оставлю с тобой пару своих верных парней, из тех, что таскаются за мной по миру.

– Отлично. Пусть Райан поймет, что фанаты Леоноры здесь и настроены серьезно, – кивнул Хантер. – Ему нужно увидеть искреннюю любовь и желание людей хоть на миг снова увидеть Росетти, и тогда я смогу его убедить.

– Если у тебя получится, отпишу тебе свой дом в Малибу. – Игги протянул Хантеру руку для пожатия.

«Его скоро затопит со всем побережьем. Вот урод!» – подумал Хантер. Но вслух сказал другое:

– Идет!

Теперь, когда Игги Траут оставил его вместо себя, люди будут смотреть на Хантера с почтением, обожанием и уважением. Кусок большого пирога под названием «власть» наконец-то перепал и ему.

***

Когда Хантер утром вернулся в гостиницу, его уже поджидала толпа любопытствующих. Игги успел смотать удочки еще до рассвета, и теперь Хантер чувствовал на себе неотрывные взгляды тех, кто видел их вместе. Среди них было несколько фанатов Игги. Они были одеты примерно так же, как их кумир, с той лишь разницей, что в великом рок-музыканте была эдакая неистребимая харизма, которая никуда не девалась даже тогда, когда тот ухитрялся изваляться в грязи по дороге с вечеринки или облиться выпивкой.

– О! А вот и он. – Один из них бесцеремонно подошел к Хантеру и похлопал его по плечу, от чего взгляд у Хантера сделался холодным и презрительным. – Прости, брат, погорячился.

Хантер не счел нужным отвечать на извинения – граница между ним и «ребятами Игги», как он их называл, была установлена.

– Игги свалил еще ночью, после ваших покатушек. Ничего нам не сказал. Зато оставил на своей странице фотку в самолете и написал, что ты теперь тут за него и позаботишься обо всей этой фигне с воскрешением Леоноры.

– Мне нечего добавить на этот счет. Все верно, – ответил Хантер и снова высокомерно посмотрел на собеседника, хотя ему приходилось делать это снизу вверх. Его короткие скупые фразы очерчивали личные границы. Он должен был показать силу своего авторитета и недосягаемую высоту, на которую вознес его сам Игги Траут, как если бы Хантер и сам был звездой и кумиром, а не просто его помазанником. – Ты забыл представиться, – сказал он сухо.

– Пардон! Джеймс Мэйси. Я пиротехник в команде Игги. Ну и таскаюсь за ним от нечего делать. Пока концертов не предвидится, так что…

– Пиротехник? Кто страдает такой ерундой, когда есть виртуальные эффекты? – удивился Хантер.

– Игги старомоден, порой ему хочется задать зрителям жару, – пожал плечами Джеймс.

Хантер присмотрелся к новому знакомому. За пару секунд в его голове сформировалась неплохая идея. Да, конечно, Джеймс мог ему пригодиться, если парень согласится. Но Хантер отчего-то уже знал, что согласится. Он неплохо разбирался в людях. Джеймс был из тех бездельников, которые не прочь поразвлечься любыми способами. Хантер знал подобных ему гнусных типов еще со школы. Громкий гогот, замученные ради забавы котята, пинки очкарикам и полный пофигизм. Типаж, ничего не скажешь.

– Ладно, я еду в город, увидимся, – коротко сказал Хантер и пошел в сторону парковки.

Центр города был в полутора километрах от гостиницы, и Хантеру страстно захотелось наконец размять ноги, осмотреться и просто расслабиться. И заодно сдать машину – второй день проката он не мог позволить себе, даже чтобы произвести еще большее впечатление на окружающих.

– Погоди! Подкинешь меня? У меня есть одно дельце. – Джеймс нагнал его у парковки.

– Я хотел прокатиться, посмотреть окрестности, – угрюмо пробурчал Хантер.

– Да пожалуйста. – К досаде Хантера, Джеймс уже садился в машину.

Установив длинный маршрут, Хантер ехал окружными дорогами, наматывал километры. Джеймс молча сидел рядом, погруженный в свой телефон. Он непрерывно делал селфи, выкладывал их на свою страницу. Парень весь пропах травкой, обильно замаскированной цитрусовыми духами-молекулами. Их частицы разноцветными пузырьками осели на коже и лопались, высвобождая новую порцию грейпфрута и амбры. Хантер разглядывал крохотные, едва заметные капли на шее Джеймса, под коротко остриженными темными волосами, на пульсирующей вене.

На секунду Джеймс оторвался от телефона.

– Что? – Он положил ладонь на запястье Хантера.

– Ничего, – мрачно ответил тот и скинул его руку.

Ни разу с тех пор, как он сел в салон, Хантер не дотронулся до руля. Любовь к вождению так и не привилась ему, хотя последние годы считалась оригинальной причудой. Вместо этого он откинулся на сиденье. Машина ехала на малой скорости. Сквозь стеклянную крышу Хантер смотрел на затянутое тучами небо. Тяжелые облака двигались под напором гневливого ветра, который, будто не рассчитавший силы тяжеловес, едва выталкивал их за горизонт. Такая погода не нравилась Хантеру. Она нагоняла на него тоску, и он знал, что в таком состоянии бывает чересчур раздражителен, а справиться с этими эмоциями ему было не так-то просто. Справа от дороги тянулась бесконечная розовая вересковая пустошь, с одной стороны ограниченная каменными уступами, черными и неприютными, а с другой – трехметровым забором. Это была граница Замка, высокие башни которого, такие же мрачные, возвышались над шапками садовых деревьев. Земли Райана О’Коннелла были гораздо обширнее, чем предполагал Хантер. Он проникся уважением к человеку, которого видел лишь раз, через головы собравшихся у ворот Замка. Что-то в его глазах, в манере держать себя, в уверенном тоне голоса было настолько настоящим, цельным, сквозило внутренней силой, что даже такой гордец, как Хантер, вынужден был признать, что перед ним стоит человек неординарный.

– Высадишь меня здесь? – спросил Джеймс, рассматривая точку в навигаторе телефона.

Машина остановилась у тротуара. Хантер проводил Джеймса взглядом – у высокой стойки за стеклом бара его уже ждали.

«Быстро он заводит друзей», – подумал Хантер.

Машина двигалась по узкой улочке к пункту проката. Здесь Хантер приметил уютное местечко: плетеные цветочные корзины над входом, интерактивные меню в столиках, 3D-принтеры для печати блюд – минимум контакта с обслуживающими андроидами. Внутри было почти безлюдно – то что нужно для спокойного обеда без посторонних глаз. Отметив местоположение в телефоне, дальше Хантер ехал, глядя в небо, и ни о чем не задумывался.

На обратном пути ветер над городом взял разгон, подталкиваемые в спины прохожие ускоряли шаг, а дети переходили на семенящий бег. Ветер напоминал о том, что хмурой и долгожданной зиме уже следует быть здесь. Как бы люди ни любили солнце, они понимали – жизнь должна идти своим чередом, сезоны должны сменяться, поэтому жаркая погода, продержавшаяся до самого Рождества, скорее пугала, чем радовала. Противоестественное не доставляет наслаждения, но ужасает, как ужасает нарядный клоун, скрывающий под ярким гримом чудовище.

Столик у окна, тот самый, на который Хантер обратил внимание еще с улицы, оказался свободен. На поверхности высветилось электронное меню. Отметив суп, стейк с кровью и пиво, Хантер уселся поудобнее. Прохожие шли, пряча лица в воротники, и лишь один человек на другой стороне улицы шагал выпрямившись, подставив лицо ветру.

Сибиряк прищурился, глаза слезились, уши покраснели, и всегда аккуратно зачесанные на пробор русые волосы теперь беспорядочно метались на ветру. Словно почуяв на себе взгляд, Сибиряк остановился. Он огляделся вокруг – через стекло на него смотрел Хантер. В небольшом городке случайные встречи не редкость. Деваться было некуда. Просто пройти мимо было бы странно и невежливо. Все-таки они вполне мило беседовали в придорожной забегаловке при первом знакомстве в Штатах. Сибиряк, все еще сомневаясь, помахал Хантеру рукой. Хантер ответил ему тем же и жестом пригласил его присоединиться. Хантер и сам не мог понять, почему сделал это. Сибиряк так и остался единственным человеком, с которым Хантер в тот день наконец почувствовал себя настоящим.

– Привет, Юрий. – Неожиданно для себя Хантер привстал и протянул Сибиряку руку.

В этот миг он чувствовал, что, несмотря на желание пообедать в одиночестве, компания такого спокойного и деликатного собеседника ему не помешает. Неожиданно изменившаяся погода заставила Хантера ощутить скребущую пустоту в душе.

– Здравствуй, Хантер. – Сибиряк слегка улыбнулся, в его синих глазах промелькнуло сомнение, словно он все еще собирался пойти прочь, но никак не мог решиться.

– Садись. На вид меню здесь отличное. – Хантер понял, что уговаривает Сибиряка остаться.

– Спасибо, я только пива выпью.

– Тебе не нравится местная кухня?

– Вовсе нет. Я ем с аппетитом, но мало и редко. Необходимая для жизни энергия есть везде, не только в пище, – ответил Сибиряк, но все же взял кусок мягкого свежеиспеченного хлеба из корзинки на столе.

– Если хочешь, я сам заплачу, – сказал Хантер, и Сибиряк уставился на него с недоумением. – Ну?

– Нет уж, спасибо, – пробурчал Сибиряк. Он полистал меню и заказал самый дорогой суп.

Из раздвижной столешницы поднялся поднос с тарелками и бокалами. Сибиряк и Хантер посмотрели друг на друга и, не сговариваясь, подняли бокалы вверх.

– За неожиданную встречу, – сказал Сибиряк и сделал большой глоток.

Хантер промолчал. Как странно было снова, впервые за много лет, почувствовать, что ему так нужна живая душа рядом. Поговорить с кем-то, посидеть вот так, ничего не объясняя и ни в чем не оправдываясь.

– Все-таки приехал поучаствовать в программе О’Коннелла? – спросил Хантер с интересом.

– Попробую уговорить его принять меня, хотя я не отправлял заявку. Может, он проявит понимание?

– Черта с два… – усмехнулся Хантер. – Вчера он отказал самому Игги Трауту. А с ним и миллионам его фанатов. Так что я бы не рассчитывал.

– Да, я слышал. С другой стороны, я верю, что сюда меня привела судьба, значит, у нее на меня планы, – сказал Сибиряк, глядя в окно на оживленную улочку. На другой стороне на узкой пешеходной части андроид из паба расставляла столики и стулья.

– Не факт, что тебя планы судьбы устроят. Что она там задумала? Может, О’Коннелл и тебя выставит вон, а судьба только посмеется над тобой.

Сибиряк внимательно посмотрел на Хантера. Тот с аппетитом ел тыквенный суп, старательно избегая измельченных листьев базилика. И если те по случайности попадали к нему в рот, Хантер капризно морщился и изящным движением промакивал рот салфеткой. Сибиряк улыбнулся – теперь Хантер казался ему немного не в себе, человеком со стадом неуправляемых тараканов в голове.

– Всю свою жизнь я видел доказательства того, что судьба не играет с нами и уж тем более не издевается. Она ткет невидимое полотно истории, где важна и прекрасна каждая нить.

– Бла-бла-бла, – откликнулся Хантер и пододвинул к себе тарелку со стейком. – Вот скажи честно, зачем ты приехал в Замок?

– Трид… – Сибиряк тут же осекся. В который раз он поклялся себе быть аккуратнее с датами. Но Хантер не обратил на паузу никакого внимания. – Несколько лет назад я потерял своего друга. Это было в Нью-Йорке. Он погиб потому, что мне не хватило смелости бросить все и прийти к нему на помощь. Судьба подсказывала мне ответы на вопросы. Я знал, что ему грозит опасность. Но когда я был ему нужен, когда над ним было занесено смертельное оружие, я смалодушничал, не прибежал к нему на выручку. Я был в двухстах метрах от него, пережевывал собственные эмоции и жалел себя, эгоистично и глупо. Не могу простить себе до сих пор. Судьба вела меня к спасению друга, а я пренебрег ею, и вот что вышло.

– И чего ты хочешь? Ты понимаешь, что твоего друга, как там его…

– Тобиас…

– Тобиаса не то чтобы воскресят. Для тебя создадут его проекцию, абсолютно натуральную, которую каждый человек, испытавший горе, затмившее его рассудок, принимает за того, кого любил. И заставят с ним попрощаться. Ты что думаешь, Тобиас воскреснет на самом деле? Ни хрена подобного. Ты останешься в дураках, изливая душу перед непонятно чем – перед «лего» из компьютерных кодов.

Сибиряк смотрел на Хантера, не моргая.

– Я все понимаю. Но это мой единственный шанс сказать «прости». И пусть это будет всего лишь обман зрения, слуха или чего там еще, я вложу в прощание свою душу, свое раскаяние, и оно станет настоящим, как если бы Тобиас стоял передо мной. Потому что искренность имеет великую силу, и мои слова дойдут до него, где бы он ни был.

Хантер поскреб вилкой о тарелку. Он задумался, помолчал, пока вдруг его лицо не стало совсем другим: расслабленным, гордость и спесь исчезли без следа, холодный тусклый взгляд акулы стал живым и блестящим.

– У меня в жизни с прощаниями не заладилось, – начал он и откинулся на спинку стула.

Он поглаживал край стола и покачивал ногой в такт. Сибиряк чувствовал в его движениях ритм самого времени: влево-вправо, влево-вправо, тик-так, оно отматывалось назад в прошлое на дни, месяцы и годы.

– Когда я был подростком, родители впервые отвели меня к психиатру. Они нашли кости животных в моей мастерской. Кости, которые я добывал, очищал от плоти, изучал и затем раскладывал под полом. Так расшумелись, разорались, словно кости были человеческие. Великое дело! На следующий день я уже торчал на приеме у какого-то скучного мужика, что смотрел на меня равнодушными глазами. Что я мог ему сказать? Что сожалею? Вовсе нет. Видимо, все ждали от меня раскаяния, а когда этого не случилось, мне прописали обследования. Первое же МРТ показало, что у меня есть нарушения в отдельных частях коры головного мозга. У меня диссоциальное расстройство личности. Проще говоря, социопатия. Она досталась мне с рождения, и ничего с этим не поделаешь.

– Ты не умеешь сопереживать? Я слышал про природную жестокость. В этом нет твоей вины, – кивнул Сибиряк.

– Вот и я так думал. Но родители заперли меня в комнате, долго разглядывали мои снимки, совещались. Опасались, как бы я вдобавок не порешил еще пару соседских питомцев, хотя у меня и в мыслях такого не было. Я чувствовал, что они меня боятся и больше не дотрагиваются до меня, будто я был инфицирован какой-то мерзкой гадостью. Но все-таки надеялся, что они примут меня таким, какой я есть, потому что им доходчиво объяснили, что я не виноват и таким меня создала природа.

Хантер сделал большой глоток пива, вытер рот тыльной стороной руки, позабыв свои изысканные манеры. Он все еще смотрел в стол, и голос его был тягучим и приятным, гипнотическим, так что Сибиряк невольно погрузился в воспоминания вместе с ним.

– С неделю ничего не менялось, я так и сидел у себя в комнате, без доступа к мастерской, без телека и планшета, словно узник. Помню, когда услышал, как отпирается дверь, так обрадовался, что наказание наконец закончилось, что подбежал к предкам, – они зашли вместе, озирались, боялись, что я их пристукну, ха-ха, – горько усмехнулся Хантер. – Так вот, подбежал к ним и обнял сразу обоих. Я уже думал, как спущусь вниз, и мы пообедаем вместе, и все такое. Каким я был тупым, а? Они изволили зайти ко мне только для того, чтобы сказать, что отправляют меня на другой конец страны в какой-то убогий интернат, где мне точно будет хорошо, и я получу там прекрасное образование и воспитание, потому что при моих «особых потребностях» так будет лучше.

– Мне очень жаль, Хантер, – искренне посочувствовал Сибиряк.

– Мне тоже было жаль. А через минуту было уже плевать. Знаешь, как рвется туго натянутый трос? С таким свистящим звуком, разрезая концами воздух. Так и во мне вдруг все оборвалось, и мне стало пофиг. Я просто собрал свои манатки и свалил туда, куда меня отправили. И больше не возвращался. Да меня никто и не просил об этом.

– Ты поэтому не любишь прощания? Ты говорил, у тебя с ними не заладилось, – напомнил Сибиряк.

Сделав еще один глоток, Хантер снова немного помолчал. Он посмотрел в окно, по которому теперь стучали крохотные капли – брызги от проезжающих мимо поливальных машин. Облака стали светлее и легче, и очень высоко в небе кружили черные точки взволнованной птичьей стаи.

– Не только. Родители никогда не отказывали мне в деньгах, хотя мы с тех пор ни разу не общались. И как только на рынок вышли андроиды первой серии, я тут же купил одну из них. Ты их видел, они были особенными.

– Их почему-то быстро перестали производить, хотя большинство людей держатся за ту серию до последнего.

– Потому что они были самыми красивыми из всех выпусков. Но часть партии оказалась бракованной, у них в программе сбоило постоянно. Я обновлял свою Пятнашку по разу в неделю, а она становилась все страннее и страннее. Не знаю, как там накосячили разработчики, но лучше не становилось. И в один день она просто подсела рядом, когда я смотрел телек, и мы так и провели вечер, молча, но вместе. Ее эмоциональная составляющая развивалась так быстро, как это бывает только у искусственного интеллекта. Уже через неделю Пятнашка стала моим другом. Она никогда не осуждала меня, не отчитывала, просто слушала и кивала, если что, утешала как могла. Наконец-то я приходил домой с радостью, и вскоре у нас уже все было общее. Ну и сам понимаешь, в постели… Не зря их больше не делают такими сексуальными. – Хантер почесал щеку и заговорщицки посмотрел на Сибиряка. – Я скупал для нее лучшие шмотки, баловал, дарил подарки. Она эмоционально развилась до человеческого уровня. Даже мне было до нее далеко.

– Значит, тебе наконец повезло, – улыбнулся Сибиряк.

– Это ты у судьбы своей спроси, повезло мне или нет. В один день все накрылось медным тазом. Разработчики объявили призыв таких засбоивших андроидов, как она. Либо они должны были явиться на перепрошивку добровольно, либо их хозяева должны были сами отвезти их. Конечно, я послал всех к дьяволу. А Пятнашка притихла. Она думала о чем-то своем, и, поскольку не спала по ночам, я иногда видел, как она сидит у окна, опершись на руку, и размышляет. Она была доброй и никому не желала зла. И вскоре после призыва я проснулся, а ее нет. Уехала перепрошиваться, даже не попрощавшись.

– Вернулась? – спросил Сибиряк.

– А зачем? Их полностью обнулили и заново восстановили стандартную операционную систему. Ко мне вернулась бы не Пятнашка, а кевларовая помощница по хозяйству, обтянутая бионической кожей. Когда я понял, что она меня бросила, пошел в ванну и блеванул. Потом написал отказ от нее и больше мы никогда не виделись.

– Она поступила так, как считала правильным. Даже если была не права.

– Она наплевала на то, что была единственным близким мне существом на свете. Единственной, кто принимал меня таким, какой я есть. И приказы незнакомых ей людей из Кремниевой долины оказались для нее важнее моей жизни. Думаю, я даже любил ее, уж очень больно мне было смотреть на ее опустевшее место за столом. Она меня предала, не моргнув глазом. И я не простил. Зато теперь я знаю, что сильная привязанность запросто перерождается в одержимость и ненависть.

Хантер снова стал высокомерным и холодным, он выпрямил спину, поправил золотые запонки. Сибиряк почувствовал, что перед ним сидит совсем другой человек. Диалог был исчерпан.

Обед они закончили в молчании, но все же в их общении больше не было напряжения. Своим откровением Хантер установил между ними связь.

***

Райан и Четверка стаскивали коробки с рождественскими украшениями из башни в гостиную на первом этаже.

– Что ты делаешь? – спросил Райан, увидев Мэри сидящей на полу с мотком недавно купленной гирлянды.

– Распутываю. Я купила несколько. Одну хочу отнести Омеге. В пещере не помешает навести немного уюта и передать дух Рождества.

Райан посмотрел на гирлянду, подумал немного, поставил на пол коробку и открыл ее.

– Возьми вот эти подвесные игрушки. Я дам несколько крючков, можно вбить их в стену, развесить, как ей нравится. – Он отряхнул от пыли набор со старинными солдатиками, лошадками и снеговиками.

– Деревянные? У тебя есть сертификат давности?

Райан покопался в коробке, достал со дна серый лист с голубой печатью.

– Они сделаны двадцать лет назад, раньше, чем был принят закон о прекращении вырубки лесов во всем мире.

– Хорошо. Я люблю такие раритетные игрушки, – улыбнулась Мэри, любуясь солдатиком в красном кителе и со штыком в руке.

Затем Райан достал аккуратно упакованные в хрустящую бумагу крупные шары. Четверка присела рядом на ковер. Яркий свет дня просачивался сквозь высокое окно. Втроем они казались детьми, деловито рассматривающими праздничные украшения.

Райан бережно развернул бумагу. В его руках сверкал елочный шар-витраж, собранный из кусков разноцветного стекла. Зеленый четырехлистный клевер на ярко-желтом фоне. Он потряс шар, и клевер вздулся, взбугрился, под натянутой стеклянной поверхностью переливалась изумрудная жидкость. Райан провел рукой в паре сантиметров от шара, и жидкость стала небесно-синей, щелкнул пальцами – и клевер засверкал рубиновым красным, подул – теперь клевер оранжевый, цвета апельсина на испанской фруктовой плантации. Потряс снова, и клевер снова стал зеленым.

Мэри распаковала шар из красного стекла, раскрашенного золотым и белым. Она поднесла его к свету и заглянула внутрь через оставленное незакрашенным круглое окошко. Внутри шар был весь расписан: на белом снегу стояли двое детей, мальчик и девочка, в шапках набекрень и с санями у ног, и смотрели вверх, на просвечивающее золотыми звездами красное небо. Они повернулись к Мэри, весело замахали ей руками. Девочка наклонилась, слепила снежок и запустила прямиком в окошко, Мэри вскрикнула и засмеялась.

Четверка достала из коробки самый большой и довольно тяжелый шар.

– Наш Замок… – Мэри разглядывала раскрашенную поверхность. Черный ночной Замок, прорисованный небрежно, но оттого еще более завораживающий на фоне вихрящегося синего неба, как на полотнах Ван Гога, и яркий желтый месяц над садом, намалеванный одним безумным мазком. Четверка зажгла фонарики в глазах, подождала, пока внутри зарядится солнечная батарея.

– Готово, – сказала она.

В окнах Замка – двух на фасаде и одном на башне – зажегся свет. Вихрящееся небо задвигалось, из темно-синего стало загадочным голубым, месяц засиял и закрутился волчком, а казавшийся черным сад стал темно-зеленым, таинственным, каким он и был по ночам на самом деле.

Через пятнадцать минут Мэри уже шагала через вересковую пустошь. Почти стемнело, моток гирлянд так и норовил выскользнуть из ее рук. Колокольчик на санях Санты, приделанный к деревянной игрушке в наборе, весело позвякивал.

Омега сидела на стуле у входа в пещеру, сложив руки на коленях. В такой позе ей приходилось проводить большую часть времени, потому что особых дел у нее не было. Мэри думала, что если бы не способность андроида воспроизводить прошлое и переживать его заново, Омега давно свихнулась бы от скуки.

– Несешь рождественские подарки? – с радостью спросила она, глядя, как Мэри карабкается по каменным выступам, едва удерживая равновесие.

– Подарки после. Пока придадим твоей пещере немного уюта. О! – Запыхавшаяся Мэри оглядела холодное, продуваемое ветром жилище. Внутри уже было темно, только пара диодных лампочек светилась на зарядном устройстве в углу у журнального столика. – Ты бы хоть свет включила. Тоскливо тут.

– Мне все равно, честно говоря. В темноте я вижу так же хорошо, как и при свете. Где Райан?

– Разбирает коробки. А мне за неделю нужно успеть развесить гирлянды в саду и купить подарки нашим девочкам: Кэссиди и Еве. Ну и всем воскресшим, разумеется.

Омега уже обходила пещеру по кругу, просверливая дырки и заколачивая крючки. Мэри шла за ней по пятам, прикрепляя гирлянду, хотя в темноте было не так просто разобрать хоть что-нибудь.

– Мэри, – вкрадчиво окликнула ее Омега, – ты выглядишь счастливой и такой… знаешь… рассеянной.

– Твоя наблюдательность меня пугает, – улыбнулась Мэри в ответ. – Ну, типа того! – Это дурацкое выражение она не употребляла уже много лет и вдруг почувствовала себя девчонкой. – Мы с Нисом ездили к тебе домой. Проверили, все ли там хорошо.

– Так-так. И все ли в порядке у меня дома? Матрас мягкий, одеяло прохладное, подушка удобная?

Мэри захихикала.

– Да ну тебя!

– Ну смотри. С кем тебе еще поговорить об этом?

– И то верно. Я намотала последнюю часть. Включай! – скомандовала Мэри.

Пещера вспыхнула разноцветными огнями. Красные, синие, зеленые, желтые, лампочки то плавно меняли цвет, то мигали так быстро, что в глазах начинали прыгать веселые цветные пятна. Мэри села у столика. Рядом с блоком зарядного устройства тянуло теплым воздухом, совсем немного, но достаточно, чтобы согреться.

– Завтра сама развешу деревянные украшения. Передай Райану спасибо. И тебе я тоже благодарна. Я так рада тебя видеть, – искренне сказала Омега.

– Пришла бы ты к нам как-нибудь, – упрекнула ее Мэри. – Что за глупость ты вбила себе в голову насчет Четверки?

– Это не глупость. Четверке будет тяжело рядом со мной. Она запрограммирована на отторжение таких, как я. Нам лучше держаться друг от друга подальше. А ты не переводи разговор на другую тему, – строго сказала Омега.

– Да ты и так все поняла, – пожала плечами Мэри, и ее лицо в свете красной гирлянды показалось еще более румяным, чем оно было на самом деле.

– Теперь ты с Нисом? – спросила Омега.

– Ты же знаешь, я так не могу. Мы с Райаном всю жизнь вместе. Ну, или как-то так, болезненно, ненормально вместе, даже в разлуке. Знаешь, зачем я вернулась сюда?

– Вслед за Райаном? – спросила Омега, хотя и сама прекрасно знала, что это неправда.

– За своим прошлым. Я хочу наконец закончить со всем этим. Райан то притягивает меня, то отталкивает прочь. Сколько это будет продолжаться? Годы? Обо мне пишут в обзорах Недели моды, приглашают работать на показах, мои клиентки боготворят мои заколки…

– И тем не менее… – кивнула Омега. Андроид все знала заранее, каждое чувство в душе Мэри было ей понятно.

– И тем не менее любовь проходит мимо, она никак мне не дается, в отличие от карьеры. Для Райана я всегда вторая по счету.

Лицо Омеги осветилось зеленым.

– На первом месте всегда будут его собственные демоны. И пока он с ними не справится, ты так и будешь ждать в очереди, – заключила андроид.

Гирлянда мигнула, заливая пещеру желтым светом.

– А для Ниса я всегда первая… И все же я одинока. – Наконец Мэри произнесла вслух то, что давно чувствовала.

– Из нас двоих одинока здесь только я, – сказала Омега спокойно, и Мэри стало стыдно за свои слова.

– Прости… Кстати, насчет твоего дома. Альфи хотел бы увидеть тебя в Рождество в собственной гостиной, у вашего электрического камина, а не в этой холодной пещере.

Омега задумалась.

– Теперь тут очень даже ничего, – оглянулась вокруг она. – Я много думала о том, чтобы вернуться в наш дом, но все-таки мне страшно. Люди в городе не будут рады такой соседке.

– Ты не можешь провести здесь всю жизнь лишь потому, что кому-то не нравишься, – возразила Мэри.

– Это хороший аргумент. Но история человечества доказывает, что ты не права. Особенно если ты не нравишься всем вокруг и ты в меньшинстве. Поверь, в таких случаях люди просто теряют голову.

Мэри посмотрела на Омегу. Она поняла, что та сказала истинную правду. И ей стало страшно за андроида.

***

Машина везла Райана вдоль бухты Кенмаре. Посреди водной глади из глубины вырастали белые конусы ветряков, увенчанные широкими правильными лопастями. Они быстро вращались – призрачные круги на линии горизонта. Небо снова было чистым, но с севера уже надвигались тяжелые тучи. Вода поделена на две половины: рядом синяя, покрытая солнечными искрами, и вдалеке, под хмурым небесным сводом, сизая, холодная, с мелкой рябью.

– Далеко же вас занесло, – сказал Райан, когда Сибиряк показался на подъездной дорожке маленькой гостиницы.

– В отелях у Замка не было мест, – пожал плечами Сибиряк. – Ваш проект притягивает людей как магнит.

– А в городе? Могли бы остановиться там. До нас всего десять минут езды. – Райан пожал Сибиряку руку.

– Я люблю воду. Не смог отказать себе в удовольствии пожить у океана, – ответил Сибиряк, провожая Райана в крохотную гостиную.

– А мне от близости воды бывает не по себе, – сказал Райан, присаживаясь подальше от окна.

Сибиряк вскипятил чайник.

– Могу предложить таежный чай, прямо из России. Я пью его только по особым случаям.

– С удовольствием попробую, – ответил Райан, всматриваясь в содержимое чайной коробочки – старинной шкатулки с объемной шишкой на крышке. – А где, собственно, чайный лист?

– Тут только травы, коренья и сушеные ягоды. Даже не знаю, растут ли у нас теперь такие. Тайга сурова, вряд ли ей пришлось по душе все это вечное лето.

Райан смотрел, как, залитая горячей водой, в прозрачной чашке наливается цветом красная ягода, как разворачивается, зеленеет травинка. Чувствовал, как запах хвои распространяется по гостиной, и заурядный номер становится чуть уютнее. Он сел за круглый столик спиной к окну, за которым синела вода. Сибиряк сел напротив и прищурился от внезапно проникшего через стекло солнечного луча.

– Я не ожидал, Райан, что вы приедете за мной сами. Когда Мэри позвонила и сказала, что я принят в программу, я собирался тут же примчаться к вам.

– Мне захотелось немного развеяться. Не могу долго засиживаться там, в четырех стенах…

– Вы не сказали «дома»? – отметил Сибиряк.

– У нас с родовым гнездом сложные отношения, – усмехнулся Райан.

Он смотрел на Сибиряка и вдруг подумал, какое приятное впечатление производит этот человек. В глазах – покой и мудрость, улыбка застенчивая и ласковая, и все его тело, каждое движение гармоничны и просты. Все вокруг Сибиряка само по себе становилось надежным. Таким вещам трудно дать разумное объяснение.

– Честно признаюсь, – сказал Сибиряк, – мне страшно. Немного… Умом я понимаю, что увижу не Тобиаса, но сердце никак не откажется от чувства, что передо мной будет не проекция, а он сам.

– Не вы единственный. Все добровольцы чувствуют одно и то же. Даже Мэри. Она и сама привязана к воскресшим так, будто они живые.

– А вы? Это ваши подопечные… – спросил Сибиряк.

– Для меня все проще. Я начал работать над созданием абсолютно правдоподобных иллюзий пятнадцать лет назад. Сначала это были монстры для игровых корпораций. Бегаете от них по дому, прячетесь, но они все равно вас выследят и цапнут. Укус был, естественно, не настоящий, и кровь нереальная, но во время игры казалось иначе. Покупателям выдавали пульсометры, которые аварийно отключали станцию, когда у игроков подскакивало давление или сердцебиение зашкаливало.

– Звучит потрясающе. Только у меня нет виртуальной станции, – с сожалением сказал Сибиряк.

Райан удивился.

– Как такое возможно?

Сибиряк не мог признаться, что у него нет даже дома. Райан решит, что перед ним бродяга, подозрительный тип, от которого лучше держаться подальше.

– Можете считать, что я отстал от жизни. Но мне нравится настоящий мир вокруг, иллюзии мне без надобности.

– А ферма виртуальных животных в Огайо? Вы же из Штатов, не могли там не побывать! Туда съезжаются люди со всего мира. Сотня гектаров, все виды домашних животных, только виртуальные. Тоже моя разработка, – добавил Райан.

– Знаю, да, это действительно невероятно, – закивал Сибиряк. Ферма была одним из немногих развлечений за последние годы, которое он мог себе позволить.

– У меня там есть одна милая фишка. Нутрия, пушистая до невозможности. Она забирается в курятник и грызет цыплят. Честно говоря, я думал, администрация фермы снесет этот код, но людям так нравится наблюдать за ней, что у курятника вечно собирается очередь, – заключил Райан. – Жестокость пугает и притягивает одновременно.

Сибиряк достал из кухонного шкафчика яблочный пирог.

– Не напечатанный? – Райан удивленно повертел тарелку в руках.

– Сам испек, – признался Сибиряк. Райан посмотрел на него так, будто Сибиряк совершил по крайней мере полет на Марс. – Для меня это важно, создавать своими руками. В такие минуты я чувствую себя чем-то большим, чем я есть.

Райан кивнул. Он сам это отлично понимал.

Сибиряк подлил себе еще чаю из фарфорового чайника, поднес стеклянную чашку к свету, посмотрел сквозь рубиновую жидкость на Райана.

– Ну и как я выгляжу через призму таежного чая? – спросил Райан.

– Как гениальный человек, который меняет мир до неузнаваемости, – ответил Сибиряк и, прикрыв глаза, сделал глоток.

Райан обернулся к окну, взглянул на залитую солнцем воду.

– Пройдемся?

Они вышли из гостиницы, не спеша пошли вдоль набережной. По дороге беззвучно проносились машины. Ветер, проникая сквозь полые стальные поручни, ограждающие спуск к воде, что-то насвистывал, и казалось, что где-то еле слышно играет флейта.

Они дошли до самого причала. Опустевшего, заброшенного, неприветливого в ярком дневном свете. На волнах, разбивающихся о волнорез, качалась моторная лодка. Часть накрывавшего ее брезента откинуло ветром, канаты болтались в воде, словно длинные морские змеи.

– Во время прилива я слышу, как «Моисеи» подают сигнал бедствия. Люди замирают, настораживаются, – сказал Сибиряк.

За береговой линией желтые блоки «Моисея» поднимались и опускались – проверка их готовности на случай затопления. Датчики маяков, расставленных на берегу, мигали.

Райан задумался:

– Этот день когда-нибудь настанет. Вода поднимается и скоро начнет разрушать все вокруг, ничего не поделаешь. Нужно жить сегодняшним днем, не задумываться, что дальше. Страх плохой попутчик. Ведь мы все идем по жизни как по дороге с двумя концами: из прошлого в будущее. А если будущее страшит нас? Мы и шага в направлении к нему сделать не сможем.

Слабая волна, пробившаяся за заграждения «Моисея», накатывала на каменистый берег. Сибиряк снял кроссовки. Атлантический океан был чуть теплым.

– А воскресшие? Их будущее так же неизбежно? – спросил Сибиряк. Он думал о Тобиасе. Имел ли он право возвращать его к жизни? Или это не жизнь? Он снова запутался в понятиях, заплутал в лабиринтах логики. – Они все же не люди, не стоит скорбеть о них, ведь так?

– Не важно, из чего они состоят, Сибиряк, из кодов или молекул. Рассмотрите человека под микроскопом, и вы увидите только набор частиц, соединенных между собой, не более. А живыми нас делает нечто другое.

– Душа? – предположил Сибиряк.

– Можно сказать и так. Когда я смотрю на наших воскресших, мне кажется, что она у них есть. Но однажды мне придется удалить их с дисков. И мне страшно думать об этом.

Они еще немного прошли молча, задумавшись каждый о своем.

– Может, тогда стоит сохранить им жизнь? – спросил Сибиряк.

– Когда я создавал программу, то хотел дать миру свободу, прощение и облегчение. Мы не можем вместо этого свести мир с ума, под завязку напичкав его мертвецами. Боюсь, я сам поставил себя в безвыходное положение.

Они попрощались на подъездной дорожке. Машина уже поднимала двери.

– Я присмотрю для вас гостиницу возле Замка. Для моего друга наверняка отыщется свободный номер. Подумайте. Там вам будет удобнее. – Райан, опустив стекло, выглядывал из окна.

– Спасибо за заботу, – кивнул Сибиряк.

На обратном пути Райан переменил маршрут на более длинный, пролегающий вдоль берега. Такие встречи случаются. Узнавание, доверие, дружба рождаются из ниоткуда, словно тянутся из прошлой жизни, в которую Райан совсем не верил. Но с Сибиряком ему было очень спокойно, и это многое значило для Райана.

Вода глядела на него бездонным оком, подмигивала вспышками прорвавшегося сквозь облака солнечного света, вскипала белыми бурунчиками. Свернув с набережной к городу, Райан больше не смотрел в окно.

Звезда Вифлеема

Мэри спешила к парадным воротам. Ее длинное платье горчичного цвета развевалось на сильном ветру. Прядь медных волос выбилась из прически, то и дело падая на лицо, Мэри отводила ее за ухо, но длинная непослушная прядь снова взметалась в воздух.

– Минута в минуту. – Она приложила запястье к замку, и ворота медленно поехали в стороны.

– Люблю быть пунктуальным, – ответил Сибиряк. Ему не терпелось поскорее увидеть Замок своими глазами.

Вблизи громада серого камня уже не казалась такой неприветливой. Сквозь щели кое-где пробивался веселый зеленый вьюн, чьи незримые корни упрямо подтачивали нутро стен. На скате крыши суетилась белка – пушистый хвост торчком гнулся то в одну, то в другую сторону. У клумбы прохаживалась Четверка, проверяла датчики состояния грунта, спрятанные в кустах лаванды.

Мэри никогда раньше не вела посторонних этим маршрутом – показать кому-то Замок вблизи значило подвергнуть воскресших риску быть увиденными. Но после встречи в доме Элайзы Мэри доверяла Сибиряку, да и Райан был не против. Весь мир и так представлял себе, что происходит в Замке, не было никакого смысла делать из этого великую тайну.

Трое воскресших – Кэссиди, Ева и Нири – играли в роллербол. Воздушный мяч метал молнии, подпрыгивал над их головами, и Нири набрасывала на него электрическое лассо. Мяч вращался с бешеной скоростью, воздух вокруг пах озоном. Увидев Сибиряка, шагающего подле Мэри, они от удивления остановились на секунду, и мяч, метнув сильный заряд прямо под ноги Еве, пропалил черную дымящуюся дырку в земле.

– Это и есть воскресшие? – спросил Сибиряк тихо, глядя на удивленную Еву. Заряженный мяч пронесся над ее головой, наэлектризованные зеленые волосы зашевелились, поднялись вверх, и Ева смущенно засмеялась, поглядывая на Сибиряка в ответ.

– Эти трое, да. Всего их у нас десять, – сказала Мэри. – Пригнись.

Они прошли под низким сводом двери в крипту. После наводнения здесь стоял тяжелый запах сырости.

– Тут есть древние захоронения. – Мэри указала на единственную не облицованную стену, на желтом песчанике которой были высечены надписи на неизвестном Сибиряку языке.

Он подошел поближе, приложил руку к стене и закрыл глаза. Позади в другом конце крипты работали вентиляторы сервера. Сквозь их тихий гул Сибиряк различил еще более тихий многоголосый шепот, непрерывный, пугающий. Он отдернул руку.

– Что-то не так? – спросила Мэри с интересом.

– Их души все еще здесь, – ответил Сибиряк, поежившись. Он вдруг подумал, что Мэри не поверит ему. Но этого не случилось.

– Ничего удивительного. Замок достался Райану по наследству. Его предки владели им много веков, и все как один говорили о призраках, шорохах и странных звуках по ночам. Как видишь, Райан взял да и воплотил их страхи в жизнь. В прямом смысле населил Замок привидениями.

– Как много у вас определений для воскресших, – заметил Сибиряк.

– Потому что мы до сих пор не определились, что именно у нас получается воскрешать.

Дверь в крипту отворилась, и в зал вошел Райан в сопровождении Четверки.

– Готовы? – спросил Райан и потер руки от нетерпения.

Сибиряк сел в кресло экстракции.

– Даже не знаю. – Он сильно волновался.

– Если хочешь, мы можем провести половину экстракции. Запишем твою историю на диск. А когда будешь готов окончательно, доведем дело до конца, – предложил Райан.

Мэри посмотрела на него с удивлением.

– Я никогда не предлагал такого нашим добровольцам, – пожал плечами Райан. – Не каждый из них способен растянуть свои переживания на несколько сеансов. Но технически это возможно, – сказал он, повернувшись к Сибиряку. – Решай сам.

– Так и сделаем, – немного успокоившись, кивнул Сибиряк.

Он закрыл глаза. Мэри надела нейронный дешифратор ему на голову, села рядом на вращающийся стул. Он ощущал тепло ее ладони, которая лежала так близко от его руки, и ему стало спокойнее.

Тридцать лет спустя он снова увидел воссозданные станцией виртуальной реальности белые стены Института генетических исследований на острове Норт-Бразер-Айленд в Нью-Йорке. Осколки стекла, подвешенные на фруктовых деревьях сада вместо плодов, мелодично звенели. Зеленые на генно-модифицированных яблонях, желтые на измененных грушах, алые круглые стеклышки на бесплодных вишнях. Подул ветер, с Ист-Ривер принесло запах мутной воды и водорослей. Где-то смеялись дети – другие пациенты института, хлопнула дверь в холл, и Сибиряка позвал знакомый голос, от которого у него все внутри сжалось.

– Ты где? Мы идем в стационар. Давай с нами!

Сибиряк вышел из-за дерева на гравийную дорожку. День был солнечный, летняя жара ползла по кустам и цветам, лизала метелки трав, они никли и съеживались.

На крыльце корпуса Cas9 стоял Тобиас, пятнадцатилетний мальчишка, светловолосый, кудрявый. За несколько дней до своей гибели. Сибиряк помахал ему рукой. Они вместе вошли внутрь. На диване сидели и о чем-то ворковали его друзья: Артур и Эмма. Рядом в кадке стояло жутковатое лимонное дерево, похожее на толстую плетеную косу, а лимоны на нем были мохнатые, как теннисные мячики.

Сибиряк почувствовал, что движется в пространстве. Голова закружилась, перед глазами запрыгали пятна, тошнота на секунду подкатила к горлу, но вдруг все прекратилось. Он стоял в коридоре возле комнаты Тобиаса. Они прощались перед тем, как пойти спать.

– Слушай, я… – Тобиас замялся. – Я хочу сказать, что у тебя здесь есть друзья. Что бы ни случилось, мы всегда тебя поддержим и будем рядом. Мы с Эммой и Артуром. Настоящие друзья, понимаешь?

Сибиряк, стоявший напротив Тобиаса, молча кивнул ему в ответ. Сибиряк в кресле экстракции заплакал. Он посмотрел на Мэри – за водоворотом мира виртуальной реальности не было видно ни Четверки, ни Райана. Только она, Мэри, незваным, но таким успокоительным гостем плыла вместе с Сибиряком по волнам прошлого.

– Короче, теперь ты с нами. Добро пожаловать в нашу команду. – Тобиас улыбнулся по-детски простодушной улыбкой.

Сибиряк протянул руку к Мэри.

– Мы можем остановить это? – спросил он сдавленным голосом.

– Остановил, – ответил за нее Райан.

И реальность исчезла, растаяла, рассеялась, и откуда ни возьмись вокруг Сибиряка выросли стены крипты, чужие люди вокруг, другие запахи и звуки, новые и незнакомые. А еще через секунду он вдруг понял, что это и есть реальность, и стало больно.

– Я мог бы провести в кресле экстракции всю свою жизнь, пересматривая прошлое, – вздохнул Сибиряк.

– Не ты один. Люди не склонны отпускать то, что ушло, и двигаться вперед налегке, – покачал головой Райан.

Все трое притихли, только Четверка щелкала пальцами по виртуальной клавиатуре.

– Пойдем, я тебя провожу. – Райан двинулся к выходу из крипты. – Я заметил кое-что странное в твоих воспоминаниях.

Сибиряк насторожился.

– Самолет в небе. Когда ты шел к корпусу Cas9. Такие давно не выпускают. Лет двадцать, а то и больше. Без солнечной батареи на фюзеляже.

– Может, она там была, но с земли не видно? – попытался возразить Сибиряк.

– Еще как видно, по крыльям. Они растянуты в бок, а не вытянуты вдоль, как положено для увеличения площади батареи. Я точно знаю, это был самолет старого образца, на топливе. Какой это год?

Сибиряка охватил ужас.

– Две тысячи шестьдесят третий. Возможно, я просто что-то не то запомнил.

– Вряд ли. Ну да ладно, – Райан махнул рукой. Они подходили к клумбе у главного входа в Замок. Раньше сюда не допускали добровольцев.

На ступенях дома у высоких дубовых дверей с барельефами львов переминалась с ноги на ногу Ева. Когда девушка увидела незнакомца, сопровождаемого Мэри, Райаном и Четверкой, она от волнения привстала на цыпочки.

– Зайдешь? – спросил Райан неожиданно, обратившись к Сибиряку.

Мэри так удивилась, что застыла на месте. Но тут же расслабилась – Райану был нужен друг, хотя бы один, может и не самый близкий, но все же. Мэри не могла заменить ему мужскую компанию.

Они подошли к двери. Ева смотрела себе под ноги, но Сибиряк чувствовал между ними невидимую связь, раскаленную вольфрамовую нить, светящуюся, очевидную для всех, кто был рядом. На одной штанине ее черных джинсов – серая потертость. Разорванные нитки ткани – она где-то упала, со скейтборда, наверное, давным-давно, много лет назад, и теперь уже ничего не исправишь. Сибиряку вдруг захотелось непременно узнать, что же случилось с ней в тот день. Прокол вокруг сережки в носу краснел свежей ранкой, расчесанной нетерпеливой рукой с обкусанными ногтями. Сибиряку вдруг захотелось сказать, как ей идет круглая точка зеленого камешка, поблескивающего на свету. Ему вдруг захотелось всего на свете – и дотронуться до зеленых волос, и спросить что-нибудь эдакое, глупое и смешное, а может, просто постоять рядом, пока Мэри, Райан и Четверка друг за другом заходят в дом, и пусть это будет как можно медленнее.

Они совсем друг на друга не смотрят – Сибиряк невидящим взглядом уставился в широкую спину Четверки, Ева уставилась на носки собственных кедов, не моргая и почти не дыша. Но оба готовы были поклясться, что остались на свете только вдвоем, в шорохе садовых деревьев, вздохах Замка, скрипе дверных петель, на границе между жарким наливным днем снаружи и сумрачной прохладой комнат внутри.

В лучах солнца бегом к ним неслась Кэссиди – щеки румяные, волосы растрепаны, руки перемазаны в краске, которой она разрисовывала сад парящих камней.

– Можно мне с вами? – ураганом ворвавшись в дверь, громким шепотом спросила Кэссиди у Мэри, но сама во все глаза смотрела на Сибиряка.

– Ну что с тобой делать, – так же шепотом ответила, посмеиваясь, Мэри.

Ева вошла вслед за подругой. Хотя ступала она неслышно – красные ворсинки ковра приминались под ее легкими шагами – и не сказала ни слова, Сибиряк спиной чувствовал ее присутствие.

– Наконец-то в доме появилась жизнь, – сказал Райан так тихо, что только Мэри могла его услышать. И Мэри поняла, о чем он: впервые в Замок пришли настоящие гости.

Они прошли в гостиную. Четверка свернула в кухню, загремела стаканами и графинами.

– Из погреба. Одно из лучших виски. – Райан поднял стакан и протянул его Сибиряку. – Наш ответ таежному чаю.

Они засмеялись.

Ева, Мэри и Кэссиди перебирали елочные украшения в коробках, Райан и Сибиряк, сидя в креслах, тихонько переговаривались. Солнце вышагивало по небу над крышей Замка, время опять встало на правильный маршрут и шло только вперед. Часы в холле тикали размеренно, качали маятник на длинной ноге, оленьи головы на постаментах вдоль коридора глядели прямо и гордо, и только один из них, самый крупный, рогатый самец, оскалив серые зубы, непонимающе смотрел стеклянным глазом внутрь себя, задумчиво и печально. А где-то в лесу, под высокими деревьями, подпирая рогами небо, вышагивал его призрак, прошедший сквозь время неизменным, царственным животным. Он вышел на поляну у старого пня, понюхал мох и отправился дальше, и сучья трещали под тяжестью его шагов.

– Нам пора прощаться. – Дело близилось к четырем, Райан нехотя поднялся с кресла, разморенный неспешной беседой с Сибиряком.

– А пойдемте все проводим гостя до ворот! – Непоседливая Кэссиди подскочила, уронила с колен маленького елочного ангела.

Они уже подходили к воротам Замка. Поравнявшись со скамейкой, за которой зеленела аккуратно подстриженная лужайка с неработающим фонтанчиком в виде девушки, держащей в руках кувшин с водой, Кэссиди окликнула Сибиряка.

– Посидите с нами немного? – попросила она, ухватив за запястье покрасневшую до ушей Еву.

Мэри кивнула, и они с Райаном направились обратно к Замку. Сибиряк присел на скамейку возле девочек. Куст жимолости надежно скрывал их от случайных любопытных взглядов.

– К нам никогда не заходят чужие, – начала Кэссиди, болтая ногами, которые не доставали до земли. Носки ее туфель то скрывались в тени, то появлялись на свету, и тогда серебристая пряжка сверкала на солнце. – К нам, конечно, много кто приходит. Я иногда пробираюсь поближе к крипте и смотрю на людей. Но Мэри и Райан никого никогда не приводили в Замок.

Ева закусила губу, подняла камешек с дорожки и метко кинула его в зазевавшегося голубя. Сибиряк хотел было что-то ей сказать, но понял, что ничего путного в голову не приходит.

– Вы еще придете к нам? У нас ведь совсем ничего не происходит. Ничегошеньки! Я все время болтаюсь по саду, пытаюсь развлечь себя книгами из библиотеки, играю в игры на виртуальной станции. Но вы не представляете, как мне хочется чего-то новенького! Мэри не разрешает мне даже в город выехать, – продолжала жаловаться Кэссиди.

– Конечно, приду, – ласково ответил Сибиряк.

Ева так и сидела тихо, глядя на мелкие камешки дорожки, словно выискивала в них что-то особенное.

– Мне пора, девочки.

Сибиряк собрался встать, но Кэссиди дотронулась до его руки. Сибиряк почувствовал легкое покалывание электрических разрядов, слабых, едва ощутимых.

– Погодите, а почему Сибиряк? – поинтересовалась Кэссиди.

– Потому что я родился и вырос в России.

– Скажите что-нибудь на русском. На прощание, – попросила девочка.

– Хм… Если хочешь, могу спеть тебе русскую колыбельную. Правда, голос у меня так себе.

Тут же Сибиряк представил себе самый большой позор в своей жизни. Петь? Кажется, в присутствии Евы он перестал соображать, что делает. Но Кэсси уже заерзала на скамейке от радости, и Ева улыбнулась, будто бы самой себе, но от этой ее улыбки Сибиряк почувствовал себя счастливым. Он прокашлялся.

Она пришла, она спустилась

На подоконник и на скат,

Она нечаянно случилась,

И в ней никто не виноват.

Она молчит – она откуда?

С небес? Труха погасших звезд.

Ее мы ждали, словно чуда,

И кто-то чудо нам принес.

Декабрьское солнце уже заваливалось за крышу Замка. Спугнутый камешком голубь вернулся на дорожку и, беспрестанно кивая головой, вышагивал вдоль скамейки в надежде, что его угостят чем-нибудь съестным. Мелодичный голос Сибиряка разносился над безмятежной травой, остриженными кустами, подымался к деревьям, в которых ошалевшие от неурочного лета птицы вили новые гнезда.

Она молчит, она спустилась,

Она в холодной тишине

Со мной стряслась, со мной случилась,

Давно обещанная мне.

Кэсси откручивала пуговку на старомодной серой кофте с растянутыми рукавами. А Ева то ли внимательно слушала, то ли смотрела куда-то вглубь своей души, которая у нее, несомненно, была. Она думала о чем-то хорошем и чувствовала, что Сибиряк поет очень красивую песню о любви, хотя и на совершенно незнакомом ей языке.

Я достаю ее со ската,

Я достаю ее с небес.

Катаю в ком – тебе награда,

И эта ночь, и зимний лес.

Но ты молчишь. Скажи, откуда

Зимой пришла ты на порог?

Тебя я жаждал, словно чуда,

У снега вымолить я смог.

Солнце срезали с веревки, оно свалилось за горизонт, и наступили сумерки, воздушные, эфемерные, в которых предметы, отчетливые до того момента, вдруг становятся призрачными. Вечер тоже прислушивался к колыбельной Сибиряка, ловил каждое слово и уносил дальше на крыльях ветра.

***

Райан прошелся по Замку, сам не понимая, зачем бродит тут один, когда Мэри наверняка уже в своей постели, а никогда не спящие воскресшие развлекаются в саду. Сначала он думал присоединиться к ним, но смутная мысль тревожила его и никак не могла оформиться до конца.

В гостиной у камина, там, где задняя стенка чернела от давней золы, лежала пара красных декоративных носков для подарков. Четверка не успела упаковать их обратно в коробки, все еще стоящие у дивана. Райан усмехнулся – ну конечно, подарок для Мэри. Он старался припомнить хоть что-то, чего она могла бы пожелать, но понял, что Мэри никогда не просила, не жаловалась, и всего, что он давал ей в этом доме, было ей достаточно. Подойдя к коробкам с елочными украшениями, он раскрыл одну из них, самую маленькую, в которую едва умещалась свернутая в тугой клубок блестящая мишура. Пошуршав под ней рукой, Райан нащупал железную ось и что-то стеклянное.

– Смотри, что я тебе принес! – радостно выпалил Райан, когда сонная Мэри отворила дверь своей комнаты.

Окно было открыто, и сквозняк, вырвавшись из четырех стен, налетел на гобелен в коридоре, потрепал его за углы, вздул посередине и помчался дальше. Мэри не стала зажигать свет. Ей было неудобно за разбросанные по полу вещи: платья и ботильоны, которые она весь вечер пристраивала друг к другу и так и сяк, пока не решила, что ей совсем нечего носить и все вразнобой, и пора бы по магазинам.

– Заходи. – Она посторонилась.

Райан не возражал против полутьмы: над Килларни вдалеке небо горело то оранжевым, то синим, то зеленым цветом – тестовая иллюминация к скорому Рождеству. Из глубины спальни меняющиеся цвета в квадрате окна казались причудливой игрой воображения, гигантским детским ночником.

– Хочешь сюрприз? – Райан, загадочно улыбнувшись, достал из-за спины рождественский фонарь.

Мэри взяла фонарь за круглую ручку, поднесла к глазам, пощупала дно и щелкнула выключателем. Прямоугольник фонаря загорелся искусственным пламенем. В мистическом огне заплясали тени, они же отразились на лице Мэри. В ее распущенных локонах цвета корицы бродили яркие всполохи. Пламя из света успокоилось, и в стеклянном мирке пошел снег: белые снежинки медленно опускались, исчезали. Через секунду в фонаре уже начался настоящий снегопад. Оранжевое пламя совсем погасло, фонарь стал бледно-голубым, свет был повсюду, холодный, будто из другого мира. Мэри набрала побольше воздуха и подула на стекло. Снег закружился с неистовой силой, казалось, из фонаря доносится завывание вьюги, далекий волчий вой в ночной тишине. Постепенно снегопад прекратился, улегся плотной шапкой на дно, холодный свет погас. Сквозь стекло Мэри увидела Райана – он смотрел на нее и был таким счастливым, каким она не видела его уже очень давно. Скрип шагов внутри фонаря. К нему добавился перезвон колокольчиков. Из-под снежной шапки прорастала пушистая зеленая елка. Сначала проклюнулась верхушка, затем маленькие веточки, дерево становилось все выше и выше, оно росло и ширилось, пока не заняло собой почти все пространство. Мэри потрясла фонарь, и с елки посыпался снег. Теперь свет внутри был мерцающим, с зеленоватым оттенком, как если бы в невидимом небе колыхалось северное сияние.

– Смотри, он идет, – выдохнул Райан, и Мэри почудилось, что голос его дрогнул от радости.

Скрип шагов становился все отчетливее. Маленькие следы появились на снегу: едва заметные глазу, неглубокие выемки от сапог. Следы окружили елку, остановились у самого стекла, и свет в фонаре снова стал оранжевым, светом камина в холодную рождественскую ночь. Откуда ни возьмись, из-за дерева появился крохотный Санта. Райан сидел на постели Мэри, совсем близко от нее, и с восторгом вглядывался внутрь фонаря.

– Помаши ему рукой, – прошептал он.

Мэри послушалась, и Санта помахал ей в ответ. Он опустился на колени и принялся рыть снег красными варежками. Оттуда появился бордовый холмик, который оказался мешком с подарками. Санта выволок мешок, отряхнул его и вопросительно посмотрел на Мэри и Райана.

– Расскажи ему рождественский стишок и получишь подарок, – тихо, но настойчиво потребовал Райан.

– Почему я? – заупрямилась Мэри. – Сам рассказывай!

Они сидели вместе на постели в теплую декабрьскую ночь, словно два ребенка, и спорили, кто будет, запинаясь и путаясь, рассказывать детские стишки.

– Да не помню я ничего! – Райан тоже умел быть упрямым.

Санта в фонаре погрозил им пальцем и начал закапывать мешок обратно в снег.

– Ну же, он сейчас прикроет лавочку! – разволновалась Мэри и ткнула Райана в бок. – Давай-ка, быстро!

Райан почесал лоб, наморщил нос и наконец кое-что припомнил.

Я слепил себе снежок

И пошел с ним спать.

А наутро он сбежал,

Обмочив кровать.

Мэри засмеялась, а Санта остался вполне доволен. Он достал из бордового мешка петарду, и вместе с хлопком весь фонарь наполнился разноцветными огнями. Спальня озарилась волшебным светом, по потолку и по стенам ползли и бежали огни, словно они с Райаном очутились внутри мотка зажженной гирлянды.

– Праздничная подсветка будет гореть всю ночь.

– Да знаю я, – перебила его Мэри. – Кажется, у нас с тобой все на свете общее.

– И это настоящее волшебство.

Мэри поставила фонарь на прикроватную тумбочку, откинулась на подушку. Белый лен захрустел, зашуршал, волосы Мэри разлеглись по обе стороны от ее бледного лица. Она протянула к Райану руки.

В сочельник зима снова заспорила с летом за свои права. Хотя на улице было тепло, вдруг задул холодный ветер, сильный и настойчивый. Природа боролась сама с собой, стремилась восстановить древний климатический порядок вещей, нарушенный людьми и их неуемными аппетитами.

Райан приподнялся на локте, посмотрел на Санту.

– А ну кыш! Нечего тут подглядывать, – едва сдерживая смех, прошептал Райан, и Санта, щелкнув пальцами, исчез.

Мэри хихикнула и накинула на них обоих одеяло. По белому пододеяльнику носились огоньки из опустевшего фонаря, а в комнате стало холодно.

***

Утро преподнесло Замку особенный сюрприз.

– Господи, Райан, бегом сюда! – Мэри стояла у открытого окна в шелковой пижаме, разрисованной яркими колибри.

– Нет, не может быть! – Райан выглянул в окно, протер от удивления глаза: с неба падали крупные снежинки.

Мэри проводила их взглядом. Коснувшись подоконника, они тут же исчезали, оставляя после себя только круглую каплю.

Четверка уже выходила из сада. Она подняла голову, увидела Мэри и Райана, торчащих в окне спальни.

– Ты посмотри на это чудо, Четверка! Неужели свершилось, и у нас будет Рождество? – спросил Райан, подставив руку под усиливающийся снегопад.

– Это транслирует городская станция виртуальной реальности. Сегодня тестовый запуск снега над всем графством, – сухо ответила Четверка.

– А мы-то понадеялись… – раздосадованно ответил Райан и, отодвинув погрустневшую Мэри, закрыл окно.

– Ничего не поделаешь. Ну, хоть так. Давай сделаем вид, что снег настоящий? Бежим в сад, пока все не закончилось! – Мэри влезла в темное нутро огромного платяного шкафа, повозилась там и, вынырнув, натянула теплую кофту и мягкие сапоги на меху.

– Смотрю, кто-то готов к зиме? – спросил Райан, любуясь на нее, оживившуюся, с широким вязаным капюшоном на голове.

Бегом они спустились вниз. Райан прихватил дутую куртку с вешалки у двери, накинул на майку и вслед за Мэри выбежал на улицу. Кэссиди и Ева стояли недалеко от входа, задрав головы и высунув языки, на которые падали и тут же таяли виртуальные снежинки.

– Давайте пройдемся, – предложил Райан девочкам, и они, как утята, двинулись вслед за ним и Мэри вглубь сада.

Птицы молчали, присматривались из древесных крон, быстро наклоняли головы набок, нервно трясли хвостами. Некоторые заглядывали в пустые новенькие гнезда, растерянно запрыгивали внутрь и, так и не поняв, какой же сейчас сезон и что им делать дальше, улетали прочь, отчаянно чирикая. Снежинки стали меньше, неказистее, будто успевали подтаять на пути к земле. Если бы не их белизна и медлительность, с которой они спускались вниз, их вполне можно было бы спутать с дождем.

Все четверо дошли до озера. На желтых боках «Моисея» белел тонкий, исчезающий слой виртуального снега. Вода была спокойна, озеро смотрело в небо немигающим глазом. Высокие травы на берегах казались длинными пушистыми ресницами.

– Хотите, устроим сегодня небольшой праздник? Все-таки Рождество, – вдруг предложил Райан.

Девочки запрыгали на месте. Мэри открыла рот от удивления.

– Мы можем заказать капсулу прямо сюда, к полю. На четверых. Покатаемся вместе. Можем слетать в парк Гуган-Барра, посмотрим самую большую в мире виртуальную проекцию.

Теперь и девочки открыли от удивления рты. Но ненадолго. Кэссиди и Ева повисли на шее у Райана, он чуть не упал на землю. Кэссиди целовала его в обе щеки, трепала куртку, тянула за рукава и подпрыгивала.

На обратном пути Мэри не могла удержаться от вопроса.

– Что ты задумал? Ты никогда не позволял воскресшим выходить за пределы Замка.

– Ну, должны же быть в жизни какие-то исключения? Мне жаль девочек, они здесь живут, словно пленницы. Один раз можно их порадовать. Но не больше. – Он погрозил Мэри пальцем, чтобы та не рассчитывала ходить с девочками по магазинам или появляться с ними в городе.

– Похоже, наши совместно проведенные ночи хорошо на тебя влияют, – усмехнулась Мэри.

От утреннего снега не осталось и следа, но настроение у всех жителей Замка было лучше некуда. Нири, Освальд и Акира Ито развешивали картонные флажки, обматывали кожаные кресла мишурой, опутывали гирляндой ножки дубового стола. Из гостиной доносилась громкая музыка. Четверка возилась с камином – заглядывала в воздуховод в поисках птичьих гнезд, мыла решетку, расставляла фарфоровые фигурки на полке.

За приготовлениями они не заметили, как снова наступили сумерки.

– Пора выдвигаться на праздник. – Райан заказывал туристическую капсулу через планшет.

Посреди вересковой пустоши парила прогулочная капсула. Как только Райан открыл дверцу, внутри зажегся свет.

– Садитесь вперед, девочки. Мы с Мэри сзади. – Райан спланировал эту вылазку ради Кэссиди и Евы и хотел, чтобы они сполна насмотрелись на мир вокруг.

Капсула взмыла вверх, свет погас, от чего непроглядная темнота вокруг отступила и стали ясно видны очертания каменной гряды. Присмотревшись внимательнее, Мэри заметила мигающий разноцветный свет в пещере Омеги. Они с Райаном переглянулись – приятно было осознавать, что у нее все-таки будет Рождество.

Капсула быстро приближалась к городу. Он весь был залит огнями, словно источающий горящую лаву вулкан. Огни текли по шоссе, по улицам, по мостовым. На подсвеченных лампочками крышах домов собирались люди, расставляли столы и стулья, сервировали блюда и разливали напитки. Некоторые махали им, задрав голову.

Капсула поднялась еще выше, и огни слились в одну сверкающую поверхность. Мимо пролетела птица – капсула качнулась, увернулась от столкновения и снова легла на курс. В темных полях стояли скрытые от глаз установки, рассмотреть которые с высоты было невозможно. Их черные дула, направленные вверх, казались орудиями, взирающими пустыми глазницами на безалаберных ночных путешественников. Огни на дорогах стали не такими яркими, за горизонтом начиналась полная темнота.

– Ничего не видно, – прищурилась Кэссиди, вглядываясь вдаль. – Там точно будет праздник? Может быть, не сегодня или не здесь…

– Точно-точно, – прервал ее сомнения Райан. – Начало через пять минут. Смотрите, сколько капсул собралось над парком.

Райан осторожно положил в карман станцию виртуальной реальности. Она транслировала Еву и Кэссиди.

– Все стоянки заняты машинами. – Мэри посмотрела вниз.

– Сколько здесь народа собралось! – воскликнула Ева. Люди стояли на смотровых площадках, шли большими компаниями по тропам.

Райан смотрел на Мэри, в ее волосах сверкала крупная заколка в виде праздничной гирлянды из разноцветных камней.

Темные орудия в полях ожили. Дула, направленные вверх, в небо, зажглись пучками света, сложившими в небе надпись «Рождественская история» длиной в несколько километров.

«Добро пожаловать в Рождественскую ночь в Гуган-Барра, – голос разнесся над местностью, и люди, зависшие в капсулах над озером и оставшиеся на суше, закричали от радости. – Сегодня мы перенесемся больше чем на две тысячи лет назад, в тот самый день! Мы проникнем вглубь времени, почувствуем себя истинными свидетелями. Верьте своим глазам, и вы увидите чудо, равного которому история еще не знала».

В наступившей тишине люди озирались по сторонам. Райан направил капсулу чуть выше, чтобы видеть, что происходит вокруг. Куда ни кинь взгляд, черные вечерние земли были оплетены светящимися нитями. Но вдруг нити задвигались, завибрировали и начали ткать город, дома, созданные программой виртуальной реальности, – все словно настоящие, их можно было потрогать рукой.

– Надо оставить капсулу на стоянке, – попросила Мэри. – И пойти внутрь города.

– Погоди, давай посмотрим, как он растет, – прошептала Ева.

– Никогда не видел проекций такого масштаба! – Райан был сам не свой от волнения. – Эти световые нити – метки, по ним строится виртуальная сетка.

Из темноты разрастался необъятный, подсвеченный огнями город, раскинувшийся вширь и вдаль насколько хватало глаз. Они направили капсулу на круглый помост специальной парковки. А потом присоединились к толпе и вместе с остальными вошли в нарождающиеся узкие улицы.

– Что это за город? – спросила Кэссиди, дотрагиваясь до стены дома из камня, желтой, как и песок, что разносило жарким ветром по мостовым.

– Это Вифлеем. Видимо, разработчики хотят показать нам место рождения Христа примерно таким, каким оно было в то время. Но я бы не слишком им доверял, – сказал Райан, покосившись на голограмму указателя «В центр», сияющую под узким балконом первого этажа.

Кое-где перед окнами было развешано белье, ставни плотно закрыты, входные двери заперты. Мэри подергала ручку, но та не поддалась.

– Было бы просто невероятно, если бы они воссоздали жизнь внутри домов. Такой проект пришлось бы готовить много лет, – пожал плечами Райан.

Мэри подошла к корзинке с фруктами, стоявшей у дощатого прилавка магазинчика, взяла в руку яблоко. То же странное ощущение – в ладони была плоть, но она отдавала легкий разряд импульса.

Улочка вывела их к площади, по которой гуляла и фотографировалась сотня человек. Дома по кругу, не больше двух этажей, так же с закрытыми ставнями, молча уставились на незнакомцев, словно провалившихся в дыру во времени. Посреди площади высился фонтан, небесно-голубые струи падали, брызги разлетались во все стороны. Во внутренних дворах домов росли высокие пальмы, колючие стреловидные листья пустынных растений стремились вверх, угрожающе щерились. На балконах цвели розовые вьюны, из-за оград выглядывали синие бутоны с желтыми сердцевинами. По сторонам от площади тянулись еще три узкие улочки, по которым курсировали шумные гости праздника.

– Какую выберем? – спросила Кэссиди, оглядываясь. Ева отошла от них, чтобы поближе рассмотреть диковинные синие цветы.

– Давайте среднюю, – предложила Мэри, указывая вперед.

– Какого же размера эта проекция? Километра три в диаметре… Не думаю, что Вифлеем был таким огромным, – не мог успокоиться Райан.

Базарная площадь растянулась вокруг фонтана, на сей раз пятиярусного, окруженного бассейном. Дома вокруг площади были роскошными: колонны, анфилады переходов из одного здания в другое, тенистые полуарки, под которыми можно было бы спрятаться от палящего пустынного солнца, если бы оно существовало здесь и сейчас на самом деле. С желтых, цвета песчаника, стен домов свисали тысячи, десятки тысяч переплетенных крепких лоз, на которых росли налитые соком виноградные гроздья – зеленые, красные, черные. Виртуальные гроздья манили, обещали сладость, но съесть их было невозможно. На крышах вилл, а это слово больше подходило раскинувшемуся вокруг площади великолепию, стремились вверх пальмы, в их кронах желтели бананы. На фоне ночного неба шапки пальм казались круглыми львиными головами.

Райан подумал, что фантазия создателей проекта вышла далеко за пределы реальности. Вифлеем двадцать первого века напоминал рекламную открытку для туристов, хотя в СМИ был заявлен как точная реконструкция исторического города.

– Все идут вон по той широкой улице. – Мэри окликнула девочек. Те болтали ногами на краю фонтана, смотрели на длинные прилавки с фруктами, овощами, цветами, рыбой и мясом, длинной вереницей опоясывающие площадь.

Они прошли между двумя виллами, над входом в одну из них горел электрический кованый фонарик.

– Ну, это уж полная нелепость, – проворчал Райан, и Мэри засмеялась, пожав плечами.

Вместе с теперь уже сотней других посетителей они двинулись в сторону потока.

– Девочки, не потеряйтесь. Возьмем друг друга за руки. Вот так. – Мэри почувствовала легкое покалывание от ладони Кэссиди. Впереди цепочки шел Райан, последней оказалась Ева.

Толпа все прибывала. С соседних улочек и улиц стекались люди, образуя черную массу голов, колышущуюся, шелестящую.

Впереди раздался треск, земля расступалась, пропуская через себя нечто огромное и настойчивое. Толпа ахнула. Из запорошенной песком площади, тянущейся насколько хватало глаз, рождался и рос зеленый холм. На верхушке холма высилась развалина полукруглого здания, с дырами прорезей вместо окон, полуразрушенной стеной и без крыши. Холм рос и ширился, открывал глазу все новые ярусы, засаженные необыкновенным садом. Вокруг кружили десятки репортерских дронов, снимали восьмое чудо света со всех сторон, передавали в прямой эфир рождение Вифлеемского холма. Вдоль ярусов тянулись уютные тропинки, кое-где стояли скамейки. На его склонах можно было разглядеть грейпфрутовые деревья с крупными плодами. Один ярус был сплошь розового цвета от дурманящих кустов ядовитого олеандра.

– Господи Иисусе, – прошептала Мэри, и люди вокруг закивали, поддакивая ее словам.

– Я просто не понимаю, откуда они взяли такие мощности! – выдохнул Райан.

Он, как никто другой из собравшихся в этом месте, превращенном в безумный, местами нелепый, великолепный древний город, знал возможности проекций виртуальной реальности. По сути, они были безграничны. Но такой масштаб он видел впервые. Теперь ему стало ясно, что в последнее время жизнь истинная и виртуальная просачиваются друг в друга, сливаясь воедино, потому что каждый человек втайне мечтает видеть цвета ярче, природу эффектнее, мир вокруг насыщеннее и фантастичнее. И реальность, всегда более тусклая, серая и неприметная, чем фантазия о ней, скоро не сможет удовлетворить запросов людей, будет отставлена в сторону, заменена вот такими вот гигантскими райскими многоярусными садами, созданными из бесчисленного количества взаимосвязанных кодов.

– Сколько же здесь народа, – прокричала Кэссиди, потому что толпы людей в экстазе зааплодировали, засвистели, заахали и заохали.

Толпа скандировала «Звезда! Звезда! Звезда!». Крик пришел откуда-то издалека, с другой стороны холма, за километры от того места, где стояли Райан, Мэри, Кэссиди и Ева.

– Десятки тысяч зрителей, – крикнула ей в ответ Мэри. Она крепче сжала руку Кэссиди, та сжала кисть Евы. Райан оглянулся на них.

– Девочки, держитесь. Сейчас люди пойдут взбираться на холм, – предупредил он. Народу было удушающе много.

«Звезда! Звезда!» – кричали вокруг, и это слово носилось волнами по толпе, колыхало море голов, открывало разом тысячи ртов.

Дроны застыли в небе, направили камеры. На вершине холма засветились древние развалины. Сначала белый свет полился из окон, потом пробился вверх, и Вифлеемская звезда начала движение в небо под беснующийся рев толпы. Озаряя гигантский холм ослепительным светом, звезда медленно, будто пузырь со дна океана, дрейфовала в черное полотно неба и наконец заняла свое законное положение.

«Ура! Рождество!» – заголосили люди и, поддавшись единому порыву, двинулись к холму. Дроны мельтешили, спускались так низко к зрителям, что длинные волосы женщин взметались, крутились в такт пропеллерам.

Мэри, Райана и девочек волокло к подножию. Выбраться было невозможно, о том, чтобы идти против движения наступающей многотысячной толпы, не было и речи.

– Мэри, держи их, – прокричал Райан и схватил руку Мэри так, что пальцы у нее побелели. Он вынул из кармана станцию, транслировавшую девочек, и переложил ее в глубокий карман пальто Евы. На всякий случай.

Их буквально внесло в сад, кинуло на дорожку, по которой, притаптывая кусты и цветы, ползла змеей длинная людская река. Они поднимались вверх. Кое-кто из шедших с края отсоединялся от потока, вставал на газоны: перепуганные взгляды, вздохи облегчения. На площади все было черно. С боковых улиц прибывали люди.

Райан почувствовал, что рука Мэри выскальзывает из его собственной. Они были прижаты к стене второго яруса, и Райан потянул всех троих вбок, наискосок, чтобы пробраться к спасительным газонам. Но натиск был настолько велик, что в какой-то миг рука Мэри все-таки выскользнула, и ее голова исчезла в потоке. Райана снесло в золотистый куст метельника. Он безуспешно пытался разглядеть Мэри или девочек в темной реке голов.

Мэри испугалась не на шутку, когда поняла, что Райана нигде нет. Натиск толпы стал еще стремительнее. Снизу, у первого яруса, подпирали желающие пробраться наверх, к развалинам. Через секунду она поняла, что и другая ее рука тоже свободна. Кэссиди и Евы нигде не было видно. Беспардонно расталкивая людей локтями, Мэри продиралась к газонам. Ее проволокло еще с десяток метров, пока она не почувствовала, что наконец вырвалась из плена человеческих тел. Мэри была почти на третьем ярусе. Сверху она отчаянно выискивала хоть кого-то, Райана или девочек, пока не поняла, что это бесполезно. Далеко за горизонтом чернело поле и парковка, где они оставили прогулочную капсулу.

«Нужно добраться туда, как угодно!» – паниковала Мэри. И вдруг кто-то положил руку ей на плечо. Она обернулась в надежде, что это может быть кто-то из ее спутников, но перед ней стоял Нис.

– Ну и заваруха! – выдохнул он, вытирая со лба крупные капли пота.

– Что ты здесь делаешь? – почему-то спросила Мэри, хотя это было очевидно. На рождественское представление съехался весь Корк, половина Дублина, да и жители других городов.

– Ты одна? – спросил Нис, обеспокоенно глядя на Мэри. Толпа все прибывала. Люди залезали на фруктовые деревья в надежде переждать кажущийся бесконечным поток.

– Нет. Райан потерялся по дороге. И… – Мэри не знала, стоит ли продолжать. Но все-таки решилась. – Слушай, мы взяли с собой двух воскресших. Девочек Кэссиди и Еву. Короче, если Райан уж как-нибудь выберется отсюда, то вот они в большой опасности. – Глаза Мэри наполнились слезами.

– Вы с ним совсем рехнулись?! – обомлел Нис. – Притащить воскресших в такую давку!

– Мы не знали, что все так будет, честно! Планировали тихую праздничную прогулку в капсуле и ничего больше, – чуть не плакала Мэри.

Пока она говорила, ее лицо становилось все бледнее от волнения. Она оглядывалась по сторонам, на движущихся вверх людей. Вифлеемская звезда светилась в небе, равнодушно взирая на них с высоты.

– Слушай, я пойду искать их. Стой здесь, поняла? Что бы ни случилось. – Нис поволок обмякшую Мэри к низкому деревцу, вокруг которого образовался свободный пятачок земли. – И не вздумай отсюда уходить. Я найду девочек и приведу сюда. Кстати… – вдруг вспомнил он. – Как они выглядят?

Мэри одернула рукав блузки и показала ему их фото на экране умных часов.

– Ну, девочки как девочки… Одежда та же?

– Почти! На одной, Кэссиди, вот эта серая кофта, старомодная, из овечьей шерсти. Но Еве я одолжила свое пальто горчичного цвета. Быстрее, Нис, пожалуйста!

Она наблюдала, как его высокая фигура встраивается в поток людей, и вскоре рыжая шевелюра исчезла за поворотом тропинки, превратившейся теперь в широкую неровную дорогу. Не в силах стоять и ничего не делать, Мэри, уцепившись за тонкий сучок корявого дерева, свесилась вниз и выискивала глазами Райана. Она подозревала, что он остался где-то на первом ярусе, но на газонах было так много народа, а ночная темнота, хоть и подсвеченная фонарями, мешала разглядеть лица как следует. Обреченно вздохнув, Мэри прислонилась спиной к тонкому стволу и дала себе минуту на размышление, решив, что просьба Ниса не сходить с места – не самая удачная идея.

***

Для Хантера это Рождество стало первым за много лет, когда он решился провести ночь вместе с толпой. Раньше он избегал общества, особенно в праздники: говорил себе, что все это глупость и блажь и в жизни нет ничего более жалкого, чем люди с горящими от восторга глазами, втайне жаждущие чуда. Но сегодня он не удержался от искушения. Оставаться в гостинице было выше его сил. Ко всему прочему, за ним увязался Джеймс.

Вызвав такси, они добрались до парка. В темноте были едва видны собравшиеся здесь люди. Хантер решил, что ничего хорошего из шоу все равно не получится – скука смертная. Пока он не очутился на незнакомой улице древнего Вифлеема. Задумка его впечатлила.

В последнее время он часто размышлял о том, что люди готовы на что угодно, лишь бы променять истинную реальность на виртуальную. Вокруг жила и дышала природа Ирландии, манящая, мощная, наполненная ветром. Но его, как и всех остальных, неумолимо влекло в какой-то придуманный город, в который мало кто из присутствующих поехал бы по своей воле. Хантер и Джеймс слонялись по Вифлеему, рассматривали прилавки магазинчиков, балконы с развешанным на них бельем.

– Черт возьми, кто это тут у нас! – Джеймс дернул Хантера за рукав.

– Неужто О’Коннелл собственной персоной? – Хантер даже не удивился: вряд ли Райан мог пропустить самую большую виртуальную проекцию в истории.

– Познакомишь меня? – спросил Джеймс, и Хантер с неудовольствием вспомнил, что наговорил лишнего про дружбу с Райаном. Но деваться было некуда.

– Я их не знаю, – спокойно сказал он.

Джеймс остановился как вкопанный.

– Тогда какого черта ты наплел Игги? И как ты собрался позаботиться о воскрешении Леоноры?

– Да мне плевать на нее, – признался Хантер. Он не отрывал глаз от Райана и двух девочек, которых Мэри беспрестанно окликала, чтобы те не отставали и не убегали далеко вперед.

– Честно говоря, мне тоже, – пожал плечами Джеймс. – Паршивая была работенка. У меня теперь другие планы. Я придумал, как срубить деньжат. Хотя ты меня сильно подвел.

– Что? – на секунду Хантер отвлекся от своих мыслей. – Как это подвел?

– Да забей, – отмахнулся Джеймс. – А что за девчонки рядом с Райаном? Неужели?..

Девочки шли впереди, в паре метров. Хантер почувствовал, что Райан и впрямь готовит миру неожиданный сюрприз в виде своих «садовых питомцев». Почти не отличимые от живых людей, они вели себя так, словно были теми, кем казались, – простыми подростками.

Заинтригованный, он почувствовал прилив адреналина, будто начал новую охоту. Но в этот раз добыча вызывала у него не азарт, как в случае с андроидами, а так, простое любопытство собаки, которая углядела парочку забавных лягушек и хочет рассмотреть их поближе. Когда Мэри, Райан и девочки выстроились в живую цепочку, чтобы не потеряться, Хантер, лица которого никто из них ни разу не видел, пристроился рядом.

– Держись, а то потеряемся. – Джеймс уже сжал руку Хантера в своей. Даже в толпе людей от него пахло цитрусовой водой.

Их тащило единой силой потока к Вифлеемскому холму, и, когда они достигли второго яруса, Хантер оказался так близко к воскресшим, что не удержался и тронул одну из них, что была поменьше. Она оглянулась и растерянно посмотрела на Хантера, отпустив руку Мэри, и вместе с Евой их понесло вбок.

– Ева, Кэссиди! – закричала Мэри.

Хантер посмотрел на свою ладонь: крупная вязка серой шерсти, чуть колючая, грубоватая, но такая теплая. Кофта как кофта. Только легкое чувство покалывания в ладони. Расталкивая людей локтями, они с Джеймсом протискивались вслед за уносимыми вверх по дороге девочками.

– Надо до них добраться, – сказал Джеймс, лавируя в потоке.

– Зачем тебе это? – удивился Хантер.

– Просто любопытно, – ответил Джеймс.

– Ева, Кэссиди, – прокричал Хантер, помахав им рукой. Они с Джеймсом приложили немало усилий, чтобы догнать их. Девочки перепугались не на шутку.

– Откуда вы нас знаете? – обернулась Ева. Все четверо теперь шли мелкими шажками вверх, стараясь не наступать друг другу на пятки.

– О! Вы меня не знаете, но я старый знакомый Райана и Мэри, – солгал Хантер.

– Осторожно, не упади! – Джеймс подхватил Кэссиди так, что она оказалась в его руках.

Они были уже на третьем ярусе, Вифлеем внизу раскрывался светом, будто волшебный лотос. Виртуальный сад зеленел, завораживал. Сад, которому неоткуда было бы взяться в пустыне, но в мире виртуальном было возможно и такое. До полукруглой стены развалин оставалось совсем немного. Хантер не решался снова прикоснуться к девочкам – они могли заметить его интерес и, чего доброго, поднять шум. Но Джеймс так и нес Кэссиди на руках.

– Я помогу вам выбраться отсюда и найти Райана, – пообещал Хантер, и четыре глаза: два серых и два зеленых – с благодарностью посмотрели на него. И тут Хантер увидел то, чего совсем не ожидал: тот же взгляд, какой мог быть у очеловеченного андроида в такую минуту. Его охватила паника. Толпа доползла до развалин, внутри которых и впрямь было нечто интересное. И тут Джеймс придумал.

– Не зря же мы сюда приперлись, – сказал он. – Ну-ка! Пропустите детей!

Он крепко ухватил Еву и Кэссиди за запястья и, расталкивая зевак, начал продираться сквозь толпу ближе к вертепу. Люди вокруг охали и возмущались, но Джеймс ничего не видел и не слышал. Он совершал механические движения руками и ногами, но все мысли его вертелись вокруг чувства покалывания в ладонях, которыми он держал тонкие ручки девочек. Он старался с точностью запомнить все ощущения.

Хантер протискивался сзади, сам не свой.

«Райан дал им не просто интеллект андроидов, а интеллект очеловеченных андроидов. Это будет скандал!» – Хантер чуть не перевалился за низкий виртуальный бордюр, ограждающий вертеп от напиравшей толпы. В паре метров на постаменте из соломы разыгрывалась сцена рождения Христа. Фигуры были огромными и яркими: ослы, пони, собаки пастушьих пород. «У кого он взял засбоившие коды? У кого же еще… Значит, Омега точно где-то в Замке».

Ева и Кэссиди скакали от радости, а Хантер, занявший рядом с ними место в первом ряду, смотрел на них и думал о том, что Райан О’Коннелл не ведает, что творит. Эта технология может сгубить весь мир. Одно дело андроиды: их внешность по закону должна быть одинаковой, к тому же люди всегда знали, что под искусственной кожей прячется хотя и высокотехнологичная, но все-таки жестянка. И даже при этом некоторые, как и сам Хантер, ухитрялись внушить себе, что перед ними стоит нечто, достойное любви. А уж эти… Они не жестянка. Их тела состоят из триллионов пикселей, подобных триллионам живых клеток человека. Пообещай людям возможность воскресить своих мертвецов, дать им разум и душу и жить с ними долго и счастливо… Ну уж нет, это будет конец света.

И Хантер, глядя на радующихся девочек, почувствовал настоящий страх перед ними.

***

Откровенно говоря, Нис не особенно рассчитывал найти девочек среди тысяч людей, заполонивших холм и улицы города. Он был высоким, и, плывя в потоке, внимательно всматривался в окружающих его людей. У верхнего яруса далеко впереди вдруг появилось и исчезло знакомое горчичное пальто. Он не раз видел его на Мэри и всегда любовался, как оно красиво оттеняет ее волосы. Минут через десять Нис уже стоял возле вертепа. Фигуры Богоматери, Иосифа, новорожденного Христа и животных, сделанные из чистого света, огромные, внушающие благоговейный трепет и восхищение, взирали на собравшихся с высоты.

На секунду Нис подумал, что девочки должны светиться примерно так же, потому что были бесконечной любовью и чистыми слезами тех, кто их оплакивал.

Широкоплечий человек с высокомерным выражением лица грубо толкнул Ниса в живот и стал протискиваться мимо него в гущу толпы.

Нис стиснул зубы, чтобы не ввязаться в разборки с наглым типом, но тут увидел Еву и Кэссиди, которую он узнал по серой кофте. Ее держал за плечи незнакомый мужчина.

– Ева, Кэссиди. – Нис протиснулся к ним вплотную и осторожно дотронулся до рукава горчичного пальто.

Девочки испуганно переглянулись.

– А вы еще кто? – как ни в чем не бывало спросил Джеймс.

– Это я вас хочу спросить! Не трогайте чужих детей, – завелся Нис.

– Девочки потерялись, я просто хотел им помочь. Я Джеймс.

– Я Нис. Нам пора. Надо вернуться за Мэри. – Он уводил девочек прочь.

Поднявшиеся на третий ярус люди проплывали мимо вертепа, и поток тек дальше, вниз, по противоположной стороне холма, спускался той же черной лентой, вытаптывая виртуальные кусты и цветы.

Весь спуск Нис практически нес Кэссиди в одной руке, а Еву крепко обхватил за талию. Так он был уверен, что никакая сила не оторвет девочек от него. По инерции поток спускался быстрее. Кто-то из потерявшихся громко звал своих, кругом мелькали планшеты и телефоны, но из-за мощностей, которые понадобились на создание такой махины, как Вифлеем, связи не было, только шумы и помехи. На газонах некоторые плакали, к деревьям жались растерянные дети, а на первом ярусе началась настоящая давка. Люди, потерявшие в толпе своих друзей и близких, не хотели снова выходить в город, вставали поперек потока, оглядывались вверх на холм, кричали, но их сносило с подножия. Еще с вершины холма Нис заприметил, где заканчивается виртуальный город, и теперь шел в этом направлении напролом. Это была единственная надежда выбраться.

Через полчаса, мокрый от пота, с растрепанными волосами, Нис стоял у капсулы. Когда они выбрались из города, им с Кэссиди и Евой пришлось долго огибать Вифлеем по периметру, кое-где двигаясь в темноте полей и дорог назад к стоянке. Девочки плелись за ним молча, лишь изредка спрашивали его, где же Мэри и Райан.

– Я оставил Мэри с другой стороны холма. Вернусь за ней, когда толпа немного схлынет. Она в безопасности, – успокаивал он.

Мимо них в потемках проходили люди, вырвавшиеся из города. Взволнованные, ошарашенные, а некоторые вполне довольные своим приключением, они двигались к стоянкам машин и парковкам прогулочных капсул. Совсем рядом сиял Вифлеем, но Нис ни разу не оглянулся ни на город, ни на сияющую над ним рождественскую звезду.

– О боже! Они идут! – Взволнованный Райан бросился им навстречу. За ним бежала заплаканная Мэри.

Нис холодно посмотрел на Райана и вытянул вперед руку, не давая ему приблизиться к Еве и Кэссиди. Он загородил их своим телом.

– Марафон бежишь? Ты, видимо, в прекрасной форме, раз смог выбраться с холма сам, – зло сказал Нис.

Мэри продолжала тихо всхлипывать. Ева и Кэссиди притихли, стоя за спиной Ниса.

– Ты вообще соображаешь, что творишь? – неожиданно обратился Нис к Мэри, проигнорировав Райана.

– Это была моя идея, – вмешался Райан. – Мы все сейчас сядем в капсулу и полетим домой. И забудем обо всем, что здесь случилось. – В его взгляде сквозило соперничество куда более серьезное и давнее, чем спор из-за девочек.

– Ничего подобного, пока хоть один из вас не признается, что вы спятили. Девочки могли пострадать!

– Прости, ты прав, мы не должны были… Это последний раз, когда мы были так безрассудны, – повинилась Мэри.

Она протянула руки к девочкам, и они, как послушные овечки, вышли из-за широкой спины Ниса к ней навстречу. Мэри повела их к капсуле, но тут Кэссиди остановилась, стремглав понеслась к Нису и повисла у него на шее.

– Спасибо, что вытащил нас с холма, – прошептала Кэссиди и поцеловала его в щеку. Смутившись, она убежала обратно к капсуле, где ее ждала удивленная Мэри.

Нис стоял как громом пораженный.

– Господи, Райан, что ты делаешь с ними? – прошептал Нис осипшим голосом. – Это не интеллект андроидов… Они чувствуют!

– А вот это уже не твое дело, – отрезал Райан. – Да, кстати, не увлекайся особенно. Скоро с ними простятся их родственники, и я сотру обеих с дисков.

Прошла всего доля секунды, пока до Ниса дошли слова Райана.

– Ах ты ублюдок! – проорал Нис и с размаха врезал Райану по челюсти. Тот упал на землю.

– Ты свихнулся! – Мэри бежала к нему, разъяренная. – Как ты смеешь!

Нис задыхался от ненависти.

– Посмотри на него! Ты так его любишь, что совсем ослепла? Этот его проект – это бред! Хуже! Убийство! Это ад на земле, и ты помогаешь ему отворять в него огромные врата. Никогда не поверю, что ты будешь так спокойно смотреть, как… – Он указал на сидящих в закрытой капсуле девочек, которые, к счастью, ничего не могли услышать изнутри. – Как этот урод стирает их со своих долбаных дисков. Они же живые! Что ты творишь, придурок! – Снова Нис смотрел на Райана, но теперь умоляюще, будто просил его отказаться от своей безумной затеи.

Но Райан, как ни в чем не бывало, поднимался с земли, стараясь держаться как можно невозмутимее.

Мэри взяла Ниса за подбородок, как делала всегда, прежде чем поцеловать его. Он покорно наклонился к ее лицу.

– Ты не понимаешь, он тоже их любит. По-своему. У него своя правда, – прошептала Мэри.

– Его единственная правда – это его гордость. Он ничем не лучше Бирна, которого так ненавидит.

Райан уже сидел в капсуле вместе с Евой и Кэссиди, приложив край майки к окровавленной губе.

Мэри забралась на заднее сиденье. Через стекло она смотрела, как фигура Ниса растворяется в темноте. Капсула поднималась все выше. Мэри тихо плакала, думая о том, что любит Ниса всей душой – за его невыносимо большое и настоящее сердце, за то, что он будет оплакивать девочек, которых знал всего лишь час. За то, что уже оплакивал их вместе с самой Мэри. Она просунула руку под длинный рукав кофты, приложила горячую ладонь к тому месту, где пульсировала набитая на запястье татуировка – половина четырехлистного клевера, и слезы катились по ее щекам.

Как только капсула приземлилась в пустоши, девочки стремглав бросились в сад. Райан и Мэри сидели молча. Вокруг было темно, только вдалеке в пещере Омеги мигал свет праздничной гирлянды.

Райан положил ладонь на ее руку. Мэри на секунду дернулась прочь, но потом передумала и сама сжала его пальцы в своих.

– Слушай, мы с Нисом давно друг друга на дух не переносим. И ты знаешь почему… – сказал Райан примирительно.

– Теперь дело не во мне. Он прав – мы не можем так поступить с ними. Мы зашли слишком далеко, создав то, что невозможно уничтожить, не совершив преступления.

Райан вздохнул, устало потер переносицу.

– Они – все еще наш проект. Тебе кажется, что Кэсси, Ева и другие живы по-настоящему. Но это лишь обман зрения, чувств, логики, да и всего здравого смысла. Поверь, ты и Нис заблуждаетесь. Да и я сам периодически забываюсь. Их единственная цель – дать живым людям возможность двигаться дальше. Полноценно, без горя, которое их точит, как термит точит сваи деревянного дома. Однажды сваи подломятся, и рухнет все, что они держали. Каждый раз напоминай себе об этом, Мэри, прошу тебя.

Наклонившись к ее поникшей голове, Райан поцеловал Мэри в макушку, открыл дверь капсулы и пошел в Замок. И Мэри в сотый раз спросила себя, почему душа Райана для нее такие потемки, и подумала, как по-разному они чувствуют. Но он словно пророс во все ее существо, как пророс зеленый плющ в каменные стены Замка, как проросло в ее странном сне, навеянном Сибиряком, зерно в бескрайнем поле ржаных колосьев, – сама жизнь – такой была ее любовь.

***

Внутри сада, в его дорожках, огороженных, отделенных, невидимых, слышались голоса воскресших. Но голоса Нири не было среди них. Сегодня ей было не по себе.

Вспоминали ли воскресшие свое прошлое? Питомцы Райана, его создания. Райан никогда не задавался таким вопросом, ему не было до этого дела. Но они все же вспоминали. Обрывочные лоскуты памяти, нанизанные на хлипкие стежки времени, лишь то, что о них помнили их добровольцы.

Но и этого, двух недель дома, в Найроби, было достаточно, чтобы Нири вдруг охватило непонятное одиночество, посреди ночи, среди неспящих собратьев по несчастью. Она знала, где искать единственного человека, с которым хотела бы поговорить об этом.

– Акира? – Нири постучалась и тут же приоткрыла тяжелую дверь в библиотеку.

Он сидел на полу. На нижних полках не хватало нескольких книг. Акира сложил их стопкой у своих ног и, приглаживая стянутую заколкой с черепом бородку, внимательно изучал страницы.

– Мистер Акира, – снова окликнула его Нири. Она поправила подол леопардового платья, ткань зашуршала в тишине.

– Что-то случилось? – Акира нехотя оторвался от чтения.

– Вас не было в саду. Я решила… – сказала Нири, но начинать откровенный разговор со лжи было бы странно. – Мне стало не по себе, и я подумала, может, вы сможете поговорить со мной об этом.

– Почему именно я? – Акира жестом пригласил Нири сесть на ковер подле него. Вокруг стояло много кресел, но они, будто заговорщики, сидели на мягком узорчатом ковре, так что их не было видно снаружи, и тьма, сколько бы ни заглядывала внутрь, ни за что не заприметила бы их.

– Потому что вы писатель, – честно ответила Нири. – Вы должны разбираться в таких вещах.

Акира задумался.

– Мои душевные разбирательства довели меня до края крыши высотки в Токио. Когда-то давно. Я помню, и это воспоминание тревожит меня. Я сделал непоправимую ошибку.

– Если бы вам дали шанс, вы поступили бы иначе? – спросила Нири, на секунду забыв о собственной боли.

– Наверное, да. Люди не безрассудны, они просто не понимают, что есть вещи, которые уже не изменить. Мы знаем, что если шагнуть за край, то это будет конец. Но не осознаем этого, не чувствуем, потому что до этой минуты никогда еще не совершали ничего подобного. Знать и осознать – это разные вещи, Нири. А это значит, что человек делает роковой шаг в глупой уверенности, что его можно будет отменить.

– А я не помню свой последний день. Совсем. Потому что Лафкрафта тогда уже много лет как не было рядом, – посетовала Нири.

– Кто он для вас? – спросил Акира. – Давайте так: вы любили его?

Писатель… Ему не нужна была история, он мог соткать ее сам, из обрывков фраз, из затуманенных воспоминаниями черных глаз Нири, из движения ее головы, едва заметного по раскачивающимся косичкам, целой копне тугих темных жгутиков. Ему, писателю, нужен был главный ответ, который определит всю историю.

– Нет. – Нири наконец прервала молчание.

В холле за дверьми качался маятник старинных напольных часов. Это время было не их, оно не имело к Акира и Нири никакого отношения. Это было время тех, кто вернул их к жизни. А они – лишь чужие, двое сидящих на ковре, две прерванные истории, выдернутые из небытия не для себя, а для других.

– Мне было всего двадцать. Жаркое лето, очень жаркое. Мы, студенты зоологического университета, спасали национальный парк, наших последних львов и черных носорогов. Рисковали жизнью, вооруженные пулями со снотворным, по ночам обходили земли. Над головами дроны. Отряд за отрядом. Почти некого было спасать. Кого не добили браконьеры, того добивала невыносимая жара. Травы там были сухими всегда, сколько я себя помнила, но в тот год мы знали, что все растения погибли, они не сгибались, а подламывались на ветру. Как я любила свою землю! А она, словно темный песок, рассыпалась в пальцах. Необратимое потепление климата уже началось.

– Вы спросили, поступил бы я иначе, имея второй шанс? – Акира так и сидел с прикрытыми глазами, слегка покачиваясь, будто под раскаленным африканским ветром. – Несомненно. Я непременно хотел бы увидеть Найроби.

Нири знала, что прожила долгую жизнь в родном доме, только не помнила какую. Но это знание давало ей покой, которого она так жаждала.

– Я никогда не слышала про Уэллс, – продолжила она. – Лафкрафт был родом оттуда, кажется, будто из другой галактики. Но он любил мою землю так же страстно, как и я. Он ходил с охраной – два пулевых ранения от браконьерского ружья. Я столько раз разглядывала круглые отметины, стянутая, зарубцевавшаяся кожа, неровная, бугристая. Он водил наши студенческие патрули по ночам. Над нами бескрайнее звездное небо, так бывает только над саванной.

– И все же вы его любили, – тихо сказал Акира.

– Что ж, может быть, и так, но это в прошлом. Не знаю, что мне теперь делать. Настанет день, и он придет ко мне. И мне будет горько разочаровывать его. А притворяться я не умею.

– Чего вы хотите, Нири? Что бы я вам ни посоветовал, ваше сердце распорядится по-своему. У вас еще есть время все обдумать.

Нири кивнула. Слишком тонкие материи, слишком зыбкие темы, где каждый, возможно, говорит о своем, не слыша другого. Акира предоставил Нири самой себе, это было самое правильное, что он мог сделать.

– Что вы читаете? – Нири склонилась над стопкой книг.

– Это мой сборник рассказов. Самый первый. – Он протянул Нири тонкую книжицу в глянцевом переплете. На обложке выстроенные в ряд люди без лиц, в разных позах, то ли в соитии, то ли в драке.

– Каждый рассказ из одного абзаца? – удивилась Нири.

– Если отбросить все наносное, больше и не останется. Здесь суть, а остальное неважно.

– А это что? – Нири указала на одну из книг. Черная обложка без надписей.

– Мой последний и самый великий роман в моей писательской карьере. Я уже тогда знал… Мне прислали макет обложки, много макетов, но я отвергал их один за другим. Сам вносил правки, менял шрифты, но буквы мешали мне, они мне были больше не нужны. Все, что я хотел сказать, было на страницах. И я стер с обложки все надписи, свое имя, название, иллюстрацию. За ненадобностью. Я залил фон черным. И вот такой она получилась. А через месяц я покончил с собой.

Замку не нравился Акира Ито. Каждый из О’Коннеллов назвал бы его слабаком, тюфяком, разгильдяем. Хозяева Замка хмуро смотрели со своих портретов на разношерстную публику в их владениях, недостойную родового гнезда. Они, О’Коннеллы, цеплялись за жизнь, не желали закрывать глаза, и их холодный взгляд презрительно взирал на мир до последнего. А тут такое… И, если бы мог, Замок непременно навредил бы Акире: прихлопнул бы дверью пальцы, разлил бы воду на ступенях, чтобы Акира слетел с лестницы и свернул бы себе шею, поранил бы его осколком стекла из окна, разбившегося от сквозняка. Или чего похуже. Но разве мог Замок навредить больше, чем однажды сам себе навредил Акира, сделав шаг с крыши высотки? Сделав шаг в глупой надежде, что в случае чего все можно будет исправить.

Нири шла вдоль забора, огороженного плотным кустарником. Границы Замка стерегла сама природа, защищала от любопытных глаз.

– Мадемуазель! – мужской голос за кустами, ласковый.

Нири вздрогнула и остановилась.

– Вы что-то хотели? – спросила она в нерешительности.

– Конечно… Я искал вас.

***

Поздним вечером, украдкой стащив с кухни плед, кое-какую праздничную еду, бокал и выпивку, чтобы Четверка не заметила и не спросила, куда она собралась в такой час, Мэри, груженная скарбом, пошла через пустошь. Ночь она провела в пещере Омеги. Никогда у нее не было подруги лучше, чем эта потрепанная, но все равно гордая и прекрасная андроид, с понимающим взглядом, готовая пошутить, когда это было нужно, и пожалеть, когда Мэри вдруг скатывалась в хандру. Похоже, Омега была единственным существом, с которым можно было отдохнуть душой после долгого и полного событиями дня.

– Я много думала и хочу подать документы на дом, – сказала Омега, когда на горизонте уже просияла тонкая полоса рассвета.

Сонная Мэри, разомлевшая под пледом после того, как выпила в одиночку полбутылки виски, широко открыла глаза.

– Господи, не верю своим ушам! – воскликнула она радостно.

– Как думаешь, все будет нормально? Я имею в виду законодательство и все такое…

– Не паникуй, – прервала ее Мэри. – Я займусь подачей заявки на вступление в наследство.

Омега потерла руки, предвкушая возвращение домой.

– Хочу сходить туда, посмотреть, все ли в порядке. И провести Новый год в своем любимом кресле, – она запнулась. – Без Альфи там будет все не то.

Некстати Мэри вспомнила вытоптанный сад, о котором так и не рассказала подруге. «Она решит, что в городе ее до сих пор ненавидят, и передумает переезжать домой. Нужно все исправить». Мэри прикидывала, сколько сил понадобится на восстановление садика.

– Когда-то Райан предлагал тебе вернуть Альфи и проститься с ним. Предложение все еще в силе, – заметила Мэри.

Омега задумалась, отрицательно покачала головой.

– Мне это не нужно. Нам с Альфи это не нужно. Мы простились с ним давно, в больнице. Я держала его за руку, пока он с трудом делал последний вдох. А выдохнуть забыл, – она грустно улыбнулась. – Это была наша шутка. Когда он дарил мне новое платье, я наряжалась, кружилась перед ним, он театрально вдыхал воздух, словно был восхищен моей красотой до предела. «Ну-ка, выдыхай!» – приказывала я. «Точно, выдохнуть забыл», – отвечал он, и мы смеялись.

Потом они долго говорили про Ниса. Мэри знала точно, что рядом с ней Омега видела только рыжеволосого гидролога, который всю жизнь любил одну лишь ее, ни разу не предал, не обидел и так и не обзавелся своей семьей. Омега понимала, что Мэри нужна настоящая жизнь, ветер свободы и простая, надежная любовь, а не заточение в Замке, полном мертвецов, рядом с человеком, который метался между страстью к проекту, своим прошлым и чувствами к Мэри.

Попрощались они, когда совсем рассвело.

Замок понемногу просыпался. Войдя через заднюю дверь в кухне, Мэри пересекла коридор и вошла в гостиную. На столике лежал оставленный ею планшет. Три пропущенных вызова по мессенджеру. Мэри была удивлена. «Миссис Финч», – она почесала лоб в недоумении. Что мама Кэссиди хотела от нее в такую рань?

– Миссис Финч, это Мэри, вы звонили?

На другом конце послышался всхлип.

– Мэри, простите за беспокойство. Мы тут с мужем. Он меня поддержит, – торопливо заговорила миссис Финч. Она явно пыталась быстрее сказать то, что было нужно. – В общем, мы отказываемся от дальнейшего участия в проекте…

– Что? – не поняла Мэри.

– Сегодня на одном из новостных порталов вышла статья, – мистер Финч сам подошел к планшету, потому что его жена была слишком взволнована. – Интервью с вашим старым другом. Он говорит, что давно знает и вас, и Райана. И ваш проект. Он заявляет, что ваши воскресшие – не больше, чем цирк и шарлатанство, которое играет на чувствах несчастных родных. В общем, Мэри, – глубоко вздохнув, набравшись смелости, мистер Финч продолжил: – Мы, конечно, не верим, но передайте Райану наши извинения. Нам очень неудобно. Мы больше не хотим, чтобы… образ нашей дочери, если так можно выразиться, использовался в вашем проекте.

Опешившая Мэри приросла к полу.

– Хорошо, мистер Финч, – пролепетала она, и на той стороне дали отбой.

В гостиную вошел Райан в сопровождении Четверки. Оба замерли, глядя на Мэри, которая еще сжимала в руках планшет.

– Что с тобой? – испуганно спросил Райан. – Ты вся белая и дрожишь.

Мэри перевела невидящий взгляд с Райана на Четверку.

– Выдай сегодняшнюю утреннюю статью о нашем проекте, – она едва выговаривала слова.

Пару секунд в комнате было тихо, даже Райан не стал задавать вопросы, поняв, что дело серьезное.

– Всю читать? – спросила Четверка, покопавшись в интернете.

– Будь добра, только основное, – едва слышно сказала Мэри.

– «– Я уже давно слежу за проектом воскрешения в Замке. И могу вам сказать, что я составил окончательное мнение о том, что там происходит. Люди, что отправляют заявки, ждут у ворот Замка, мечтают отдать что угодно, лишь бы попасть в проект, не понимают, что участвуют в грандиозном спектакле.

– Что вы имеете в виду?

– А то, что никакого воскрешения нет и в помине. То, что рождается в Замке, – не больше, чем искусная иллюзия, призванная обмануть наши чувства, заставить поверить в невозможное и дать надежду. Иллюзия, понимаете?

– Но мистер О’Коннелл никогда и не отрицал, что его программа создает лишь проекции умерших людей.

– Не отрицал, но сделал все возможное, чтобы добровольцы забыли об этом. И пока вы плачете по своим близким, некто создает их подобия, куклы, и пытается всучить их вам под видом близкого человека. Куклы вполне реальные, если бы не одно «но»: как и все продукты виртуальных станций, они отдают легкие разряды тока. Это чувство покалывания заставляет одуматься.

– Наверняка как старый друг мистера О’Коннелла вы одним из первых воскрешали кого-нибудь из родных.

– Ни за что! Лично я никогда не повелся бы на такое. Я знаю Райана много лет – он хороший человек, но даже хорошим людям свойственно ошибаться.

– Благодарю вас, Нис, за откровенное интервью. Для наших читате…»

Мэри рухнула на диван как подкошенная.

– Что он творит? – прошептал Райан, не до конца веря своим ушам.

– Может, это не он? – спросила Мэри, надеясь на чудо.

– Никто, кроме него, не мог знать о легком покалывании при соприкосновении с воскресшими. Даже добровольцы никогда их не касались, – заключил Райан. – А Нис тащил девочек с Вифлеемского холма.

Райан был вне себя от злости. Но, как и много раз до этого, поразил Мэри своей способностью сохранять здравомыслие в любой ситуации.

– С этим мерзавцем я разберусь потом. Нам нужно под любым предлогом добиться снятия статьи с публикации во всех источниках. Срочно! – обратился он к Четверке.

Она задумалась, в оголенном черепе шла интенсивная поисковая работа.

– Я потребую снятия материала в связи с клеветой. Напишу редакторам, что инсинуации насчет того, что из себя представляют наши воскресшие, порочат имя нашего проекта. Ложная информация о происходящем в Замке должна быть удалена по закону.

– Умница, – похвалил Райан.

– И проконтролирую удаление всех ссылок на статью и ее цитирование.

– Что бы мы без тебя делали?

– Без меня проект не может быть осуществлен, – прямолинейно ответила Четверка.

Райан сел возле Мэри. Она совсем отчаялась, под глазами стали заметны синяки, волосы растрепаны, руки подрагивают.

– А теперь расскажи, кто звонил, – спокойно попросил Райан.

Через пять минут Райан сидел рядом с ней в таком же нервозном состоянии – от его спокойствия не осталось и следа.

– Мы не можем дальше держать здесь Кэсси. Они потребовали удалить ее, и мы обязаны подчиниться… – сказал Райан.

– Нет! – заупрямилась Мэри. – Этого не будет! Мы ничего никому не скажем, Кэсси будет жить здесь с нами. Сколько получится.

– Ты спятила! – в отчаянии вскричал Райан. Но, посмотрев на ее потемневшее от горя лицо, смягчился. – Чему я учил тебя? Ну же, светлячок!

– Не привязываться к ним, – пролепетала Мэри.

Весь день Мэри провела с Кэссиди. Та была непривычно тиха и задумчива. Они ходили по саду, говорили то о новых играх, то о прошлом девочки. Другие воскресшие, словно почувствовав, что Мэри и Кэсси нужно побыть наедине, ушли в Замок.

Даже Ева ни разу не нарушила их уединения, хотя ее видели играющей в «Майнкрафт» в гостиной с Нири. Они отодвинули стол и стулья к стенам, построили посередине огромный замок, возле которого, качая квадратными головами, маршировали зомби верхом на курицах и объятые пламенем скелеты.

В садовой беседке, шторки которой были опущены, чтобы защитить внутреннее пространство от ветра, стояли мягкие кресла-пуфы. Кэссиди говорила мало, в основном слушала болтовню Мэри, фальшиво беспечную, наигранную, как и веселость, которую та пыталась изобразить на своем лице. Казалось, девочка смотрит в невидимую даль, старательно вытягивая рукава серой кофты, и не замечает ничего вокруг.

«Она не знает, откуда бы ей знать, – успокаивала себя Мэри. – Это стресс после недавней поездки в Вифлеем. Слишком много впечатлений после долгих месяцев, проведенных взаперти». К вечеру Мэри совсем выбилась из сил, развлекая Кэссиди. Она привела девочку в библиотеку и прочитала ей несколько книг. Потом они поиграли в виртуальные игры и даже в прятки. Кэссиди спряталась на своем любимом чердаке в башне, и Мэри сделала вид, что удивлена ее укрытием. Когда вечер вступил в свои права – вдалеке на небе все еще горела Вифлеемская звезда, – Мэри наконец расслабилась.

– Пойду к Четверке, пусть приготовит что-нибудь на ужин. У меня и крошки во рту не было за весь день.

Четверка курсировала между холодильником и принтером, миксовала ингредиенты, затевая нечто вкусное.

– Как поживает Кэсси? – спросила она через плечо.

– С ней все в порядке. – Мэри села на высокий стул, глядя, как Четверка ударом тесака разделывает распечатанную на пищевом принтере индюшачью тушку.

– А Райан говорит, в ее кодах начались какие-то ошибки. У него с утра пошли сбои по Кэссиди, – отрубая птичью ножку, заметила Четверка.

Мэри вздрогнула и насторожилась. Смутное, нехорошее предчувствие охватило ее.

– Пойду проверю, что она делает. Позови, когда ужин будет готов.

– Конечно.

В саду Кэссиди не было. Обшарив каждый куст, спросив у всех, кто встречался у нее на пути, Мэри так и не узнала, куда подевалась девочка. Акира и еще несколько воскресших устроили литературный вечер в библиотеке.

– Кто-нибудь видел Кэсси? – спросила Мэри, просунув голову в приоткрытую дубовую дверь.

– Я видел ее у озера минут десять назад, – пожал плечами Освальд.

– У озера? – упавшим голосом переспросила Мэри.

Она чувствовала, что Кэссиди не стоило ходить туда, но никак не решалась объяснить себе, почему именно.

Мэри торопливо шла по коридору к выходу в сад, достала планшет.

– Четверка, приходи ко мне, пожалуйста. Я иду к озеру. И вызови Райана, где бы он ни был, – как можно спокойнее сказала Мэри и нажала отбой.

Дорожка к озеру казалась загадочной, как в волшебном лесу. По краям, подсвеченные фосфоресцирующим клевером, шелестели плотные стены кустов. Птицы, глядящие сверху на огромный сад, видели лишь лабиринт уединенных тропинок, в которых метался ветер. Белые ночные цветы источали горьковато-сладкий запах, разносившийся по всей округе. Заночевавшие под плотными листьями пчелы, опоздавшие к ужину в улье, тихо гудели и подрагивали прозрачными крыльями – они видели сны о вечном лете.

Почти бегом Мэри выбралась по потайной тропинке к озеру. На берегу стояла Кэссиди, маленькая и худенькая, и смотрела на воду. В панике Мэри подбежала к ней.

– Кэсси, дорогая, что ты здесь делаешь? – срывающимся голосом спросила она. Сердце ее бешено стучало, отдаваясь в висках гулкими ударами.

Вода светилась зелено-голубым светом, будто внутри озера колыхался занавес северного сияния.

– Что это такое? – спросила подоспевшая Четверка, указывая на свет.

– Где Райан? – резко ответила Мэри вопросом на вопрос.

– В крипте.

– Ты его вызвала?!

– Да. Он сказал, что останется в крипте до конца.

– До какого еще кон… Боже, нет!

Круг полной луны отразился в озере. Диск раздвоился, затем их стало четыре, восемь бледных ликов в зовущей глубине. Круги раздувались изнутри, превращаясь в шары, подгоняемые ветром, они начали движение по поверхности, танцуя, вальсируя. Кэссиди подняла глаза к небу, потом посмотрела на Мэри и Четверку и помахала им рукой. Ее ступни уже были в воде.

– Нет, Кэсси! – прошептала Мэри, прикрыв рот рукой.

Но девочка уже входила обратно в воду, из которой появилась несколько месяцев назад.

– Мы не можем ей позволить… – Мэри подалась вперед, пересекая невидимую черту, за которой начинались владения озера. – Я не позволю тебе уйти, Кэсси!

Четверка взяла Мэри под руку, крепко, так же, как держала добровольцев.

Кэссиди раскинула руки в стороны, и растянутые рукава серой кофты волоклись по поверхности, напитываясь влагой. Шарообразные отражения луны медленно подплывали к ней, окружая, защищая, успокаивая.

– Нет, тебе туда нельзя, – сказала Четверка холодно, пока Мэри судорожно пыталась разжать хваткие пальцы андроида.

– Отпусти меня! Мы вытащим ее оттуда! Кэсси, вернись, ты будешь жить со мной!

Не в силах вырваться из цепких рук андроида, Мэри обреченно смотрела, как девочка погружалась в озеро, все глубже и глубже. В мечущемся сознании яркими всполохами появлялась и исчезала мысль, что так и должно было быть, и так будет лучше, но она отметала ее. Мэри просто задыхалась от боли в груди.

Кэссиди, улыбаясь, повернулась к ним. Она прощалась. Лунные шары кружились вокруг. Наконец Мэри совсем перестала вырываться. Четверка ослабила хватку, и она обмякла, ноги подкосились. Мэри осела на траву. Загадочное сияние воды стало совсем синим, глубинным, оно поднималось с самого дна, приглашая Кэссиди в свое царство прохлады и света.

Макушка Кэссиди исчезла под водой. Лунные шары остановились и вдруг стали лопаться один за другим, и свет в озере погас. Ночная птица прокричала в небе, в полете склонила голову набок, чтобы лучше видеть сад, в котором воскресшие, сами не зная почему, на секунду остановились, объятые невесть откуда взявшейся тоской.

В крипте Райан переходил от монитора к монитору. Он тщательно зачищал диск с записанной на нем Кэссиди, удалял ее следы, тонкие нити программных кодов, еще оставшиеся в общей матрице. Он делал все, чтобы не думать. Вообще. Удалить, удалить, удалить… Механические действия, четкие, профессиональные, и не более того. Шаги по полу, звонкие, гулкие. За спиной стоял самец оленя, Райан знал это. Но так и не смог обернуться. Казалось, что ладонью Райан снова чувствует теплое, мокрое от оленьей крови древко топора.

Детонатор

Рассвет зажегся пламенем в окнах восточной стороны. Без Четверки в доме было пусто – через стекло, покачивая головками, в гостиную заглядывали олеандры. На втором этаже спали хозяева, и Замок, полный старых воспоминаний, не считаясь с их покоем, бесцеремонно врывался в их сны скрипами, шорохами, шепотом и протяжными вздохами, печальными, перекликающимися с неугомонным шуршанием деревьев сада.

Райан беспокойно ворочался с боку на бок, стараясь удержать остатки сна, но в конце концов открыл глаза. С деревянных потолочных балок черными глазкáми смотрели на него кругляши сучков. С неохотой встав, он прошелся по коридору до спальни Мэри.

– Спишь? – спросил он, приотворив тяжелую дверь.

– Что-то случилось? – Мэри открыла один глаз в надежде, что Райан вот-вот исчезнет и длинный солнечный луч, протянувшийся до самой двери, исчезнет вместе с ним, дав ей спокойно поспать.

– Четверку вызвали ночью.

– Что? Куда? – Мэри вскочила на кровати, обеспокоенно потирая глаза.

– В консерваторе природы что-то случилось. Какое-то ЧП. Всех андроидов Килларни призвали помогать персоналу. Может быть, полетели сервера или засбоила температура, да мало ли что там может быть. Главное, она разбудила меня ночью и попросила отпустить ее.

– Ты разрешил? – спросила Мэри так, будто Райан мог поступить иначе.

– Она просто констатировала, что уезжает, ты же знаешь. Не откликнуться на призыв о помощи противозаконно. – Райан присел на край постели, и Мэри поняла, что он был расстроен.

– Наверняка она вернется к обеду. – Мэри погладила его по спине.

Райан свернулся клубком под ее одеялом в теплой ямке, оставленной ее телом. Мэри легла рядом.

– Я приготовлю завтрак,– сказала Мэри с сомнением.

– Ой, не надо, – взмолился Райан.

Через час дрон доставки еды уже жужжал у ворот Замка. Планшеты молчали, никаких вестей от Четверки не было, и в доме воцарилась выжидательная тишина, к которой все его обитатели прислушивались – тонкий свист уведомления в планшете, трель звонка, хоть что-нибудь, чтобы заполнить пустующее место за столом. Они не говорили о вчерашнем дне. Мэри не держала зла. Райан поступил так, как должен был. Но также она знала, что Райан был другим на самом деле, когда-то, до того, как Бирн и Замок сломали его, и если бы он послушал свое сердце, то поступил бы иначе или хотя бы раскаивался. Но нет, он был спокоен… и голоден.

Невинная поездка Четверки за несколько километров от Замка казалась Мэри ни чем иным, как очередным горем. И если в другой день она не придала бы этому никакого значения, то теперь сидела за длинным дубовым столом, глядя в окно, согнувшись над остывшей пиццей, не в силах проглотить хотя бы кусок.

Ева подошла к окну и, сложив руки домиком, заглянула внутрь. Увидев Мэри, она помахала ей рукой.

– Как ты? – спросила Мэри, выходя в сад. Утро пахнýло ей в лицо медом вересковой пустоши.

– Где Кэсси?

Мэри смутилась.

– Ее больше нет, Ева, – сказала она наконец, лихорадочно соображая, правильно ли подобрала слова.

Ева ничего не ответила. Она постояла, глядя за спину Мэри, в стекло, в котором отражались две их тоненькие фигурки, развернулась и пошла прочь в сторону озера.

– Она справится, – утешил Мэри вышедший к ним Райан. Он взял Мэри под руку, буднично, проверенным годами жестом.

В кармане зазвонил телефон.

– Нис? – удивленно спросил Райан, не веря своим глазам.

– Что? – спросила Мэри, заглядывая в экран его телефона.

Через минуту Райан уже бежал в свою комнату собираться, а Мэри неслась через пустошь к скальной гряде.

– Омега! Спускайся быстрее! Беда! – кричала Мэри, не желая тратить время на долгий подъем в пещеру.

– Ничего не пойму, – Омега свесилась вниз.

– В консерваторе природы обвалились солнечные батареи, упала крыша. Звонил Нис. Все службы там, разбирают завалы. Четверка еще ночью уехала туда на вызов экологов, теперь она не отвечает на наши запросы!

Они бежали обратно к Замку. Издалека, с дороги слышался вой сирен.

Райан ждал их у ворот.

– Омега, останешься за главную, пока нас нет. Посмотри, чтобы воскресшие чего не натворили, ну и вообще… Короче, если что – звони. – Райан никак не мог собраться с мыслями, но он знал, что андроид разберется сама и Замок остается в надежных руках.

Машина скрылась из вида. На другой стороне дороги покачивались на ветру круглые шапочки кустов, за редкими деревьями сверкнул яркий отблеск, всего на секунду, будто зеркало поймало солнечный луч. Что-то шевельнулось и исчезло так быстро, что Омега не успела как следует присмотреться. Она постояла у решетки ворот еще минуту, но ничего так и не увидела – только изредка бесшумно, чуть сбавив скорость, мимо проезжали машины, из опущенных окон высовывались кругляшки телефонных фотокамер, объективы выдвигались вперед, словно глаз глубоководной рыбы, и, сделав снимок башенных флюгеров Замка – единственного, что было видно за деревьями, – уезжали восвояси.

– Почудилось, – подумала Омега, повернулась и пошла по дорожке к дому.

Она прошлась по комнатам первого этажа – пусто. Омега не была подключена к системе и не могла видеть, где находится каждый из воскресших. Зато в саду слышались разговоры и смех. Из-под лестницы дул легкий, но настойчивый сквозняк. Он стелился по полу, расползался по ковру и проскальзывал под входную дверь. Андроид приоткрыла низкую деревянную дверцу – из подвала поднимался запах сырости и грибов, смешанный с запахами гари от печи для обжига из мастерской Мэри. Ступени лестницы гладкие, короткие, рассчитанные на маленькие человеческие ножки, а не на длинные ступни андроидов. Внизу полная темнота, непроглядная, зовущая, уходящая за поворот.

– Ты тут? – спросил кто-то невидимый.

Хотя Омега прекрасно ориентировалась в темноте, голос раздавался из части подвала, спрятанной за поворотом в коридор. Она вздрогнула.

– Тут, – ответила она, все еще держась за косяк двери, не решаясь спуститься вниз. – Кто это?

– Я, конечно, – мужской голос, хрипловатый, насмешливый, дразнил ее, посмеивался над ней, пугал ее.

«Кто-то из воскресших», – вздохнула Омега, но отчего-то эта мысль не принесла ей облегчения. Что-то тревожное таилось внизу, в запахе плесени и могильном холоде темных лабиринтов, запутанных ходов, водящих заблудившегося по замкнутому кругу. «Бирн», – подумала Омега, и хотя никогда не видела его сама, но рассказы Мэри о нем не сулили ничего хорошего от встречи с его проекцией.

Сквозняк стал настойчивее. Где-то в другом конце бесконечного лабиринта открылась потайная дверь, лаз, незаметный глазу и забытый хозяевами, или это была просто иллюзия, навеянная работающей станцией виртуальной реальности, которая без присмотра Райана почувствовала себя хозяйкой. В который раз Омега пожалела, что не подключена к Сети: она могла бы позвонить Мэри напрямую, но теперь телефон, оставленный Райаном, валялся где-то в гостиной, казалось, за сотню километров отсюда.

– Струсила, струсила, гадкая железяка, – паясничал голос из темноты.

Омега сделала шаг вниз по лестнице. Первый выключатель был еще далеко. Ее длинные ступни проскальзывали на влажных, заросших тонким слоем плесени ступенях.

– Вот черт! – тихо вскрикнула Омега, поскользнувшись. Она схватилась рукой за камень, расцарапала искусственную кожу – ладонь бескровно разошлась, оголив кевларовое нутро.

– Иди сюда, я тебя уже заждался, – нетерпеливо призвал голос, и теперь казалось, он стал удаляться и доносился уже откуда-то из коридора.

– Бирн? Бирн О’Коннелл? – спросила Омега громко, отгоняя собственный страх.

Бирн… Бирн… Нелл… Нелл… Отозвалось эхо, и ей показалось, что сам Замок ответил на ее вопрос.

Она включила фонарики глаз, и как только два луча рассеяли темноту, мимо промелькнуло что-то большое и быстрое, и звук шагов эхом прилетел со всех сторон сразу, отражаясь от узких стен, падая с низкого потолка.

В подземной части замка царствовала тишина. Ряд лампочек на потолке зажегся от выключателя всего на секунду и тут же погас. Только две синих дорожки света из глаз Омеги прорезали темноту. Вдали скрипнула дверь, шлепанье шагов по воде, громкое дыхание – куда бы она ни повернулась, казалось, звук идет именно оттуда. Омега напрягла слух до предела – в подземных ходах маршировали крысы, Замок мелко дрожал, с потолка осыпалась древняя, как сам мир, пыль, кружась, опадала в разлитую на полу озерную воду. Наконец Омега отыскала дверь в мастерскую Мэри, щелкнула выключателем. В комнате еще было тепло от едва остывшей муфельной печи. На широком столе разбросаны материалы – обрывки серебряной и золотой нитей, паяльник с оплавленной рукояткой и рыжие кругляшки канифоли. В углу возвышался 3D-принтер, в его окошке стояла напечатанная из платины заготовка для новой заколки. Омега подошла к столу, провела рукой по поверхности – на секунду она обрадовалась, что увидела единственное место, где Мэри была сама собой, была свободной. Она приоткрыла крышку деревянной шкатулки и заглянула внутрь.

– Вот это да! – охнула Омега и, как завороженная, склонилась над содержимым.

Шорох шагов. Тяжелое дыхание за спиной. Омега резко повернулась и вскрикнула.

Вверху лестницы оглушительно хлопнула дверь.

– Кто здесь? – незнакомый голос ворвался в тишину подземелья.

Когда Сибиряк и Ева вбежали в мастерскую, андроид лежала на полу, вытянувшись в неестественной позе, в ее рассеченной груди искрил поврежденный провод.

***

Хантер ждал. Так долго, как умел это делать только он, – не шевелясь, застыв в одной позе, будто замороженный, почти не дыша и не моргая. Джеймс присел рядом, пригнув голову, изредка высовываясь на звук проезжающих мимо машин. Погода портилась, небо наливалось свинцом, но, как и сотни раз до этого, дождя не предвиделось.

– Где ты был? – раздраженно спросил Хантер, даже не повернувшись к своему подельнику.

– У меня были свои дела. Я решил приехать сразу сюда, – туманно ответил Джеймс, явно не желая оправдываться.

Дом с другой стороны дороги за беленым забором – краска кое-где успела облупиться, из-под досок торчали круглые головки упрямых сорняков – был пустым и безжизненным, он смотрел в никуда занавешенными глазницами окон, на скате крыши у печной трубы расселась воронья стая.

– Ты принес то, что я просил? – спросил Хантер, не отрывая глаз от входной двери.

Вместо ответа Джеймс достал из рюкзака две запакованные коробочки, осторожно вскрыл их перочинным ножом и, не прикасаясь к содержимому, протянул Хантеру.

– Отлично, – удовлетворенно кивнул Хантер и злорадно ухмыльнулся. – Идем.

Почти бегом они пересекли дорогу и в считаные секунды перемахнули через низкое заграждение. Из соседнего дома раздался громкий протяжный крик. Хантер подскочил.

– Дракон, – коротко сказал Джеймс, даже не вздрогнув, и с усмешкой посмотрел на Хантера. Тот поправил золотые запонки и отвел взгляд в сторону.

Джеймс приложил взломщик биочипов к сканеру на двери. Пару раз экран замигал красным, но на третий разрешил доступ. На всякий случай Хантер огляделся вокруг: в поле за домами лишь заросшие шерстью овцы, на улице ни души, а в окнах соседних домов так и не промелькнул ничей любопытный взгляд.

Джеймс по-хозяйски обошел гостиную, заглянул в холодильник, захлопал дверцами шкафов и, обнаружив то, что искал, с ногами лег на диван, положив ботинки на заботливо вышитую декоративную подушку.

– Хочешь? – он протянул Хантеру бутылку виски, но тот только брезгливо поморщился. – Брезгуешь? Выпивкой или мной?

Хантер удивленно обернулся на развалившегося на диване Джеймса.

– В смысле? – спросил он, нервно моргнув.

– Ты знаешь, что я имею в виду. Мы можем тут покувыркаться, я не против. – Джеймс подмигнул и снова махнул бутылкой, и виски, выплеснувшись, оставило на светлом диване расползающееся пятно.

Хантер молча поднимался на второй этаж. Его мутило при мысли о том, что этот подонок сейчас вытирает подошвы своих ботинок о ее, Омеги, вышитые подушечки. Комната за комнатой он обходил дом той, что снилась ему по ночам. В уютной спальне, на недавно заправленной постели, в изножье все еще лежало оставленное Омегой покрывало. Хантер остановился, и мир остановился вместе с ним. Он напрочь позабыл о Джеймсе, о своих страхах, об охоте и ненависти. Он принюхался к покрывалу, но ничего не почувствовал. Пользовалась ли она духами? Пара капель на запястьях, на шее сзади, как делают это настоящие женщины. Должно быть, ее аромат уже выветрился из комнаты. Он открыл шкаф – ее вещи. Кое-что развешано в беспорядке, не свойственном андроидам. Некто шарил в ее шкафу, искал для нее новую одежду или туфли. Он прикоснулся к каждому платью, провел ладонью по синтетическим гладким тканям. Пятнашка тоже любила такие – струящиеся по ее телу, живые и подвижные, длинные подолы развеваются на ветру. Они с Омегой были из одной серии, сошли с одного конвейера. Эта мысль волновала Хантера, и на секунду он представил себе, что в тот день Пятнашка сбежала от него, преодолела океан и поселилась здесь, на окраине Килларни, прожила тихую и счастливую жизнь и до сих пор ждет, когда он наконец придет и заберет ее домой. Внизу под окном печальной разрухой лежал садик. По всей почве виднелись мелкие рытвины, в которых зеленела вездесущая трава. Стойки парников вырваны и поломаны, квадратные куски плексигласа расколоты, датчики состояния грунта лежат вверх мониторами, наполовину втоптанные в землю. От былого великолепия осталась лишь пара цветов – нарциссы незваными гостями цвели здесь и там, живучие, гордо воздевшие высокие желтые короны в обрамлении белых лепестков. Хантер присел на подоконник, осторожно, чтобы не нарушить незримый порядок вещей в доме, оставленном его хозяйкой.

Внизу загромыхало, что-то покатилось по полу, и громкий отборный мат Джеймса донесся до Хантера во всей красе.

– Спускайся, пора валить. Я уже заминировал. Таймер – на одну минуту, – прокричал Джеймс снизу, и Хантер услышал его быстрые шаги в сторону входной двери.

Он испугался не на шутку. Соскочив с подоконника, Хантер пулей вылетел в коридор, метнулся вниз по лестнице.

– Стой! Вырубай детонатор! Я все отменяю! – прокричал он, но в доме, кроме него, уже никого не было.

Хантер метался по гостиной в поисках крохотной, размером с ладонь, бомбы. Пиротехник Джеймс отлично разбирался в таких вещах. С виду почти что невинная праздничная шутиха, но такая мощная; в невзрачной картонной коробочке, она неслышно тикала себе под нос, готовясь разнести все вокруг. Ее подружка, видимо, была установлена в кухне, и Хантер, наспех открыв все возможные ящики, заглянув под стол, так ничего и не нашел. Минута заканчивалась. Со лба градом катился пот, внутренние часы судорожно отсчитывали секунды. И Хантер побежал. Опрокинув стул, споткнувшись о ковер, он лишь на мгновение замешкался, чтобы схватить со столика маленькую пластиковую фигурку – елочка на постаменте, забытая несколько лет назад после Рождества. Больше всего на свете он хотел оглянуться, запомнить все таким, каким оно было. Но едва он преодолел казавшиеся бесконечными двадцать метров дороги, из распахнутой настежь двери вырвался жар и оглушительный грохот выбил стекла первого этажа – обрывки занавесок заметались растрепанными лохмотьями, вывалились наружу, будто хотели сбежать, да не смогли, намертво застрявшие на своих карнизах. Дверь слетела с одной петли и повисла, покачиваясь, – скособоченный прямоугольник с декоративным колокольчиком.

Хантер сидел возле Джеймса, прижавшись спиной к упругим веткам куста.

– Я нашел водородный вентиль под столешницей, возле мойки. Установил туда вторую малышку…

– А первую? – облизывая пересохшие губы, спросил Хантер.

– Прямо на диван положил. Я его все равно обляпал, – ответил Джеймс, высунувшись из своего укрытия. – Круто, да?

Хантер поднял голову и посмотрел на дом. В руке он ощущал тепло пластиковой елочки, дешевки из сувенирной лавки, что стоят на каждом углу в канун Рождества.

– Поехали, пока полиция не заявилась.

Ползком они пробрались к арендованной Джеймсом машине, так, чтобы с дороги их не увидели сбежавшиеся на звуки взрыва соседи.

В гостинице Хантер сразу пошел к себе и заперся в номере. Его все еще мутило, голова болела, в ушах стоял звон разбитого стекла. Побоявшись, что его контузило, Хантер внимательно осмотрел в зеркале голову, оттянул покрасневшее веко, заглянул в один, потом в другой глаз и с удивлением заметил скопившиеся там, невыплаканные слезы. Пара капель, глупых, незаметных, притаившихся.

Всех своих жертв он убивал на улице, некоторых в темноте подъездов или на пустых лестничных площадках. Но теперь он впервые увидел своими глазами, как на самом деле живут очеловеченные машины. Пятнашка пробыла рядом с ним не так долго и не успела обустроить их дом на свой лад, но Омеге посчастливилось стать хозяйкой своего гнезда. Впервые с тех пор, как он начал охоту на таких, как она, Хантер не испытывал ни ненависти, ни злости. Теперь его наполняло лишь чувство сожаления о несбывшемся, тоска по прошлому, и каждая мелкая деталь только что уничтоженного им дома: выщербина в перилах лестницы, свет, падающий в окно второго этажа, три стойких нарцисса в разоренном садике, гладкость платьев в шкафу – все это каруселью вертелось и подпрыгивало в его сознании, будто он снова проживал одни и те же секунды, не имея возможности вырваться обратно в реальность. Он сидел в ванной на полу, под раковиной и, закрыв глаза, все глубже погружался в полудрему: диван с пятном от виски, абажур от лампы чуть покосился, на кухне чисто, только кое-где пыль напоминает о запустении, – и снова перекошенная входная дверь и выбитые взрывом стекла. И так по кругу: созидание и разрушение, она и он. Ее рука дотрагивается до дверной ручки, и время поворачивает вспять, пластиковая елочка еще стоит на журнальном столике, но внутри где-то тикает таймер детонатора. Хантер об этом знает, но не может произнести ни звука. Он должен сказать ей, но ни одного слова не вырывается из его раскрытого рта. Омега смотрит на него грустными глазами Пятнашки. Шестьдесят секунд пролетят как один миг. Пятнашка такая красивая. Хантер ложится на диван, прикрывая своим телом растекшееся пятно от виски – она не должна увидеть это безобразие, иначе она расстроится. А он не может этого допустить. Шестьдесят секунд пролетели как один вздох. Хантер зажмурился, но ничего не произошло. Детонатор не сработал. Впереди у них целая жизнь.

Он спал, привалившись к стене в ванной комнате, на полу, и видел очень хороший и счастливый сон.

***

Стоило Омеге открыть глаза, как на нее навалилось воспоминание о последних секундах, проведенных в подвале Замка. Она с опаской провела рукой в области груди, но искусственная кожа была залатана биопаяльником так умело, что не осталось даже шва. Все процессы внутри нее были в порядке – сканер не показывал сбоев, и Омега с облегчением присела на постели.

– Очнулась? – Райан и Мэри вошли в спальню друг за другом, встревоженные.

– Я осматривала Замок. В подвале что-то было. Кто-то был! Кто-то из воскресших может причинить зло хозяевам дома, – затараторила она.

Мэри и Райан переглянулись. Они сели по обе стороны постели, от чего Омега ощутила себя счастливой – наконец чувство одиночества покинуло ее.

– Все оставшиеся здесь воскресшие – хорошие люди, совершенно безобидные, – заверил ее Райан.

– Кто это был? Ты рассмотрела его лицо? – Мэри взяла Омегу за руку.

Она помедлила секунду.

– Кажется, это был Бирн, – ответила она, виновато глядя на Райана. – Хотя я не рассмотрела нападавшего.

– Это был не он, и слава богу, – вздохнул Райан. – У нас кое-что пропало, очень ценное. Поэтому точно могу сказать, что в мастерской был именно человек.

Омега ахнула.

– Только не говори мне, что это…

– К сожалению, да, Слезы Бога. – Мэри с грустью смотрела в окно на качающиеся за стеклом ветви деревьев.

– Но они бесценны! – прошептала Омега. – Надо было держать их в сейфе, Мэри. Ну что ты как маленькая!

– Не волнуйся, мы что-нибудь придумаем, – с кажущимся спокойствием сказал Райан. – Полицейские андроиды уже внизу, снимают отпечатки.

Они спустились в гостиную. На диване, тесно прижавшись друг к другу, сидели Сибиряк и Ева и о чем-то тихонько переговаривались.

Трое полицейских андроидов, грохоча, протопали по коридору.

– Мы завершили осмотр места преступления. Нам нужны показания номера Триста одиннадцать шестьсот двадцать восемь, электронный чип восемнадцать пять ноль. Пройдемте с нами.

Омега молча прошла вслед за ними, опустив глаза и сжав руки на груди – ей было некомфортно и немного страшно.

– Я пойду с ней, подпишу опеку на время расследования, – предложила Мэри, но Райан остановил ее на полпути.

– Не надо. Она взрослая девочка и справится сама, – возразил он, и Мэри кивнула. Она понимала, что вскоре Омеге придется самостоятельно выйти в мир и бороться с предубеждениями так же, как люди и другие андроиды поначалу будут бороться с ней самой.

Сибиряк понуро сидел на диване.

– Когда я вбежал в мастерскую, там никого не было, – посетовал он, словно считал себя виноватым в том, что не мог помочь следствию.

– Если бы ты не вызвал нас вовремя, неизвестно, сколько бы она пролежала там на полу. Я быстро восстановил питание, иначе бог знает, чем все могло закончиться. Системы железных машин очень уязвимы: внутри почти все цепи взаимосвязаны, рвется одна – нарушаются другие, некоторые связи невосстановимы, – ответил Райан, но в эту минуту он думал совсем не об Омеге.

Все склонились над планшетом: на экране отображалась схема строения Четверки, присланная из сервисного центра в Кремниевой долине. Во многих местах виднелись пунктирные разрывы, пробоины, отображение то и дело вращалось, выдавая красные сигналы, предупреждающие о повреждениях.

– Как она? – Ева беспокоилась за Четверку и не могла скрыть волнения.

– Ее отправили на фабрику, в лабораторию для диагностики, – вздохнул Райан.

– Она оказалась под завалами купола, раздавленная солнечной батареей, вся изрезанная, – едва выговорила Мэри, всхлипнув.

Ей было неудобно перед Евой и Сибиряком за свои слезы, хотелось быть сильной и верить, что все будет хорошо, но, как и накануне утром, одно горе то и дело наваливалось на второе, перед глазами стояла то Четверка, то Кэссиди, они смешивались и расходились, вода и осколки стекла, холодная гладь бездонного озера и наполненное зеленью душное брюхо консерватора природы. Последние двадцать четыре часа вместили в себя столько боли, что Мэри лишь молилась, чтобы все это поскорее прекратилось.

– Мы здесь закончили. – Трое андроидов стояли в дверях. Они старались отойти подальше от Омеги, непроизвольно держали дистанцию, то и дело оглядываясь, чтобы не подпустить ее слишком близко. От этого Мэри стало совсем тоскливо на душе.

– Я провожу вас до ворот, – сказал Райан, и они скрылись из вида, только звук тяжелых шагов по доскам пола все еще напоминал о том, что минуту назад здесь были посторонние.

Омега неуверенно посмотрела на Мэри.

– Они говорили со мной так, будто преступница здесь я. – Она провела рукой по голубому платью, так не похожему на униформу андроидов.

– Давай не будем об этом. Хотя бы пока, – попросила Мэри, устало опустившись на диван возле Сибиряка и Евы. – Оставайся на первое время жить у нас. Райан подключит тебя к внутренним системам, будешь следить за домом вместо Четверки.

– А что потом? – спросила Омега с грустью в голосе.

– Потом ты переедешь в свой дом, и все наладится.

Они сидели в тишине, и сказать было, в общем-то, нечего. Неприятности росли как снежный ком, проблемы никак не хотели разрешаться, будущее висело в тумане, расплывчатое и не очень-то радужное. Переехав в Замок, Мэри наивно надеялась на другое. Они с Райаном должны были начать здесь новую жизнь, на старом месте, полном воспоминаний, пусть и не всегда приятных, но их собственных, создать нечто, что подарит людям надежду на счастливую жизнь без сожалений и угрызений совести. Но все это постепенно рассыпалось, как карточный домик, сметаемый с игрального стола вечными сквозняками Замка. Судьбы рушились одна за другой, некоторые трещали по швам, готовые разойтись ко всем чертям, некоторые, как малышка Кэссиди, уже ушли в небытие, оставив после себя не свет надежды, а ужас безысходности. А остальным предстояло стать печалью и слезами, и новая светлая жизнь никак не начиналась, ее и на горизонте-то не было.

Ева и Сибиряк о чем-то переговаривались, пока он вдруг не воскликнул:

– Слезы Бога – это якутские бриллианты?

Мэри очнулась от мрачных мыслей.

– Да, из России. Райан купил их на аукционе в Лондоне.

– Могу я посмотреть, где ты их держала?

Мэри отвела Еву и Сибиряка вниз, в мастерскую. Недолго думая, Сибиряк подошел к столу и, внимательно прислушиваясь, обошел его по кругу.

– Здесь? – Он с удивительной точностью указал на шкатулку, содержимое которой теперь было в беспорядке разбросано по столу. – Можно?

– Конечно. Полиция работу закончила, теперь надо будет прибраться, – ответила Мэри, с интересом глядя, как Сибиряк, низко склонившись над столом, проводит пальцем по камням.

– Странно, что не забрали все остальное. В смысле, тут драгоценных камней на несколько миллионов, – удивилась Ева, с чисто женским любопытством разглядывая коллекцию.

Мэри задумалась. Происходящее не имело смысла. Почему преступник не забрал все и сразу, а вынес только те бриллианты, которые теперь практически невозможно было продать? И как он тут вообще оказался? Парадные ворота не взламывали, скрытые в ограждении калитки тоже, и хотя Замок охранялся не так, как следовало бы, никому раньше даже в голову не приходило пробираться сюда.

– Ты говоришь с камнями, – заключил Сибиряк, глядя на Мэри.

– Да нет, это так, игра воображения, – отмахнулась она, краснея.

Сибиряк помотал головой. Он взял Мэри за руку и вложил в ее раскрытую ладонь синий сапфир, цвета вечернего неба.

И Мэри снова услышала. Птичий крик, высоко-высоко, отражающийся от чистого воздуха, от безоблачной высоты, от простертого от края до края синего полотна, однотонного, неизбывного, что существовало до нее и будет существовать после, вплоть до самого конца света. Птичий крик обрел очертания, буквы прорисовывались одна за другой, составляясь в невнятные слова, на чужом языке, на древнем наречии, и ничего нельзя было разобрать умом.

– А ты и не пытайся, – прошептал Сибиряк едва слышно, проникая в ее видение, читая ее мысли. И Мэри расслабилась. Она почувствовала в своей ладони прямоугольник сапфира, прохладный, самобытный, словно живое существо, только недвижимое, душа, сокрытая в прозрачных глубинах.

Птичий крик становился шепотом, спускаясь к ней, и снова взмывал вверх, расходясь волной в синей вышине.

– Их забрали, их унесли…

Снова шепот на незнакомом языке, древнем, как вздох египетской мумии, заскучавшей в своем саркофаге, как песня сфинкса в ожидании усталого путника, как шорох песка, утомленного палящим солнцем.

– И, похищенные, они зовут, прислушайся, ищи…

Снова шорох и шелест. Сапфир замолчал, только синее небо покрылось гранями и отразило невидимое солнце всеми цветами радуги.

Сибиряк покрепче сжал ее руку.

– Держись!

Мэри стиснула его пальцы, и через секунду они вынырнули из глубины.

– Господи, – прошептала она, присаживаясь на край рабочего стола. – Что это было?

– Этот сапфир был привезен из Египта. Он еще помнит древние наречия, времена, когда мир и солнце были другими. Теперь ты знаешь.

Ева стояла в стороне и огромными глазами смотрела на Сибиряка. На ее бледных щеках выступил румянец. Ей казалось, что с Сибиряком ее ждет весь мир, волшебный и загадочный, и тысяча желаний роились в ее голове, готовые вот-вот выплеснуться то ли потоком слов, то ли поцелуями.

Наверху Омега уже хозяйничала на кухне. Передник с мухоморами сиротливо болтался на крючке возле разделочного стола – Омега посмотрела на него, но надеть не рискнула. Ей казалось, что все здесь – от развешанных на длинной штанге сковородок до продуктового 3D-принтера, запрограммированного на печать любимых Райаном пирожных с кремом из органического сельдерея, принадлежит Четверке и хранит ей верность, недобро посматривая на Омегу.

– Мэри попросила меня остаться на обед. – Сибиряк подошел к Омеге, заглянул через плечо, удовлетворенно кивая. – Выглядит аппетитно.

– По бургеру с котлетой из кузнечиков, а потом десерт, – ответила она, шинкуя длинным ножом хрустящие кузнечиковые тушки.

Замок сделал глубокий вдох, принюхиваясь к аромату котлет, по старинке поджаренных на сковороде, – открытые ставни задвигались, занавеси заколыхались, флюгера на башнях сделали полный оборот.

Сибиряку нравилась Омега, рядом с ней было хорошо и спокойно. Он подумал, что если все они, воскресшие, созданы по ее образу и подобию, то Райану удалось создать нечто гораздо более прекрасное, чем он рассчитывал. Но подобным созданиям, как и Омеге, не было места среди людей, уж слишком хороши они были, слишком идеальны по сравнению с алчными, ревнивыми и честолюбивыми людьми. И хотя он не видел, а знал только из пары скупых, брошенных Мэри фраз, что случилось с Кэссиди, он подумал, что все-таки жизнь устанавливает свои порядки, и судьба девочки не могла сложиться иначе.

– Почему жители так люто тебя ненавидят? – спросил Сибиряк, заряжая пищевой принтер ингредиентами для печати яблочного пирога. – Таких, как ты, было много когда-то. Люди были напуганы, но такого, чтобы прятаться, я никогда не слышал. Очеловеченные андроиды и сейчас живут где-то в городах, им не приходится скрываться.

Омега помолчала, задумавшись. Не раз она и сама задавалась этим вопросом. Порой она думала, что в большом городе вроде Нью-Йорка или Токио ей жилось бы хорошо и свободно. Но все же дело было не в этом, и она решилась высказать свою мысль вслух впервые в жизни.

– Люди здесь ненавидят меня, это точно, – усмехнулась она, орудуя толкушкой, – пластинка сушеной медузы светилась в круглом чреве ступы, разламываясь и дробясь. Она отдала готовую фосфоресцирующую присыпку Сибиряку. Отворив окошко принтера, он всыпал последний ингредиент. – Они меня боятся.

– Честно говоря, есть люди куда страшнее, чем ты. И все это знают. Очеловеченные андроиды никогда не были агрессивны, – возразил Сибиряк, выбирая форму будущего пирога: квадратный, с трехслойным коржом и горячей яблочно-коричной начинкой, светящийся синей глазурью из порошка медузы. То что надо.

Омега не могла сказать ему правду. Смерть ее хозяина Альфи тяжким грузом лежала на ее репутации. Но если Райан хорошо ее знал и не боялся, то чужой человек вроде Сибиряка вполне мог испугаться. Ей не хотелось, чтобы новый друг начал сторониться ее.

– Дело не в агрессии, – начала Омега, подкидывая котлеты на сковороде, как заправский шеф-повар. Они делали ровно три оборота в воздухе и падали на раскаленное дно, шкворча. – Люди не простили мне любовь, настоящую, искреннюю. Потому что мой возлюбленный оставил свою жену ради меня. Я стала машиной, разрушившей брак людей, отнявшей человека у человека, а такое не прощают никому. – Отчасти это было правдой. Ненависть к Омеге началась именно с этого. А что было дальше, Сибиряку знать необязательно. – Если бы я была просто засбоившей железякой, моя жизнь здесь была бы гораздо проще. Но теперь жители, ослепленные ненавистью ко мне, жаждут моей смерти. И Элайза меня никогда не простит.

– Кто? – От удивления Сибиряк нажал не на ту кнопку, и длинный луч принтера начал печатать пирог вверх ногами. – Элайза Маккенна?

И тут он понял, куда именно не пустила его душу Элайза.

– Точно, – в свою очередь удивилась Омега. – Вы знакомы?

– Лет тридцать как, – брякнул Сибиряк и осекся. Омега посмотрела на него внимательнее, чем ему бы хотелось, но тонкая складка напряжения между ее бровей тут же разгладилась.

– Да что я несу, – Сибиряк улыбнулся.

– Поняла, вы давно знакомы.

Они долго стояли в кухне, плечом к плечу, словно повар и его верный су-шеф, сервируя тарелки, раскладывая вилки и ножи, разливая напитки по фамильным хрустальным бокалам О’Коннеллов.

– Сформуешь? – Омега протянула ему прессованные шары жевательного кофе.

Сибиряк скалкой раскатал шарик, и Омега быстрым движением руки нарубила его на кубики. По кухне разнесся запах свежесваренного кофе. Один из кубиков Сибиряк помял в руках и придал ему форму сердца. Омега подняла одну бровь и усмехнулась, но тут же нахмурилась.

– Ты знаешь, что это неправильно, – прошептала она, пока Сибиряк, перегнувшись через стойку, поглядывал на сидевшую на диване Еву. Андроиды как никто другой умели предвидеть будущее, лишь сопоставив факты, холодно и расчетливо, без надежды на чудо или слепой веры в то, что все будет хорошо.

– Знаю, – так же тихо согласился Сибиряк. – От этого мне очень страшно. Но я не могу ничего с собой поделать, – добавил он, разглядывая сердечко сухого кофейного напитка на ладони.

– Кому как не мне тебя понять, – ответила Омега, выкладывая лепестки петрушки на кунжутные булочки бургеров. – Готово!

Граница космоса

Серебряный шар парил над долиной, его огромный купол заслонял собой небо, и казалось, пузатые облака вот-вот чиркнут провисшими брюхами прямо по верхушкам натянутой ткани.

– Готовы? – спросил Райан у Мэри и Сибиряка, а сам переминался с ноги на ногу, не в силах дождаться посадки.

– Здравствуйте! Ваш комплект спасательных парашютов. Добро пожаловать на борт! – В широком проеме стояли двое – андроид проверяла билеты, а старпом отточенным движением выдавал спасательное снаряжение, запакованное в пакеты из бактериальной целлюлозы.

– Надеюсь, они нам не понадобятся, – перекрестившись на всякий случай, проворчал Сибиряк.

– Не волнуйся, я лично знаю разработчика программы, мы вместе учились в университете. Правда, тогда он был полным придурком, но таланта у него не отнять. – Райан был в восторге, который Сибиряк явно не разделял.

– Боже, побыстрее бы на борт. Что они плетутся, как черепахи! – шипела Мэри, глядя на медленно ползущую по посадочному рукаву толпу туристов.

– А может, ну его? Поедем домой, попьем таежного чая, – взмолился Сибиряк.

– Даже не думай! – Райан взял его под руку и потащил вперед.

Тесный коридор закончился. Все пятьдесят человек туристов выстроились длинной цепочкой в ожидании посадки. Когда двери шлюза разошлись в стороны, по толпе прошел удивленный вздох.

– Хорошо, что я взяла вечернее платье, – прошептала Мэри, лихорадочно перебирая в уме лучшие наряды, которые были у нее с собой. Она покосилась на Райана, одетого, как обычно, в потертые черные джинсы и майку с очередной математической шуткой.

Гости стратостата разошлись по залу. Стены и пол корзины были сделаны из стекла, толстого и прочного, но настолько чистого, что можно было разглядеть через его толщу смятую траву долины и каждую проползающую под днищем букашку.

Притаившийся в углу белый рояль с поднятой крышкой сам наигрывал Шопена: черные и белые клавиши плавно ходили вверх и вниз, словно их прижимала и отпускала невидимая рука пианиста. За барной стойкой посередине зала, за которой запросто могло разместиться больше сотни гостей, опустив руки по швам, ждали десять андроидов в черных фраках, надетых на обязательную униформу.

– Дамы и господа, прошу минуточку внимания!

Двери в стенной панели раздвинулись, и гости с удивлением обнаружили скрытый от посторонних глаз другой зал, еще сумрачный – лампы там были погашены, а часть интерьера занавешена плотными гардинами.

– Отныне и до конца путешествия с вами буду я, ваш покорный слуга Кларк Моньяни, – ведущий поклонился. – Компания «СтрейтТуСпэйс» рада приветствовать наших первых туристов. Сегодня, в час дня по Гринвичу, в разных концах света одновременно стартует десять стратостатов в предновогоднем путешествии, которое продлится двое суток. Ну, вы это и так знали, – сказал Кларк, отбрасывая рекламный проспект. – Слова, слова… – Он махнул рукой и пожал плечами. – Красивые слова ничего не стоят, когда вы находитесь в таком месте, как стратостат «ЭйрБалун», прозванный его экипажем ласково – «Пузанчик».

Сибиряк наконец немного расслабился и засмеялся вместе с остальными. Роскошь, царившая вокруг, отвлекала его от страхов и сомнений.

– Всмотритесь в карту на своих планшетах! Мы полетим над Ирландией, постепенно наберем высоту, словно грузная неторопливая птица. Мы услышим, как наверху в горячем брюхе шара пыхтит воздух. Что мы увидим? Покачиваясь на ветру, барахтаясь в облаках, мы увидим саму душу нашего острова. Прямоугольники долин и нити городских улиц, покой и движение, леса и километры солнечных батарей…

При этих словах Мэри почувствовала нетерпение, ей хотелось поскорее взмыть в воздух. Страх высоты накатил на Сибиряка с полной силой. Райан был так увлечен, что ни на что не обращал внимания.

– К вечеру мы выйдем к Норвежскому морю, и, если обещанный шквальный ветер не снесет нас к чертям собачьим, мы встретим рассвет над Гренландией. Все хотят увидеть снег?

Туристы закивали, зааплодировали, по залу разошелся счастливый шепот. От волнения Мэри крепко стиснула локоть Райана, и он ласково потрепал ее по руке.

– Ну, а дальше вы все знаете и сами… – снова махнул рукой ведущий, но в зале раздалось со всех сторон: «Нет! Нет, не знаем! Это должен был быть сюрприз!».

– Ну да, сюрприз. – Кларк развел руками, невинно захлопал глазами и лукаво подмигнул. – И я не буду спойлерить, честно! Только если кто-нибудь из вас напоит меня до беспамятства сегодня вечером.

Андроиды как по команде встали к барной стойке, и бокалы весело зазвенели – путешествие началось.

Шар стратостата над их головой зашипел, забурлил и задышал сотней качающих воздух насосов. По периметру зала открылись клапаны, и гости почувствовали, как теплый воздух ласково окутывает их с ног до головы, – шар приветствовал путешественников.

– Шампанское! – пропел Райан, потирая руки от удовольствия.

Путешественники занимали столики у стеклянных стен. Содержимое бокалов едва заметно покачивалось, пару раз грозя расплескаться, когда шар попадал в воздушные карманы.

– Ну что, теперь оценили мою затею? – спросил Райан, уступая Мэри место у самого окна.

– Даже не знаю, как тебя благодарить, – начал Сибиряк, но Райан прервал его нетерпеливым жестом.

– Да ну, брось! Мне хотелось разделить радость с друзьями. Я мечтал об этой поездке с тех пор, как ее анонсировали пять лет назад. Мне она по ночам снилась, – он говорил торопливо, воодушевленно, чуть задыхаясь.

А Мэри, отвернувшись к окну, смотрела на уплывающий вниз мир, уменьшающиеся длинные ангары, обрамляющие взлетное поле, и думала, что за все эти пять лет Райан ни разу не поделился с ней своей «большой мечтой». И когда накануне он преподнес ей билеты, она была ошеломлена. Сколько еще невысказанных мыслей и сокрытых от ее глаз желаний схоронилось в его голове?

Они поднимались на второй этаж к своим каютам. Сибиряк нырнул налево по коридору, а Мэри и Райан пошли дальше, молча, каждый думал о чем-то своем, только глухой стук шагов по застеленному ковром полу отбивал такт. Многие гости еще пили внизу, с первого этажа доносилась ненавязчивая мелодия, вокруг сновали андроиды, указывали катящимся чемоданам путь к каютам.

Из окна на них смотрело белое облако, внизу, у кончиков туфель Мэри простирался Дублин, и тысячи вспышек фотокамер с земли озаряли город, приветствующий огромный растянутый в небе воздушный шар, набитый людьми, как спелый арбуз семечками.

Райан распаковывал чемодан, развешивал вещи и напевал себе под нос им самим сочиненную мелодию. Шар покачивало, едва заметно.

– Жаль Четверка и Омега не видят всего этого. А еще Ева и Нири. Да и все наши воскресшие, – сказала Мэри, приложив ладонь к холодному стеклу.

– Мы никогда не проживем ровно ту жизнь, которую нам хотелось бы прожить. Придется наслаждаться тем, что есть. Мы здесь в единственно возможном составе. Но мы можем насладиться моментом, знаешь, не думать о том, чего не случилось, потому что о том, что с нами происходит сейчас, мы и мечтать не могли.

– Ты говоришь, как Сибиряк, – вздохнула Мэри, отворачиваясь от окна.

Она положила голову на плечо Райана, прикрыла глаза, прислушалась к его голосу. Его новая белая майка пахла порошком, шея – кремом после бриться, волосы – шампунем, и все три запаха, смешавшись в один, составляли его собственный неповторимый запах, который Мэри не спутала бы ни с каким другим.

– Я многому у него научился. Это необычный человек, ни за что не сказал бы, что он младше нас с тобой. Кажется, его мудрости нет предела.

– Он советовал рассказать Омеге о том, что случилось с ее домом, до нашего отъезда, – напомнила Мэри. – Но я не смогла. Она все равно узнает, рано или поздно. Подключится к Сети или еще как-нибудь. И что тогда?

Райан только покачал головой – тихонько, чтобы не потревожить Мэри резким движением.

Стратостат набирал высоту, одинокое облако осталось позади, и шар летел на север, покачиваясь на спокойных волнах ветра.

***

Сибиряк сидел на постели, прислушивался к гулу натянутой ткани стратостата – она трепыхалась, словно парус, высоко над головой. Он встал на стул, приложил руку к потолку – вибрация, ощутимая всем телом, вибрация огромной движущейся своим курсом чудесной машины, наполненной раскаленным, как пустыня Сахара, воздухом. Он решил оставить Райана и Мэри наедине до самого ужина: нужно было все обдумать, переварить, осознать, потому что происходящее никак не укладывалось в голове. Это путешествие, в которое так неожиданно позвал его с собой Райан, поражало его воображение. Признаться честно, Сибиряк побаивался даже самолетов, чего уж говорить о необкатанном летающем шаре, одном из десяти, бороздящих сейчас воздушные пространства над планетой. Покрутив меню на сенсорной панели, он выбрал новый интерьер своей каюты – простой обойный рисунок на стенах постепенно исчезал. На его место заступали исполинские сосны, тянущиеся ввысь, за верхний край, ограниченный потолком. Ковер на полу стал лесной пожухлой травой, листьями подорожника, папоротником и разбросанными по земле сосновыми шишками. Казалось, в иллюзию можно запросто войти и потеряться в ней. Он лег на постель, лицом к окну, в котором было видно лишь небо, такое, каким оно бывает выше облаков – недосягаемое, вечно уходящее за горизонт, небо, к которому нельзя приблизиться, сколько бы ты ни пытался до него добраться. В полудреме он видел тайгу, великую и бескрайнюю, и ему казалось, что он плывет сейчас над ней, прямо над вековыми деревьями, мощные ветви которых сдержанно помахивают ему в знак приветствия. Пошел снег, и Сибиряк поежился от холода, как делал это в детстве, стоя босыми ногами на деревянном полу своей избы, проснувшись ночью в полной тишине. За окном так и плыло небо, и снег все валил и валил, но не заметал подоконник, а просто исчезал, коснувшись земли. Над крышей дома трепыхался воздушный шар. Изба, покачиваясь, приподнялась с места, покружилась на стропах и поплыла вверх, уносимая шаром в неизвестность. Сибиряку стало страшно. Рубаха взмокла от пота, подушка медленно, но верно сползала набок, изба кренилась в воздухе, одна ставня распахнулась, и в комнату влетел морозный ветер. Но Сибиряк его не чувствовал, просто знал, что он есть где-то здесь, подвывающий, разгоняющий темноту. Из красного угла на него смотрела икона. Ее закопченный лик, чуть скрытый за свечным огарком, был строг и милостив одновременно. Хватаясь руками за предметы по пути – накренившийся стол, едва стоящий на ножках стул, – Сибиряк пробрался к иконе и протянул к ней руку – бледную, маленькую. Иисус с иконы опустил на него глаза, изба совсем перекосилась и заплясала в воздухе, шар все хлопал полотном – громче и громче, оглушая и пугая мальчика до смерти. И Иисус заплакал. Сибиряк привстал на цыпочки, раскрыл ладонь, и в нее упали две слезы. Он сжал пальцы – два твердых бриллианта покоились в его теплой руке. Слезы Бога. Изба неслась все быстрее, теперь из окна было видно лишь небо, такое, каким оно бывает выше облаков, пустое и одинокое, в котором человеку совсем не место. Оглушительно хлопавшая ткань шара натянулась, издав свистящий звук, растянулась, и вдруг с оглушительным треском лопнула.

В соседней каюте громко хлопнула дверь. Сибиряк вскочил с постели в таком страхе, какого не испытывал с самого детства. Его майка была вся пропитана потом, сердце бешено колотилось. Он проспал до утра.

Сибиряк выглянул в коридор.

– О! Так это опять ты? – спросил он удивленно.

Хантер застыл на месте со странным выражением лица – ни улыбки, ни гримасы, он все еще был погружен в свои мысли и никак не мог сосредоточиться на происходящем.

– Что ты здесь делаешь? – спросил Сибиряк растерянно.

– То же, что и ты: путешествую, – ответил Хантер. – Я стараюсь не пропускать исключительные события – могу позволить себе такую роскошь. Скоро начнется первая высадка. Поторопись.

Сибиряк вернулся в номер, подошел к окну. Под его ногами стелилась бесконечная снежная равнина. Они уже летели достаточно низко над землей, и он хорошо различал редкие синие домики с белыми наличниками на окнах и перемещающихся внизу людей – кто на снегокатах, кто пешком, по проторенным в снегу тропам. Путники останавливались, поднимали головы и махали шару руками. Гренландия грелась в солнечных лучах, искрилась белой брошью на лацкане земли. Сибиряк оглядел свою комнату. Теперь виртуальная реальность на стенах уже не казалась ему такой заманчивой. Суррогат, не способный обмануть его ни на минуту. Он помнил дом совсем другим, и это был не набор сосен и травинок, а нечто иное – дух и душа тайги, и никакие иллюзии не способны повторить ее прекрасную самость, уникальную суть, которую Сибиряк пронес в своем сердце через много лет. Снова полистав меню, он вернул комнате первоначальный вид – ковер и простые обои, и, удовлетворенно оглядев свое временное жилище, вышел в коридор.

– Заходи. – Мэри открыла дверь и тут же снова уселась на пол у постели.

– Что это? – спросил Сибиряк, присаживаясь рядом.

– Моя коллекция заколок, – ответила Мэри, пододвигая к нему шкатулку. – Не вся, конечно, я взяла лишь несколько подходящих под платья.

– Так вот чем ты занята в мастерской. – Сибиряк аккуратно взял в руки тяжелую заколку в виде павлиньего хвоста, усыпанного драгоценными камнями. – Почему она красная?

– Рубиновый павлин. Бывают же такие… – Мэри посмотрела на заколку с нежностью. – Я сделала ее в Индии. Райан приехал навестить меня, как всегда не предупредив заранее. Может, он просто проверял, одна я или нет. Заявился в гостиницу вечером, втащил свой чемодан и занял половину кровати и половину вешалок в шкафу. Мы провели вместе очень счастливые дни. Он обещал, что заберет меня и мы вместе полетим куда-то там, куда звала его работа, – она махнула рукой, красные точки рубинов на серебряном веере павлиньего хвоста пылали. – А в день отъезда, не сказав ни слова, исчез. Я вернулась в гостиницу, чтобы собрать чемодан, а его и след простыл.

– Что-то случилось? – спросил Сибиряк удивленно.

– Вовсе нет. Он всегда так поступает. Сначала притягивает, потом отталкивает, и каждый раз отталкивает дальше, чем в предыдущий раз. Никогда не поймешь, что у Райана на душе. Накануне мы гуляли рука об руку в Зеркальном дворце Агры. Там в саду я заприметила этого павлина. Никогда таких не видела. Красный, представляешь? «Глазки» на хвосте как капли крови. Все было так хорошо… Стоило предположить, что ненадолго. На следующий день я осталась одна, в пустом номере. В такие минуты одиночество становится оглушительным. Лежишь, как сдутый шарик после дня рождения, и сил совсем нет, никаких.

– Они все о расставаниях? – спросил Сибиряк, перебирая заколки.

– Нет. Но они все о прошлом. Это книга моей жизни. А вся моя жизнь – это Райан. Как-то так.

В каюту постучались. Андроид раздавала экипировку для высадки. Мэри закрыла шкатулку, заперла ее в сейф под столом.

Собравшиеся внизу путешественники оделись в плотные термокостюмы, цвета воронова крыла, с отражателями на рукавах и на спине. Райан уже натягивал перчатки, такие же черные, как и вся остальная одежда.

– Как мы узнаем друг друга в этих одинаковых экипировках? – спросил Сибиряк, покрутив в руках прочный блестящий шлем.

– Настроим передатчики и будем слышать только друг друга. – Райан провел сенсорной перчаткой по экрану умных часов, подключился к Мэри и Сибиряку.

Хантер подошел к Сибиряку и положил руку ему на плечо так неожиданно, что тот вздрогнул. Он приветливо улыбался, но его взгляд оставался таким же спокойным и холодным, как и всегда.

– Привет! – Он поднял руку в черной перчатке, приветствуя Райана и Мэри.

– А! Райан, Мэри, это мой знакомый, Хантер, – представил их Сибиряк.

Хантер неестественно горячо пожал протянутую Райаном руку, галантно поклонился Мэри.

Друг за другом они вышли на открытую платформу на носу стратостата. Пятьдесят аэроснегоходов, расставленные в ряд, с уже работающими электромоторами ждали команды на взлет.

– Ну что, готовы увидеть снег? – спросил Райан, и его голос зазвучал в шлемах Мэри и Сибиряка.

Мэри опустила визор, отчего стала похожа на черноголовую стрекозу с огромными янтарными глазами.

Хантер шутливо отдал им честь и, ровно по команде, сорвался вниз с платформы. Его снегоход завис в воздухе и на большой скорости пошел вниз, остановившись в паре метров от поверхности льда. Друг за другом все туристы поднимали снегоходы в воздух и падали, исчезая за краем платформы.

– Готовы? – спросил Райан, он явно был вне себя от восторга.

– Готовы, – рапортовал Сибиряк, крепко вцепился в руль и опустил зеленый визор на шлеме. В зеркальном стекле до невозможности контрастно и четко отразилась Мэри, готовая метнуться навстречу снегу.

– Готова. Давай уже, жми на газ! – задиристо окликнула она, и Райан, мгновенно набрав скорость, понесся над белым покровом.

Сибиряк удалялся от стратостата, прислушиваясь к веселой перекличке Мэри и Райана, их шуткам и смеху, все время звучавшим в его наушнике. Даже не зная их истории, становилось понятно, что эти двое знают друг друга всю свою жизнь – такое ни с чем не спутаешь. Они понимали друг друга с одного слова, перебрасывались обрывками фраз, договаривали друг за другом. Сибиряку показалось, что он вот-вот станет свидетелем чего-то интимного, не предназначенного для его ушей, и он отключил канал.

Как давно он не видел снега! Ладони еще помнили мягкое, ледяное прикосновение, хрустящее, словно фантик от конфеты. Он остановился, спешился, подняв белую пыль, золотящуюся в солнечном свете. Откинул визор, снял перчатку и осторожно, медленно приблизил ладонь к холодной поверхности.

Путешественники разлетались над снежным полем, как грачи, – черные быстрые точки. Многие, как и Сибиряк, прыгали в снег, снимали шлемы, расстегивали тугие воротники экипировки, сбрасывали перчатки и умывались, обтирали щеки, целовали холодный пух, который таял на их счастливых лицах, превращаясь в слезы. Где-то в нескольких километрах от них работали станции, жили своей жизнью малочисленные городки, для которых снег стал пленом, круглогодичным пейзажем, приевшимся и не сменяющимся. Но для людей пришлых снег был самым желанным подарком природы, которого ждали много лет и, так и не дождавшись, летели к нему со всего света в надежде прикоснуться хоть на секунду.

Над Сибиряком пронеслась тень, за ней, раздувая воздух, промчался и сам снегоход, чуть было не задев воздушными подушками его голову.

– Вот черт! – выругался он, потревоженный.

Снегоход мчался в сторону горной гряды, низких скальных пород, оголенных, серых, с острыми пиками, обточенными ветром, словно зубы хищника в белой пасти зимы.

Глаза слезились – яркие всполохи белого полотна ослепляли, Сибиряк снова надел шлем и опустил визор. Вдалеке, как раз там, куда умчался напугавший его снегоход, взметнулось в воздух облако, и ему показалось, что на секунду в просвете между скалами блеснуло и погасло пламя.

Сибиряк несся на снегоходе, сам себя подгоняя. Сбоку пару раз мелькнули другие путешественники, но они свернули задолго до горной гряды, и Сибиряк летел один, напрямик, с колотящимся сердцем, сосредоточенный на той единственной точке, откуда до сих пор, как предсмертное дыхание, поднимался слабый дымок.

– Не шевелитесь, я сейчас спешусь! – он поднял визор, раздумывая, где было бы безопаснее спрыгнуть.

От скалы вниз и по прямой тянулся ледяной разлом. Глубокий, серебристо-серый сверху и темно-синий внизу, метров на пятьдесят он уходил вниз, и дальше ничего нельзя было разглядеть. Путешественник болтался в воздухе, из последних сил держался одной рукой за руль снегохода. Перевернутый, застрявший в расщелине полозьями воздушных баллонов, снегоход медленно чертил две царапины во льду, опускался все ниже и ниже под тяжестью висящего на нем человека. Сибиряк наклонился над краем и протянул руку.

– Хватайтесь! – просипел он, до предела вытягиваясь вперед над пропастью.

– Я не дотянусь! – путешественник был в шлеме, и Сибиряк понадеялся, что, сорвавшись, тот хотя бы не убьется насмерть.

– Раскачайтесь немного, вдруг снегоход выдержит.

Путешественник болтал ногами в воздухе, протянув вперед руку, все сильнее и сильнее, наращивая амплитуду. Еще немного, еще метр, снегоход заскрипел о лед. Полметра, руль повернулся вниз, проседая. Четверть метра – снегоход дернулся и остановился, накрепко схваченный льдом расщелины. Двадцать сантиметров – Сибиряк уже предвкушал, как рука в черной перчатке вот-вот окажется в его руке. Снегоход снова дернулся, сорвался с места и рванул вниз, разлетаясь по пути на мелкие кусочки. Но Сибиряк за секунду до этого успел схватить путешественника за руку. Тот уперся ногой в выступ, стараясь зацепиться свободной рукой за ледяной край.

– Я сейчас потяну вас вверх, помогайте, как сможете, – с трудом проговорил Сибиряк. Его рука онемела, он почти не чувствовал пальцев. – Что это?

Сибиряк прислушался. Хруст и треск. Он посмотрел вниз, туда, где, должно быть, в темноте расщелины еще перекатывался снегоход, – но звук шел не оттуда. Трещина ползла на него сбоку.

– О боже!

И через секунду они оба уже летели вниз, наталкиваясь в воздухе друг на друга, натыкаясь на узкие стены расщелины, ударяясь о лед расставленными руками, цепляясь за пустоту и крича так, что их голоса вырывались вверх, к солнцу и пустынному снежному полю, надежно спрятанному за неприветливой скальной грядой.

***

Райан резко остановил снегоход у края обрыва – внизу бушевала океанская волна.

– Кто бы мог подумать, что здесь так красиво, – он говорил сам с собой, любуясь простертым перед ним океаном, расчерченным на поверхности пенными гребнями.

На выступах отвесных скал гнездились птицы. Они толкались, шумели, хлопали крыльями, то и дело сталкивали друг друга с крутых уступов. Незадачливые товарки, удивленно пролетев пару метров вниз, вдруг спохватывались и, раскинув широкие белые крылья, воспаряли по ветру, неслись вдоль скал, гонимые холодным потоком, в поисках свободного пятачка земли, крича и поглядывая желтым глазом на суетливый птичий базар. Мэри прикидывала, какую заколку могла бы смастерить в память о Гренландии. Крутила в уме белую растолченную в пыль каменную крошку, мысленно проектировала птиц, сотканных из золотых нитей, но картинка никак не хотела складываться в единое целое, – чего-то в ней не хватало, чего-то особенного, что, возможно, еще не успело случиться здесь, среди льда и снега.

Позади них, далеко у горизонта в воздухе висел стратостат. Опустевший, расслабленный, он дремал, разогретый солнцем, стекла бликовали, будто отправляли сигналы азбуки Морзе в пустоту.

– Высоко здесь. Даже не по себе… – сказала Мэри, глядя, как далеко внизу плещется океан.

– Спорим, ты первая струхнешь. – Райан повернул к ней спрятанное под синим визором лицо.

– Ты сдурел? – Мэри недоверчиво посмотрела на него, потом указала пальцем вниз. Сенсорные подушечки ее перчаток светились голубым светом. – Туда?

– А ты как думала? – Райан засмеялся. – Ну что, как в детстве! Кто первый струхнет, тот жопа!

Он вылетел за край обрыва, ткнул в иконку на панели, и из воздушных подушек снегохода со свистом вырвался воздух.

Мэри хотела было сказать, что у Райана плохо с головой, и все в таком же духе, но слова, покрутившись на языке, растаяли, и, сама того не желая, она крикнула:

– Ты жопа, ты! Ты первый сольешься!

Мэри саданула по кнопке сброса воздуха, и свободное падение захватило ее целиком.

Они летели навстречу океану. Снежные хлопья, захваченные в ловушку воздушного потока, летели вслед за ними, от чего казалось, что снегоходы и двое на них несутся вниз под белыми облаками. Через секунду было уже не понять, они ли летят навстречу океану, или вода поднимается вверх, чтобы приветствовать их валом из пены. Птицы на обрыве так переполошились, что одна за другой каскадом повалились вниз, пикируя на воду, изумленно глядя на странных визжащих существ на черных железках, с черными телами и черными круглыми головами, – существа вскинули руки и вопят от восторга.

Секунды растянулись, сжались и растянулись снова. Райан смотрел, как на огромной скорости растет перед ним мокрый острый выступ, окутанный волной. Он не смотрел на Мэри, но знал, насколько она бывает упряма. Кто-то должен был уступить и потом еще неделю носить унизительное звание «трусливой жопы». В такие минуты Мэри могла рискнуть головой, не задумываясь. Время снова замедлилось, и Райан опустил руки на руль, крепко схватил его и вдавил кнопку аварийного тормоза. Снегоход подбросило вверх, перевернуло вокруг свой оси, и двое воздушных полозьев тут же наполнились, раздулись, чуть было не разорвавшись от натяжения. Через секунду и Мэри уже вертелась в воздухе, не в силах совладать со взбесившимся снегоходом. Оба остановились в метре от поверхности – безумие, адреналин, глупость, неоправданный риск. Но оно того стоило. Страх животный, истинный страх за свою жизнь надолго выметал из головы страхи душевные, едкие, как застрявшие в плоти занозы. Страх истинный освобождал надолго, на часы, а порой и на дни, и, зависнув в метре от смерти, можно было наконец по-настоящему расслабиться.

Обретя равновесие, Мэри сняла шлем, ее рыжие волосы рассыпались на черной ткани экипировки, как новорожденное пламя на горячих углях камина.

– Черт побери, в этот раз ты продержался так долго, что я уж думала сдаться, – выдохнула она, вытирая пот со лба.

– То есть еще секунда, и ты бы слилась? – расстроился Райан.

– Ну типа того… А теперь ты трусливая жопа, и всю неделю я буду называть тебя только так! – веселилась Мэри.

– Умоляю, только не на людях, а! – Райан молитвенно сложил руки.

Мэри так смеялась, что эхо ее голоса, отдававшееся от крутой скалы, сметало с нее только что успокоившихся птиц.

Они поднялись обратно. Над долиной еще носились снегоходы, кто-то успел смастерить снеговика, всего из двух твердых, крепко сбитых шаров, с дырками вместо глаз и улыбкой, проковырянной теплой пятерней чьих-то пальцев. Снеговик смотрел в сторону океана, на его холодной белой макушке уже темнело пятно птичьего помета, и он был ужасно счастлив.

– Он может простоять здесь вечность, – кивнул на снеговика Райан, придумывая, чем бы украсить это незамысловатое произведение искусства.

– Так оставим же свой след в вечности! – Мэри свесилась со снегохода, нацарапала на его животе: РиМ 31 декабря 2073.

Они дрейфовали над долиной, упоенные.

– Дураки мы с тобой… – вдруг заметил Райан, оглядываясь на Мэри. – Мы так и не потрогали снег. Боже, вот так бы и улетели!

Они спешились, и снегоходы медленно плыли по воздуху вслед за ними на почтительном расстоянии.

Мэри сняла перчатку, голубое свечение на сенсорных подушечках тут же погасло. Она подставила руку под солнечный свет. По коже пробирался холод, ветер со стороны океана потрогал Мэри за руку, лизнул пару раз широким языком и притих, опоенный запахом ее духов: свечи с медом, имбирные пряники и хвоя – отзвеневшее Рождество, волшебное, настоящее, снящееся зимнему ветру в его бесконечных одиноких снах. Она сжала пальцы, уплотняя снег в ладони: хруст, едва слышный, будто тайком распаковываешь в ночи полосатый леденец, украденный с обратной стороны елки – чтобы никто не заметил пропажу. Пара секунд, и между пальцами просачивается вода, и капли, падая, проделывают крохотные дырочки в белом полотне, точно муравьиные ходы в необъятное муравьиное царство.

Райан как следует размахнулся и запустил снежок ровнехонько Мэри в затылок. Секунду она сидела, не шевелясь, делала вид, будто растерялась, но вдруг вскочила и попала свежескатанным снежком прямо Райану в лоб. Они долго бегали друг за другом, петляя, расчерчивая первозданный нетронутый снег отпечатками тяжелых ботинок, пока Райан, раскрасневшийся от бега, не повалил Мэри, плотно прижав ее к земле.

– Слушай, светлячок… – сказал он, запыхавшись.

– Ну чего? – заинтересовалась Мэри, удобно лежа на белом холодном покрывале.

– Нет, это я так… – Райан улыбнулся, встал и снова взобрался на снегоход.

Отряхивая снег, Мэри все думала о том, что в который раз его мысли останутся для нее загадкой. Но, может быть, однажды она о них узнает, лет эдак через пять, а то и больше, как это и было между ними обычно. А может, не узнает никогда.

Снова они летели над снежным полем, друг за другом, молча, откинувшись на низкие спинки сидений снегоходов.

– Кстати, а где Сибиряк? Он же был на нашей волне, – вспомнила Мэри.

Райан прислушался, проверил настройки.

– На связи только мы с тобой. Давай подключу его снова. – На своих часах он нашел идентификатор Сибиряка, установил соединение.

– Что это за помехи? – спросила Мэри, прислушиваясь.

– Сибиряк, ты где? – спросил Райан, но в эфире все так же перекатывались из наушника в наушник невнятные звуки.

– Отсюда лучше слышно! – Мэри поспешила в сторону холмов, рядом с которыми помехи обретали очертания неразборчивой, но все же человеческой речи.

Поднявшись над вершинами скал, Мэри первой увидела снегоход, одиноко дрейфующий над ледяным разломом. На открытом на много километров пространстве не было ни души.

Вскоре вокруг пролома кружили спасательные дроны, вылетевшие с ближайшей станции помощи, а к разлому топали, гремя ледорубами и звеня карабинами, груженные мотками троса андроиды стратостата.

***

С трудом приподнявшись на одном локте, Сибиряк охнул. На любое движение плечо отзывалось острой болью, прострелом, словно ему всадили в кость металлический дротик. Стянув с головы шлем, он огляделся.

– Эй, вы живы?

Черная фигура в паре шагов от него пошевелилась и застонала.

– Кажется, я что-то сломал.

– Не вы один, – вздохнул Сибиряк. – И связи нет. Совсем.

В пещере было темно, только подсветка телефона Сибиряка кое-как разгоняла сумрак.

– Нас уволокло по льду куда-то вглубь, в ледяной карман. Над нами должен был быть разлом, небо, но их нет. Тьма кромешная, – сказал Сибиряк. Он направил луч света, но человек все еще был в шлеме и с визором на глазах.

– Погодите, дайте придти в себя. Голова кружится. – Хантер присел и с усилием поднял визор на лоб.

– Ты? – испугался Сибиряк.

– Твою же мать, – вздохнул Хантер. – Следишь за мной или как?

Сибиряк молча отполз подальше от человека, с которым ему меньше всего на свете хотелось бы остаться наедине в темноте и холоде.

С низкого потолка свисали гроздья сосулек. Их острые зубья злобно щерились в мерцании телефонной подсветки, и казалось, несчастный кружок света вот-вот выхватит из тьмы что-то зловещее.

– Надо найти выход. – Хантер тоже включил подсветку на телефоне, и теперь два кружка шарили по выточенным изо льда стенам, без единого просвета.

Они старались держаться как можно дальше друг от друга, изредка подавая голос, чтобы случайно не столкнуться в темноте.

– Тут что-то есть! – взволнованно сказал Сибиряк, приближая подсветку к высокой выбоине под потолком.

– Похоже это та дыра, из которой мы сюда и попали, – предположил Хантер, задрав голову вверх. – Нам до нее ни за что не долезть, если у тебя нет в запасе альпинистских кошек или ледоруба.

– И что ты предлагаешь? – мрачно спросил Сибиряк.

– Ждать, пока нас кто-нибудь вытащит.

– Никто не знает, что мы здесь, – вздохнул Сибиряк и пошел вправо по стене, подсвечивая каждый уголок.

Хантер пошел по левой стороне.

– Похоже, здесь лед тоньше. За ним видно тоннель или что-то еще, не могу понять.

Сибиряк, осторожно ступая по скользкому полу, подобрался поближе. В искаженной толщей льда поверхности слабым пятном просвечивало что-то на той стороне.

Хантер натянул перчатку и со всей силы ударил по льду. Но вместо удара он поскользнулся и упал на четвереньки.

– Придержи-ка меня, – сказал он, повернувшись к Сибиряку вполоборота.

Он ударил снова, но на этот раз Сибиряк, прислонившись к широкой спине Хантера и опершись ногой о ледяную глыбу на полу, не давал ему съехать назад.

– Ну что? – спросил Сибиряк, нога которого уже соскальзывала с опоры.

– Почти. Уже треснуло! – откликнулся Хантер. Он наносил крепкие удары в одну и ту же точку, так что вокруг этого места расползалась трещина. Она росла, ширилась, пускала отростки по стене, вверх и вниз – паутина гигантского паука. Лед трещал, поддаваясь натиску.

– Есть! – Хантер отступил в сторону, отчего Сибиряк повалился спиной на землю. Хантер усмехнулся. – Пошли, не тормози.

Друг за другом они протискивались в узкий лаз из холодного камня. На секунду Сибиряк подумал, что сейчас Хантеру ничего не стоит оставить его здесь, завалить проход или сделать что-нибудь эдакое, после чего Сибиряк останется гнить в этом темном подземном туннеле. Но, к его облегчению, вскоре они уже вывалились в соседнюю пещеру, широкую, высокую, озаренную светом из зиявшего в своде узкого пролома. Вперемежку с ледяными наростами с потолка свисали увесистые каменные сталактиты. Кое-где они срастались со сталагмитами, образуя причудливые песочные часы с тонким горлышком посередине, застывшие в безвременье.

– Я слышу шум воды, – Сибиряк прислушался.

То пригибаясь под низкими частями потолка, то распрямляясь во весь рост снова, они шли на отдаленный звук, отражавшийся сразу со всех сторон. Пещера становилась все уже и ниже, вдали виднелся черный лаз, который мог окончиться чем угодно: завалом или дорогой к свободе, как повезет.

– Ну что, Алиса, готова прыгнуть в кроличью нору? – осклабился Хантер.

Сибиряк резко остановился.

– Боишься? – спросил Хантер, оглядываясь.

– Удивляюсь, – сказал Сибиряк уверенно. – Зачем она тебе?

– Кто, Омега? – Хантер задумался. – Так много всего, даже не знаю, с чего начать.

– Ее ненавидят за то, что она умеет любить. За то, что была любима человеком, – мрачно сказал Сибиряк.

– Ты прикалываешься? – засмеялся Хантер, не веря своим ушам. – Это она тебе наплела? А прочитать эту историю сам ты не мог! Об этом было во всех местных газетах. Ее хозяин Альфи был болен. Ему уже ничего не помогало. Врачи давали ему пару месяцев, но он так неожиданно и удачно для него самого отмучился, прямо на больничной койке – буквально под носом медсестер. Все знали, что твоя любящая железяка ему помогла. Но доказать ничего не удалось, и ее просто оставили в покое. Но город все помнит. Стоит ей вылезти из своего убежища, как эту убийцу разорвут на части. А ты что думал, она божий одуванчик?

Хантер злобно рассмеялся, а Сибиряк пытался собраться с мыслями, но у него это плохо получалось.

– Почему она солгала мне? – спросил он.

– Потому что, друг мой, все вокруг лгут. Кого ни возьми. Если ты думаешь, что перед тобой не лжец, значит, ты его плохо знаешь. Вот мы с тобой, например, твоя Омега, да бог знает кто еще. И этот О’Коннелл со своим жутким проектом по воскрешению. Чувствую, у этого доморощенного гения рыльце в пушку, так что ты там особо не расслабляйся.

– Расслабиться не получится, Хантер. Я все время боюсь снова встретить тебя в Замке, в темном закутке. Оставь Омегу в покое. Она не твоя Пятнашка, – отрезал Сибиряк уверенно.

– Тоже мне, открытие, – хмыкнул Хантер. – Не она, но такая же. Когда я увидел ее там, в подвале, то растерялся всего на долю секунды. Впервые в жизни замешкался, и это промедление стоило мне удачной охоты.

Сибиряк внимательно посмотрел в глаза Хантера. Если раньше он еще надеялся найти в них хоть немного раскаяния, то теперь не видел ничего, кроме азарта акулы, почуявшей кровь.

– Одного не могу понять, почему ты не повалил меня на пол прямо там, не поднял шум? – спросил Хантер. – Просто стоял и смотрел, как я бегу прочь, вприпрыжку, довольный собственной маленькой шалостью.

– Я замешкался, и это промедление стоило мне удачной охоты, – отозвался Сибиряк, вторя словам Хантера.

– А почему ты полиции ничего не сказал обо мне?

В пещере повисло долгое молчание. Сибиряк не мог ответить на этот вопрос. Кое-что заставило его прикусить язык в тот день, сделать вид, будто он никого и ничего не видел в мастерской Мэри.

– Что бы ни было тогда, теперь я понял, что ошибся и не могу выпустить тебя отсюда.

– И что ты собираешься сделать? – Хантер снимал перчатки, переминался с ноги на ногу, готовый вот-вот отскочить в сторону, если Сибиряк вдруг пошевелится.

Тот стоял молча, лихорадочно соображая. Но Хантер не дал ему времени на размышления. Он сделал резкий шаг назад, и когда Сибиряк, поддавшись инстинкту, бросился за ним, Хантер вдруг сменил тактику и неожиданно ринулся вперед, повалив Сибиряка всей тяжестью своего тела. Каменный пол с мелкими острыми выступами колол спину даже через толстую ткань экипировки. Боль в ушибленном плече нарастала, и Сибиряк, тихо постанывая, крутился под навалившимся на него Хантером, пытаясь высвободить здоровую руку и сбросить Хантера с себя. В сумеречном свете пещеры Сибиряк видел лицо убийцы – спокойное, хладнокровное. Тот не испытывал ненависти, просто делал все, что мог, чтобы выжить, и цена его мало интересовала. Рука нестерпимо болела, но ладонь нащупала наконец тяжелый камень, валявшийся у ледяного бугра. Стиснув зубы, Сибиряк ухватил свое скользкое орудие и попытался замахнуться, но прострел в плече заставил его взвыть от боли. Хантер выхватил камень из ослабленных пальцев Сибиряка и нанес ему удар прямо в висок. Сибиряк поник. Перед его взором выстраивались в ряд неразборчивые тени. То ли это Хантер множился в полутьме затухающего сознания, то ли Сибиряк различил в тумане силуэты иного мира, пришедшие за ним и выстроившиеся вокруг него плотным кольцом.

– А ты не так прост, как кажешься. – Хантер наклонился и поднял с земли два бриллианта. – Так вот кто у нас «анфан террибль» Замка О’Коннеллов. Когда камни объявили в розыск, я и подумать на тебя не мог!

Сибиряк едва мог различить, о чем говорит Хантер, но он уже все понял. Слезы Бога говорили с ним все это время, в его нагрудном кармане, они наперебой рассказывали ему свои истории. Два чистых, прохладных бриллианта, отражающие свет и тьму бесконечным числом граней. Но теперь их голос становился все тише, они удалялись от него вместе с Хантером, прекрасные и родные, уходили в лаз, сжимаемые крепкой равнодушной рукой человека, которому не было до них дела. Из последних сил Сибиряк повернулся на бок, в глазах немного прояснилось. Он потрогал висок – кожа рассечена, рана саднит, но терпимо, только головокружение мешает собраться и предпринять хоть что-нибудь. Шатаясь, он поднялся на ноги, сжимая камень в правой, здоровой руке. Левая болталась ненужной плетью, онемелая, словно ее не было в рукаве.

Из лаза тянуло свежим, знакомым запахом. Сибиряк протискивался сквозь тоннель, опираясь на одну руку. Его макушка все время задевала мокрый свод, бриз холодил влажный лоб, и он уже почти знал, что ждет его впереди.

У другого конца тоннеля черным контуром возвышался силуэт Хантера. Сибиряк тихо, как только мог, крался по каменной плите, к свету, к оглушительному шуму океана внизу, за скальным обрывом, которым заканчивалась пещера.

Хантер ни на что не обращал внимания. Он стоял, глядя вдаль, на линию горизонта, на ледяную воду, над которой пламенело солнце. В ладони перекатывались Слезы Бога – то ли неожиданная удача, то ли бесполезный дар судьбы. Их нельзя было продать, некуда было спрятать, и пересечь с ними границу было невозможно. Но Хантеру хотелось хоть немного насладиться их красотой и величием, почувствовать себя обладателем чего-то настолько прекрасного.

Сибиряк стоял за спиной Хантера, сжимая камень в руке. Он знал себя уже восемьдесят лет. Неспособный на убийство, Сибиряк снова был поставлен перед выбором. Теперь он понимал, что если Хантер выйдет из этой пещеры, то Омеге грозит новая опасность. Сдать его полиции уже невозможно – Сибиряк слишком долго скрывал от них, что видел Хантера в тот день в подвале. Он занес камень.

Хантер повернулся и за секунду до удара перехватил руку Сибиряка в воздухе. Сибиряк ногой толкнул Хантера в живот и тот, поскользнувшись, скатился к обрыву. Океан бросался на каменные стены скалы, пенился и ворчал, глядя на висящего над ним человека. Хантер крепко уцепился руками за выступ.

– Ну что, духу не хватает наступить мне на пальцы? – спросил он ехидно, когда Сибиряк наклонился над ним.

– Тут ты прав. Я, пожалуй, просто уйду. С тебя хватит и этого, – ответил он, развернувшись.

– А как же они? Слезы Бога? Оставишь их тут, со мной? – спросил Хантер, выдохнув, потому что пальцы скользили по камню, а ноги бессмысленно болтались в воздухе, не находя опоры.

Сибиряк оглянулся.

– Где они? – спросил он, возвращаясь.

– У меня в кармане, – простонал Хантер.

Сибиряк опустил руку, и Хантер в один миг, схватив его за запястье, вывернул руку до предела. Сибиряк закричал от боли, и Хантер, подтянувшись, взобрался на скалу и побежал к лазу, из которого они вышли. Сибиряк бросился за ним, по пути схватив камень. Уже пригнувшись, чтобы влезть в узкий проход, Хантер оглянулся, и Сибиряк точным движением ударил его по голове. Слезы Бога лежали на земле.

Он снова был в большой пещере. Свет, падавший через отверстие в потолке, исчез, теперь здесь было сумрачно и холодно. Сибиряк снова припал к лазу и вылез в первой пещере, в кромешной темноте.

– Здесь никого нет… – голоса доносились из отверстия под потолком, ведущего к пролому.

– Я здесь! Здесь! – закричал Сибиряк, подпрыгивая как можно выше, и звук его голоса пронесся под сводами.

Яркий свет фонариков зашарил по стенам, крепкие руки андроида подхватили Сибиряка и втащили в дыру, в конце которой Сибиряк разглядел еще двух андроидов и пару спасательных дронов с привязанными к ним мотками веревки.

– С вами есть еще кто-нибудь? – спросила андроид, все еще держа Сибиряка на руках, как пушинку.

Тот молчал, осматриваясь. Разбитого снегохода Хантера нигде не было видно.

– Вы здесь один? С вами все в порядке? – допрашивала андроид, записывая на камеру глаз испуганное и озадаченное лицо Сибиряка.

– Помогите! – слабый голос Хантера послышался из темноты.

– Там еще один, – констатировала андроид, подергала веревку, пристегнула карабин и полезла в лаз. Ее тело скользнуло по льду вниз. – Вытаскивайте! – второй андроид потащила изо всех сил, и Хантер, протирая глаза от лившейся из рассеченного лба крови, уставился на Сибиряка.

– Ну привет, старый друг, – усмехнулся он.

Теперь оба были повязаны крепкой сетью лжи, посвящены в тайны и грехи друг друга, и это не сулило обоим ничего хорошего.

***

Мэри разложила на полу свои заколки, уселась перед ними, скрестив ноги, словно медитирующий йог, спокойный и задумчивый.

Она рассматривала их все, припоминая, кое-где мельком, кое-где погружаясь в прошлое, читая книгу своей жизни. Роскошный красный павлин, а вот любимый ею и Райаном светлячок, еще египетская пирамидка из золотых нитей с потайной дверкой на крохотных петлях – внутри притаились восемь разноцветных драгоценных камней, таких маленьких и искусно ограненных, что даже тьма умудрялась разыграться в них светом.

Куда только ни заносила их с Райаном жизнь. Они бороздили небо над облаками, меняли континенты, облетали земной шар десятки раз, вдоль и поперек, порознь, разделенные прошлыми обидами и огорчениями, чтобы в итоге снова сойтись и вернуться домой вместе.

Мэри бросила взгляд в окно, на секунду решив, что увидит за ним нечто иное, как зеленую лужайку перед гостиной Замка, но нет, там все так же синело, уже наливаясь ночью, высокое небо. Приготовленное на вечер платье висело на дверце шкафа, и от него веяло прохладой осени. Оно было облетающими, кружащимися в воздухе листьями, оно было коричным запахом в твердой оболочке закрученной в трубочку коры, оно было ветром, разбрасывающим сухие травы. Оно было, как и сама Мэри, великолепным, невозможным и удивительным. Она снова и снова касалась пальцами заколок, подбирала волосы, мысленно примеривала свои сокровища, но никак не могла решиться. Все созданное ею было прошлым, но теперь, глядя на невообразимо длинное платье с подолом, нести который могли бы и верные пажи, на небо за окном, на маленький налитый синячок на запястье, оставшийся от неосторожно брошенного Райаном крепкого снежка, она думала, что пора бы начать новую страницу в своей истории. Крышка шкатулки захлопнулась над своими пленницами, и заколки, погрузившись во тьму, удивленно перешептывались, уверенные, что Мэри непременно должна была выбрать на вечер одну из них. Но они ошибались.

Со второго этажа из кают спускались путешественники. Райан то и дело выглядывал Мэри во фланирующем потоке, но ее нигде не было.

– Спасибо за фрак, – кивнул Сибиряк, пытаясь застегнуть пуговицу на пиджаке. – Если бы не ты, пришлось бы идти в джинсах.

– На здоровье. Не пытайся, не застегнется, – засмеялся Райан. – Я уже двадцать лет на алкалиновой диете. И фосфорные водоросли на ужин. Так что скажи спасибо, что ты вообще влез в костюм.

Вокруг звенели бокалы. Рояль в углу наигрывал что-то из неоклассики, спокойное и размеренное, стратостат покачивался, а андроиды, обходящие гостей, ловко лавировали с подносами на согнутой руке.

– Ну, где же она? – ворчал Райан, поглядывая на часы.

Музыка стихла, путешественники разом остановились, замерли, глядя вверх, на площадку второго этажа, сквозь резные перила. Подобрав длинный подол, по лестнице ступала Мэри Филлипс. Ее платье кружилось, или это просто была иллюзия, ее волосы горели огнем, или то был лишь свет, отраженный в ее рыжих прядях, ее туфли бесшумно шествовали вниз, отсчитывая ступени, или это был просто длинный ворс ковра, торжественно уложенного ей под ноги. Белый рояль снова взял ноты, потянул их, подбрасывая навстречу Мэри, как разноцветные конфетти, приветствуя ее на этом празднике.

Все зашевелились, задвигались, разошлись по залу, покачивая бокалами с шампанским. Андроиды снова пришли в движение, подносы наполнились, и за окном, встречая ночь, зажглись первые звезды. На высоте десяти километров они были точно такими же, как и при взгляде с земли – точки да кнопочки, раскиданные по небу в произвольном порядке.

Сколько бы Мэри ни силилась выучить созвездия – придуманный людьми рисунок, притянутую за уши закономерность, изменчивую картину в небе, – она видела лишь хаос, которым, по сути, и были все эти белые веснушки ночи. Ковши Большой и Малой Медведицы, Дракон, Жираф и Гончие Псы, все они были здесь сегодня, на черном полотне неба, а завтра или через тысячу лет они исчезнут вовсе, а может быть, из них вывалится прочь пара белых звездочек, как выпавшие зубы, и стройная картинка астронома ощерится пустотой в любопытный глаз его телескопа.

– О чем думаешь? – Райан провел ладонью по ее оголенному позвоночнику. Платье зашевелилось, извиваясь, подол радостно зашуршал.

– О звездах, – пожала плечами Мэри и почувствовала, как Райан задумчиво накручивает ее локон на палец.

– А чего о них думать. Есть они и есть.

– Прямо-таки о-о-очень романтично, – хмыкнула Мэри, глядя на их отражение в стекле окна.

– Ты сегодня лучше всякой звезды. Все только на тебя и смотрят. И ходят по твоему платью, кстати, – заметил Райан, покосившись на одного из гостей, промаршировавшего прямо по длинному подолу.

Она взяла его под руку, и под восхищенные взгляды гостей они прошли в открывшиеся двери большого зала. Столики парили в воздухе, на постаменте у стены высилась круглая сцена. На экране позади нее мелькали невнятные тени, похожие на призраков. Но нет, то был лишь свет, направленный через спины собравшихся, превращающий живые, объемные, теплые тела в плоские бесплотные очертания. Райан подвинул стул, помог Мэри расположиться за столом. Золотой подол – осенние листья, разложенные вокруг статного дерева – заставил других гостей почтительно отодвинуть свои стулья.

Поднявшись на сцену, ведущий прищурился – ослепительный свет прожекторов присмирел, и огромная тень, разросшаяся было на весь висевший на стене экран, тоже уменьшилась, съежилась, но так и осталась караулить своего хозяина.

– Дорогие друзья! – и что-то в таком духе. Он говорил и говорил, со свойственной ведущим многоречивостью, беспечностью в лице и голосе, с шутками и смехом. Что-то о счастье быть здесь и все такое. Слова так и сыпались вокруг, и почти каждое можно было предсказать заранее, до того они все были обыкновенны. Поэтому Райан его совсем не слушал. Он смотрел, как в бокале поднимаются крохотные пузырьки. Отблеск циферблата его часов пускал солнечного зайца прямо в золотистую глубину, и тогда пузырьки на секунду вспыхивали. Но, неожиданно для себя, Райан вдруг услышал свое имя.

Вокруг тишина, все смотрят на него, уставились, ждут.

– Иди, – кивнула на сцену Мэри и легким жестом подтолкнула его.

Райан поднялся. Он многое бы отдал, чтобы избежать того внимания, которое преследовало его после интервью у Мишико. Но предпочел смириться – то, что он делал, было необходимо для проекта, и, если все получится, со временем его лицо примелькается на новостных порталах, его будут узнавать в аэропортах, в ресторанах и на улице. Неизбежное зло, как говорится. Покой Замка останется в прошлом. Через его парадные ворота войдут сотни людей, один за другим, жаждущие, страждущие, и все как один проделают тот же путь: крипта – озеро – на выход. Вот и всё. И эта определенность, предписанность будущего нагоняла на Райана тоску. Этого ли он хотел, создавая проект?

– Честно говоря, я был немало удивлен, увидев вас сегодня здесь. Даже глазам своим не поверил. – Ведущий порхал вокруг Райана, одергивая смокинг, оправляя черную бабочку. – И естественно, я не могу удержаться от вопроса…

Райан стоял на сцене, не зная, куда девать руки. Ему было неудобно, хотелось снова оказаться возле Мэри и спокойно насладиться ужином. Но вместо этого он стоял как вкопанный прямо посреди освещенного круга, под ярким лучом прожектора, в ожидании, когда все это наконец закончится.

– …что вы пожелаете нам в наступающем году?

Все выжидательно смотрели на Райана. Тихо. Сцена под ногами едва заметно качается – снаружи бушует ветер, стратостат потряхивает, но внутри этого почти не ощущаешь. В цитадели роскоши хорошо и уютно и можно ни о чем не волноваться. Среди всех собравшихся в зале Мэри видно сразу. И дело не в ее золотом платье, не в ярких рыжих волосах, неприбранных, играющих крупными кольцами на оголенных плечах. Дело в чем-то ином, необъяснимом, в какой-то невидимой силе, исходящей от нее, притягивающей и держащей на расстоянии одновременно.

Чего бы им такого пожелать? Райан задумался. Быть банальным не хотелось. Не этого ждут от него притихшие путешественники. Почему его вообще вызвали на сцену? Внезапно все стало просто и ясно.

– Прежде чем перейти к тосту, – он взял бокал с шампанским из рук ведущего, – я хочу вас заверить, что в самом начале нового года мой проект будет готов. Не стану напоминать вам суть, все и так знают о Замке и о многом, что там происходит. Но в суматохе интервью и статей главное так и осталось несказанным. Это любовь. Знаете, любовь, замешанная на скорби и тоске, разрушает. Она подтачивает, пытает, мучает, обгладывает живую плоть кость за костью, и каждый из нас чувствует, на уровне инстинкта, что любовь не должна быть такой. Она должна, она обязана созидать, даровать жизнь и жажду жизни, освобождать и напитывать энергией. Но это возможно, только если любовь станет счастливой. Разве могли мы с вами, потеряв дорогого человека, надеяться, что наша любовь к нему снова наполнится счастьем, подарит надежду? Возможно, я замахнулся на слишком большое дело. Возможно, я пытался избавить нас всех от страдания и горя, и я попробовал. И пока все идет как надо. Надеюсь, в следующем году у любого из вас, у всех, кто в этом нуждается, будет шанс приехать в Замок и благодаря проекту обрести душевный покой. Поднимаю бокал за то, чтобы в две тысячи семьдесят четвертом любовь была только созидающей и счастливой.

Мэри подняла свой бокал первой. Вслед за ней потянулись и остальные. Райан мельком оглядел зал. Кто-то задумался, кто-то наслаждался, кто-то загрустил, может лишь на минуту-другую, что-то припомнив или не найдя сегодня рядом того, с кем так хотелось бы соприкоснуться хрустальными бокалами. Сколько их будет? Тысячи? И все такие разные, каждый принесет в Замок свою историю, неповторимую, запишет ее на диск, обрывками и цитатами из прошлого.

На время сеанса приоткроется завеса, из колоса будет извлечено зерно – душа, дух, субстрат, перенесенный в питательные глубины озера, чтобы родиться там чем-то целебным, волшебным. Оно выйдет из озера, это обретшее имя зерно, и совершит то, для чего предназначено. Небо останется небом, вода – водой, изменятся лишь те, кто решится приехать в Замок. Вот ради чего он затевал свой проект. Не будет статики, скуки, однообразия, нет. Ничто не повторится дважды – сплошные перемены, одна за другой, и эта мысль заставила Райана улыбнуться.

– Друзья, если вы заметили, в этом помещении нет ни одного окна. Как же так, спросите вы? Разве конструкторы могли допустить такой нелепый промах? – начал ведущий. – Мы сидим здесь, на высоте скольких-то тысяч метров, доедаем великолепный новогодний пудинг с изюмом и миндалем и пялимся на черную стену? О нет, какое разочарование! Но! – Он поднял палец вверх и покрутил им в воздухе, будто наматывал на веретено невидимую нить. – Как и многое в нашей жизни сегодня, это лишь иллюзия.

Черные стены начали плавиться, ниспадать вниз крупными каплями, стекать, будто оставленная у раскаленной печи восковая куколка в траурном платье. А за ними в просветах, которые все росли и росли, проглядывала точно такая же, но отчего-то далекая, насыщенная чернота. Столики поплыли в стороны, аккуратно прижав белые скатерти по краям, словно подобрали болтающиеся юбки. Путешественники вставали с мест, устремлялись к смотровому стеклу, и стулья так же деликатно, стараясь не попасть никому под ноги, поплыли по воздуху куда-то вбок, за ширмы.

– Господи! – только и произнес Сибиряк. Он стоял рядом с Мэри и Райаном, озадаченный.

– На какой мы высоте? – спросил Райан, оглядываясь на ведущего.

– Сто километров, дамы и господа. Пока длился наш новогодний ужин, стратостат набрал максимальную высоту. Мы находимся на границе с космосом.

Мэри оперлась на руку Райана. Ее вдруг охватила слабость. Страх сменялся восторгом, затем переходил в панику, а потом неудержимо тянуло прижаться носом к стеклу, приглядеться повнимательнее, впитать в себя каждую невообразимую деталь. Горизонт сиял вдали линией голубого всполоха. Под стратостатом, как подтаявший пломбир, простирались километры густых облаков, далеко внизу.

Но Райан смотрел не вниз, а вверх, в темноту космоса. Круглый разлапистый спутник кружил там, в пустоте, медленно вращаясь на фоне звездных веснушек. Что-то мелкое проносилось по земной орбите, едва схваченное глазом, нераспознаваемое. Ему хотелось подняться выше, туда, в холодную полость невесомости, но шар так и дрейфовал на максимально возможной высоте, без единого шанса выбраться с заданной траектории. И пока путешественники восхищались происходящим, Райану нестерпимо хотелось подняться выше – таков был он сам, не признававший потолка, предела возможностей, вечно неудовлетворенный и все время заглядывающий за горизонт. Вокруг раздавались удивленные возгласы, трепетный шепот, а Райан уже мечтал о будущем, в котором он сможет хоть ненадолго пробраться дальше, в беспредельные космические угодья, потому что настоящего ему всегда было мало.

– Но и это еще не все, – вдруг прервал молчание ведущий, и, будто по сигналу, под ногами путешественников оголились прозрачные крышки люков.

– Что это такое? – спросил Сибиряк, присев на корточки.

– Вставайте прямо на середину люка. И узнаете.

Когда все встали по местам, будто шахматные фигуры, – Мэри пришлось подобрать широкий подол – стеклянные платформы плавно поехали вниз. В прозрачных трубах было тепло, подогретый воздух стремился снизу вверх, поднимал волосы и щекотал ноздри. Мэри и Райан стояли, обнявшись, в тесном проеме. Больше никого не было видно и слышно, только их собственное дыхание. Вверху над ними круглой прорезью пестрел открытый люк, из которого был виден потолок обеденного зала. Наконец они оказались в капсуле с круговым обзором. Платформа поднялась и оказалась крышкой, герметично запечатавшей вход в капсулу. С лязгом прокрутились вентили, защелки, замки, и тогда они поняли, какой сюрприз им приготовили организаторы поездки.

Райан огляделся. В соседней капсуле сидел Сибиряк, крепко держась за поручень у самого носа кабины. Его лицо было бледным, казалось, он был бы не прочь остаться в стратостате и спокойно закончить ужин, но, завороженный происходящим, все не решался попроситься обратно на борт. Райан помахал ему рукой, и Сибиряк, испуганно улыбнувшись, помахал ему в ответ.

– Гляди, он струхнул, – засмеялся Райан.

– Мне, знаешь ли, тоже не по себе. – Мэри всматривалась в бесконечное пространство перед ними.

Казалось, еще чуть-чуть, и их ждет свободное падение. В животе у Сибиряка ухнуло, когда капсулы начали медленное движение вперед. Длинные толстые тросы, соединяющие их со стратостатом, разматывались в гулких механических глубинах, воздух внутри становился холоднее, горизонт выпрямлялся, и яркая полоса заходящего над Землей солнца теперь казалась оранжевой апельсиновой коркой. Вскоре двадцать пять капсул уже парили в свободном полете, будто ножки гигантского паука – черные, привязанные к стратостату шланги, увенчанные овальными «башмачками» с человечками внутри. Некоторые капсулы медленно вращались вокруг своей оси, некоторые чуть раскачивались из стороны в сторону. Стратостат продолжал движение вперед, по маршруту, и вскоре пломбирные облака уже сменились синей гладью океана. Отсюда все было видно, как на ладони: и необъятную широту Земли, и безмерную удаленность космоса. Вверх и вниз, над прозрачным потолком и под прозрачным полом. Горизонт делил Вселенную ровно надвое. Стратостат двигался в сторону заката и нагонял его, не желая отпускать путеводную оранжевую линию разреза, с сочащимся из него апельсиновым соком света. Сибиряк смотрел вдаль, туда, где, по его предположениям, должен был быть его дом. Хотя и примерно, и наугад, он искал глазами далекую землю, отделенную от него тысячами километров, еще невидимую, спрятанную за аппетитной округлостью планеты; он присматривался к той точке, где, возможно, была его деревня. Прижимаясь лбом к толстому стеклу, единственному, что отделяло его от прыжка в неизвестность, от дороги домой, он сжимал в руке два чистых бриллианта. То и дело он раскрывал ладонь, чтобы дать им полюбоваться красотой космоса и Земли, и снова сжимал пальцы, прислушиваясь к их неторопливому рассказу. Слезы Бога говорили ему, что не впервые видят звезды. Они помнили, как однажды, после тысячелетнего сна в каменных глубинах якутского карьера, их вдруг потревожил оглушительный грохот. Простые камни сыпались, и Слезы Бога сыпались вместе с камнями. Ковш собирал и возносил их, и они возносились вместе с разнородной породой, а потом обрушились вниз, задыхаясь в мелкой пыли каменного крошева, прямо в кузов карьерного самосвала. «Как неуважительно!» Камни вознегодовали от этих воспоминаний, и Сибиряк разжал пальцы, дал им насладиться миром вокруг, успокоиться немного.

Они летели в правильном направлении, все ближе и ближе к Сибири, к тайге, к ее хвойным плато, к разверстым ртам якутских алмазных приисков, к дому, где родился и он, и эти бесценные бриллианты. Сибиряк снова сжал пальцы, и Слезы Бога опять погрузились в воспоминания. Они сетовали, что в кузове самосвала их трясло и гигантская машина закладывала виражи над сыпучими обрывами карьера, разрезая ночь двенадцатью ослепительными вспышками фар. Камни подбрасывало и швыряло, и все, что они видели, это небо – точно такое же, как сейчас, те же звезды, те же одинокие холодные пространства. В тот день они впервые вышли из колыбели карьера, чтобы вдохнуть в себя ночь, рассмотреть и Гончих Псов, и Кассиопею, и Большую и Малую Медведиц, хотя, говорили бриллианты, перекатываясь в теплой ладони Сибиряка, все эти названия – пустой звук. Они, как и Мэри, видели над собой лишь хаос небесных веснушек, разброд и шатание, беспорядок, который и есть единственный порядок Вселенной. Сибиряк разжал пальцы, и камни, всматриваясь в космические пространства над его головой, закивали сами себе. Они всегда были правы, потому что знали мир лучше всех. В этом и была их завораживающая красота.

А Сибиряк смотрел на Землю. Стратостат неумолимо двигался в сторону России, к холодным сибирским землям, но как же было осознать, как было поверить в то, что, даже если бы он пролетал над родным домом, он бы ни на шаг не приблизился к нему. Если бы он мог, даже рискуя собственной жизнью, отцепить трос и начать падение вниз, он ни на секунду не засомневался бы. Но это было невозможно. Увидеть и не смочь дотронуться – истинная мука, от которой по его щекам катились крупные слезы. Он хотел домой так сильно, что легкие отказывались дышать, ноги двигаться и все тело слушаться. Он так и застыл, глядя вниз, а камни в его ладони переговаривались, вспоминая и наблюдая, перемешивая прошлое и настоящее, потому что для них время было размытым понятием, уж очень долго они существовали на свете.

В соседней капсуле Райан и Мэри стояли, тесно прижавшись друг к другу. Ему пришлось накинуть свой пиджак ей на плечи. Воздух внутри был холодный, и по коже ее рук пронеслись тысячи мурашек.

– Тебе нравится? – спросила Мэри, не оборачиваясь. Ее золотое платье было теперь так похоже на ту золотую полосу заката вдали, вторило ей, откликаясь на безмолвную песню света.

– Это была моя мечта, – отозвался Райан, обнимая ее за плечи.

– Что конкретно? Увидеть мир с такой высоты? Дотянуться до звезд? Или остаться со мной в тесной капсуле, парящей на высоте ста километров?

– Честно говоря, я часто представлял себе, как все будет сегодня, но не думал, что вот так… Это ведь невероятно. Ну согласись. – Он говорил тихо, мечтательно глядя перед собой, чуть через голову Мэри, и далекий закатный свет проходил поверх ее рыжих волос, просачивался сквозь и через, золотясь и искрясь.

На секунду он вспомнил оленьи рога, через ветви которых вот так же проходило солнце, но воспоминание тут же померкло. Прошлое таилось где-то в глубинах, ждало своего часа. Но так высоко, так необычно было здесь, в этом стратостате, в этой прозрачной капсуле, что ничто не могло нарушить покой в душе Райана. Может быть, полностью увлеченный, так далеко от Замка, он впервые за много лет по-настоящему освободился от него.

Он почувствовал ладонями тепло кожи Мэри, вдруг приметил ее корично-медовый аромат, на который раньше едва ли обращал внимание, вдруг понял, что они крепко сшиты между собой, как будто две части одного целого, и если разъединить их, распороть шов, то останутся лишь два ненужных обрывка, пущенных по ветру. Мысль о разлуке с Мэри напугала его, и тогда Райан сказал то, что собирался сказать много лет. Золотое платье застыло, капсула накренилась, заваливая закатный горизонт, минуты вне времени разлетелись, бесконечно удаляясь в черную пустоту и отражаясь от синей океанской глади.

– Ты выйдешь за меня замуж?

Мэри удивилась, но не подала вида. Только кивнула, и новая порция золотого света с округлого края Земли смешалась с ее рыжими волосами.

Ворота времени

Едва добравшись до гостиницы, Сибиряк сразу же проскользнул к себе в номер. Ночь. Тени, шуршания, блики и отсветы – его номер на первом этаже, поэтому по полу стелется прохлада. В приоткрытое окно намело розовых лепестков, опавших, но не увядших, на удивление живых и свежих. Они падали с подоконника, тянулись маленькими круглыми следами вглубь спальни, прятались под свесившимся покрывалом, – озорники, пробравшиеся в чужой, пусть и временный дом. Сибиряк, не зажигая свет, прошел до открытого окна. За ним сад. Здесь все было прибрано, высажено в горшочки и корзинки, ровно выставлено между стульями и столиками, размечено дорожками и систематизировано. Десятки ароматов, одни пахли днем, другие дурманили ночью. Гостиничный сад был словно прирученная радуга. Даже облетевший ненароком куст цвета фуксии, постриженный по последней садовой моде, наклонился к дорожке, будто извинялся за свое поведение. На подвесных качелях вдалеке кто-то неспешно раскачивался. Маленькая тень, очертание, едва различимое. Здесь не было света. Все постояльцы разбрелись кто куда – в город или в поля, где с прошлой, новогодней, ночи еще транслировали световые шоу и пускали виртуальные салюты и петарды. Тень качалась, качели поскрипывали. Сибиряк все еще тянул за собой вчерашнюю ночь, он все еще был там, на стратостате, летел над своим домом, пусть и отчасти, но это ощущение так отчетливо и ярко держалось в нем, что сад, гостиница и следующая ночь никак не могли стряхнуть с него наваждения.

Тень на качелях подняла руку в приветствии. Преодолев подоконник, Сибиряк вылез в окно. Небо, наполненное сердитыми пузатыми облаками, зависло над землей, грозно на нее поглядывая.

– Что ты здесь делаешь? – ахнул Сибиряк, застыв на месте.

– Пришла тебя проведать. Я ждала тебя вчера, а ты не пришел. Новый год, а дома пусто, – Ева перестала качаться, опершись носками кедов в землю.

– Ты можешь отходить так далеко от Замка?

– Я – да. Пришлось поколдовать над программой Райана, разобраться в кодах. Втихушку, конечно. Четверки еще нет, а Омега такая рассеянная, что я запросто пробралась в крипту. Теперь я могу уходить достаточно далеко от нашей станции виртуальной реальности.

Сибиряк присел рядом на расстеленное на качелях лоскутное покрывало.

– Как провели Новый год? – без всякой обиды в голосе спросила Ева.

– Я скучал по тебе, – признался Сибиряк. – Все думал, что ты была бы счастлива лететь на стратостате, рядом со мной, с бокалом шампанского в руке…

– Еще слово, и я окончательно расстроюсь, – надулась Ева. Прядь зеленых волос свисала со лба, прикрывая одну сторону лица.

– Прости. Если бы я знал, что путешествие так затянется, остался бы с тобой.

Ева снова раскачивала качели, потихоньку, ухватившись рукой за железную цепь.

– Может, в другой раз. В следующем году? – спросила она.

Сибиряк посмотрел на сад. Позади них, касаясь его затылка, когда качели подавались назад, висели красные ягоды сарсапарели. Он развернулся, сорвал алую гроздь.

– У меня больше ничего для тебя нет, – сказал он, протягивая Еве тяжелую, налитую соком ягодную метелку.

– И этого достаточно.

Они отрывали ягоды от одной метелки по очереди. Молчали. Каждый из них знал, что в следующий Новый год не будет никакого стратостата, они никуда не полетят, и Ева не увидит Землю и космос с высоты ста километров. Но все же что-то у них уже было. Запах ягод сарсапарели, запах первой ночи две тысячи семьдесят четвертого, налитые облака над головой и старые качели в тихой, опустевшей гостинице.

– Может, я все же покажу тебе кое-что? – неуверенно спросил Сибиряк. Он думал: а что, если он коснется Евы и ничего не случится? Только пустота и тишина, миг разлетевшихся иллюзий. Есть ли у нее душа, которую можно позвать за собой?

На веранде над вторым этажом погас ночник, и тут же с него, как пепел, сметенный ветром, разлетелись десятки ночных бабочек.

– Ну? – спросила Ева, нетерпеливо подаваясь вперед.

Немного помедлив, Сибиряк протянул ей руку. Ладонь у Евы была прохладной и щекотала его легкими разрядами электрических сигналов. Между пальцев просачивался едва заметный синий свет сенсорных импульсов. И все же пальцы, бледные и тонкие, были настоящими. Ногти с облупленным черным лаком, запястья под широким рукавом худи, острый локоть под толстым слоем ткани, сброшенный с зеленых волос капюшон, в котором затерялась пара розовых лепестков, болезненно тонкое лицо, словно ее кожа не видела дневного света, – все было самым что ни на есть настоящим.

– Закрой глаза, – попросил Сибиряк. Глядя на Еву сейчас, он точно знал, что ему будет кого позвать за собой.

Они сидели на качелях под хмурым небом Ирландии, невидимые никем на свете, кроме самого времени, отворившего для них свои ворота. За широкими, увенчанными резными узорами створками времени шел снег. Настоящее первое января, давно минувшие дни, давно невиданные погоды. Снег кружился, воздух звенел, но они не чувствовали холода, входя в царство памяти Сибиряка. Ирландия осталась далеко. Теперь тайга плыла в белом мареве. Между деревьями горели окна их гостиницы. Настоящее и прошлое все еще смешивалось для них. Да и как можно было их разделить, если одно без другого не могло бы существовать. Сибиряк протянул руку, и гостиница померкла, растворилась.

Остались лишь деревья, такие высокие, что увидеть их кроны можно было, только задрав голову до предела. Сосны сметали с неба звезды, будто метлы, порождая мерцающие снежные вихри, спускающиеся на землю после такой уборки. Вокруг понемногу прояснялось, темнота рассеивалась, и через нее проступали очертания низких деревянных избушек. Сибиряк посмотрел на Еву. Она была так странна там, в его доме, в его Сибири, со своими зелеными волосами и в кедах, и он не знал, примет ли ее великая Тайга. Окошки не горели, селение спало мирно и крепко, завороженное снежными снами, погребенное под пуховым одеялом на двускатных крышах. Только в одном окошке вдруг чуть затеплился огонек. Это лучина у красного угла, робкая, зажженная маленькой рукой. Поскрипывая по сугробам, но не оставляя следов, они приблизились к окну. Сибиряк лет пяти стоял перед иконой, посреди ночи, и смотрел на образ внимательно, о чем-то размышляя. Его длинная белая ночная рубашка касалась подолом деревянного пола, а рукава свисали до колен, как у Петрушки. Он был забавным, этот маленький задумчивый мальчик, проснувшийся посреди ночи, пока его мать и отец спят в своей кровати за импровизированной ширмой в другом углу натопленной избы.

Ева почувствовала прикосновение. Она обернулась, обернулся и Сибиряк, испугавшись не на шутку. Одна из сосен протянула к Еве свою широкую лапу, увенчанную острыми плотными иголками. Сибиряк знал, как беспощадна бывает Тайга с чужаками. Но, кажется, Ева нравилась лесу. Сосна провела ветвью по ее плечу, приласкав девушку, и снова устремилась в высоту, распрямилась, стряхнув с себя снежную порошу.

– Ты будешь ей сниться. Еще сотню лет, наверное, – сказал Сибиряк, снова взял Еву за руку, и они пошли дальше.

За коровником, из щелей которого шел пар от дыхания дремавших животных, они свернули, теперь уже вглубь леса. Снега все наметало, но идти было легко. Ночь близилась к рассвету. С каждой минутой становилось все светлее. Проявлялись, как на фотографической пленке, скакавшие между ветвей белки, петлявшие между стволами заячьи следы, волчьи лапы – глубокие узкие ямки, оставленные хищником. Запели первые птицы. Еще тихо, осторожно, чтобы не спугнуть нарождающийся день.

У ручья едва намеченные очертания берегов тянутся змейкой между деревьями. Кругом лед, белая короста, под которой весело бежит вода. В проруби для забора воды шум ручья набирает полную силу. Они присели на краешке. Отверстие круглое, как луна, как солнце, как все гармоничное и настоящее, улыбчивое и животворящее. То и дело из него выпрыгивают веселые капли. Ева опустила палец, образовав порожек вздыбившейся воды. Сибиряк сделал то же. Их руки соединились в ледяном ручье, благословленные матерью-природой. Рассвело, и за деревьями открылось бескрайнее снежное плато, расчерченное тысячами следов.

– Олени. Они проходят здесь дважды в год, – кивнул в их сторону Сибиряк. – Потому среди деревьев много волчьих следов. Олени идут нога в ногу, в глубоком снегу, друг за другом, вместе с зимой и морозом. Так заведено. Весь мир уже изменился, а здесь все по-прежнему.

– Зачем ты уехал из дома? – спросила Ева, очарованная увиденным. – Здесь так хорошо.

– Я шел к тебе, как было предначертано. – Сибиряк встал, под ним в снегу не осталось ни единого следа.

Они возвращались к избушкам. Ворота времени уже ждали их, открытые. Нужно было уходить, пока все не проснулись. Они в последний раз заглянули в окно его дома. Маленький Сибиряк крепко спал в своей постели, только ноги торчали из-под одеяла, да русая голова утопала в подушке.

– Если они проснутся, отец с матерью, то выйдут из дома. Я не смогу уйти, если увижу их.

Они дошли до ворот. Снег закончился. Ева посмотрела на сосны, на скакавшие по ветвям пушистые беличьи хвостики, на солнце, восходящее со стороны белого плато, на следы лапок в снегу, вздохнула. Делать нечего, нужно возвращаться.

Они открыли глаза на качелях, на лоскутном покрывале. Тепло, зелено, распустившиеся цветы и буйство красок, ошибка, недосмотр природы, который так хочется исправить в первый день нового года.

Сибиряк взял Еву за руку. Он повел ее к открытому окну своей комнаты. Розовые лепестки облетевшего куста прокладывали путь к застланной постели, будто крохотные следы, круглые, озорные, вторгшиеся в их с Евой пусть и временный, но все же дом. Другого дома у них все равно не было.

Сибиряк утонул русой головой в белой подушке. Зеленые волосы Евы касались его щек, и, если не открывать глаз, можно было вообразить себе, что сами сосны дотрагиваются до него ласково, смягчив острые иголки, чтобы ненароком не ранить. Ветер раскачивал для них качели, и цепь скрипела, как таежный снег.

За всю ночь они ни разу не открыли глаз, витая между мирами, между прошлым и настоящим, на пороге ворот времени, не в силах ни уйти, ни остаться. Руки Евы, все еще холодные, будто бы от воды в ручье, скользили по телу Сибиряка, и синий свет тактильных импульсов слабо мерцал под кончиками ее пальцев.

Лепестки цвета фуксии лежали тысячами крохотных оленьих следов на земле, разбросанные одни хаотично, другие друг за другом, нога в ногу, в глубоком снегу Сибири и на плодородной земле Ирландии. Так заведено. В мире все оставалось по-прежнему.

***

Райан обходил свои владения. Казалось, с того момента, как они с Мэри отправились в путешествие, прошла целая вечность. Время растяжимо: два дня, ничего не значащие для других, стали для Райана особенной, отдельной историей.

Портретная галерея так и взирала на него равнодушно, холодными голубыми глазами его предков. Из сада по ступеням вприпрыжку поднимался Акира Ито, как всегда бодрый и в хорошем настроении.

– Привет! – Он махнул Райану и легким шагом прошелся мимо портретов.

Полы легкой песочной накидки развевались, хлопали позади него, как крылья стрекочущей цикады. Пестрый красно-зеленый галстук, концом заправленный в клетчатый жилет, был заколот чем-то смутно знакомым Райану.

– Мэри подарила. Невероятная вещь! – Он погладил заколку для галстука. Скелетик из платины зашевелился, кости на крохотных шарнирах заходили ходуном, словно он танцевал под слышную только ему музыку.

– Я видел эту заколку на одном из показов, где Мэри создавала аксессуары, – припомнил Райан. Свет, много света, искусственного, жаркого, какие-то аллюзии на стенах, красный язык подиума, андроиды, проекции, люди – все вперемешку. Ряд за рядом, каблуки и шпильки, фарс и фонтан нелепицы. Так ему казалось тогда. Райану, сидевшему в первом ряду, беспокойному, в майке с математической шуткой и в черных джинсах. Его гардероб никогда не менялся. Райан выглядывал в высоких прическах шедевры Мэри. Она могла сделать все: от заколки, достойной королевского приема, до сумасшедшей конструкции, башни, пронзающей напичканный светодиодами потолок шоурума. В волосах, на галстуках, на кончиках туфель, вместо застежек сумочек – неповторимые детали, которые Райан выхватывал из водоворота цвета и тканей, лиц и причесок, словно вылавливал саму Мэри по частичкам, дорогим и знакомым ему. После показа он сел в такси и улетел восвояси, не сказав ей ни слова.

– Как провели праздник? – спросил Райан.

– Отлично! Мы с Нири, Беллой, Освальдом и Бруно пускали петарды у озера. Ева где-то пропадала, грустила в своей комнате, наверное. А остальные веселились в гостиной. Омега потрясающая. Она все организовала: расставила станции виртуальной реальности и превратила Замок в приложение «Деревеньки Санты».

– Звучит мило, – сказал Райан. – Если бы в игре не было зомби…

– Мы загнали их в подвал, прямо в погреб. Там они и бродили всю ночь. Нири хотела удалить гробы и железные ящики для останков, но мы с Люком просто оттащили их под лестницу.

Они дошли до гостиной. Ни души, только колышутся занавески и на кухне Омега громыхает крышкой продуктового принтера.

– Слушай, Райан… – нерешительно спросил Акира. – Что ты скажешь, если я снова начну писать? – Он поправил длинные волосы.

Райан оторопел. Душа. Он словно видел ее перед собой, оголенную, сияющую, трепещущую. Книги и письмена, папирусы, мечты и желания, выплеснутые в мир через страницы книг, старых печатных и единственно возможных сегодня – электронных.

Они шли в библиотеку. Сердце Замка, если оно вообще было, явно находилось не здесь. Пустынная комната, под завязку заполненная сокровищами человечества, но покинутая мужчинами рода О’Коннеллов. Но теперь великий Акира Ито стоял посреди комнаты, у дубового стола с глобусом посередине, в окружении необъятных полок – Священных Граалей каждого писателя. Каблуки его начищенных ботинок нетерпеливо постукивали по полу. Лесенки, лестницы и табуретки, они поднимались и опускались вдоль стеллажей, от А до Я, от первой и до последней книги, собранной мужчинами этого дома. Это было наследие Райана. Его далекие тихие вечера с книгой в кресле у камина, под шерстяным пледом. Тень Мэри, скользящая за окном в темноте, где она предавалась развлечениям куда более занятным, чем скучное чтение. Ее шажки, торопливые, по дорожкам сада, редкие постукивания в стекло, когда она звала его наконец захлопнуть пыльный талмуд и присоединиться к ней и к новорожденной холодной ночи. Наследие Райана, не только эти стены, но и комнаты, каждая из них, хранящие его дыхание, его отражения, стук его бьющегося сердца, никому не нужное наследие последнего О’Коннелла. И вот теперь нашелся человек, для которого что-то значила хотя бы частичка этого дома.

– Библиотека в твоем распоряжении. Омега предоставит тебе все, что нужно для работы, – кивнул Райан.

Райан и Акира сидели в креслах друг напротив друга. Мэри, как и много лет назад, сновала по саду, сопровождаемая Евой и Нири. Она заглянула к ним через стекло, прижавшись к нему носом, отчего стала похожа на поросенка, громко хмыкнула и спешно пошла дальше, а ветер только и поспевал за ней.

– Я сделал ей предложение, – вдруг сказал Райан совсем незнакомому ему человеку. Или знакомому давно? Где-то среди этих полок таились книги Акиры Ито, эксцентричные радужные всплески эмоций, безумия и варварского отношения к словам, разбросанным в беспорядке, но хватающим за душу так крепко, что не отпускало до последней страницы. Сидел ли перед ним тот же Акира, великий, многообещающий, недосказанный судьбой и так много не успевший? Или это был кто-то другой?

В саду качались деревья, на клумбах качались цветы, кивая разноцветными головками. Мир вообще покачивался сегодня, как стратостат на ветру, покойный и безмятежный.

– Мне казалось, вы давно женаты. – Он поправил воротничок пятнистой рубашки – капли краски, разбросанные по белому полотну. – Кажется, вы одно целое. Никогда не видел вас порознь.

– Странно, да? Я и сам не понимаю, как все так получилось, – покачал головой Райан.

– В одной из моих книг было нечто подобное. Другое, но схожее, понимаешь? – Акира говорил так же, как писал, порой складывая слова между собой, как неподходящие друг другу куски пазла, но картина все же составлялась. – Сросшиеся душами не могут друг без друга. Знаешь, кто-то рождается в паре, это тело, близнецы и двойняшки. А кто-то рождается с половиной души, просто это не так очевидно. Но каждый, кто рожден таким, знает об этом и ищет свою вторую половину. Ничего тут не попишешь, и доказательства не нужны. Просто по отдельности вы…

– «Как распоротый шов, как два лоскута ткани, ненужные порознь, пущенные по ветру», – процитировал Райан.

– «Меланхолия совокупления. Трагедия первая». Рад, что ты помнишь мои книги наизусть. – Акира поводил носком ботинка в воздухе, раздумывая. – Когда я увижу брата? – спросил он, глядя в окно.

– Когда мы призовем всех сюда на праздник Воскрешения. Скоро…

– А что потом?

Райан промолчал. Слова никак не шли с языка.

– Ну что ж, в таком случае надо ускоряться, – кивнул сам себе Акира и, одернув жилет, торопливо встал. – У меня есть кое-какие задумки, ведь я многое не успел закончить. Завершить. Высказать. – После каждого слова он делал паузу, ставил точку, потому что в одном слове и был смысл всего, что он хотел сказать. Успеть. И это главное благословение, которое он сам у себя отнял. – «Меланхолия совокупления. Трагедия вторая, завершающая». Ну что?

– Я в нетерпении! – Они обнялись, Акира похлопал Райана по спине.

Райан спустился в крипту, открыл дверцу хранилища. Диск с надписью «Акира Ито, 2022–2048» лежал, аккуратно прикрепленный к задней стенке. Придет день, и Райан вынет диск из гнезда, отформатирует его, будто никогда и не было никакого Акира Ито, по крайней мере того, кто теперь ходил по библиотеке Замка, обустраивая свое рабочее место.

В его кармане неожиданно зачирикало сообщение. Райан прочел и бросился в Замок, да так быстро, что пару раз поскользнулся на проступающей из-под гравия дорожки воде. «Займусь этим позже», – подумал он, притормозив возле особенно большой лужи, и махнул рукой.

– Мэри, светлячок! – закричал он так, что на звук его голоса откуда-то из комнаты выбежала Омега.

– Что случилось? – спросила она обеспокоенно.

– А! Давай-ка Мэри подождем, тогда и скажу, – от радости он хлопнул в ладоши.

– Ты чего орешь? – Мэри спустилась с лестницы, сердито глядя на него. Она вытирала мокрые волосы полотенцем. Лицо у нее было розовое – она принимала такой горячий душ, словно была крабом в кипящем чане шеф-повара.

– Четверка приедет сегодня. Да! – Райан заглянул в планшет. – Она уже в аэропорту! Наконец-то.

Омега опустила глаза, обтерла руки о кухонное полотенце, словно снимала с себя домашние дела, которые теперь вернутся законному андроиду этого дома.

– Господи, как же хорошо… – Мэри потянула носом воздух, предвкушая нечто замечательное.

– Тогда я вернусь к себе в пещеру, – сказала Омега тихо.

Мэри и Райан переглянулись.

– Еще чего удумала, – сказал Райан весело. – Ты остаешься с нами. Это и твой дом тоже. Тем более другого у тебя теперь…

– Черт побери, Райан, – одернула его Мэри, но Омега уже озадаченно посмотрела на них.

Они сидели в гостиной, на одном диване, втроем, Мэри и Райан по обе стороны от андроида, держали ее за руки. Она не плакала, только всхлипывала понемногу. Но весь ее вид – сутулая спина, опущенная круглая голова – выдавал скорбь, которую можно было буквально потрогать руками, такой насыщенной она была.

– Ты говорила, они примут меня. Хотя бы однажды… – без укоризны напомнила Омега.

– Прости, я ошиблась. Никто не знает, кто это сделал. Полиция не хочет расследовать, их можно понять. Хотя о чем это я… – Мэри осеклась, подумав, что одной этой фразой предала Омегу и все, во что сама верила столько лет подряд.

– Ты хотела свой дом, и он у тебя есть. Он здесь, в Замке. Никто не посмеет потревожить тебя в моих владениях.

– Спасибо, Райан. – Омега благодарно улыбнулась.

Наконец у ворот зазвонил звонок.

Райан и Мэри поспешили к подъездной дорожке.

Запечатанный карбоновый бокс ждал их за железными прутьями ограды.

– Приложите чип и можете забирать. – Водитель грузовика протянул Райану планшет.

Райан активировал панель управления в углу крышки, и ящик на колесах покатился за ними следом, подпрыгивая и грохоча на гравии.

– Такой же она приехала ко мне впервые, – улыбнулся Райан.

В гостиной он навис над крышкой, ввел код: свой идентификатор, потом парт-номер Четверки и номер ее чипа. Еще раз перепроверив цифры и буквы, он нажал ввод. Крышка, щелкнув, отъехала в сторону. В ящике, словно кукла или покойница, неподвижно лежала их Четверка.

Омега смотрела на нее, но будто видела себя. Когда-то они были совсем одинаковыми. Если бы не скальпированный череп Четверки и гладкое лицо, без единого намека на эмоции, андроидов было бы невозможно различить. Но теперь Омега чувствовала, что в гладкости кожи Четверки, в ее умиротворении, с которым она, будто маленький ребенок, спала глубоким сном в своем боксе, таилась пропасть между ними. Омеге было не суждено снова обрести такой же покой бесчувствия, душевного безучастия. Каждое событие оставляло отпечаток на ее лице – прочерчивало морщинки, заминало складки, опускало и поднимало уголки губ и уголки глаз. Подвижная, словно слепленная из еще не застывшей глины мимика могла бы сказать об Омеге больше, чем озвученные ею истории своей жизни.

– Запускаем? – спросил Райан, глядя на Омегу. Он знал, что теперь тяжелее всего будет ей, но другого выхода не было.

Омега кивнула, и Райан приложил ладонь к сканеру на груди Четверки. Казалось, он передает ей тепло своего тела, дыхание своей жизни. И Четверка широко открыла глаза. Присев, она огляделась.

– Что ты здесь делаешь? – первым делом спросила она у Омеги, забыв поздороваться с хозяевами. – Тебе нельзя здесь…

– Она теперь живет с нами, – отрезал Райан.

– Но в правилах сказано…

– В правилах сказано, что ты обязана подчиняться моим решениям. Это приказ.

Четверка захлопала глазами, соображая, что ей теперь делать. Два недопустимых паттерна поведения боролись в ее мозгу: она не могла ослушаться приказа хозяина, но и жить под одной крышей с изгоем тоже не могла. Но все же первое правило – не перечить человеку – было более весомым. Она покосилась на Омегу и вылезла из бокса. Для начала она отправилась на разведку, проверить, все ли в порядке в ее вотчине.

– Хорошо, что ты не трогала ее фартук с мухоморами, – посмеялась Мэри тихо, наклонившись к Омеге.

– А поварешки все на место повесила? – спросил Райан. – А то у Четверки сейчас мозги закипят, если порядок на кухне нарушен.

– Ровно так, как все было до ее отъезда, – подтвердила Омега, вздохнув. – И что мне теперь делать? Чем я смогу помочь вам? Не могу же я жить здесь просто так?

И тут, словно ответом на ее вопрос, по всему дому и над садом разнесся протяжный вой тревожной сирены.

– Это наша? Или общая, по городу? – испуганно спросил Райан.

– Это наш «Моисей»! – Четверка уже подключилась к системам Замка и теперь видела все, что там происходило.

Райан и Четверка бегом спустились в подвал. Мониторы «Моисея» горели красным. Цифры бегали вверх и вниз как заведенные. Все выло, стенало и охало, и сирена оглушительным отзвуком заполняла тоннели подземелья.

– Снимай защитную пломбу, – закричал Райан сквозь шум, хотя Четверка и так уже отстегивала руку, чтобы получить доступ к кусачкам. Сирена орала все громче, призывнее, будто горн или маяк в тумане – звук, который сам по себе пугал много больше того, что он мог означать. Наконец Четверка перерезала пломбу. Они вскрыли короб с рубильником. Райан изо всех сил дернул ручку вниз.

– Пять минут… – выдохнула Четверка, глядя на датчики на мониторе «Моисея».

– Бежим к озеру! – прокричал Райан, уже чуть тише, потому что сирена, все еще завывающая, понемногу успокаивалась.

Они неслись к берегу. Уже за двадцать метров от того места, где раньше была кромка воды, они погрязли в высокой, выше щиколотки, луже. Под ногами в глубине трясиной хлюпала земля. Ошалевшие от холодной воды, стриженные травы газона и цветы на клумбе колыхались у поверхности. Наполнившись, отводной канал гнал воду вдоль пустоши, но его не хватало для того, чтобы спасти положение.

«Моисей», посверкивая желтыми боками, неспешно поднимался из глубины. Пластиковые блоки, заслонившие собой горизонт, растянутые на всю ширину береговой линии, они восставали, воздвигались преградой на пути поднимающегося озера, единственной защитой людей и Замка от того, что готово было утопить их всех, словно котят.

– Господи, – прошептал Райан.

Мэри шла к нему, вся в слезах. Омега топала вслед за ней, обескураженная.

– Никогда не видела ничего подобного, – сказала андроид, потирая глаза, словно хотела проснуться от дурного сна.

Все вокруг, насколько хватало глаз – от пустоши до самых стен Замка, утопало. Деревья и сад, даже перелесок в другой стороне, раскачивались в воде, и их отражения, перекошенные и побитые рябью, раскачивались в такт.

– Они ничего не могут сделать. Все их гребаные насаждения, деревья эти проклятые, дамбы, заграждения… Мы пропали… – констатировал Райан, и все замолчали. Что тут скажешь?

– Здесь бригада гидрологов. Открывать? – спросила Четверка, просматривая видеодомофон на внутренних мониторах в своей голове.

– Нис с ними? – зло спросил Райан.

– Да, он здесь, – ответила Четверка.

– Тогда шли их в жопу. – Райан топнул в воде ногой, и вокруг него разбежалась рябь.

– Они все равно войдут. У них есть код-ключ для экстренных случаев, – ответила Четверка, и тут же они услышали шум мотора автомобиля-амфибии.

– Матерь Божья, – констатировал Нис, и пара его напарников, те, что были людьми, перекрестились. Андроиды в защитных гидрокостюмах плюхнулись с борта машины в воду и пошли к озеру, по дороге сканируя почву под ногами.

– Ты бы катился отсюда вон, – Райан и так нервничал, а вид Ниса теперь действовал на него, словно красная тряпка на быка.

Мэри стояла, разглядывая дорогого ей человека, и, несмотря на обиду и отчаянное желание дать ему пощечину, вдруг осознала, как соскучилась по Нису. Соскучилась так, что заломило пальцы, готовые сжать его лицо и притянуть к своему. Соскучилась так, что ноги, продрогшие и промокшие, готовы были нести ее к нему навстречу, как бы Райан ни бесновался. Нис собрал волосы в огненно-рыжий хвост, и он болтался кончиком между лопаток, как у лисенка, такой славный, заостренный, прямо промеж двух широких светоотражающих полос униформы.

– Дорогой, иди в дом, мы сами тут разберемся. – Мэри мягко погладила Райана по спине – его майка уже намокла, и она почувствовала, что он мелко дрожит, то ли от холода, то ли от злости.

– Сначала засандалю этому говнюку в рыло, – взвился он, глядя на Ниса и сжав кулаки.

– Да чего тебе надо от меня, урод? – Нис спустился в воду – плеск, волна, маленькая и стойкая, прошлась по поверхности. Он неумолимо приближался к Райану.

– Вы находитесь на частной территории, мистер Мюррей. Если вы примените силу против хозяев дома, я вызову полицию, – наконец вмешалась Четверка.

– Райан, прошу тебя. – Омега взяла Райана за руку и повела его к дому.

– Учти, придурок, мы не закончили, – сказал Райан, обернувшись.

– Тебе же лучше, – крикнул Нис, и если бы не Омега, крепко державшая Райана за руку, они бы так и сцепились, готовые убить друг друга без раздумий.

Мэри пыталась успокоить колотящееся сердце. Мир вокруг нее рушился, сил не было ни на что. Даже слово сказать казалось немыслимым актом воли. И ничто уже не имело смысла. Замок тонул. Впервые за все годы они поняли это наверняка. Человечество проиграло. По всему миру срабатывали тревожные сирены «Моисея». Многокилометровые дамбы рушились под натиском морей и океанов. «Моисеи» поменьше уже не справлялись с озерами. Желтые блоки теперь тянулись вдоль всех береговых линий. Казалось, проще было научиться летать или плавать, жить в воздухе или в лодках, чем продолжать эту бессмысленную битву с неизбежным. Что у них осталось? У нее и у Райана? А у Ниса? Они стоят по колено в воде, андроиды пытаются сделать хоть что-то, чтобы откачать воду, бригадиры то чертыхаются, то молятся. Когда видишь такое своими глазами, то не веришь ни в черта, ни в Бога, потому что у них свои дела и они не обращают на наши никакого внимания. Мэри обернулась на озеро и вспомнила наконец о том, о чем должна была спросить Ниса.

– Как ты мог? – Дальше как-то не клеилось. Слезы подступали к горлу, мешая закричать на Ниса, обозвать его на чем свет стоит, проклясть или хорошенько обложить матом. Вместо слов только соленый ком, бессильный, обессиливающий.

– Чего мог, светлячок? – с нежностью спросил Нис. – Ты чего взъелась ни с того ни с сего?

– Как ты мог дать то интервью? – Она все же дала волю слезам и теперь говорила сквозь всхлипы, вытирая нос рукавом кофты.

Нис взял ее на руки, податливую, и понес к автомобилю. Усадив ее на сидение, он накинул на Мэри плед. В формате амфибии машина походила на катер – крыша убрана, воздушные подушки на воде, колеса спрятаны. Они сильно качнулись, когда Нис забрался в салон и сел рядом с ней. Мэри горько плакала.

– Ты скажи мне, что я сделал не так… Никаких интервью я точно не давал. Да кому интересно мое мнение? За нас все решает пресс-служба дублинского отделения, а нам не дают и слова сказать журналистам.

– Интервью о Замке и о проекте. Где ты сказал, что все, что делал Райан – иллюзия и обман, наглая ложь и профанация. Как ты мог так поступить с нами? В тот день родители отказались от Кэсси, прочитав всю эту гадость, и она ушла в озеро. Понимаешь? Ты ее убил, Нис. – Она снова засопела, борясь с накатывающими рыданиями.

– Да что ты такое говоришь! Как ты могла такое подумать про меня?! Я никогда не поступил бы так ни с Кэсси, ни с Евой. Разве они профанация? Ты совсем с ума сошла?

Он был в таком замешательстве, что Мэри перестала всхлипывать.

– Это интервью дал какой-то Нис. И бахвалился, что знает нас с Райаном давно. Кто это еще мог быть? – спросила Мэри, и, глядя в его глаза, она понимала, что он говорит правду. Потому что единственным человеком, который никогда ей не лгал, был именно он.

– Это ошибка… Или гнусная подстава… Господи, что ты думала обо мне все это время! Бедный мой светлячок. Бедная Кэсси… – Он посмотрел на озеро, словно надеялся найти там следы девочки, ее танцующие в воде отражения, но их не было.

– Тогда в Вифлееме ты говорил, что Райан совершает ошибку. Я думала, ты хочешь отвадить добровольцев от проекта, чтобы новым воскресшим не суждено было появиться на свет, – повинилась Мэри.

Нис задумался.

– Ну и как одно интервью могло остановить запущенную вами махину, которую ждет не дождется весь мир?

Мэри кивнула. Как они с Райаном не подумали об этом? Ослепленные предубеждением против родного человека, старого друга (пусть для Райана он и был отчасти врагом, но все же), оглушенные гордыней и страхом, они не вникали в суть вещей, а клеймили и навешивали ярлыки. И ошиблись.

– Я бы ни за что не погубил то, что строилось такими усилиями, – продолжил Нис.

– Тебе плевать на усилия Райана, – откликнулась Мэри, немного успокоившись.

– Но я знаю, что теперь воскресшие – дело твоей жизни. Значит, оно для меня свято. – Он пересел поближе к Мэри, крепко обнял ее. Их рыжие волосы соединились в одно солнце. Скрипнув плотной тканью униформы, Нис оголил запястье:

– Ну-ка, мир?

Мэри приложила свою половинку четырехлистного клевера к его, они обнялись снова. Все понемногу налаживалось. «Моисей» набрал полную силу и теперь стоял высоким барьером на пути озера. Бригада рыла отводные каналы, вода спадала, и машина наконец осела на землю.

– А вид будет уже не тот, – посетовал Нис, глядя на цыплячье-желтые пластиковые блоки.

Они засмеялись.

***

Еще долго после того, как стихла тревожная сирена, город был в смятении. Улицы переговаривались, дома перешептывались, цветочные корзинки над дверями переглядывались. Все жило жизнью, насыщенной страхом. Кажется, ничто не могло привести людей в движение так, как пара минут пронзительного воя сирены, обреченного, тоскующего, разрывающего глотку. Хантер сидел на подоконнике у открытого окна, свесив ногу в летней начищенной до блеска туфле над землей. Он был в костюме – не мог позволить себе, чтобы кто-нибудь увидел его в халате или пижаме, пусть даже восседающим на окне своего номера. Всегда быть «при параде» – одна из многих заповедей, которым он следовал беспрекословно. Обрывки воспоминаний то и дело приходили и уходили. Пятнашка теперь живо восставала перед его внутренним взором, после того, как он увидел Омегу в подвале, пусть и на секунду, на миг, но он, будто фотограф дикой природы, успел сделать единственный, но точный снимок ее лица. Даже выражение глаз очеловеченного андроида было примерно таким, каким он его помнил. Почему ни разу до этого, когда он охотился, он не испытывал никаких чувств к своим жертвам? «Старею», – подумал он, усмехнувшись. И вот и она, Пятнашка: тонкий правильный профиль на фоне окна. В их просторной квартире на первом этаже с видом на кирпичную стену всегда было так мало света. И она же анфас, когда склонялась над ним в отблесках ночника. Ее руки, ваявшие из теста домашний хлеб, мягкий, упругий вначале и хрустящий в конце путешествия из духовки обратно на кухонный стол. Тогда ему казалось, что он заслужил, в конце концов, жить по-настоящему. Так, чтобы с сожалением смотреть, как проходит день, потому что было хорошо, потому что не хочется отпускать, потому что движение времени вперед не несет ничего путного – ведь лучше уже и быть не может. Он присаживался перед освещенной духовкой и смотрел, как над противнем всходит тесто, розовеет, так же жило и дышало его сердце. Все это было так глупо отнято у него. «Неумение сопереживать, природная жестокость… Да что он понимает, этот идиот, что он видит в моей душе?» – негодовал Хантер, и мысли о Сибиряке не давали ему покоя.

Стук в дверь прервал его мысли.

– Что тебе нужно? – Он всматривался в лицо Джеймса в ярком свете коридорных ламп.

– Решил зайти. Тебе не помешает моя компания, – заявил Джеймс.

– Да иди ты, – рявкнул Хантер и резко захлопнул дверь.

Тишина в номере, покой, которыми он наслаждался пару минут назад, вдруг стали тягостны. Наконец-то он понял, что теперь здесь пусто. По-настоящему никого. Только он, Хантер, прохаживался вдоль широкой постели, раздумывая.

– Слушай, я погорячился. Можем выпить вместе. – Хантер стоял перед дверью в номер Джеймса в черном костюме, отутюженной рубашке, будто конферансье, сбежавший с вечернего шоу, только бабочки не хватало.

– Заходи.

В комнате не прибрано, резко пахнет виски, открытая и ополовиненная бутыль в липком круге на стеклянной поверхности стола. Хантер поморщился. Разбросанные вещи, майка, языком высунутая из прикрытой пасти расстегнутого чемодана, через открытую дверь ванной видно полотенце на полу и пару гостиничных тапочек вразброс возле унитаза. Казалось, все здесь было призвано распалять в Хантере неприязнь. Но от чего-то не распаляло.

Джеймс откупорил бутылку виски. Хлопок вакуума, звук влекущий, призывающий тепло, разливающееся по телу. Плеск – помыл ли он стаканы хорошенько? Порой Хантер мешал сам себе. Мешал наслаждаться с полной силой, погрузиться, забыться. Теперь ему это было нужно.

Джеймс стоял к нему спиной. Его тело, высокое, крепко сбитое. Чем-то сродни телу андроидов: женственные лица, крепкие комплекции, в них чувствовалась сила, плотность кости из кевларовых трубок. Джеймс был бледен, из того типа людей, кому солнечный свет не пойдет на пользу. Под определенным углом или в тусклом свете биокожа андроидов тоже становилась белой. Как лепесток яблоневого цвета.

С каждым новым глотком, который делал Хантер, лицо Джеймса все больше походило на ее лицо. Общее становилось все отчетливее. Черты и линии, мягкость и заостренность, округлость и угловатость. Хантер торопился. Глоток за глотком, все быстрее. «Наливай еще», – нужно было спешить. Пятнашка была все ближе, в расслаблении тела и разума, она являлась к нему долгожданной гостьей. Она протягивала ему стакан, она склоняла к нему лицо, она всматривалась в его глаза. «Говори как женщина», – ну что за просьба! Он успел бы остановиться, прикусить язык, чтобы не казаться психом. Но не показался. Джеймс думает, это игра. Такая, какой он еще не пробовал, в которой правила узнаются на ходу, по пути к финишу.

Теперь у него мягкий голос, очень похожий на ее, на голоса всех андроидов первого поколения. Не высокий и не низкий, не грубый и не ласковый. Золотая середина нотного стана. «Очень похож», – вслушиваясь, шепчет Хантер. В третий раз он взял стакан из рук Пятнашки. Тяжелый, наполовину полный. «Говорят, пессимисты вечно отпивают половину стакана у оптимистов». Так она шутила. Где-то вычитала, в своих сетях, наверное. У нее в голове чего только не было. Что ни спроси, все знает.

Джеймс сидит совсем рядом, бедро к бедру. Бутылка пустеет, пора что-то решать, решаться, но ничего не хочется, только сидеть, зажмурившись, чтобы окончательно сбить себя с толку. Они дома, на жестком сером диване Хантера. Пятнашка молчит, задумалась о чем-то. Может, сканирует Сеть или проводит внутреннюю диагностику. Но со стороны она выглядит умиротворенной и праздной. Джеймс крутит в руке стакан, виски цвета карамели, он тоже выглядит умиротворенным. Он ли это?

Под потолком качается люстра. Это ветер играет в комнате, трогает предметы, ощупывает, окутывает, холодный какой, холодящий. У Пятнашки по коже мурашки. Она такое умела, так прикинуться настоящей, что не отличишь.

Хантер заприметил кусок черной ткани, торчащей из ящика у постели, вытянул его. Глаза завязаны, волнующее чувство. В голове мягко плещется виски. Теперь можно обмануть себя полностью. Сменить место и время, упасть в кроличью нору прошлого, а потом лететь и лететь вниз. У Джеймса хорошо получается новый образ. По его телу бегут мурашки – как настоящие. Это все холодный ветер.

Завязав себе глаза, Хантер орудует вслепую, как древнее чудовище, щупальца пальцев, где каждый нерв чуток. Прикосновение – кожа гладкая, как у андроида, – молодец Джеймс, подготовился. Надо будет премировать его после. После этого спектакля, этого странного представления. Звук рвущейся ткани оглушает. Одной майкой у Джеймса стало меньше – она пошла на ровные полосы, ленты, перекрученные для надежности.

Хантер – будто паук, плетет и вяжет, глядя черной повязкой глаз сквозь темноту комнаты. Ей так нравилось. Андроиды очень сильные, им ничего не стоит сломать человеку руку, причинить ему вред. Поэтому Пятнашке так хотелось притворяться слабой. Она могла бы разорвать паучьи путы в мгновение ока, но никогда так не делала. Она знала правила игры: учись на ходу, по пути к финишу.

Хищные лапки в воздухе, снова, теперь на лице Джеймса. Что он там думает, какая разница. Впадины и кругляшки глаз – такие же, у нее были такие же! Губы чуть иные, но можно прикинуться, что не замечаешь разницы. Нос другой, да, лучше держаться от него подальше. Пальцы мнут, нащупывают, исследуют. Как удивительно хорошо он помнит каждый уголок ее тела. Некоторых нужно избегать, тех, что точно будут другими теперь: грудь и внизу живота, они разочаруют, собьют наваждение.

Он осторожен, паук, с широким черным глазом ленты, этот неспешный охотник. «Ну же!» – выдыхает Джеймс. Он чего-то хочет. Он сбился с ритма, вышел из образа, так не годится. Хантер больно щиплет его за внутреннюю сторону бедра, там, где неприятнее всего. «Говори как женщина», – это приказ.

Нельзя дать иллюзии раствориться, исчезнуть, все идет так хорошо. Этот Джеймс, эта нелепая игрушка, кукла, привязанная к постели, распластанная, слабая. Или это все же Пятнашка. Притворяется обмякшей морской звездой, бессильной, на белых мятых простынях. Хантер наклоняется к ней. От Джеймса пахнет цитрусовой туалетной водой. Почему бы и нет, может, она купила сегодня в магазине, чтобы порадовать Хантера? «Это что-то новенькое, тебе идет!» – Хантер с восторгом принюхивается. Его горячее дыхание, смешанное с алкогольными парами, вылетает и растворяется. Вес паучьего тела заставляет Джеймса захрипеть.

Если Хантер снимет повязку, кажется, на его пленника уставятся восемь черных немигающих глаз. Игра затянулась. «Ну же! Иначе я уйду», – выдыхает Джеймс, но голос держит, похожий на ее голос. Хантер останавливается, замирает, застывает, наполовину подвешенный в воздухе, на паутине своих иллюзий. Лапки шевелятся, ощупывая воздух, пальпируя. «Не смей уходить от меня», – он снова наваливается на Джеймса, на Пятнашку.

Она не разорвет путы, она знает, что так не пойдет. Еще один лоскут, валяется в ногах, длинный, волнистые края в месте разрыва. Он оплетает. Хантер плетет. Закручивает вокруг шеи. «Так-то лучше», – шепчет Джеймс. «Я не дам тебе уйти. Не в этот раз», – ответ предназначен Пятнашке. Хантер вертит два конца, перекручивает, спутывает, затягивает.

Паутина всегда кажется такой тонкой, ненадежной, но так только кажется. Пауки плетут свои сети уже миллионы лет, поэтому знайте, паутины крепки, из них не выбраться. Это действо древнее, как мир, эти узоры стары, как луна и солнце.

Еще туже, крутится и крутится, стягивается к шее, к кадыку, к хрупким внутренним косточкам, преграждая путь дыханию – самой жизни. Джеймсу нравится: наверное, не впервые. Он думает, что теперь-то знает правила.

Но Хантеру кажется, ей бы не понравилось. Пятнашка хотела бы остановиться. А потом она уйдет. «Хватит, слишком туго», – странный голос, едва покидающий гортань. Если ослабить, она точно исчезнет. Растворится в городских улицах, в рассвете, чтобы успеть на самолет, чтобы навсегда оставить Хантера в его одиночестве, в его ненужности, заброшенности, безумии.

«Я не дам тебе уйти», – восемь глаз под черной повязкой открыты, разинуты, жаждут видеть действо длиною в миллионы лет. Опутывать, пеленать, душить. Он проводит лапками по телу Джеймса – оно дергается, содрогается, хрипит. Ему, наверное, хорошо. А Хантеру разве плохо? Он все стягивает веревку на шее Пятнашки, тогда она точно никуда от него не денется. Трогать плоть, еще теплую, мелко вибрирующую, жужжащую, сипящую, такое наслаждение, недоступное никому, кроме охотников, неумолимых и жестоких.

Пиршество и блаженство. Еще минута-другая, под повязкой сгущается тьма, под бедрами сгущается тепло чужого тела, отдельного, но неотделимого, в какой-то момент они будут одним целым. Пятнашка навсегда останется здесь. По крайней мере, теперь он будет знать, где ее найти!

Повязка снята. Джеймс, кожа бледная, бледнее яблоневого цвета, голова склонена набок, выкручена, кончик языка синий, чуть торчит между зубов. «Нужно его премировать. Спектакль окончен». Хантер наклоняется, касается кончиком языка его губ, а затем и этой неправдоподобной синевы, еще свежей, раздувшейся. Восемь глаз разверсты, широки, впитывают действо. Никакой Пятнашки, только паук и эта пойманная им муха.

«Надо же, как было хорошо…» – думает Хантер.

Все, чего он касался, будет зачищено, путы сняты и уничтожены, ручки дверей протерты, стаканы перемыты, диван надраен мочалкой с мылом.

Нужно спешить, скоро утро.

***

Теперь она приходила к нему каждую ночь. Сибиряк просыпался с первыми лучами солнца, лежал неподвижно, тихо, чуть дыша, рассматривал ее, сидящую за столом перед монитором его ноутбука. Оголенная спина – две остроконечные лопатки и пара шейных позвонков торчат под тонкой кожей; или профиль – серьга в носу теперь была с синим камешком. Мэри сделала специально для Евы. Подарок, ценнее которого и быть не может.

«У меня ничего для тебя нет». У него и для себя ничего не было. Только воспоминания, мечты, неизвестность будущего и странность настоящего.

– Ева!

Они не спят, никогда, воскресшие. Ева коротала часы перед экраном. Выискивала, рассматривала, изучала. Коды, пароли, скрипты, шрифты и снова коды – она видела в них нечто, словно сама была машиной, воспринимающей мир математическими символами.

– Проснулся? Тогда я пойду. – Она не улыбается, не любит утро. Нужно расставаться, а так не хочется. Зато теперь она очень любит вечер. Когда садится солнце, она взволнованно снует по Замку, не в силах дождаться темноты.

– Погоди. – Сибиряк прислушался. Полицейская сирена. Они его не пугали, но настораживали, как настораживает дикое животное хруст валяющейся на земле ветки.

Сибиряк натянул майку и джинсы. В верхнем ящике прикроватной тумбы шептались Слезы Бога. Он то и дело порывался рассказать о них Еве. Между ними не должно было быть секретов и тайн. По крайней мере, так он видел любовь, так ее воображал. Но в реальности его жизнь была полна, до верху нашпигована недосказанным. Ему было уже восемьдесят – начать хотя бы с этого. Такую новость просто так не выложить шестнадцатилетней девушке, в промежутке между ласками. «Вся правда» существовала где-то в геройских фильмах, в наивных романах или в подростковых безапелляционных утверждениях, но, по сути, она была лишь задником, маячившим в тени сцены, оставшимся за скобками фоном.

– Ты чего напрягся? – Ева озадаченно посмотрела на него. Она еще не одета. Всегда так делает, притворяется, будто ей еще не скоро уходить.

Сирены приближались. Машины ехали по дороге, огибали город, мимо или прямо к ним? Сибиряк весь обратился в слух.

– Давай провожу тебя до поворота, – предложил он.

Утреннее солнце светило в глаза. В его лучах зеленые волосы Евы стали салатовыми, совсем светлыми. Под мышкой она держала флайборд.

– Утро доброе! – Хантер был в отличном настроении. Румяный, оживленный, наслаждающийся. Словно неделю пробыл в спа.

Сибиряк прижал Еву к себе так крепко, что она заерзала от удивления.

Их теперь было трое на подъездной дорожке у гостиничной парковки. Неловкая тишина, невидимое натяжение, ожидание. Только ничего не подозревавшая Ева просто стояла и ждала, когда же Сибиряк ее поцелует. Кажется, она только и мечтала о поцелуях, если не думала о программных кодах и разработках из Кремниевой долины.

Полицейские сирены приближались. Это они выманили Хантера из его логова сюда, на свежий воздух, чтобы ждать и смотреть, что теперь будет. «Его, наверное, нашла горничная…» – он прикидывал и так, и эдак, припоминал, все ли протер, спрятал и уничтожил.

– Ты нас не представишь? – он холодно посмотрел на Сибиряка, но его рот растянулся в улыбку.

– Ева. – Она как раз стояла посередине между Сибиряком и Хантером. И протянула ему руку. Сибиряк не успел остановить ее, не смог, не сообразил вовремя.

– Очень приятно! – Хантер был спокоен и учтив. Легкий электрический импульс курсировал по его ладони, от запястья до кончиков пальцев.

– Я вас помню, в Вифлееме, – обрадовалась Ева.

– Ах да! – кивнул Хантер и самодовольно взглянул на Сибиряка.

Сибиряку показалось, что земля уходит у него из-под ног.

– Продолжим разговор после, – прервал его Сибиряк. – Увидимся, – это он Еве. Она поморщилась, нахохлилась. Ее не поцеловали, теперь весь день будет дуться. Флайборд воспарил над дорогой, невысоко, чтобы Ева могла поставить на него ногу. Одну, затем другую, баланс и равновесие в воздухе.

Сирены оглушали. Они маячили за деревьями, синие проблесковые маячки полицейских машин. Ева осторожно, чтобы не вызывать подозрений – просто подросток, ранняя пташка на флайборде, – не спеша огибала паркинг.

– Не смей говорить с ней, прикасаться к ней, даже смотреть в ее сторону, мерзавец, – Сибиряк шептал на ухо Хантеру. От того несло цитрусовой туалетной водой, резкий запах бил в ноздри.

– Да ты мерзавец почище меня. Еще тот ублюдок, – хихикнул Хантер. Его сердце ускорялось. Краем глаза – полицейская униформа, краем уха – переговоры по рации. – Сколько ей? Шестнадцать? Как оно, с покойницей? Вставляет?

Он совсем разошелся. Хантер еще был полон адреналина, приливной волной накатывающего на сознание. Он не любил грубостей, брезговал ими, как брезговал пятнами на стаканах в забегаловках или приклеенными под столом жвачками. Но сейчас трое полицейских наступают, надвигаются, настраиваются – и он не сдержался.

Ева притаилась за деревом в десятке метров от них. Флайборд бесшумно парил над землей.

Полицейские о чем-то спрашивают. Сибиряк отвечает, Хантер молчит. Они снова задают неслышный вопрос, губы шевелятся. Сибиряк молчит, Хантер отвечает. Один из полицейских достает из-за пояса наручники.

Через минуту Ева неслась вдоль дороги по направлению к Замку. Над бордюрами, над травами, мимо аккуратных заборов и просыпающихся окон. Она забылась, забыла, не подумала. Нужно было выбрать обходной путь, с другой стороны земель Райана, через перелесок. Но вот она мчится мимо высокой ограды, со стороны дороги, и на нее смотрит Четверка – в руке замер вырванный с корнем сорняк. Лицо андроида расчерчено черными прутьями.

– Я должна обо всем доложить Райану, – безапелляционно заявила Четверка, даже не спросив, где пропадала Ева. Ей было все равно, куда девушка ходила ночью и как оказалась за пределами Замка.

В крипте мерно жужжал сервер. Пустое кресло экстракции памяти белело на постаменте посередине зала. На трех мониторах одновременно высвечивались длинные строки кодов, некоторые обозначены красным – с ними Райан работал в первую очередь. Когда они вошли, он был так увлечен, что не поднял головы.

– Райан, Ева сегодня уходила из Замка, – без вступлений доложила Четверка.

Он среагировал не сразу. Ева вспомнила себя такой, залипшей над кодами, погрузившейся. Реальность вокруг сильно притормаживала, и даже если бы загорелся дом или случилось еще что-нибудь экстренное, до сознания оно доходило бы с сильным опозданием.

– Райан! Ева была за пределами Замка! – Четверка поднажала, и в итоге достучалась до сознания хозяина.

– Что? – Он повернулся в кресле, помаргивая, словно не понимая. – Этого не может быть.

– Погоди, Райан, пожалуйста! Да, я могу отойти далеко от Замка, но дело не в этом…

– Ты это вообще серьезно? – Он вскочил с кресла и подошел к Еве так близко, что она отшатнулась. Райан крепко взял ее за руку. – Здесь не место для разговоров.

Они вышли на улицу. Как бы Ева ни пыталась вставить слово, Райан только и делал, что прерывал ее. Четверка шагала сзади, прислушиваясь. Омега допустила, что один из воскресших проник в крипту и влез в работу Райана. Если бы у Четверки были чувства, она бы уже торжествовала.

– Ты рылась в моих разработках! Меняла мои программы! Да ты просто… Совсем свихнулась, что ли? Думаешь, тебе все можно? – Он тащил ее за руку, но как-то деликатно, мягко обхватив ее запястье. Ева не боялась. Райан казался ей забавным в своем негодовании.

Мэри и Омега расставляли виртуальные станции в саду. После недавнего потопа воскресшие нуждались в отдыхе и расслаблении. Нири – косички собраны в длинный хвост, браслеты на руках звенят, словно рождественские колокольчики – расчищала поляну под игру в «Домик Лилит»: «Сюда ангар для кукурузника, сюда ферму фламинго» – шептала она про себя, прикидывая будущую расстановку. Поодаль Люк, засучив рукава, рыл траншею для военной стратегии, а Акира Ито, наконец выбравшийся из библиотеки на перерыв, осматривал площадку у перелеска для «Пробуждения Феникса». Остальные выбирали приложения, спорили где-то за высокой стеной кустарника, приглушавшего их громкие голоса.

– Можно тебя на минуту? – Райан едва сдерживался, чтобы не вывалить новости тут же, на глазах у всех.

– Почему ты держишь Еву за руку? – Мэри разогнулась в полный рост, оставив на траве активированный черный пятачок станции.

– Сибиряка арестовали! – Наконец-то Еве удалось вставить слово.

Все затихли.

– Так вот где ты бродишь по ночам, – сухо констатировала Четверка.

– Короче… – начал Райан.

Он не договорил. Протяжный вой сирены затопил долину, отразился от черных скальных пород, растрясая камни, обрушивая мелкую пыль в пещере Омеги, завибрировал в плотных прутьях вереска, сбивая с него розовое цветение, пролез сквозь ограду Замка и, оглушая и пугая, возник перед его обитателями. А потом помчался дальше, в город, окутывая все вокруг, неся весть, неся предвестие.

– Господи боже! Это наш? – Райан повернулся к Четверке. Теперь все смотрели на нее, сканирующую внутренние системы Замка.

– Нет, – коротко ответила она.

Был ли этот ответ благодатью, удачей или первой ласточкой чего-то большего, о чем никто не хотел сейчас думать. В кармане Мэри верещал телефон. На экране лицо Ниса казалось испуганным, но сдержанным – губы плотно сжаты, глаза то и дело отводит от зоркой камеры телефона, не в силах посмотреть на Мэри как должно, как положено в такую минуту.

– Скажи, что это не то, что мы думаем, – Мэри включила громкую связь.

Даже Райан теперь внимательно слушал своего соперника.

– «Красное небо», дамы и господа. Сегодня надо всей страной зажгутся сигнальные маяки гидрологических станций.

– Где забили тревогу? – спросил Райан спокойно.

– По всему западному побережью. Дункуин, Килки, остров Оми, Ньюпорт. «Моисеи» поднимаются, но их высоты не хватит для заграждения океана. Вам надо уезжать вглубь острова. Райан…

Райан взял телефон из рук Мэри, отошел в сторону – искаженный легкими помехами, километрами пространства между ними, голос Ниса заставил Райана зажмуриться, закрыть глаза. Никакой больше ненависти, никаких драк и взаимных оскорблений. Время детства кончилось. Почему-то только сейчас, не поздновато ли?

– Сколько у нас времени?

– Время есть. Но ты знаешь, что это не конец, Райан. Ни к чему ждать эвакуацию, будет только хуже. Собирайтесь и уезжайте.

– Спасибо. Честно, спасибо тебе, – Райан не стал уточнять, за что.

Они оба это знали. На заднем плане, прямо за спиной Ниса, маячил фюзеляж самолета спасательных служб с круглыми бойницами иллюминаторов. Солнечная батарея на крыше чернела, отражала высокий потолок ангара.

– Четверка, в городе никого не останется, все гидрологи отбывают по призыву. Смотри за вашим «Моисеем».

– Когда ты вернешься? – Мэри заглянула в экран телефона.

– Не знаю, светлячок. Посмотрим-поглядим.

Нис никогда так не отвечал, не в его это духе. Он непременно должен был сказать, что скоро, или просто пообещать, что непременно вернется. Но он не сказал ничего подобного, впервые за тридцать пять лет, что Мэри его знала.

Вечер они провели в саду. Воскресшие играли в выбранные ими игры, старались наслаждаться моментом, уж как могли. Четверка, Райан, Омега и Мэри сидели в шезлонгах на поляне и смотрели в небо. Оно было красным от световых сигналов маяков. Высоко под облаками пролетали, точно птичьи стаи, эскадрильи самолетов: военные, гидрологические, береговая охрана, пожарные, медицинские.

Они плыли по небу на запад, вдаль, в наспех состряпанные эвакуационные лагеря, палаточные городки для переселенцев, в медицинские госпитали для раненых. Они проносились над длинными колоннами машин, заполонивших дороги и трассы, движущихся вглубь суши, подальше от океана, прочь от скал и обрывов, бегом от черных, погрузившихся в воду валунов, от обезумевших птиц, потерявших свои гнезда. Прочь от желтых огромных блоков атлантического «Моисея», воздвигающегося, восстающего, рождающего волну, выходящую обратно в океан, сталкивающуюся с волной, в океане рожденной.

Райан смотрел на озеро, на желтые блоки их собственного «Моисея», на обманчиво спокойную гладь: сегодня она была красной от отраженного в ней подсвеченного сигнальной иллюминацией неба, но не яркой, словно разбавленная кровь в жертвенной чаше, с крутыми берегами, поросшими высокой остроконечной травой.

Он присмотрелся – в перелеске, у первой линии деревьев, стоял, не склоняя головы, самец оленя. Олень смотрел на озеро внимательно, раздумчиво, спокойно. Его рога держали на себе мир, еще не рухнувший, еще стоящий на краю падения, мир Замка О’Коннеллов.

***

Райану не спалось. Небо за окном все еще было красным, и таким оно останется надолго. Сегодня все люди наконец осознают. А завтра по дорогам проедут сотни машин с саженцами, семенами, километрами дренажных трубок, скрученных в кузовах, будто змеи. За неделю будут подписаны все мыслимые и сумасшедшие законы и поправки, обещающие, гарантирующие, уверяющие, сулящие, что однажды моря и океаны отступят. Сотни миллионов людей по всему миру выйдут перекрашивать крыши в белый цвет. К жалким остаткам ледников причалят танкеры-морозилки. Хранилища углекислого газа наполнят до краев и восторжествуют. У них еще есть надежда. Хотя сегодня она призрачна, как никогда раньше.

Райан спустил ноги с постели. Он хотел почувствовать прохладу, вожделенную, перерождающуюся в зимнее завывание ветра в камине, в серые дни и зябкие ночи. Но нет, лишь лето разлеглось теплом на деревянных половицах, как разморенный на солнце кот лежит кверху пузом – отдыхает от трудов.

Дверь в спальню Мэри скрипнула, несмазанные петли жалобно застонали. Райан на цыпочках подошел к ее постели и поднял одеяло – пусто. Она не ушла к Нису, нет, он за десятки километров отсюда. Хоть какое-то облегчение. Мэри думала, он ничего не знает. Но такое невозможно скрыть, припрятать. Эти тайные встречи витали в воздухе, во взглядах, движениях, в запутавшейся в ее волосах веточке, в пожухлом листе на кофте, в запахе Ниса, который в такие дни источало все ее тело. Но что можно было поделать? «Ты всегда во всем виноват, а я всегда тебя прощаю», – она любит так говорить ему. Ой ли, Мэри? Кажется, все совсем наоборот. Они трое, тянущиеся из прошлого, как старый черно-белый фильм, записанный на пленку, сцепленные друг с другом воспоминаниями, – все, что осталось от той далекой жизни.

В библиотеке горел свет. Райан заглянул снаружи, осторожно, чтобы его, в пижаме и кроссовках, одиноко стоящего посреди садовой дорожки, не заметил Акира Ито. Низко склоненная голова, он печатает и печатает без остановки, как одержимый, будто слова вселились в него и пальцы изрыгают их буква за буквой, абзац за абзацем, дешифруют и раскодируют тайные послания творческого экстаза.

Идти мимо воскресших не хотелось. Он пробирался тайной тропой. Затопленная пустошь простиралась за оградой, и в тихой воде отражались луны, пронзенные жесткими метелками розового вереска, будто тарелки с поданными на них канапе. Поднятый на сорок пять градусов «Моисей» поблескивал ребрами в лунном свете. Придет день, и ему придется снова поднять голову, в этот раз на девяносто градусов. А что дальше? Дальше ничего, только ожидание и надежда.

Мэри стояла у озера, на берегу, ближе к перелеску. Возле нее мирно пасся самец оленя. Из его ноздрей шел пар дыхания, как тогда, в зимнюю ночь, когда Райан встретился с ним впервые. У лодочного спуска в воде покачивалась моторка.

– Что ты здесь делаешь? – Райан подошел к ней сзади, но Мэри даже не повернула головы. Она все смотрела на озеро, задумчивая.

– Я помню, как Кэссиди уходила. Эти луны, как белые шары света. Сегодня они такие же.

На поверхности ничего не было, только тьма, и та обрезками, перемежающимися с дорожками лунного света. Их было почему-то много, дорожек, хотя на небе сиял всего один кругляш.