Читать книгу: «Искусство создано для глаз»

© Оформление ООО «Издательство „Эксмо“», 2026

Альбрехт Дюрер (1471–1528)

Один из крупнейших мастеров Северного Возрождения Альбрехт Дюрер родился в Нюрнберге в семье ювелира. Живописи и гравюре по дереву он обучался у местного художника Михаэля Вольгемута. За свою жизнь Дюрер много путешествовал по Германии, Швейцарии, Италии и Нидерландам, в Венеции он познакомился с достижениями мастеров итальянского Возрождения, что повлияло на все его дальнейшее творчество.

В Нюрнберге Дюрер основал граверно-печатную мастерскую. Он выполнял заказы для издателей, меценатов, влиятельных горожан и членов правящих домов; его покровителями были император Священной Римской империи Максимилиан I и члены императорской семьи. После смерти императора художник отправился в Нидерланды. Впечатления от этой поездки он записал в своем дневнике.

Подобно многим деятелям Возрождения, Дюрер обладал невероятной широтой интересов. Превосходный рисовальщик, гравер и живописец, он занимался также математикой, геометрией и фортификацией. Уже в Италии его привлекла теория искусства – прежде всего проблемы перспективы и пропорций. В последние годы жизни он много работал над теоретическим трудом, посвященным поиску идеальных пропорций человеческого тела. Итогом стал трактат «Четыре книги о пропорциях», изданный после его смерти.

В этой небольшой книжке приводятся письма Дюрера, отрывки из «Дневника путешествия в Нидерланды» и различных теоретических трактатов художника в переводе А. Н. Греча.

Из книги о живописи

О живописи¹

Кто хочет стать живописцем, должен быть одарен к тому природой. Искусству живописи можно лучше научиться, имея к ней любовь и охоту, чем по принуждению. Кто хочет сделаться большим художником, должен быть воспитан в этом направлении с самой ранней молодости. Сначала он должен много копировать у хороших мастеров, пока не набьет себе руку… Живопись состоит в том, чтобы каждый из всех видимых вещей выбрал одну, какую захочет, и сумел воспроизвести ее в картине так, как захочет…

Всего удобнее каждому начинать обучение с того, чтобы разделить и привести к единой мере человеческую фигуру, прежде чем браться за изучение чего-либо другого.

Поэтому я выбираю самый легкий путь, какой знаю, чтобы изложить, ничего не скрывая, как надо измерять и расчленять человека. Я хочу зажечь здесь маленький огонек. А если все вы будете раздувать его художественным усовершенствованием, он со временем разгорится в пламя, которое будет светить во всем мире.

И если каждый, кто меня слышит, решится в своих работах развить это мое мнение, то будет найдено и прибавлено многое для усовершенствования искусства живописи.

Много сотен лет тому назад было несколько больших мастеров, о которых пишет Плиний, – это Апеллес, Протоген, Фидий, Поликлет, Паррасий и др². Некоторые из них написали мастерские книги по живописи, но – увы, увы! – они потеряны. И потому они скрыты от нас, и для народа пропало великое богатство их мудрости.

Но не слышу я также, чтобы и теперешние наши мастера что-либо сочиняли, писали, издавали. Не придумаю, за чем тут дело стало. Но то малое, что я изучил, я хочу, насколько смогу, вывести на свет, чтобы потом кто-нибудь лучший убедительно побранил меня за мои ошибки в своем будущем труде. Этому я порадуюсь, ибо тем самым послужу причиной того, что истина выйдет на свет.

О красоте

Что такое красота – этого я не знаю. Но для себя здесь понимаю красоту таким образом: что в разные человеческие времена большинством почиталось прекрасным, то мы должны усердно стремиться создавать. Несовершенство в каждой вещи есть ее порок. Поэтому излишек или недохватка портят вещь. Можно найти большое сходство в неодинаковых вещах. Но чтобы знали, что есть бесполезное, скажу: бесполезны хромота и многое подобное. Поэтому хромота и ей подобное некрасиво.

Для изучения красивого очень полезен хороший совет. Но принимать его надо от тех, кто сам хороший, опытный мастер, ибо красота скрыта от прочих невежественных людей, как от тебя – чужой язык. Ведь это может испытать каждый, кто, создав произведение, выставит его на суд заурядных людей. Последние обычно замечают лишь неудачное, не улавливая хорошего. Но если ты услышишь правду, то сможешь сообразно ей усовершенствовать свое произведение.

Существуют разные виды и причины прекрасного. Кто умеет показать их в своем произведении, тому скорее всего следует верить…

Если ты узнаешь, каким способом измерять человеческую фигуру, это послужит тебе для искусства изображения любого человека.

Существуют четыре типа сложения, как о том тебе могут поведать физики³, и ты сможешь измерить их способами, которые дальше будут установлены. Тебе надо будет написать многих людей, взять у каждого из них самое прекрасное и измерить, а потом все это соединить в одной картине. Мы должны быть очень внимательны к тому, чтобы безобразное не вплеталось постоянно само собой в наше произведение.

Невозможно написать прекрасную картину с одного человека. Ибо нет на земле красивого человека, который не мог бы быть еще прекраснее. Нет также на земле человека, который мог бы сказать или указать, какой должна быть самая прекрасная человеческая фигура. Никто, разве только Бог, не в силах судить о красоте. Поэтому приходится решить так, что в каждую вещь надо вносить мастерство. Ибо мы считаем в одних вещах прекрасным то, что в других не было бы красивым. Из двух различных прекрасных вещей нелегко узнать, какая прекраснее.

Обучение искусству

…Перед тобой различные искусства. Выбери из них одно, которое должно тебе пойти на пользу, изучи его, не унывай и не теряй терпения из-за трудностей, пока ты не достигнешь того, что оно станет доставлять тебе радость…

Из жадности мы охотно сделали бы многое, если бы в этом не было много неприятного. Ибо из природы влилось в нас желание все познать, чтобы тем самым постигнуть истину всех вещей.

Но наш слабый ум не может достигнуть такого совершенного знания всего искусства, всей истины, всей мудрости. Однако это еще не значит, что все искусства нам недоступны. Если бы мы захотели, учась, отточить наш ум и упражнялись в этом, мы могли бы, пользуясь верными средствами и идя верным путем, найти, познать и достигнуть некоторой истины…

Автопортрет в возрасте тринадцати лет. 1484 г.

Не худо, чтобы человек многому учился, хотя иные чурбаны против этого, говоря, что искусство делает человека высокомерным. Если бы это было так, то не было бы никого высокомернее Бога, который создал все искусства. А этого не может быть. Ведь Бог есть наилучшее благо. Поэтому тот, кто много учится, совершенствуется и приобретает все большую любовь к искусствам и ко всем возвышенным предметам… Вот почему хорошо, чтобы человек не упускал случая чему-нибудь научиться в подходящий момент.

Находятся также люди, которые ничего не знают и ничему не хотят учиться; презирают учение и говорят, что искусства порождают много зла, что некоторые из них совсем зловредны. Мое мнение, напротив, таково: я считаю, что ни одно искусство не вредно, но что все они хороши. Меч есть меч; им можно пользоваться для убийства и для правосудия. Поэтому искусства сами по себе хороши. Все, что создал Бог, хорошо, хотя многие этим злоупотребляют.

Если одаренный к искусству человек благочестив и по натуре добр, то он избегает зла и творит добро. К тому и служат искусства, чтобы дать возможность познания добра и зла.

Иные люди могут учиться всем искусствам. Но это не каждому дано. Однако ни один благоразумный человек не настолько груб, чтобы он не мог научиться какому-нибудь делу, к которому он больше всего склонен.

По этим причинам никто не освобожден от обязанности чему-нибудь научиться. Я знаю, что среди нашей немецкой нации многие художники в настоящее время нуждаются в учении. Ибо им недостает настоящего искусства, а призваны они к созданию многих больших произведений; поэтому необходимо, чтобы они улучшали свои произведения, ведь их так много. Каждый, кто работает без знания дела, работает с большим трудом, чем тот, кто работает с разумением. Поэтому учитесь правильному пониманию предмета. Тем, кому немного по силам, но кто хочет учиться, я с готовностью сообщу свои последующие наставления. О высокомерных же, которые приписывают себе знание всех вещей, считают себя лучшими и презирают все остальное, я не забочусь. От истинных художников, доказывающих это творением своих рук, я смиренно жду указаний с большой благодарностью.

Искусство живописи создано для глаз… Все, что ты видишь, доходчивее того, что слышишь. Но если мы одновременно и слышим, и видим, то тем более сильно воспринимаем и тем устойчивее это запечатлеваем…

О пропорциях человека

Витрувий, зодчий древности, которым римляне пользовались для больших построек, говорит⁴: «Кто хочет хорошо строить, тот должен отправляться от строения человеческого тела, ибо в нем он найдет сокрытые тайны пропорций». Поэтому я хочу, прежде чем приступить к архитектуре, рассказать, каким должен быть хорошо сложенный человек, женщина, ребенок, конь. Этим путем можно при случае измерить все предметы.

Поэтому выслушай сначала то, что говорит Витрувий о пропорциях человеческого тела, о которых он узнал у великих, высоко прославленных мастеров, живописцев и скульпторов.

Они говорили, что человеческое тело таково: лицо от подбородка до того места, где начинаются волосы, есть десятая часть человеческого тела. Такой же длины и вытянутая ладонь. Голова же человека – восьмая часть тела; от верхней границы груди до того места, где начинаются волосы, – одна шестая часть. От волос до подбородка делится на три части: в верхней – лоб, в другой – нос, в третьей – рот с подбородком. Пядь ноги – шестая часть человека, локоть – четвертая часть, грудь – четвертая часть.

На такие же члены он делит и здание и говорит: если разложить человека на земле с распростертыми ногами и руками и поставить ножку циркуля в пупок, то окружность коснется рук и ног⁵. Таким образом находит он пропорцию круглого здания из пропорций человеческого тела.

Плиний пишет, что древние живописцы и ваятели, как Апеллес, Протоген и др., весьма искусно описали, как измерять пропорции хорошо сложенного человека. Возможно теперь, что эти благородные книги при появлении церкви были искажены и уничтожены из ненависти к языческим идолам.

Если бы случай привел меня там быть и было бы это в те же времена, я сказал бы: о добрые господа и святые отцы, не убивайте со зла благородного искусства, которое было найдено и накоплено с великим трудом и тщанием.

Ведь искусство велико, трудно и благостно, и мы можем и хотим с большой честью обратить его во славу Божию. Ибо, как они дали своему идолу Аполлону пропорции прекраснейшей человеческой фигуры, так хотим мы теми же мерами воспользоваться для Господа нашего Христа, прекраснейшего во всем мире. И как сотворили они Венеру красивейшей женщиной, так и мы хотим ту же прекрасную фигуру целомудренно представить в непорочнейшем образе Богоматери Девы Марии. Из Геркулеса мы хотим сделать Самсона, и так же поступим со всеми прочими. Но этих книг у нас больше нет, и так как такую потерю не вернуть, надо стремиться к созданию новых.

О красках

Если ты хочешь писать выпукло, так, чтобы обмануть зрение, ты должен хорошо знать краски и при писании как бы отделять одну от другой, а именно: ты пишешь два кафтана или плаща – один белый, другой красный. И ты их оттеняешь в местах излома, так как во всех вещах есть свет и тень, создающие для глаз кривизну или изгибы. Если бы этого не было, все было бы плоским на взгляд, и из такого изображения ничего нельзя было бы узнать, кроме того, что краски различаются между собой.

Поэтому, когда ты оттеняешь белый плащ, он должен быть не так сильно оттенен черной краской, как красный, ибо немыслимо, чтобы белый предмет давал такую же темную тень, как красный, и чтобы они не отличались друг от друга.

За исключением такого места, куда свет вовсе не может проникнуть, там все предметы черны, ибо в потемках ты никаких цветов не различаешь.

Остерегайся также, если пишешь краской – будь то красная, синяя, коричневая или смешанная, какие бывают, – чтобы не сделать ее в светлом месте слишком светлой, так, чтобы она не теряла своего качества. Например, неученый человек рассматривает твою живопись, среди прочего красный кафтан, и говорит: «Посмотри, любезный друг, кафтан в одной части имеет такой красивый красный цвет, а в другой – белый или бледные пятна». Это действительно достойно порицания, и ты поступил неправильно.

Ты должен написать красный предмет таким образом, чтобы он был красным повсюду и все-таки казался выпуклым; так же надо поступать со всеми красками. Того же следует придерживаться при затенении, чтобы не могли сказать: красная краска исполосована черной. Поэтому следи за тем, чтобы оттенять каждую краску тем цветом, который ей соответствует.

Я беру желтую краску. Чтобы она осталась сама собой, ты должен оттенить ее желтым, более темным, чем основной цвет. Если ты выделяешь ее зеленым или синим, она теряет свое качество и делается уже не желтой, а переливчатой, как это видно в шелковых тканях, сотканных в две краски.

Как бы то ни было, при затенении ни одна краска не должна терять своего качества.

Дневник путешествия по Нидерландам

1520 г. Начало поездки⁶

В Троицын день, после дня св. Килиана (12 июля), я, Альбрехт Дюрер, отправился за свой счет и на свои расходы вместе с женой из Нюрнберга в Нидерланды. И так как мы в тот же день проехали через Эрланген, то остановились на ночь в Байерсдорфе, где проели 3 фунта без 6 пфеннигов (около 4½ марок)…

Оттуда отправился я в Бамберг и подарил тамошнему епископу написанный красками образ Богоматери «Жизнь Марии», один «Апокалипсис» и гравюру на один гульден. Епископ пригласил меня в гости, дал мне таможенный пропуск и три рекомендательных письма и выкупил меня с постоялого двора, где я проел один гульден…

Антверпен

Затем поехали мы в Антверпен…

Там остановился я в харчевне Иобста Планкфельта, и в тот же вечер пригласил меня управляющий Фуггеров⁷, по имени Бернгардт Штехер, и задал нам богатое угощение; однако жена моя ела на постоялом дворе…

В субботу, после праздника спадения цепей св. Петра (4 августа), повел меня мой хозяин во вновь построенный дом бургомистра в Антверпене, огромных размеров и прекрасно расположенный над рекой Маас, с большими, сверх меры прекрасными комнатами, и таковых было много, с богато украшенной башней, с превеликим садом – словом, в столь прекрасный дом, что равного ему я не видывал во всех германских странах…

В воскресенье, в день св. Освальда, пригласили живописцы меня вместе с женой и служанкой в свои покои, и было подано у них все на серебряной посуде и с другими ценными украшениями, и самое дорогое кушанье. И жены их также все присутствовали. В то время как вели меня к столу, стоял народ по обе стороны, точно проходил знатный человек. Среди них были также весьма примечательные люди с именем, которые с глубокими поклонами скромнейшим образом обходились со мной. И они говорили, что готовы исполнить все возможное по их силам, что – они знают – было бы мне приятно.