Читать книгу: «Вернуть обратно»

Глава 1

Я лавировала между стеклянными перегородками офиса с грацией молодого хищника, который вышел на охоту за скучающими взглядами. Честно говоря, если бы за каждое косое «фи» в мою сторону платили премию, я бы уже купила остров в Тихом океане. Коллеги старались — глазами сверлили, бровями двигали, кофе поперек горла вставал. Я чувствовала на себе эти взгляды, ловила их, как бабочек, и с удовольствием складывала в коллекцию.

Говорят, успех раздражает. Я говорю: пусть раздражает, главное, чтобы не заржавел.

— Привет!

Голос Инги пробился сквозь мои мысли, стряхивая обсуждения коллег. Я вынырнула из охоты и автоматически нацепила свою фирменную улыбку. Она такая милая, такая доброжелательная, что отказать ей невозможно, а возражать — себе дороже.

Передо мной стояла Инга. Один из единственных людей в этом здании, который смотрел на меня без скрытого желания подложить кнопку на стул.

В свои двадцать три я стала коммерческим директором. Я знаю, звучит как анекдот. «Приходит девушка в компанию стажером, а через пару лет становится комдиром. Все в шоке, даже она». Это почти правда. Когда объявили приказ, в конференц-зале воцарилась такая тишина, что пролети муха — мы бы услышали, как у нее крылья скрипят. Кто-то поперхнулся, кто-то побледнел, а кто-то начал судорожно пересчитывать годы стажа.

Но ребята, вы серьезно? Я пришла сюда студенткой, училась навыкам. А потом увидела в коридоре нашу прежнюю директрису. Она шла такая красивая, уверенная, от нее пахло победой и дорогим парфюмом. И я тогда подумала: «Хочу так же. Нет, хочу лучше». Поставила себе мысленный флажок «быть как она», и этот флажок... ну, случилось так, что она уехала в другой город гендиром, а ее кресло искало жертву. Меня нашли. Шок был у всех. Но если честно, я отошла от него довольно быстро. Слишком уж там удобное кресло, регулируется в трех плоскостях.

Да, на тот момент я даже не была сотрудником коммерческого отдела. Зато я была амбициозной сотрудницей, который вовремя кивнула судьбе.

Но это лирика. А сейчас...

— Привет, Инг, — я даже не старалась скрыть радость.

— Ты завтракала? — спросила она, и в ее глазах читалось искреннее беспокойство. Она одна знала, что на одних амбициях сыт не будешь.

Я открыла рот, чтобы гордо заявить, что у меня все под контролем, но мой желудок — этот вечный предатель и глас народа — выдал руладу такой протяжности, что, кажется, задребезжали стеклянные перегородки.

— Нет, — честно призналась я, поглаживая живот. — Но уже готова. Жду с нетерпением, можно сказать, в предвкушении.

— Я бегу в кафе, — она кивнула в сторону выхода. — Тебе что-нибудь взять? Или составишь компанию?

Я задумалась на секунду. С одной стороны, размять ноги и лишний раз пройтись мимо отдела продаж, чтобы они видели, как я счастливо живу, — это полезно. С другой — у меня в кабинете ждал отчет, который я планировала сделать под шумок, пока все переваривают мой вид.

— Возьми сырники, — я кокетливо коснулась ее плеча, как будто мы делились секретом, — и бабл. Тот розовый, с маракуйей.

Я улыбнулась. Ту самую улыбку. Уверенную, расслабленную, «я-знаю-что-вы-все-обо-мне-говорите-и-мне-плевать».

— Оки, — она рассмеялась и умчалась, оставив за собой аромат свободы.

Я развернулась и двинулась к своему кабинету. И снова эти взгляды. Но теперь я их не просто замечала — я им подмигивала. Внутренне, конечно. Слишком по-директорски для открытого подмигивания. Я чувствовала себя главной героиней сериала, у которой внезапно случился крутой поворот сюжета. И мне это чертовски нравилось.

Я прошла в свой кабинет, с наслаждением закрыла дверь перед носом особо любопытных и плюхнулась в кресло. Моё кресло. Которое регулируется в трех плоскостях.

Милые глазки коллег? О, да они прекрасны. Особенно когда смотрят вслед человеку, который знает, чего хочет, и не боится этого брать. Сырники будут через десять минут, а пока... приятно быть на коне, когда ты сама этого коня оседлала.

Я дождалась сырников.

Это был момент истины, ради которого стоило терпеть все эти взгляды, шепотки и демонстративное закатывание глаз в отделе продаж. Инга принесла мне их в идеальном состоянии — горячими, румяными, с той самой шапкой сметаны, от которой у нормального человека останавливается сердце. А у меня, как у человека ненормального, остановился желудок. В хорошем смысле. Он издал звук, который можно было перевести только как «наконец-то, женщина, ты меня услышала».

Я угодила ему по полной программе. Неспешно, с чувством, с толком, с расстановкой. Каждый кусочек проживала как маленькую победу. Розовый бабл одобрительно пузырился соломинкой, сырники исчезали в геометрической прогрессии, и где-то на третьем я поймала себя на мысли, что сейчас я счастливее, чем когда подписывала свой первый крупный контракт. Ну, почти.

Но роскошь лежать в кресле и переваривать трофеи мне не светила. Я же не просто так здесь сижу, верно?

Я поднялась и начала свою традиционную послеобеденную церемонию — проход по кабинету. Два шага туда, два обратно. Можно подумать, что я просто разминаюсь. На самом деле это мой секретный лайфхак: пока желудок переваривает сырники, голова переваривает идеи. А ноги просто делают вид, что им скучно.

Пять шагов к стеллажу с папками, взгляд на график поставок — всё под контролем. Разворот, три шага к окну, мельком оценила, как солнечный свет падает на мой стол (выигрышно, кстати, очень фотогенично). Ещё три шага, и я уже рядом с доской для заметок, где разноцветными стикерами выложена стратегия на квартал. Красиво, функционально, напоминает арт-объект. Потому что если уж управлять финансами компании, то делать это эстетично.

После третьего круга я почувствовала, что желудок перестал бунтовать и даже, кажется, начал меня уважать. А это значит, что пришло время для главного.

Я грациозно опустилась в кресло — в МОЁ кресло, которое регулируется в трёх плоскостях и знает о моих амбициях больше, чем моя подружка — поправила идеально лежащую папку с отчётом и включила режим «Я здесь главная».

Пальцы забегали по клавиатуре с той скоростью, которая заставляет айтишников уважать, а бухгалтеров — нервно курить в сторонке. Цифры складывались, графики чертились, аналитика рождалась прямо на глазах.

— Да-да, — пробормотала я себе под нос, чувствуя, как внутри разливается то самое чувство, когда ты не просто делаешь вид, а реально шаришь. — Работу я выполняю на сто процентов. Не просто ногу на газ положила и еду, принцессой себя возомнив.

Я откинулась на спинку, мельком глянула на своё отражение в затемнённом стекле кабинета. Там сидела девушка, которая в свои двадцать три уже понимала простую истину: корона — это не привилегия. Это ответственность. И если уж ты её надела, то изволь отрабатывать каждый её зубец.

Но знаете что? Отрабатывать, когда ты реально крута в своём деле, — это самое сладкое, что может быть.

Я снова уткнулась в отчёт, на ходу отмечая, что поставки за сентябрь выросли на семь процентов, а я, кажется, только что придумала, как поднять их ещё на пять. И всё это — между сырниками, баблом и мыслями о том, как косо смотрит на меня начальник логистики, когда думает, что я не вижу.

Вижу, Серёжа. Всё вижу. И отчёт твой тоже вижу.

Улыбнувшись собственным мыслям, я продолжила работать. В конце концов, успех — это когда ты можешь позволить себе съесть сырники в рабочее время, а потом закрыть отчёт быстрее, чем кто-либо успеет сказать «молодая и наглая».

Я поставила жирную точку в отчёте.

Не просто точку — я её мысленно обвела в золотой кружочек, приписала сбоку смайлик и послала воздушный поцелуй экрану. Семь процентов роста, чёткая структура, прогноз на следующий квартал с тремя вариантами развития событий. Я даже графики подписала так, что любой дурак поймёт, а умный — восхитится.

Успела ровно на секунду прикрыть глаза и позволить себе маленький, личный триумф. Такое чувство, когда ты не просто сделала работу, а сделала её с блеском. Когда цифры не просто сошлись, они станцевали под твою дудку. И вот сидишь ты, коммерческий директор в двадцать три, с чувством выполненного долга и сырниками, которые всё ещё приятно греют где-то в области солнечного сплетения...

И тут телефон ожил.

Я даже не вздрогнула. В конце концов, если у тебя на столе стоит аппарат, который может зазвонить в любую секунду, ты привыкаешь. Но когда я увидела, кто на том конце провода, моя бровь непроизвольно поползла вверх. Шеф. Собственной персоной.

Трубка в моей руке стала чуть тяжелее.

— Эшли, зайди срочно, — голос в трубке звучал тем самым тоном, который у нормальных людей вызывает желание проверить, всё ли в порядке с трудовой книжкой. Коротко. Без намёка на погоду и планы на выходные.

Я положила трубку.

И.… ничего не сделала.

Нет, вы меня неправильно поняли. Я не впала в ступор и не начала судорожно перебирать в голове свои возможные косяки. Просто у меня есть железное правило: если кто-то говорит «срочно», это не значит, что нужно бежать, сшибая двери. Это значит, что нужно действовать с умом. А ум в моём случае подсказывал: сначала — отчёт.

Я открыла почту, прикрепила файл, который только что закончила с таким блеском, что в него можно было смотреться как в зеркало, и нажала «отправить». Пусть прочитает, пока я иду. Так у нас обоих будет больше информации для разговора. И, что важнее, у меня будет преимущество.

Только после этого я позволила себе взглянуть в зеркало.

Оно висело на внутренней стороне дверцы шкафа, и я его очень любила. Не потому, что я тщеславная (ладно, чуть-чуть), а потому что коммерческий директор не имеет права выглядеть так, будто его разбудили посреди ночи и погнали сдавать квартальный отчёт. Я внимательно оглядела себя: волосы лежат идеально (спасибо утренним двадцати минутам и качественной укладке), стрелки на глазах — ровные, как мои графики, блузка сидит безупречно, и даже воротник не намекает на то, что я только что уминала сырники с такой страстью, что могла бы сняться в рекламе.

Взгляд в зеркале был именно такой, какой нужен: спокойный, уверенный, с лёгкой искоркой «я знаю, что делаю, и отчёт у меня, кстати, тоже».

— Выглядишь как коммерческий директор, — сказала я своему отражению. Отражение согласно кивнуло и добавило: — Иди уже, не заставляй шефа нервничать.

Я подошла к двери шефа, и сначала поздоровалась с Дашей. Секретарша оторвала взгляд от монитора и посмотрела на меня с тем самым выражением, которое я называю «ну ты там поаккуратнее». Мы с ней в хороших отношениях — я иногда угощаю её кофе, она иногда предупреждает меня, если шеф не в духе. Но сегодня она просто пожала плечами: «Заходи, всё нормально».

Я открыла дверь.

Анатолий Николаевич сидел за своим огромным столом из массива дуба, который, кажется, старше меня лет на тридцать, и уставился в монитор. Его брови были слегка сдвинуты — та самая фирменная складка, которая у нормальных людей означает гнев, а у него означает режим глубокого чтения. Я уже изучила эту особенность за время работы. Когда он злится, его брови съезжаются в одну сплошную линию, а когда он просто вникает в цифры — они лишь слегка хмурятся, как бы говоря информации: «А ну-ка, полегче, давайте без фокусов».

Судя по всему, на экране был мой отчёт. И брови не прыгали, не дёргались, не собирались в грозную гармошку — значит, всё в порядке. Более того, я готова была поспорить на свою следующую премию, что внутри он уже довольно кивает.

— Анатолий Николаевич, здравствуйте, — произнесла я голосом, в котором было ровно столько уверенности, сколько нужно для приветствия начальника, и ни капли больше.

Он махнул рукой: мол, садись, не стой как на приёме у врача. Не отрываясь от экрана, добавил:

— Садись, Эшли.

Я молча опустилась в кресло.

Тишина затянулась ровно настолько, чтобы я успела мысленно перебрать все возможные варианты развития событий. От «премия» до «переезжаем в филиал во Владивостоке». Но я держала лицо. Я же коммерческий директор, в конце концов. Мы не вздрагиваем при слове «срочно» и не дёргаемся, когда начальник молчит дольше трёх секунд.

И тут он откинулся на спинку кресла, сложил руки на груди и выдал:

— Отлично. Просто отлично…

Это «просто» он протянул так, будто смаковал дорогое вино. Я внутренне выдохнула. Моё. Отчёт. Похвалили. Не вслух, но по-своему, по-анатолий-николаевски. Это выше всяких премий, если честно. Ну, почти выше.

— Согласовал твой отчёт, запускай его, — он кивнул, как бы ставя галочку в своей голове. — А позвал я тебя по другому поводу. Сегодня мне поступило предложение. Очень привлекательное. Но, прежде чем в него влезать, хочу, чтобы ты с ним ознакомилась.

Я уже открыла рот, чтобы сказать что-то умное про синергию и стратегическое планирование, но тут дверь кабинета открылась, и на пороге возник...

Он.

Финансовый директор.

Артур Леонидович.

Я его, конечно, видела раньше. Мельком. На планёрках, в коридоре, на корпоративах, где он обычно стоял с бокалом минералки и делал вид, что ему безумно интересно, о чем говорят коллеги из бухгалтерии. Но вблизи, в свете кабинета шефа, он выглядел... ну, скажем так, не как типичный финансист.

Лет тридцать, высокий, стройный, тёмные волосы зачесаны назад, но не так, чтобы смахивать на офисного мачо из дешёвого сериала, а так, что хочется присмотреться. И глаза. В них было что-то. Я не могла сразу понять, что именно — то ли насмешка, то ли интерес, то ли он просто близорук и щурится. Но что-то там определённо водилось.

— Артур Леонидович, вы вовремя, — шеф даже не удивился, словно режиссировал этот вход. — Вам двоим необходимо ознакомиться с предложением. Сейчас я вышлю на почту. После вместе дадите обратную связь. Сколько времени вам требуется?

Он переводил взгляд с меня на финансового и обратно, как теннисный мячик на финальном матче.

Я решила, что пас за мной. Инициатива, знаете ли, штука полезная, особенно когда её никто не отнимает.

— Завтра в это время, — предложила я бодро, с мыслью, что у меня ровно сутки, чтобы изучить документ и выглядеть на все сто.

Но Артур Леонидович, этот разрушитель моих планов, слегка приподнял бровь — ту самую, которую я только что заметила и почему-то уже успела возненавидеть за её безупречную форму — и произнёс:

— Завтра в это время у меня совещание. Давайте так: Эшли, подойдите завтра после обеда ко мне. В спокойной обстановке согласуем «за» и «против», и потом предоставим данные Анатолию Николаевичу.

Всё сказано было так, словно он приглашал меня не на рабочий брифинг, а на чашку чая в английскую гостиную. Спокойно, уверенно, с лёгкой ноткой «я знаю, о чём говорю».

Шеф одобрительно кивнул, словно только этого и ждал.

— Завтра в семнадцать ноль-ноль жду вас двоих, — он уже потянулся к трубке, давая понять, что аудиенция окончена. И махнул рукой: свободны, голубки, работайте.

Я поднялась, внутренне усмехнувшись этому «голубки», и направилась к выходу. Спокойно, размеренно, без лишних эмоций. Даже думать ни о чём не успела — просто шла, прокручивая в голове, успею ли я ещё зайти в отдел продаж перед концом дня.

Но не тут-то было.

— Эшли, — голос Артура Леонидовича остановил меня уже в коридоре.

Я обернулась. Он стоял, чуть привалившись плечом к косяку, и смотрел на меня с выражением, которое я не могла расшифровать. Не как на коллегу. Не как на подчинённую. Скорее... как на загадку, которую хочется разгадать.

— Может, завтра пообедаем? — в его голосе появилась лукавая нотка, которая сразу отменила всю мою напускную невозмутимость. — За обедом и начнём дискуссию. Чем не место для стратегических совещаний?

Он улыбнулся. И тут я поняла, что попала.

Потому что улыбка у него была опасная. Такая, от которой у коммерческих директоров сбиваются все планы на квартал вперёд.

Я сделала мысленную паузу. С одной стороны — Артур Леонидович, финансовый директор. Тридцать лет. Высокий. Стройный. Тёмные волосы. И эти глаза, в которых определённо что-то водилось. С другой стороны — я о нём ничего не знаю. Женат? Не женат? Любит кофе с молоком или без? Смотрит футбол или сериалы? Вопросов было больше, чем в моём отчёте цифр.

Но, знаете, расширять кругозор просто необходимо. Особенно когда кругозор так привлекательно улыбается.

— Давайте начнём в обед, — ответила я, нацепив самую легкую, самую непринуждённую улыбку, которая должна была говорить: «Я соглашаюсь исключительно из рабочих соображений, и ничего личного, господин финансовый директор».

Судя по тому, как блеснули его глаза, он мою улыбку прочитал с точностью до наоборот.

— Отлично, — сказал он, и в голосе снова проскользнуло то самое лукавство. — Я зайду.

Он развернулся и направился в сторону своего кабинета — широкими шагами, уверенно, с лёгкой расслабленностью человека, который только что поставил шах и мат, даже не начав партию.

А я.… я поплыла.

Нет, буквально. Ноги понесли меня в сторону моего кабинета, а голова устроила там небольшой междусобойчик. Потому что, что это только что было? Рабочий обед? Деловая встреча? Или... нет, не надо, Эшли, соберись, ты коммерческий директор, у тебя отчёт, графики, план на следующий квартал, и нет времени отвлекаться на...

Но глаза. У него глаза.

Я зашла в свой кабинет, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, переводя дыхание. Сырники, отчёт, шеф, Артур Леонидович, обед, глаза, лукавая улыбка, «я зайду» ...

— Эшли, — сказала я себе шёпотом, как нашкодившая школьница, — ты взрослая женщина. Коммерческий директор. Ты подписываешь контракты на миллионы. Ты не имеешь права таять от чьей-то улыбки.

Я прошла к своему столу, села в кресло и уставилась на экран ноутбука, где уже мигало уведомление о новом письме от шефа. Предложение. Вот о чём нужно думать.

Я открыла письмо, сделала глубокий вдох и начала читать.

Но где-то на втором абзаце поймала себя на мысли, что смотрю сквозь строчки и размышляю, что надеть завтра на обед.

В смысле — на деловую встречу.

Исключительно деловую.

Я вздохнула, откинулась на спинку кресла и позволила себе маленькую, почти незаметную улыбку.

Кажется, завтрашний обед обещает быть интереснее любого контракта.

Глава 2

Вечером я переступила порог своей квартиры, и не снимая туфель (да, знаю, варварство, но они такие удобные, что грех их снимать раньше времени), направилась прямиком в гардеробную.

Моя гардеробная — это отдельная вселенная, которая, если честно, заслуживает отдельного бюджета, и возможно, собственного штата сотрудников. Здесь всё разложено по цветам, сезонам, и не смейтесь, по степени амбициозности наряда. Есть полка «для подписания контрактов» — там всё строгое, чёрное, с намёком на несгибаемую волю. Есть полка «для презентаций» — там чуть мягче, но с акцентами, которые говорят «я знаю, о чём говорю». А есть вешалка «на всякий случай, если захочется всех порвать» — туда я сегодня и направилась.

Я остановилась перед белым костюмом.

Он висел на отдельной плечевой, как королевский страж, и светился в полумраке гардеробной своей безупречной белизной. Этот костюм я купила в момент, когда подписала свой первый крупный контракт, и с тех пор он был моим тайным оружием. Он говорил: «Я здесь главная, но я не злая. Просто у меня всё схвачено».

Я сняла его, приложила к себе перед зеркалом и прищурилась. Хорошо. Очень хорошо. Но нужно что-то, что добавит перчинки. Что-то, что скажет: «Да, я в белом костюме, да, я коммерческий директор, и да, я знаю, как выглядят мои глаза, когда я смотрю на квартальный отчёт».

Мой взгляд упал на корсет.

Голубой. Небесно-голубой, с лёгким сатиновым блеском, который переливался при каждом движении. Я взяла его в руки, и в голове сразу сложилась картинка: белый пиджак, расстёгнутый ровно настолько, чтобы этот корсет выглядывал небрежно-элегантно, и серьги.

О, серьги.

Я открыла шкатулку, которая стояла на самом видном месте, и достала их. Голубые камни, оправленные в серебро, свисали с тонких цепочек и ловили свет так, что казалось, внутри каждого камня живёт маленький осколок неба. Я приложила их к уху и посмотрела на себя в зеркало.

Мои глаза. Те самые, которые я иногда ловлю в отражении и думаю: «Ну, с такой внешностью тебе простительно быть немножко амбициозной». Голубые, с тёмным ободком, которые на солнце становятся почти прозрачными. Эти серьги подчёркивали их идеально. Будто кто-то специально подбирал камни под цвет моей радужки.

Я улыбнулась своему отражению. Не просто улыбка — а та, которой я улыбаюсь, когда понимаю, что выиграла партию, ещё не сделав первый ход.

— Завтра будет хороший день, — сказала я зеркалу. Зеркало согласно сверкнуло.

Я повесила костюм на дверцу шкафа, чтобы утром не тратить время на поиски, и тут мой взгляд упал на спортивную сумку. Чёрную, видавшую виды, с засохшим пятном от тонера где-то на боку (это отдельная история про неудачный удар и лопнувшую бутылку). Сумка, которая пахла потом, победой и иногда — моей кровью.

Моё хобби. Оно, как и я сама, не из простых.

Я перекинула сумку через плечо, и этот жест мгновенно переключил меня из режима «коммерческий директор» в режим «сейчас я кому-то покажу, где раки зимуют». Дома я оставляю папки с отчётами, в зале я оставляю всё остальное. Стресс, амбиции, желание кому-то что-то доказать. И иногда — синяки. Но это уже детали.

Зал встретил меня запахом кожи, пота и чего-то неуловимо мужского. Я люблю этот запах. Он честный. Здесь никто не притворяется, никто не строит из себя того, кем не является. Ты либо умеешь держать удар, либо нет. И никакой пиджак тебе не поможет.

Я поздоровалась со всеми, кого встретила по пути. С администратором Леной, которая всегда улыбается так, будто я принесла ей цветы, а не грязные бинты. С парнем на ресепшене, который провожал меня взглядом, явно вспоминая, как в прошлый раз я чуть не сломала грушу. С парой новичков, которые смотрели на меня с уважением пополам с ужасом — я знаю этот взгляд, меня он только подстёгивает.

Зал для бокса оказался почти пустым. Тренер был один. Владимир Семёнович, мужчина лет пятидесяти с руками, которые помнят больше боёв, чем я — отчётов. Он стоял в центре ринга, скрестив руки на груди, и ждал меня.

Я люблю заниматься один на один. Не потому, что я не командный игрок (хотя, если честно, командный игрок из меня так себе). А потому что в группе со мной происходит странная метаморфоза. Я начинаю выпендриваться.

Нет, правда. Стоит только оказаться в кругу других девушек, которые бьют грушу чуть медленнее или дышат чуть тяжелее, как во мне просыпается что-то первобытное. Я начинаю показывать, на что способна. Я побеждаю всех. Сначала по очкам, потом — по взглядам. А потом никто не хочет со мной заниматься. Потому что, знаете, мало кому нравится, когда двадцатитрехлетняя девушка в перчатках выносит всех на ринге с улыбкой до ушей.

— Эшли, поспеши, — голос тренера разнёсся по залу, и в нём была та нотка, от которой у меня зачесались кулаки.

Я машинально глянула на часы, висящие над входом. Семь пятнадцать. Я пришла ровно в семь пятнадцать, как и договаривались. Ни секундой позже.

— А что за спешка? — я бросила сумку на скамейку и начала разматывать бинты, готовясь к привычному ритуалу. — Я же вовремя.

Владимир Семёнович улыбнулся. А когда этот человек улыбается, это обычно означает одно из двух: либо он придумал новое упражнение, от которого завтра я не смогу поднять руки, чтобы подписать договор, либо он собрался меня убить. Иногда — и то, и другое одновременно.

— Есть одно упражнение, которое хочу с тобой попробовать, — сказал он, и в его глазах блеснул тот самый огонёк, который я называю «сейчас будет весело».

Я замерла с бинтами в руках. Внутри всё ёкнуло — тем приятным, предвкушающим ёканьем, которое бывает перед чем-то новым. Перед контрактом, который может изменить всё. Перед обедом, который обещает быть не только деловым. Перед упражнением, которое сделает меня сильнее.

— О, — я улыбнулась, чувствуя, как адреналин начинает разгонять кровь. — Я быстро.

И поспешила.

Бинты полетели в сторону, руки задвигались быстрее, чем я обычно обрабатываю входящую корреспонденцию. Потому что, когда тренер говорит «есть одно упражнение», это не предложение. Это вызов. А я, как вы уже поняли, на вызовы отвечаю только одним способом: «Давайте, я готова».

Пока я наматывала бинты на кулаки, в голове уже прокручивался план на завтра. Белый костюм. Голубой корсет. Серьги. Обед с Артуром Леонидовичем, который смотрит так, будто я — финансовый отчёт, который хочется изучить досконально. А потом — этот зал, тренер и новое упражнение, которое сделает меня ещё сильнее.

Я люблю свою жизнь. Люблю, когда она состоит из контрастов. Строгие кабинеты и пыльные ринги. Деловые переговоры и боксёрские перчатки. Взгляды коллег, которые косятся, и взгляды мужчин, которые обещают что-то большее.

И знаете что? Я справляюсь со всем этим. Потому что я — Эшли. Девушка, которая умеет подписывать контракты и держать удар. Которая выбирает белый костюм и приходит на тренировку вовремя, даже если тренеру кажется, что я опаздываю.

Я намотала последний слой бинта, сжала кулак, проверяя натяжение, и посмотрела на Владимира Семёновича.

— Я готова, — сказала я.

И это было правдой.

Готова к упражнению. Готова к завтрашнему обеду. Готова к тому, что жизнь подкидывает мне вызовы один за другим, а я только улыбаюсь и говорю: «Давайте, я быстро».

Потому что быстро — это моё второе имя. Быстро взлететь по карьерной лестнице. Быстро найти общий язык с шефом. Быстро надеть бинты и выйти на ринг. И, возможно, быстро понять, что за лукавая улыбка скрывается за глазами финансового директора.

Но это уже завтра.

А сейчас — ринг, тренер и новое упражнение.

Я шагнула вперёд, чувствуя, как каждый мускул в моём теле говорит: «Ну наконец-то».

Я практически сползла с ринга, цепляясь за канаты с такой страстью, будто от этого зависела моя жизнь. Потому что, знаете, когда тренер говорит «давайте попробуем новое упражнение», это всегда звучит как приглашение на чашку чая. А на деле оказывается, что тебя решили проверить на прочность, как новый сплав в авиастроении.

Новая техника оказалась той ещё зверюгой. Владимир Семёнович смотрел на мои попытки овладеть ею с выражением лица скульптора, который видит в куске мрамора будущий шедевр, а кусок мрамора пока что просто хочет упасть и не вставать. Но я — не тот материал, который сдаётся. Я била, уворачивалась, снова била, падала, вставала и снова била. И где-то к концу часа я поймала тот самый ритм, когда тело перестаёт думать и начинает чувствовать. Когда удар идёт не от плеча, а откуда-то из глубины, где живёт та самая Эшли, которая не умеет проигрывать.

Час. Всего час. А казалось, что я прошла через семь кругов ада, и на восьмом решила задержаться, потому что там было весело.

Я была мокрая. Не просто вспотевшая, а мокрая как губка, которую забыли на кухне и случайно выжали через мясорубку. Волосы прилипли к лицу, бинты пропитались насквозь, а футболка приобрела такой цвет, который в природе встречается только на дне океана. Но мои губы растягивались в улыбке, которую невозможно было сдержать, даже если бы от этого зависел мой квартальный бонус.

— Довольна? — спросил Владимир Семёнович, вытирая лицо полотенцем. Он, кстати, тоже выглядел так, будто только что пережил небольшую катастрофу. Я его хорошо потрепала. Я вообще люблю потрепать тренера — это единственный мужчина в моей жизни, которому можно дать в полную силу и не извиняться.

— Безумно, — выдохнула я, стягивая перчатки.

— Тогда в среду повторим.

Я закатила глаза, но внутри всё ликовало. В среду, значит я ещё жива. И даже готова к продолжению.

Я спустилась с ринга, и ноги у меня немного подкашивались, но это была приятная слабость — та, которая говорит: «Ты сделала это, девочка». Я направилась в душевую, оставляя за собой мокрые следы на полу, которые, кажется, могли бы соперничать с Ниагарским водопадом.

Душевая в нашем клубе — это отдельный вид терапии. Кабинки небольшие, но вода в них такая горячая и такая мощная, что, кажется, способна смыть всё: и усталость, и сомнения, и даже косые взгляды коллег, которые до сих пор не могут привыкнуть к моему возрасту в кресле коммерческого директора.

Я встала под струи, и вода обрушилась на меня, как маленькое, но очень тёплое цунами.

Я закрыла глаза, чувствуя, как каждая клеточка моего тела начинает потихоньку возвращаться к жизни. Сначала руки, которые ещё помнили вибрацию ударов. Потом плечи, которые, кажется, решили устроить забастовку и требовали немедленной капитуляции. Потом голова...

И тут в голове зашумело.

Этот шум я знаю. Он появляется не после тренировки и не после тяжёлого дня в офисе. Он приходит, когда меня ждет совсем другая работа. Это особенный звук. Тот, который зовёт меня на совсем другую работу. Ту, о которой никто не знает. Ту, что забирает у меня столько энергии, сколько не забирают даже самые сложные переговоры с самыми вредными партнёрами.

Я стояла под водой, смотрела, как капли стекают по моим рукам, и вдруг чётко, ясно, без всяких сомнений поняла одну вещь.

Завтрашний обед. Белый костюм. Голубой корсет. Серьги, которые так идеально подходят к моим глазам.

Всё это останется дома.

Потому что я не успею. Я не успею наполнить свой заряд на сто процентов.

Эта другая работа — она не спрашивает, есть ли у меня планы. Она не смотрит на мой календарь и не интересуется, удобно ли мне. Она просто приходит и забирает всё. Всю энергию, все силы, весь тот блеск, который я планировала продемонстрировать финансовому директору с его лукавой улыбкой и глазами, в которых что-то определённо водится.

Я выключила воду и стояла в душевой кабинке, голая, мокрая, уставшая, но с кристально ясной головой.

Завтра я не буду выглядеть так, как планировала. На мне не будет белого костюма, который кричит «я здесь главная». Не будет корсета, который добавляет перчинки. Не будет серёжек, которые делают мои глаза небесными.

Завтра я, возможно, вообще не буду похожа на себя — ту самую Эшли, которая подписывает контракты и заставляет коллег завидовать молча.

Но знаете что?

Я вышла из душа, обернула полотенце вокруг тела и посмотрела на своё отражение в запотевшем зеркале. Оттуда на меня смотрела девушка с мокрыми волосами, раскрасневшимся лицом и глазами, в которых всё ещё горел тот самый огонь.

— Эшли, — сказала я своему отражению, — ты коммерческий директор в двадцать три. Ты сегодня освоила технику, от которой у твоего тренера до сих пор трясутся руки. Ты справляешься с отчётами, с коллегами, с шефом, который вызывает «срочно» и заставляет твоё сердце пропускать удар.

Ты справишься и с этим.

Я провела ладонью по зеркалу, стирая с него капли, и улыбнулась. Не той лукавой улыбкой, которую я готовила для Артура Леонидовича. А другой. Той, что появляется, когда ты принимаешь сложное решение и понимаешь, что всё будет хорошо.

Да, завтра я буду не в белом костюме. Да, я не буду выглядеть так, как планировала. И да, эта другая работа заберет у меня слишком много сил, чтобы я могла блистать на обеде.

Но я всё равно пойду на этот обед. Потому что я — Эшли. Потому что я умею держать удар в любом смысле этого слова. И потому что, чёрт возьми, если уж мне суждено знакомиться с финансовым директором в неидеальный день, значит, он увидит меня настоящую.

А настоящая я, как вы уже поняли, не всегда в белом костюме. Иногда я в боксёрских перчатках. Иногда — мокрая как губка. Иногда — с синяками, которые не спрячешь под тональным кремом. Но всегда — с горящими глазами. И с чувством, что даже самый сложный вызов — это просто ещё одна возможность доказать себе: я могу.

Я начала собираться, на ходу прикидывая, что надеть завтра вместо белого костюма. Что-то, что не требует идеального заряда. Что-то, что позволит мне выглядеть достойно, даже если внутри я буду чувствовать себя губкой, которую только что отжали в третий раз.

Главное, чтобы Артур Леонидович не заметил, что сегодня я не на все сто. Или заметил. Может, это даже лучше. Пусть знает, с кем имеет дело.

Я улыбнулась своим мыслям и направилась к выходу, чувствуя, как по телу разливается та самая усталость, которую невозможно спутать ни с чем. Усталость после хорошей тренировки. После хорошей работы. После жизни, которая никогда не даёт мне заскучать.

Глава 3

Я переступила порог квартиры и скинула спортивную сумку туда, где она обычно приземляется — прямо на пуфик в прихожей, потому что вешать её на крючок мне всегда лень, а пуфик уже смирился со своей судьбой.

Дом встретил меня тишиной. Не той давящей, от которой хочется включить телевизор и сделать фон, а той, правильной, которая говорит: «Ты в безопасности, можешь снять маску коммерческого директора, можешь перестать улыбаться, можешь быть собой».

Я прошла в спальню и открыла шкаф. Руки сами потянулись к тому самому спортивному костюму. Серый, мягкий, такой удобный, в нём хочется жить, работать, подписывать контракты, и возможно, даже выходить замуж. Но сегодня у него другая миссия.

Я натянула его на себя, и ткань обняла тело, как старый друг, который знает все твои слабые места и ни за что их не выдаст. В этом костюме я просто Эшли. Та, которая умеет делать то, о чём другие даже не догадываются.

Я забралась на кровать.

Моя кровать — это отдельная вселенная. Огромная, с бельём, которое пахнет лавандой. На ней помещаюсь я, мои мысли, мои страхи, мои амбиции и ещё человек пять, если вдруг решу устроить совещание в неформальной обстановке. Но сегодня на ней буду только я.

Я села в позу лотоса. Закрыла глаза и замерла. И тут же меня накрыло: вода. Я забыла про воду. Открыла глаза, сползла с кровати и направилась на кухню.

На столе уже стоял мой стакан — высокий, прозрачный, с забавной надписью «Я не волшебник, я только учусь». Подарок от Инги, которая до сих пор думает, что это шутка. Если бы она знала...

Я налила воду. Добавила витамины. Шипучие, оранжевые, которые превращают обычную воду в нечто, напоминающее элексир из фантастических фильмов. Я смотрела, как пузырьки поднимаются к поверхности, лопаются, наполняют стакан жизнью, и думала о том, что это, наверное, единственный «волшебный напиток» в моём арсенале.

Я поставила стакан на тумбочку рядом с кроватью, чтобы он был под рукой. Когда я вернусь — а я вернусь, я всегда возвращаюсь, — этот элексир поддержит меня. Не так, как кофе по утрам, и не так, как энергетики в период сдачи отчётов. По-другому. Он вернёт меня из состояния «между» в состояние «здесь». Сейчас же он будет стоять и ждать.

Я снова забралась на кровать. Снова села в позу лотоса. И тут мой взгляд упал на кроссовки.

Кроссовки. Мои верные спутники.

Они стояли у кровати, аккуратно поставленные, с развязанными шнурками. Удобные, разношенные, с идеальной подошвой, которая не скользит ни на одном покрытии. Я купила их два года назад, и с тех пор они стали моим обязательным ритуалом. Потому что, знаете, перемещаться между мирами босиком — это, конечно, романтично. Но когда ты возвращаешься, а твои ноги покрыты мозолями, потому что ты полчаса бегала на чём-то, что в нашем мире называется «пол», а в том — «поверхность, которую лучше не трогать», романтика заканчивается очень быстро.

Опыт. Всё приходит с опытом.

Я надела кроссовки. Затянула шнурки одним привычным движением. Постучала носком об носок — проверка, всё ли на месте.

В этом деле я тоже уже опытная. Очень опытная. Но, как говорится, кого выбрала Вселенная, того и нагрузила. А она, видимо, решила, что у меня крепкие плечи.

Я выпрямила спину. Руки положила на колени ладонями вверх — так энергия течёт лучше. Глубоко вдохнула. Выдохнула. Ещё раз.

Всё. Я готова.

Я закрыла глаза и начала считать.

Сто. Девяносто девять. Девяносто восемь.

Цифры падали одна за другой, и с каждой из них мир вокруг начинал меняться. Я чувствовала это каждой клеточкой — то самое знакомое, почти родное ощущение, когда реальность начинает вибрировать на другой частоте.

Девяносто семь. Девяносто шесть. Девяносто пять.

Я погружалась глубже, и перед закрытыми глазами начал разгораться свет. Не тот, что от лампы или солнца. Другой. Живой. Дышащий.

Красный.

Он пришёл первым — горячий, пульсирующий, как сердцебиение перед боем на ринге. Я прошла сквозь него, и он остался где-то позади, согревая, но не обжигая.

Оранжевый.

Тёплый, как первый луч солнца, который пробивается через шторы, когда ты не хочешь просыпаться, но всё равно встаёшь, потому что у тебя дела.

Жёлтый.

Яркий, почти ослепительный. Цвет моих серёжек, которые сегодня остались в шкатулке. Цвет энергии, которая переполняет меня в хорошие дни.

Зелёный.

Спокойный. Цвет листвы за окном моего кабинета, на которую я иногда смотрю, когда думаю, что никто не видит. Цвет жизни.

Голубой.

Мягкий, как вода в душевой после тренировки. Цвет моих глаз, которые сейчас, наверное, стали почти прозрачными.

Синий.

Глубокий. Бесконечный. Как океан, в котором можно утонуть, если не знать дороги.

Фиолетовый.

Таинственный. Цвет сумерек, когда день уже кончился, а ночь ещё не началась. Цвет того самого «между», где я чувствую себя как дома.

Белый.

Он вспыхнул внезапно, затопив всё вокруг. Белый — это не цвет. Белый — это отсутствие всех цветов и одновременно их присутствие. Белый — это чистый лист, на котором можно написать что угодно. Белый — это дверь.

И в следующую секунду — вспышка.

Не та, от которой закрываешь глаза и думаешь «ой, что это было». А та, после которой понимаешь: ты уже не там. Ты уже здесь.

Я открыла глаза.

Или не открыла. В этом месте слова «открыть» и «закрыть» теряют смысл, потому что здесь ты видишь не глазами. Ты видишь всем собой.

Я оказалась там.

Там, куда приходят души после смерти в материальном мире.

Я знаю это место. Я бывала здесь много раз. Но я, как вы уже поняли, не совсем обычный человек.

Это место не похоже ни на что земное. Здесь нет стен, нет пола, нет потолка. Здесь есть только пространство — бесконечное, дышащее, живое. И души. Множество душ. Они парят здесь, как светлячки в летнюю ночь, своей историей, своей незаконченной песней.

Да, вот и мой секрет. Мой дар. Или моё проклятие — зависит от того, в какой день спросить.

Я перемещаюсь в мир после смерти.

Я возвращаю обратно души в материальный мир.

Если смерть ошиблась.

Представляете? Смерть. Та самая Смерть с большой буквы, которая кажется такой незыблемой, такой окончательной. И она ошибается. И тогда чья-то душа оказывается здесь, хотя должна быть там, среди живых.

А я — та, кто возвращает их обратно.

Я — проводник. Я — корректор ошибок. Я — тот самый человек, который говорит Смерти: «Извините, но вы не правы. Этому человеку ещё рано».

Так я отвлеклась.

Это здесь легко — отвлечься. Мысли текут иначе, время течёт иначе, само течение бытия здесь подчиняется другим законам. Но я уже научилась держать фокус. Как в боксе. Как в отчётах. Как в жизни.

Пока я считала и прыгала по цветам — красный, оранжевый, жёлтый, зелёный, голубой, синий, фиолетовый, белый, вспышка, — ко мне пришёл образ.

Он возник не перед глазами — внутри. Как картинка, которая проявилась на фотобумаге, когда ты опустил её в проявитель.

Кого-то, кого нужно вернуть.

Я не сразу разглядела детали. Сначала только смутный силуэт, намёк на форму, на присутствие. Но я уже знала: это задание. Мне пришёл заказ.

А потом проступили цифры.

Цифры откуда. Координаты.

Я смотрела на эти цифры, чувствуя, как внутри всё собирается в пружину. Знакомое ощущение. Такое же, как перед выходом на ринг. Как перед важной встречей с шефом. Как перед тем, как надеть белый костюм и сказать себе: «Ты справишься».

Я сидела в позе лотоса, в сером спортивном костюме, в кроссовках, рядом со стаканом воды с витаминами, который ждал моего возвращения. Я была дома. И одновременно я была там, куда души приходят после смерти.

И передо мной был образ. И цифры. И задание.

Я сделала глубокий вдох — там, где я сейчас находилась, это было больше похоже на движение души, чем на движение лёгких, — и прошептала:

— Ну что ж. Приступим.

Ты просто делаешь свою работу. Ты всегда делаешь свою работу. Даже если эта работа — спасать тех, кто должен жить. Это моя жизнь. Она необычная. Она сложная. Она забирает у меня все силы, а иногда и больше.

Но знаете что?

Я бы не променяла её ни на какую другую.

Потому что в этой жизни я — Эшли. Я сосредоточилась на образе, на цифрах, на том, что мне предстояло сделать.

И шагнула вперёд.

Туда, где начинается самое интересное.

Здесь всё и все — серые.

Я не преувеличиваю. Серые — это не метафора, не поэтическое сравнение и не моё мрачное настроение после тяжёлой тренировки. Люди здесь серые, как будто их выкрасили одной краской из одного огромного баллончика. Здания серые. Перрон серый. Небо — если это можно назвать небом — серое. Даже воздух, если его можно потрогать, наверное, тоже серый.

Я стою среди них, и я точно такая же.

Даже если бы я надела свой самый лучший белый костюм, тот самый, который висит в гардеробной и ждёт своего часа, он здесь был бы серым. Мой голубой корсет, который так идеально подходит к моим глазам? Серый. Серьги с голубыми камнями, которые ловят свет и заставляют мужчин замирать на полсекунды дольше положенного? Серые. Всё, что имеет цвет в моём мире, здесь превращается в оттенок старой дорожной пыли.

Я иду по перрону.

Ноги двигаются сами — я уже знаю эту дорогу. Сколько раз я здесь была? Десять? Двадцать?

Я поднимаю глаза к табло. Оно висит над перроном, огромное, старомодное, с буквами, которые мерцают ровным, спокойным светом. Никаких тебе ярких огней, никакой рекламы, никакой бегущей строки с новостями. Только расписание. Только направления. Только цифры и слова, которые имеют значение.

Необходимый поезд прибывает по правой стороне.

Я встаю в очередь. Если это можно назвать очередью. Люди стоят, не толкаясь, не перешёптываясь, не глядя друг на друга. Они просто стоят. У всех одно выражение лица. Точнее — его отсутствие. Ни радости, ни грусти, ни ожидания, ни сожаления. Они просто ждут. Поезда. Чего-то ещё. Может быть, сами не знают чего.

Я смотрю на них, и в который раз думаю: а я здесь выгляжу так же? У меня тоже это серое лицо, на котором ничего не написано? Или во мне всё ещё теплится тот самый огонь, который не может погасить даже это место?

Поезд подходит.

Тихо. Бесшумно. Даже ветерка не было. Или здесь просто не ощущается ничего. Здесь всё по-другому. Даже физика — и та сдаётся и уходит в отпуск на неопределённый срок.

Двери открываются. Я захожу в вагон.

Внутри — то же самое. Серые сиденья, серые поручни, серые люди, которые сидят или стоят, глядя в одну точку. Я нахожу место у окна и смотрю на то, что проплывает мимо. Но там тоже серость. Бесконечная, безразличная, всепоглощающая.

Две станции. Всего две. Я считаю про себя, чтобы не потерять счёт. Здесь легко потеряться. Не в пространстве — в себе. Когда всё вокруг одинаковое, когда нет ни одного яркого пятна, чтобы зацепиться взглядом, мозг начинает сдаваться. Он говорит: «Эшли, а может, ну его? Может, останемся здесь? Тут спокойно. Никто не косится, не требует отчётов, не вызывает срочно к шефу. Тут хорошо».

Но я знаю, что это обман. Это самый коварный обман, который только может быть.

Я выхожу на второй станции. Моей станции. И направляюсь к виадуку.

Он висит в воздухе — мост, который ведёт в никуда. Или в куда-то. В зависимости от того, с какой стороны смотреть. Под ним — пустота. Не темнота, не бездна, а именно пустота. Такое место, где нет ничего. Даже серости.

Я иду по виадуку быстрее. Осталось совсем немного. Мне нужно успеть.

Здесь есть правило. Одно единственное, но железное. Если я попаду в ту дверь — ту, что в конце этого моста, — я не знаю, что там. Никто не знает. Даже те, кто старше, даже те, кто опытнее. Никто не возвращался оттуда, чтобы рассказать.

А я знаю одно: оттуда дороги обратно нет.

Совсем. Никакой. Ни через позу лотоса, ни через счёт от ста, ни через все цвета радуги. Только в один конец. И найдут моё бездыханное тело на кровати. В сером спортивном костюме, в кроссовках для перемещения, с недопитым стаканом воды с витаминами на тумбочке. Молодую, красивую, успешную, которой уход в двадцать три года стал для всех загадкой.

«Отчего же она умерла?» — будут спрашивать коллеги, делая вид, что им не всё равно. Инга будет плакать. Шеф скажет что-нибудь дежурное про светлую память. Артур Леонидович... ну, Артур Леонидович, наверное, удивится, что обед так и не состоялся.

И никто никогда не узнает правды. Потому что кто поверит, что коммерческий директор перемещалась между мирами и просто ошиблась дверью?

Я ускоряю шаг. Сердце — если оно здесь вообще есть — начинает биться чаще. Ноги в моих верных кроссовках ступают по серому металлу виадука, и я чувствую каждый шаг. Это хорошо. Значит, я ещё здесь. Значит, я ещё могу вернуться.

И тут я его вижу.

Он стоит у перил. Один. Такой же серый, как и все. Но я знаю, что он не такой. Потому что я вижу то, что не видят другие. В нём есть свет. Слабый, едва заметный, но есть. Тот самый, который говорит: «Я ещё не закончил. Мне рано. Верните меня обратно».

Это он. Тот, кого я должна вернуть.

Я подхожу ближе, и образ, который пришёл ко мне во время счёта, складывается в живого человека. Мужчина. Лет сорока, наверное. Обычный, не герой, не злодей. Просто человек, который оказался не в том месте не в то время. Или Смерть сегодня невнимательна. Или у неё аврал, и она перепутала наряды.

Теперь остаётся самое важное.

Я не могу просто взять его за руку и повести. Здесь так не работает. Здесь нужно действовать иначе. Я должна сделать так, чтобы он пошёл со мной, сам. Не осознавая, не сопротивляясь, просто — поверив.

Я смотрю на него, и в моей голове уже складывается план. Я знаю, что делать. Я делала это много раз.

Я делаю шаг вперёд. Ещё один. Ещё.

Теперь мы стоим рядом. Он даже не смотрит на меня. Он смотрит в пустоту, которая расстилается под виадуком. В ту самую пустоту, которая манит, обещает покой, тишину, отсутствие отчётов, дедлайнов и косых взглядов коллег.

— Вам не туда, — говорю я. Голос здесь звучит странно — глухо, как будто я говорю в подушку. Но он слышит. Он поворачивает голову и смотрит на меня. В его глазах — ничего. Абсолютная пустота.

— Вам нужно на ту сторону, — я киваю в направлении, откуда пришла. В направлении поезда. В направлении жизни. — Поезд уже подходит.

Он молчит. Здесь все молчат. Но я знаю, что внутри него, глубоко-глубоко, там, где ещё остался свет, есть желание вернуться. Всегда есть. Даже если кажется, что нет.

Я не давлю. Не тороплю. Я просто стою рядом, спокойная, уверенная, такая же серая, как и он. И жду.

Это самое сложное в моей работе. Не прыгать по цветам. Не считать от ста. Не находить нужную душу среди тысяч серых. А ждать. Ждать, когда внутри человека, который уже почти ушёл, проснётся то самое, человеческое. Желание жить. Страх умереть. Любовь к тем, кто остался. Неоконченное дело. Недопитый кофе.

В его глазах что-то меняется. Совсем чуть-чуть. Моргнуть — и не заметишь. Но я замечаю. Я всегда замечаю.

— Поезд, — повторяю я мягко. — Вам на него.

Он делает шаг. Один. Потом второй.

Я разворачиваюсь и иду рядом. Не касаясь, не подталкивая. Просто — направляя.

Мы идём обратно по виадуку. К станции. К поезду. К жизни.

Шаг за шагом, метр за метром, и с каждым из них я чувствую, как время — если оно здесь вообще существует — начинает ускоряться. Не в мою пользу. Оно всегда ускоряется не в мою пользу в самый ответственный момент. Как в тот раз, когда я опаздывала на подписание контракта, а лифт решил устроить забастовку. Или, когда шеф вызвал «срочно», а я только что сняла каблуки.

Теперь важный шаг.

Самый важный.

Я иду за ним, держусь на расстоянии вытянутой руки. Не слишком близко — спугну. Не слишком далеко — не успею. Я уже знаю, что делать. Я делала это много раз. Но каждый раз — как в первый. Потому что каждый раз — другой человек, другое место, другой момент. И стражи. О, стражи — это отдельная песня. Или не песня, а скорее, опера в трёх актах с плохим концом, если ты не успеешь.

Мне необходимо толкнуть его.

Вовремя.

Не раньше, не позже. В ту самую секунду, когда звук между поездами — тот самый, неуловимый, почти мистический — станет мостом между здесь и там. Между серостью и цветом. Между смертью и жизнью.

Мы стоим на станции.

Я — сзади него. Вплотную. Чувствую — нет, не чувствую, здесь нет ощущений — понимаю, что он вот-вот. Что поезда уже близко. Что стражи уже зашевелились там, на периферии, чуя неладное.

Я вся — сосредоточение.

Каждая клеточка моего серого тела натянута как струна. Я вслушиваюсь в тишину. Потому что здесь, в этом месте, звук — это не то, что ты слышишь ушами. Звук здесь — это то, что ты чувствуешь всем собой. Вибрация, которая рождается где-то глубоко, в самом центре этого мира, и поднимается вверх, через платформы, через рельсы, через серый воздух.

Я жду.

Но тут — тишина.

Абсолютная. Глухая. Такая, что, кажется, можно услышать, как сердце — если оно здесь есть — бьётся где-то в горле.

И секунда пошла.

Я знаю эту секунду. Она всегда приходит неожиданно. Ты ждёшь, вслушиваешься, напрягаешь все свои внутренние локаторы, а потом — раз! — и она здесь. И ты должен действовать, не думая. Потому что, если начнёшь думать, анализировать, прикидывать варианты — ты опоздаешь. А опоздание здесь стоит дороже, чем просроченный контракт. Намного дороже.

Я толкаю.

Не сильно — здесь не нужна сила. Здесь нужна точность. Рука ложится ему между лопаток, и я просто переношу вес. Он летит вниз. Без крика, без звука — здесь никто не кричит. Просто исчезает с платформы, как тень, которая вдруг решила, что ей больше не за кем следовать.

И я прыгаю.

С перрона. Вниз. В ту самую пустоту, где между рельсами, между поездами, между мирами, есть крошечная щель. Щель, которая ведёт домой.

Ещё момент.

Стражи.

Они всегда появляются в самый неподходящий момент. Как курьеры с важными документами, когда ты только налила себе кофе. Как звонок шефа, когда ты решила пообедать в тишине. Они чувствуют, когда кто-то пытается уйти. Они не любят, когда кто-то уходит. Особенно — с кем-то.

Я вижу их краем глаза. Тени, которые сгущаются на краю платформы. Они ещё далеко, но уже движутся. Быстро. Слишком быстро. Их руки — если это можно назвать руками — тянутся вниз, к нам. К тем, кто посмел нарушить правила.

Мне необходимо успеть вовремя.

Вовремя, чтобы поезда прошли. Вовремя, чтобы стражи не успели нас схватить. Вовремя, чтобы щель не закрылась.

Я спрыгиваю. Приземляюсь на корточки — спасибо тренировкам, Владимир Семёнович, вы даже не представляете, где мне пригождаются ваши уроки. Хватаю его за руку. Он всё ещё в том странном состоянии — ни здесь, ни там, ни жив, ни мёртв. Просто — тело, которое нужно доставить по адресу.

Я тащу его. Не просто так я хожу на тренировки. Хотя, наверное, я и без них была сильная. Но это я уже не узнаю. Да и не важно. Важно, что сейчас мои мышцы работают, как хорошо отлаженный механизм. Бинты на кулаках — в моём мире, в моём ринге — не прошли даром.

Мы между путями.

Я бегу, волоча его за собой. Рельсы под ногами — холодные, скользкие, чужие. Я чувствую их даже через подошву моих верных кроссовок. Или не чувствую — здесь вообще ничего не чувствуешь в привычном смысле. Но знаешь. Просто знаешь.

Поезда.

Они идут с обеих сторон. Я вижу их приближение. Сначала — далёкий свет, потом — гул, которого не слышишь, но который чувствуешь всем телом. Они несутся, огромные, серые, безжалостные. Между ними — крошечное пространство. Моё пространство. Моя щель.

Стражи уже на платформе. Я слышу их — нет, не слышу, но чувствую — их присутствие тяжелеет, давит, сжимает пространство. Они не хотят отпускать. Они никогда не хотят отпускать.

Я добегаю до середины. До того самого места, где, если верить моему внутреннему навигатору, проходит граница. Здесь и там. Жизнь и смерть. Серость и цвет.

Поезда проходят одновременно.

Справа и слева. Они несутся мимо, и между ними — этот невероятный, невозможный, единственный в своём роде звук. Грохот, который становится тишиной. Шум, который становится музыкой. Музыкой, которая открывает дверь.

Я бегу.

И считаю.

Один. Два. Три.

Стражи уже близко. Я чувствую их холод за спиной. Руки тянутся, чтобы схватить, остановить, удержать.

Четыре. Пять. Шесть.

Мои ноги — мои верные ноги, которые помнят и ринг, и бег по утрам, и каблуки, в которых я могу ходить часами — работают на пределе. Я тащу его, этого мужчину, который даже не знает, что его только что спасли. Который, возможно, никогда не узнает.

Семь. Восемь.

Я вижу свет. Не тот, серый, платформенный. А другой. Яркий. Тёплый. Живой. Он льётся откуда-то сверху, снизу, со всех сторон, и я знаю — это выход. Это моя кровать. Мой стакан с водой. Моя жизнь.

Девять.

И сила выталкивает меня.

Не толкает — выталкивает. Как пробку из бутылки шампанского. Как воздух из лёгких, когда ты слишком долго сидел под водой. Как меня из этого мира, когда я слишком задержалась.

Свет.

Сначала белый — тот самый, который я прошла по дороге сюда. Потом — цвета. Фиолетовый, синий, голубой, зеленый, желтый, оранжевый, красный. Они проносятся мимо, как вагоны встречного поезда, и я лечу сквозь них, чувствуя, как каждый цвет наполняет меня заново.

И я открываю глаза.

Я лежу на постели.

Ноги вытянуты — обычно я так и возвращаюсь. Как солдатик, которого поставили на место. Или как кукла, которую забыли сложить. Прямая, напряжённая, вся какая-то... чужая.

Потолок. Белый. Светильник, который я купила на распродаже и до сих пор радуюсь, что не прогадала. Шторы, слегка колышущиеся от открытого окна.

Я моргаю. Раз. Два.

Мои веки тяжёлые. Слишком тяжёлые. Как будто к каждому привязали по гире. Я открываю и закрываю глаза, проверяя: я здесь? Я точно здесь?

Про себя радуюсь. С дикой, неистовой радостью, которая рвётся наружу, но не может выйти. Потому что я — без эмоций. Тело ещё не вернулось. Оно здесь, физически, но та его часть, которая отвечает за чувства, за восторг, за облегчение, за «ура, я жива» — она всё ещё в пути. Где-то между цветами. Между серостью и домом.

Я лежу. Смотрю в потолок. Жду.

Через несколько минут — или через час, я не знаю, время сейчас течёт как хочет — я решаю, что пора. Нужно двигаться. Нужно напомнить телу, что оно живое.

Я стараюсь взять стакан с водой.

Моя рука поднимается медленно. Слишком медленно. Как будто я не Эшли, коммерческий директор, боксёр-любитель и спаситель душ, а древняя старуха, которая забыла, как пользоваться конечностями. Пальцы смыкаются вокруг стакана. Стекло — прохладное, гладкое, настоящее.

В моём теле нет сил.

Никаких. Абсолютно. Как будто я реально восстала из мёртвых. Как будто меня вытащили оттуда, где нет ничего, и бросили сюда, где есть всё. И моё тело пока не поняло, радоваться ему или бастовать.

Я подношу стакан к губам.

Первый глоток.

Вода. Обычная вода с витаминами, которые я добавила перед уходом. Но сейчас она кажется мне нектаром. Не просто водой — эликсиром жизни, амброзией, напитком богов.

Я пью с наслаждением. С насыщением. Каждый глоток я чувствую так, будто раньше никогда не пробовала воду. Прохлада, которая спускается по горлу вниз, в грудь, в живот. Вкус — лёгкий, чуть сладковатый, с едва уловимой кислинкой витаминов. Я ощущаю его кончиком языка, нёбом, всем своим пробуждающимся телом.

Ещё глоток. И ещё.

Я закрываю глаза и просто пью. И чувствую. Как вода наполняет меня, как клетки оживают, как кровь начинает течь быстрее. Как я возвращаюсь. По капле. По глотку. По кусочку.

Когда стакан пустеет, я ставлю его на тумбочку. Рука уже слушается лучше. Не идеально, но лучше.

Теперь — ванна.

Я поднимаюсь. Ноги дрожат. Хорошо, что кроссовки я так и не сняла — они держат, поддерживают, не дают упасть. Я иду в ванную комнату, держась за стены, как пьяная после корпоратива. Каждый шаг — маленькая победа. Каждый метр — путешествие.

Ванная встречает меня своим привычным запахом — лавандовое мыло, шампунь с кокосом, чуть-чуть хлорки из водопровода. Я включаю кран.

Вода течёт. Живая, настоящая, материальная. Я смотрю на струю и не могу отвести взгляд. Как она блестит, как переливается, как падает в ванну, поднимая маленькие пузырьки. Здесь есть цвет. Есть движение. Есть жизнь.

Я раздеваюсь. Медленно, неуклюже, как ребёнок, который только учится справляться со своими руками. Спортивный костюм падает на пол.

И погружаюсь в воду.

О, это чувство.

Вода обнимает меня, как старая подруга, которая соскучилась и не хочет отпускать. Тёплая, почти горячая, она проникает в каждую пору, в каждую клеточку, смывая остатки серости, которые ещё цепляются за меня из того мира.

Я закрываю глаза и просто лежу. Погружаюсь в материальный мир всем телом. Чувствую, как вода держит меня, как пар поднимается к лицу, как капли стекают по шее, по плечам, по рукам. Я ощущаю себя. Себя — здесь. Себя — живую. Себя — настоящую.

Я лежу в ванне пару часов. Наверное. Может, больше. Я не слежу за временем. Я просто — есть. Есть в этом теле, в этой воде, в этом мире, который пахнет, звучит, чувствуется.

Потом я перехожу на кухню.

Ноги уже слушаются лучше. Тело помнит, как двигаться, как держать равновесие, как быть телом. Я иду босиком по холодному полу, и это тоже — наслаждение. Каждое прикосновение, каждый звук, каждый запах.

Кухня.

Сейчас мне просто необходимо ощутить еду.

Я открываю холодильник. Там, на полке, стоит тарелка с пирогом с вишней. Сейчас он кажется мне самым желанным блюдом в мире. Я достаю его. Сажусь за стол.

И начинаю есть.

Первый кусочек. Я закрываю глаза.

Я чувствую запах. Вишни, ванили. Аромат поднимается от тарелки, окутывает лицо, проникает в ноздри, и я вдыхаю его полной грудью, как самый дорогой парфюм.

Я чувствую вкус. Нежный, чуть кисловатый, чуть сладкий, который тает на языке, хрустящая корочка, которая рассыпается мелкими крошками. Я чувствую каждый оттенок: где слаще, где кислее, где больше ванили, где больше вишневой нотки. Язык танцует, пробуя, оценивая, наслаждаясь.

Я чувствую текстуру. Мягкость крема, которая разваливается во рту. Хруст корочки между зубами. Гладкость, которая скользит по нёбу. Пальцы держат вилку, ощущая её вес, её холодный металл, её надёжность.

Я вижу. Вижу крошки, которые рассыпались по белому фарфору.

Я слышу. Слышу, как вилка скребёт по тарелке, издавая тонкий, едва уловимый звук. Слышу, как я жую — хруст корочки, мягкое чавканье. Слышу, как за окном чирикают птицы, как где-то далеко сигналит машина, как работает холодильник, наполняя кухню своим ровным гулом.

Все пять чувств работают. Все пять — здесь, со мной. Я ощущаю мир. Полностью. Целиком. Без остатка.

Я ем медленно. Каждый кусочек — как маленькое чудо. Каждый укус — как возвращение. Я наслаждаюсь, не тороплюсь, не думаю ни о чём. Просто — ем. Просто — живу.

Когда тарелка пустеет, я чувствую, как тело наполняется. Не только едой — жизнью. Силой. Способностью быть здесь, в этом мире, в этом теле, в этой минуте.

Я мою посуду, чувствуя воду на руках, губку между пальцами, гладкость фарфора. Убираю всё на место. Иду в спальню.

Кровать встречает меня своим запахом — лаванда, чистое бельё. Я ложусь, чувствуя, как матрас принимает моё тело, как подушка обнимает голову, как одеяло укрывает меня, тёплое, мягкое, надёжное.

Я погружаюсь в сон.

Не сразу — сначала я лежу, смотрю в потолок, слушаю своё дыхание, чувствую, как бьётся сердце. Где-то глубоко, в том месте, которое я ещё не до конца вернула из путешествия, живёт усталость. Не физическая — та, которая накапливается где-то между мирами, между серостью и цветом, между жизнями, которые я спасаю, и своей собственной, которую я тоже должна как-то успеть прожить.

Я закрываю глаза. И перед тем, как провалиться в сон, в тот самый, восстанавливающий, глубокий, без сновидений, я шепчу — не губами, сердцем:

— Пожалуйста, пусть завтра у меня будут силы. Силы надеть белый костюм. Надеть голубой корсет. Надеть серьги, которые так подходят к моим глазам. Пойти на обед с финансовым директором, который смотрит лукаво, и быть там — не уставшей, не выжатой, не серой. А той самой Эшли. Которая знает себе цену. Которая держит удар. Которая спасает души, подписывает контракты и улыбается так, что отказать ей невозможно.

Я засыпаю.

И во сне мне снится цвет. Много цвета. Красный, оранжевый, жёлтый, зелёный, голубой, синий, фиолетовый. И белый. Самый яркий, самый чистый, самый живой.

Белый, как мой костюм, который ждёт меня завтра утром.

Глава 4

Я услышала будильник.

Это было где-то на границе реальности и того самого глубокого сна, в который я провалилась после ванны. Сначала — далёкий, едва различимый звук, как будто кто-то играет на пианино в соседнем доме. Потом — ближе, настойчивее, требовательнее. А потом он ворвался в мою голову с криком: «Эшли вставай, чёрт возьми!»

Моё тело не хотело вставать.

Оно вообще не хотело существовать. Оно лежало на кровати, раскинувшись звездой, и, кажется, всеми своими клеточками транслировало одну простую мысль: «Я устала. Я ничего не должна. Я буду лежать здесь до следующего перерождения. Иди без меня».

Каждая мышца, каждый сустав, каждая косточка напоминали мне о том, что прошлой ночью я не просто спасала чью-то душу.

Но я — это я.

Я подняла его. Усилием воли. Или протестом против тела. Или просто потому, что я та самая Эшли, которая не сдаётся. Которая встаёт даже тогда, когда кажется, что сил нет даже на то, чтобы открыть глаза.

Я сделала это.

Ноги коснулись пола. Холодный паркет встретил меня своим фирменным «доброе утро, дорогая, надеюсь, ты не забыла тапочки?». Забыла. Конечно, забыла. Но это мелочи. Я стою. Я жива. Я могу идти.

В ванной я подняла глаза к зеркалу.

И увидела то, что ожидала увидеть.

Оттуда на меня смотрело привидение. Не я — привидение. Бледное, сероватое, с кругами под глазами, которые могли бы участвовать в конкурсе «Кто больше не спал». Лицо напоминало нестиранную простыню, а взгляд был такой, что любой вампир позавидовал бы моей аутентичности.

Я вздохнула.

Белый костюм? Пока нет. На фоне такого лица белый цвет сделает меня не просто бледной, а практически невидимой. Коллеги будут проходить сквозь меня, даже не заметив, что их коммерческий директор только что материализовалась из параллельной реальности.

Нет, белый отменяется. Но я не сдаюсь так просто.

Я встала под душ, и вода снова сделала своё волшебство. Не такое мощное, как вчера, но достаточно, чтобы разбудить меня окончательно. Я стояла, закрыв глаза, чувствуя, как струи бьют по лицу, по плечам, по спине, смывая остатки серости, которые всё ещё цеплялись за меня после того мира.

Выйдя из душа, я решила, что сегодня мне нужна тяжёлая артиллерия.

Маска для лица.

Та самая, которую я купила в порыве оптимизма и надежды. На коробке было написано: «Мгновенное преображение! Сияние на все 100%! Эффект лифтинга и свечения!» Звучало как обещание производителя подарить мне новую жизнь за двадцать минут.

Я нанесла её щедрым слоем, легла на кровать, закрыла глаза и представила, как через двадцать минут из ванной выйдет совершенно другая Эшли. Сияющая, отдохнувшая, с кожей, которая светится изнутри, как у моделей с обложки.

Я ждала. Дышала. Медитировала. Даже успела подремать — спасибо моему организму, который использует любую возможность для восстановления.

Потом я сняла маску.

Посмотрела в зеркало.

И…

Ничего.

Абсолютно ничего. Моя кожа выглядела ровно так же, как до маски. Может, чуть более влажной. Но сияния на 100% я не заметила. Даже на 10%. Может, на 3%, и то если прищуриться и включить специальное освещение.

Я смотрела на своё отражение, на коробку в руках, и в голове созревала мысль: написать производителю. Серьёзно. Взять и написать: «Уважаемые господа, я, человек, который привык получать результат, заявляю: либо вы меняете описание своего продукта на "лёгкое увлажнение без какого-либо видимого эффекта", либо снимаете его с продажи. Потому что обещать "преображение" и давать "ну, вроде не хуже, чем было" — это, знаете ли, нечестно».

Но потом я посмотрела на часы и поняла, что у меня нет времени на справедливость. У меня есть только время на то, чтобы спасать ситуацию.

И тут я вспомнила, что я девушка.

А у девушек всегда есть помощники.

Целый арсенал маленьких баночек, тюбиков и флакончиков, которые приходят на помощь в самых безнадёжных ситуациях. Консилеры, чтобы спрятать круги под глазами. Тонеры, чтобы оживить цвет лица. Базы под макияж, хайлайтеры, румяна, пудры, корректоры — целая армия, готовая вступить в бой за мою красоту.

Я вооружилась.

Консилер лёг на круги под глазами, как броня на танк. Тонер освежил кожу. Хайлайтер добавил света там, где его не было. Румяна вернули жизнь туда, где царила серость. Я работала как художник-реставратор, который возвращает к жизни древнюю фреску. Слой за слоем, штрих за штрихом.

Когда я закончила, в зеркале сияло совсем другое лицо.

Не идеальное — на идеальное у меня не хватило бы времени, да и честно признаться, ресурсов. Но живое. Свежее. Готовое к новому дню.

Я осталась довольна. Моё отражение больше не было серым. Оно было мной — уставшей, но бодрой, помятой, но собранной. Тем, что в мире моды называют «эффект небрежной элегантности», а в моём мире — «выспалась, конечно, плохо, но в целом терпимо».

Но для белого костюма этого всё ещё было недостаточно.

Я посмотрела на вешалку, где висел мой идеальный белый костюм. Тот самый, который я выбрала вчера. Белоснежный, строгий, говорящий: «Я здесь главная, я всё контролирую, я могу подписать любой контракт и выиграть любую битву».

Сегодня я не потяну этот костюм.

Сегодня я на фоне него буду выглядеть как одуванчик на фоне белого забора — бледно, незаметно, и вообще не в тему.

Я перевела взгляд на другой костюм.

Красный.

Яркий. Наглый. Уверенный. Костюм, который не спрашивает разрешения, а заявляет: «Я здесь, и меня придётся заметить». Костюм, который говорит: «Да, я не выспалась».

Я улыбнулась своему отражению.

Да. Красный.

Не получается блеснуть белым — блеснём по-другому. Не получается выглядеть нежно и воздушно — будем выглядеть дерзко и уверенно. В конце концов, коммерческий директор имеет право на смену имиджа. Особенно если этот имидж — броня, за которой можно спрятать усталость.

Я взяла костюм с вешалки.

Пиджак — алый, с чёткими линиями плеч, которые говорят: «со мной лучше не спорить». Брюки — стрелки, которые можно резать бумагу. Блуза — чёрная, шёлковая, которая переливается при каждом движении. Туфли — лодочки, которые добавят мне пару сантиметров уверенности.

Артур Леонидович, конечно, заметит. Он финансовый директор, он всё замечает.

Но пусть думает. Мне даже интереснее. Пусть ломает голову. Пусть пытается разгадать меня, как сложный финансовый отчёт. Я ему, может быть, даже подскажу. Или не подскажу. Посмотрим по обстоятельствам.

Я водрузила на себя весь облик.

Пиджак сел идеально. Брюки легли как влитые. Туфли — проверка — держат, не шатаются, готовы к бою. Я посмотрела в зеркало и на секунду замерла.

Из отражения на меня смотрела женщина. Та, которая знает себе цену. Которая готова к переговорам, к обеду, к косым взглядам коллег, к любому вызову.

Я улыбнулась. И послала отражению воздушный поцелуй.

— Держись, девочка, — сказала я себе. — Сегодня будет хороший день. Даже если он начался с маски, которая не сработала.

Я развернулась и направилась к выходу.

Лёгкой походкой.

Ну, или почти лёгкой.

Потому что на втором шаге мои ноги, решили напомнить о себе. Сделали они это изящно — просто отказались слушаться. Я почувствовала, как ступня едет по паркету, как центр тяжести смещается куда-то в сторону, как мир наклоняется под опасным углом.

Я чуть не растянулась.

В последний момент я схватилась за косяк, удержалась, выпрямилась и сделала вид, что так и было задумано. Что это не я чуть не упала, а просто проверила реакцию паркета на трение. Или сделала упражнение на баланс. Или вспомнила, что я ещё и боксёр, а боксёры умеют падать красиво.

Никто не видел. Только я и моё отражение в зеркале в прихожей, которое смотрело на меня с лёгкой насмешкой.

— Ладно, — пробормотала я, поправляя пиджак. — Походка будет слегка похрамывающей. Но это добавит мне загадочности. Никто не знает, почему коммерческий директор хромает. Может, вчера была сложная тренировка. Может, спасала вселенную. А может, просто туфли неудобные. Пусть гадают.

Я взяла ключи, сумочку, ещё раз посмотрела на себя в зеркало. Красный. Яркий. Уверенный. С лёгкой изюминкой, которая добавляет шарма.

— Эшли, — сказала я себе, — ты сегодня выглядишь так, будто готова подписать любой контракт и выиграть любую битву. Даже если внутри ты чувствуешь себя губкой, которую отжали в третий раз.

Я вышла из квартиры, закрыла дверь, и пошла к машине.

Похрамывая. Но с высоко поднятой головой. Я села в машину, завела двигатель и посмотрела на себя в зеркало заднего вида.

Красный цвет мне шёл. Очень шёл.

Пусть Артур Леонидович думает что хочет. Сегодня я не та, кого можно раскусить за один обед.

Сегодня я — загадка в красном. И он её разгадывать будет долго. Может быть, очень долго. Может быть, ему это даже понравится.

Я улыбнулась и нажала на газ.

Вперёд. К новым вызовам. К обеду. К жизни, которая, кажется, никогда не даёт мне заскучать.

Время до обеда тянулось как-то неожиданно долго.

Я уже проштудировала предложение, которое прислал шеф. Сначала — просто чтение. Потом — анализ. Потом — такое погружение, что коллеги из моего отдела, если бы увидели меня в этот момент, наверное, испугались бы. Потому что, когда Эшли начинает копать, она не останавливается, пока не докопается до сути.

Я изучила всё. Буквально всё. Историю компании, их финансовые показатели за последние три года, структуру собственников, судебные разбирательства, если таковые были, отзывы партнёров, репутацию на рынке. Я пролистала их сайт вдоль и поперёк, нашла их соцсети, прошлась по страницам ключевых сотрудников, узнала, кто где учился, кто откуда пришёл, у кого какая собака и как её зовут.

А потом я сделала то, что, наверное, не должна была делать.

Я позвонила им.

Под видом заказчика, задала те вопросы, которые не задают в официальных запросах, и получила ту информацию, которую не получишь из открытых источников.

К одиннадцати часам у меня на столе лежал отчёт. Не просто отчёт — детективное досье. С фактами, цифрами, выводами, рисками и рекомендациями. Такой отчёт, который хочется переплести в кожу и поставить на самую видную полку. Я смотрела на него и чувствовала то самое удовлетворение, которое бывает, когда ты не просто сделала работу — ты её уничтожила. В хорошем смысле.

Я сидела в своём красном костюме, чувствуя себя боевым знаменем, которое водрузили на самый высокий холм, а потом забыли снять. Каждая минута казалась часом, каждый час — вечностью. Я смотрела на часы в углу экрана, и они, казалось, издевались надо мной, двигаясь с той скоростью, с какой обычно движется очередь в налоговой.

Но я не из тех, кто ждёт сложа руки. Особенно когда под рукой есть работа.

Я откинулась в кресле, потянулась — и тут же пожалела об этом, потому что моё тело тут же напомнило о вчерашнем подвиге.

До обеда оставалось ещё два часа.

Два часа. Я посмотрела на часы, потом на свой отдел за стеклянной перегородкой, и поняла: надо идти в люди.

Я поднялась — медленно, чтобы никто не заметил моей хромоты, — поправила пиджак, проверила, хорошо ли сидит красный, и вышла в открытый космос.

Коллеги встретили меня как обычно — кто с уважением, кто с завистью, кто с любопытством. Красный костюм, конечно, добавил эффекта. Я видела, как провожали меня взглядами, как перешёптывались, как одна девушка из отдела маркетинга, кажется, даже открыла рот, когда я проходила мимо.

— Доброе утро, — сказала я бодро, хотя внутри всё ещё чувствовала себя той самой серой тенью с вчерашней станции. — У нас есть пара моментов, которые нужно обсудить.

Я раздала распоряжения. Чётко, конкретно, без лишних слов. Кому — доработать презентацию, кому — подготовить аналитику, кому — созвониться с партнёрами. Мои ребята знают: шутки в сторону, когда Эшли с таким взглядом, лучше вообще не дышать громко.

— Вопросы? — спросила я, обводя взглядом своих подчинённых.

Вопросов не было. Быстро сориентировались, молодцы.

Я вернулась в свой кабинет, закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и позволила себе выдохнуть. Ноги гудели, спина напоминала о вчерашнем дне, а где-то в районе поясницы зарождалась та самая боль, которая обычно приходит, когда ты переоценила свои силы.

Но я справилась. Я всегда справляюсь.

Я посмотрела на часы. Оставался час.

Час до обеда. До того самого обеда, о котором я думала больше, чем о новом предложении шефа. До обеда с Артуром Леонидовичем, финансовым директором, который смотрит так, будто видит меня насквозь, и улыбается так, будто знает что-то, чего не знаю я.

Час. Я могла бы просто сидеть и ждать. Могла бы пойти поправить макияж. Могла бы выпить кофе и подумать о чём-нибудь приятном.

Но я — это я. Сидеть без дела я не люблю.

Я снова уткнулась в монитор.

Решила проштудировать рынок. Не в рамках предложения, а так, для общего развития. Потому что хороший коммерческий директор — это тот, кто всегда знает, что происходит на рынке, даже если это не входит в текущие задачи.

И тут я нашла.

Два варианта. Два предложения, которые выглядели даже заманчивее того, что прислал шеф. Один — перспективный стартап с интересной технологией. Второй — компания-конкурент, которая, судя по всему, собиралась выходить на наш рынок, но ещё не знала, что её уже ждут.

Я оживилась.

Пальцы забегали по клавиатуре, глаза забегали по строкам, мозг заработал на полную мощность. Я вносила коррективы в свой детективный отчёт, добавляла новые факты, строила гипотезы, прикидывала риски и возможности.

Так увлеклась, что перестала слышать мир вокруг.

Я не слышала, как за окном сигналили машины. Не слышала, как в коридоре кто-то смеялся. Не слышала даже собственного дыхания. Была только я, монитор, цифры, факты, возможности, перспективы.

Я не заметила, как открылась дверь.

Я его почувствовала.

Сначала — аромат. Тот самый, который вчера в кабинете шефа заставил меня отвлечься от мыслей о новом предложении. Дорогой парфюм, в котором смешались цитрусы, древесина и что-то неуловимо мужское. Тот запах, который не замечаешь носом — его замечаешь кожей. Затылком. Где-то глубоко внутри, где живёт то самое женское, которое не подчиняется ни отчётам, ни дедлайнам, ни стратегическим планам.

Я подняла взгляд от монитора.

Он стоял в дверях.

Красный костюм, мой, казался скромным пятнышком на фоне того, как он выглядел. Серый пиджак, белая рубашка, тёмные волосы, уложенные так, будто он только что вышел из барбершопа, но при этом сохранил лёгкую небрежность, которая говорила: «Я стараюсь, но не слишком». И глаза. Те самые, в которых вчера было что-то такое, что заставило меня забыть о стратегии на квартал.

Я улыбнулась. И эта улыбка вышла у меня не той, дежурной, которую я надеваю для коллег. Она вышла настоящей. Может быть, даже чуть расслабленной. Потому что, когда ты так увлеклась работой, что забыла о времени, и вдруг видишь в дверях мужчину, который пахнет так, что хочется закрыть глаза и просто вдохнуть, — трудно притворяться.

— О, уже обед, — промурлыкала я.

Я правда промурлыкала. Этот звук вырвался из меня сам собой, без моего разрешения. Я даже не успела его остановить. Голос стал мягче, ниже, в нём появилась та самая нотка, которую я обычно использую только на переговорах с самыми важными клиентами. Или вообще не использую.

Он улыбнулся. И мне показалось, или он действительно промурлыкал в ответ?

— Вам очень идёт красный, — сказал он, и в его голосе было что-то такое, от чего у меня внутри всё перевернулось.

Я на секунду замерла. Потому что это было не «вы хорошо выглядите» и не «приятный костюм». Это было «вам очень идёт красный». С ударением на «вам». С той самой интонацией, которая превращает комплимент в нечто большее.

Я посмотрела на него, он посмотрел на меня. Между нами пробежала искра. Не та, которую можно увидеть глазами — та, которую чувствуешь кожей. Та, от которой мурашки бегут по спине, даже если на тебе пиджак из плотной ткани.

— Спасибо, — ответила я, и мой голос прозвучал чуть хрипловато. Я кашлянула, взяла себя в руки. — Я решила, что сегодня нужен цвет. Для настроения.

— Отличное решение, — он вошёл в кабинет, и пространство вокруг него словно сжалось. Или расширилось? Я не могла понять. Я вообще перестала что-либо понимать, кроме того, что он здесь, рядом, и пахнет так, что хочется забыть про все отчёты на свете.

Он подошёл ближе, и я заметила, что в его руках нет ничего. Ни папки, ни планшета, ни телефона. Он пришёл с пустыми руками. Значит, это не рабочий обед. Или не только рабочий.

— Я зашёл узнать, вы готовы? — спросил он, и в его голосе снова промелькнуло то самое лукавство, которое я заметила вчера.

Я посмотрела на монитор, где остался мой почти готовый отчёт, на часы, которые показывали ровно тринадцать, на него, который стоял в двух шагах от меня и смотрел так, будто я — самое интересное предложение, которое ему приходилось рассматривать.

— Всегда готова, — сказала я, и к своему удивлению, поняла, что это правда.

Я сохранила документ, выключила монитор, поправила пиджак — чисто автоматически, хотя он сидел идеально, — и встала.

Ноги чуть подкосились. Я успела схватиться за край стола, сделав вид, что просто поправляю что-то на нём. Он, кажется, ничего не заметил. Или заметил, но не подал виду.

— Тогда пойдёмте, — он сделал шаг назад, пропуская меня вперёд.

Я вышла из-за стола, прошла мимо него, и на секунду расстояние между нами стало таким маленьким, что я почувствовала тепло его тела. Или мне показалось. В этом кабинете вообще сегодня всё казалось немного другим. Свет мягче. Воздух теплее. Даже мои коллеги за стеклянной перегородкой выглядели не как стайка акул, а как обычные люди, которые просто работают.

Мы вышли в коридор, и я поймала себя на мысли, что иду медленнее обычного. Не потому, что хромаю — хромота почти прошла, или я просто перестала её замечать. А потому, что мне не хотелось спешить. Рядом с ним хотелось идти медленно. Дышать ровнее. Смотреть прямо.

— Вы знаете, — сказал он, когда мы подошли к лифту, — я вчера весь вечер думал о вашем предложении.

Я подняла бровь.

— О каком именно?

— О том, что вы предложили начать дискуссию за обедом, — он нажал кнопку вызова. — И пришёл к выводу, что это была отличная идея.

— Я всегда знаю, что говорю, — ответила я, и в моём голосе прозвучало больше самоуверенности, чем я чувствовала на самом деле.

Он посмотрел на меня, и в его глазах снова зажглось то самое. Я уже начинала привыкать к этому взгляду. Или, наоборот, я никогда не смогу к нему привыкнуть.

— Уверен, — сказал он тихо.

Лифт приехал, двери открылись, и он пропустил меня вперёд. Я вошла, чувствуя его взгляд на своей спине. На своём красном пиджаке.

Мы спускались вниз, и я думала о том, что сегодня, наверное, самый странный день в моей жизни. Утром я еле встала с кровати, полчаса оттирала серость с лица, чуть не упала в прихожей и пришла на работу в красном костюме, потому что белый был для меня слишком смелым.

А теперь я еду в лифте с финансовым директором, который смотрит на меня так, будто я — самый ценный актив компании. И, кажется, я начинаю получать от этого удовольствие.

— Вы куда-то пропали, — заметил он, когда лифт остановился на первом этаже.

— Думала о работе, — соврала я, выходя.

— Вам стоит иногда отключаться, — сказал он, поравнявшись со мной. — Вы и так работаете больше всех.

Я хотела возразить, сказать что-то про ответственность и стратегическое планирование, но он открыл передо мной дверь, и мы вышли на улицу.

Солнце ударило в глаза, и я на секунду зажмурилась. Когда открыла их, он стоял рядом, смотрел на меня, и на его лице было то самое выражение, которое я не могла расшифровать вчера, но сегодня, кажется, начинала понимать.

— Куда мы идём? — спросила я.

— В одно место, — сказал он загадочно. — Там хорошо обсуждать стратегию. И, — он сделал паузу, — там вкусно кормят.

Я улыбнулась. Настоящей улыбкой. Без дежурной доброжелательности, без притворства, без попытки казаться лучше или сильнее.

— Ведите, — сказала я.

И мы пошли.

Я — в красном костюме, который сегодня стал моей бронёй. Он — в сером пиджаке, который сегодня, кажется, перестал быть просто пиджаком.

Впереди был обед. И я чувствовала, что он будет не просто обедом.

Кафе оказалось неожиданным.

Я ожидала чего-то стандартного — ну, знаете, эти бесконечные заведения с одинаковыми стульями, одинаковым меню и одинаковым запахом кофе, которые плодятся в центре города как кролики. Но это место было другим. Маленькое, почти незаметное с улицы, оно пряталось между двумя солидными зданиями, как секрет, который не предназначен для всех.

Внутри было тихо.

Не той приторной тишиной дорогих ресторанов, где каждый звук вилки о тарелку кажется преступлением. А настоящей, живой тишиной — когда пространство само дышит, и тебе не хочется нарушать этот ритм громкими словами. Я сразу поняла: здесь не бывает шумно. Здесь не бывает много людей. Здесь, наверное, вообще не бывает случайных посетителей.

Мы переступили порог, и я заметила, как администратор — милая девушка в строгом платье — посмотрела на Артура Леонидовича с таким выражением, будто увидела старого друга. Или, может быть, хозяина.

— Добрый день, Артур Леонидович, — сказала она, и в её голосе не было той наигранной любезности, которой обычно встречают гостей. Только спокойное уважение и — да, определённо — теплота. — Ваш столик готов.

Он кивнул, и этот кивок был таким привычным, таким уверенным, что у меня не осталось сомнений: он здесь частый гость. А может быть, и не только гость. Кто знает, может быть, этот маленький уютный мир принадлежит ему. Я посмотрела на него с новым интересом. Финансовый директор, который владеет тайным кафе с тишиной внутри? Это уже интереснее, чем любой отчёт.

— Проводите нас, пожалуйста, — сказал он, и в его голосе прозвучала та самая нотка, которая у меня ассоциировалась с его лукавым взглядом.

Девушка кивнула и направилась вглубь зала. Мы пошли за ней.

И тут началось самое интересное.

Я шла и рассматривала интерьер. Небольшой зал, столики, мягкий свет, приглушённые тона. Всё как положено в хорошем кафе. Но я заметила, что мы идём куда-то в сторону, к дальней стене, где висело огромное зеркало. В полный рост, во всю стену, от пола до потолка. Такие зеркала обычно ставят в танцевальных залах или в дорогих бутиках, чтобы ты могла оценить себя со всех сторон.

Девушка шла впереди, её каблуки тихо стучали по паркету. Она двигалась уверенно, плавно, как будто делала это сотни раз. И она направлялась прямиком к зеркалу.

Я внутренне напряглась. Ну, знаете, как в тот момент, когда смотришь фильм ужасов и знаешь, что сейчас героиня врежется в стекло, но всё равно вздрагиваешь. Я уже приготовилась услышать звон разбитого зеркала, уже представила, как девушка трёт ушибленный лоб и виновато улыбается.

Но она прошла сквозь него.

Без звука. Без усилий. Без единого колебания воздуха.

Она просто шагнула в зеркало и исчезла.

Я остановилась как вкопанная. Мои брови, наверное, взлетели до самой линии роста волос. Я смотрела на гладкую, непроницаемую поверхность зеркала, на своё отражение в красном костюме с выражением лица «что только что произошло», и не могла поверить своим глазам.

Артур Леонидович, заметив мою заминку, обернулся. В его глазах зажглась та самая лукавая искра, которую я уже начинала узнавать.

— Не бойтесь, — сказал он тихо, и в его голосе прозвучала лёгкая усмешка. — Зеркало настоящее. Просто оно знает, кого пропускать.

Я посмотрела на него, потом на зеркало, потом снова на него. Во мне боролись два желания: спросить «что за магия?» и просто шагнуть вперёд, как будто это самое обычное дело в мире.

Победило второе.

Я шагнула вперёд.

На секунду — всего на одну — мир стал другим. Не серым, как в том месте, а просто... иным. Как будто ты ныряешь в воду и на мгновение теряешь ощущение верха и низа. А потом —

Передо мной открылась лестница.

Узкая, винтовая, с коваными перилами, которые вились вверх, как стебли растений. На каждой ступеньке горели маленькие светильники, отбрасывая тёплые блики на стены, обитые тканью цвета слоновой кости. Воздух здесь был другим — гуще, насыщеннее, с едва уловимым запахом ванили и ещё чего-то, что я не могла определить, но что хотелось вдыхать снова и снова.

— Проходите, — сказал Артур Леонидович, и его голос прозвучал где-то надо мной.

Я поднялась по лестнице, и каждый шаг казался мне шагом в другую реальность. Что, впрочем, было недалеко от истины.

На втором этаже было ещё уютнее.

Небольшой зал с тремя-четырьмя столиками, мягкие диваны, приглушённый свет, который лился не сверху, а откуда-то из стен, создавая ощущение, что вы находитесь внутри драгоценной шкатулки. Никакой лишней музыки, никакого лишнего шума. Только тишина, которая обволакивала, как тёплый плед.

Артур Леонидович провёл меня к столику у окна. Я села и перевела взгляд на улицу.

Это было невероятно.

Окно выходило на оживлённый проспект. Внизу, на расстоянии вытянутой руки, кипела жизнь: машины, люди, витрины магазинов, уличные музыканты. Но здесь, наверху, весь этот шум казался далёким, почти нереальным. Как картинка в телевизоре, которую смотришь со звуком на минимуме. Я смотрела на прохожих, на их спешку, на их заботы, и чувствовала себя... спокойной. Впервые за последние сутки — по-настоящему спокойной.

— Вы не будете делать выбор? — спросил Артур Леонидович, и его голос выдернул меня из созерцания.

Я так увлеклась видом, что не сообразила сразу, о чём он говорит. Мои глаза всё ещё были прикованы к улице, к этому живому муравейнику, который копошился внизу. Я хотела сказать что-то про проект, про стратегию, про то, что нам нужно обсудить предложение шефа, но вовремя остановилась.

Потому что, во-первых, я поняла, что он говорит о меню. А во-вторых, я поняла, что сейчас, в этот момент, я не хочу говорить о работе. Не хочу обсуждать цифры, риски, перспективы. Я хочу просто сидеть здесь, в этом уютном зале, смотреть на улицу и чувствовать, как этот странный день набирает обороты.

— Буду, — сказала я, и это слово прозвучало как-то по-домашнему.

Я взяла меню. Оно было в тёмном кожаном переплёте, без лишних надписей, без фотографий, которые обычно кричат «съешь меня!». Только названия, напечатанные на плотной бумаге, и короткие описания, которые читались как маленькие истории.

Мой взгляд упал на пасту. Болоньезе. Классика. Но в этом месте, с этой атмосферой, она казалась не просто пастой, а чем-то большим. Может быть, потому что я не ела нормально уже два дня. Может быть, потому что рядом сидел мужчина, который смотрел на меня так, будто я — самое интересное блюдо в этом меню. Или просто потому, что мне хотелось чего-то тёплого, сытного, настоящего.

— Болоньезе, — сказала я, поднимая глаза на девушку, которая уже стояла рядом с блокнотом. — И морс ягодный, будьте добры.

Мой голос прозвучал мягко, почти по-домашнему. Я поймала себя на том, что улыбаюсь — не той дежурной улыбкой, которую надеваю для коллег, и не той лукавой, которую готовила для этого обеда. А настоящей. Простой. Какой-то... уютной.

Девушка записала заказ, затем приняла его — Артур Леонидович выбрал что-то мясное и чёрный чай, я не вслушивалась, — и бесшумно исчезла. Как призрак. Или как официантка в идеальном ресторане, где знают, что клиенту иногда нужно побыть одному.

Мы остались вдвоём.

Я смотрела на него, он смотрел на меня.

Между нами, на столе стояла маленькая ваза с живыми цветами — белые розы, такие нежные, что, казалось, они светились изнутри. И свеча в высоком стакане, которая мерцала и отбрасывала тени на его лицо, делая его ещё более... как бы это сказать... ещё более.

— Нравится здесь? — спросил он, и в его голосе не было обычной деловой нотки. Только лёгкое, почти неуловимое тепло.

— Очень, — ответила я честно. — Я не ожидала... такого.

— Чего именно? — он приподнял бровь, и этот жест был таким выразительным, что я на секунду залюбовалась. — Зеркала? Или того, что ваш финансовый директор водит вас в места, где нужно проходить сквозь стены?

Я рассмеялась.

Громко, свободно, не сдерживая себя. Этот смех вырвался откуда-то из глубины, где обычно прячутся все те эмоции, которые я не позволяю себе на работе. Смех, который, наверное, разлетелся по всему этому уютному залу, отразился от стен, смешался с ароматом свечей и разбился на тысячу осколков, каждый из которых сверкал как маленькое солнце.

Я смеялась, а сама думала: «Кто ты такой, Артур Леонидович?» Не как финансовый директор — это я и так знаю. А как человек.

Я поймала себя на том, что изучаю его. Открыто, без стеснения, как изучаю нового партнёра перед важной сделкой. Только здесь, в этом уютном зале, за мерцанием свечи, это изучение было совсем другим. Не деловым. Личным.

— Как мне вас называть? — спросила я, и в моём голосе прозвучала та самая нотка, которая обычно появляется, когда я хочу узнать что-то важное. — По имени-отчеству? Или можно просто имя?

Я смотрела на него, и мне вдруг стало интересно, как он воспринимает эти границы. Где для него та черта, за которой начинается не просто «финансовый директор и коммерческий директор», а что-то другое. То, что сегодня, кажется, уже начало стираться.

— Артур, — сказал он, и в этом одном слове было столько смысла, сколько обычно не вмещается в целый абзац.

А потом он протянул мне руку.

Я поняла жест. Дружеский, деловой, нейтральный. Рукопожатие — то, что мы делаем каждый день с партнёрами, коллегами, клиентами. Простое, привычное, ничего не значащее движение.

Я протянула свою руку.

И он её поцеловал.

Не так, как пожимают руку партнёру. Не так, как здороваются с коллегой. А так, как в средневековых романах, которые я читала в университете, когда должна была учить маркетинг, но зачем-то открывала рыцарские саги. Губы едва коснулись моей кожи — прохладно, мягко, почти невесомо. Но этот момент длился целую вечность.

У меня перехватило дыхание.

Я смотрела на его склонённую голову, на тёмные волосы, которые падали на лоб, на его пальцы, которые держали мою руку так, будто она была драгоценностью. И чувствовала, как по всему телу разбегаются мурашки — от кончиков пальцев до самой макушки.

Он поднял глаза, и в них снова была та самая искра. Только теперь я знала: это не игра. Или игра, но такая, в которой я хочу участвовать.

— Приятно, Артур, — сказала я, и мой голос прозвучал чуть хрипловато. Я попыталась взять себя в руки, напомнить себе, что я — коммерческий директор, что мы здесь не для этого, что у нас есть работа. — Тебе предложение понравилось?

Я продолжила его изучать. Только теперь это изучение стало другим. Более глубоким. Более... личным. Я смотрела на его лицо и замечала то, чего не видела раньше. Лёгкую морщинку у глаз, которая появлялась, когда он улыбался. Тень на скулах, которая делала его черты резче, мужественнее. И глаза. Те самые глаза, в которых сегодня, кажется, отражалась я.

— Есть наметки, — ответил он, и его голос звучал спокойно, как будто он только что не целовал мою руку, а просто обсуждал погоду. — В целом, неплохо. А что ты скажешь о нём?

Я сделала глоток воды, собираясь с мыслями.

— Я набросала пару идей, — сказала я, чувствуя, как внутри просыпается та самая амбициозная Эшли, которая не умеет делать ничего наполовину. — И нашла ещё перспективные варианты. Два. Один из них даже интереснее того, что прислал шеф.

Он приподнял бровь, и в его глазах зажглась искра любопытства. Или, может быть, восхищения. Я не могла разобрать, но мне определённо нравилось и то, и другое.

— Вот как? — снова эта улыбка. Та самая, от которой у меня внутри всё переворачивалось. — И когда я смогу с ними ознакомиться?

Я выдержала паузу. Не потому, что думала — я уже всё решила. А потому что хотела, чтобы эти секунды запомнились. Как запоминаются моменты, которые меняют что-то в твоей жизни. Даже если ты ещё не знаешь, что именно.

— Предлагаю ознакомиться с ними у меня, — сказала я, и сделала паузу, смакуя каждое слово. — В кабинете.

Тишина повисла в воздухе. Я смотрела на него, он смотрел на меня. Между нами пробежала та самая искра, которую я чувствовала ещё в лифте, только теперь она была ярче. Намного ярче.

Потому что «у меня, в кабинете» — это было не просто приглашение на рабочую встречу. Это было продолжение. Продолжение того, что началось сегодня утром, когда я надела красный костюм. Продолжение того, что случилось, когда он вошёл в мой кабинет и сказал, что мне идёт этот цвет. Продолжение того, что происходило здесь, за волшебным зеркалом, когда он целовал мою руку, как рыцарь из средневековья.

Он улыбнулся. И в этой улыбке было всё: и интерес, и азарт, и что-то ещё, что я пока не умела называть, но уже хотела узнать.

— Послеобеденное продолжение дискуссии меня вдохновляет, — сказал он, и его голос прозвучал тише, чем обычно. Ближе. Камернее.

Он не отрывал от меня глаз. И я не отрывала от него. Мы смотрели друг на друга, и в этом взгляде было больше смысла, чем в любом отчёте, который я когда-либо готовила.

Я чувствовала, как между нами натягивается нить. Тонкая, почти невидимая, но такая прочная, что, кажется, её невозможно разорвать. Она тянулась от него ко мне, от меня к нему, и я понимала, что сегодня, в этом кафе, за этим столиком, произошло что-то, что изменит всё. Не знаю, что именно и как именно, но точно — изменит.

В этот момент принесли наш заказ.

Девушка появилась так же бесшумно, как исчезла. Она поставила передо мной тарелку с пастой — ароматную, горячую, украшенную веточкой базилика и тёртым пармезаном, который таял на поверхности, как снег на весеннем солнце. Перед Артуром — мясо, запечённое до золотистой корочки, с овощами, которые выглядели как драгоценные камни в оправе из соуса. Морс в высоком стакане — тёмно-красный, почти бордовый, с долькой лимона и веточкой мяты, которая покачивалась на поверхности, как маленькая зелёная лодка.

— Приятного аппетита, — сказала девушка и исчезла, оставив нас наедине с едой и с тем, что висело, между нами.

Я взяла вилку, но не торопилась есть. Я смотрела на Артура, он смотрел на меня. И мне казалось, что сейчас, в этот момент, еда — это самое неважное, что есть на столе.

— Ты знаешь, — сказала я, и в моём голосе прозвучала та самая нотка, которую я обычно не позволяла себе на работе. — Я сегодня чуть не надела белый костюм.

Он приподнял бровь, и его взгляд скользнул по моему красному пиджаку, по чёрной блузе, по рубиновым серьгам.

— А что случилось?

— Передумала, — сказала я, делая глоток морса. Ягодный вкус взорвался на языке, кисло-сладкий, освежающий. — Решила, что красный больше подходит для сегодняшнего настроения.

— И какое же у тебя настроение? — спросил он, и в его голосе снова появилась та самая лукавая нотка.

Я посмотрела на него, на свечу, которая мерцала, между нами, на его руки, которые ещё минуту назад держали мою, и улыбнулась.

— Боевое, — сказала я честно. — Я сегодня готова к любым вызовам.

— Даже к обеду с финансовым директором? — спросил он, и в его глазах заплясали чертики.

— Особенно к обеду с финансовым директором, — ответила я, чувствуя, как моя улыбка становится шире. — Особенно если этот финансовый директор водит в места с волшебными зеркалами и целует руки, как рыцарь.

Он рассмеялся. Тихо, тепло, и этот смех смешался с ароматом свечей и запахом еды, создавая ту самую атмосферу, которую невозможно купить ни за какие деньги.

— Ты знаешь, — сказал он, когда смех стих, — я тоже сегодня думал о том, что надеть.

Я приподняла бровь.

— И что же ты выбрал?

— Серый, — он провёл рукой по своему пиджаку. — Классика. Надёжно. Безопасно.

— А я, значит, небезопасно? — спросила я, и в моём голосе прозвучал вызов.

Он посмотрел на меня, и в его взгляде было столько, что я на секунду забыла, как дышать.

— Ты, Эшли, — сказал он тихо, — всё, что угодно, только не безопасно.

Я взяла вилку и намотала пасту. Первый кусочек растаял на языке, и я закрыла глаза, чтобы насладиться вкусом. Томаты, базилик, пармезан, что-то ещё, что делало эту пасту не просто едой, а маленьким произведением искусства.

Когда я открыла глаза, Артур смотрел на меня. И в его взгляде не было ничего, кроме интереса. Искреннего, настоящего.

— Вкусно? — спросил он.

— Божественно, — ответила я, чувствуя, как тепло разливается по телу. — Тебе стоит попробовать.

— Может быть, в следующий раз, — сказал он, и это «в следующий раз» прозвучало так естественно, как будто мы уже договорились, что он будет.

Я сделала ещё глоток морса, чувствуя, как ягодная кислинка щиплет язык.

— Артур, — сказала я, и он поднял глаза. — А что ты думаешь о том, что шеф дал нам всего один день на обратную связь?

Он улыбнулся, и я поняла, что рабочая тема ещё не закрыта, но теперь она была другой. Не главной. Просто — одним из многих слоёв этого обеда.

— Думаю, — сказал он, отрезая кусочек мяса, — что он знает, кому доверяет. И что мы справимся.

— Мы? — переспросила я, чувствуя, как от этого слова внутри всё теплеет.

— Мы, — повторил он, и в его голосе не было никакого намёка на то, что это может быть иначе.

Мы сидели в этом уютном кафе, за волшебным зеркалом, и я чувствовала, как напряжение между нами становится осязаемым. Как тот самый пар, что поднимался от нашей еды — горячий, дурманящий, неизбежный.

Я решила, что хватит ходить вокруг да около. Чёрт возьми. Я умею задавать прямые вопросы.

— Почему обед? — спросила я напрямую, глядя ему в глаза. Без намёков, без полутонов. Чистая, как стёклышко, искренность.

Он не отвел взгляд. Наоборот, в его глазах зажглось что-то вроде одобрения. Ему нравилась моя прямота. Ещё бы.

— Это то время, когда можно провести с двойной пользой, — ответил он, и его голос звучал так, будто он раскрывал мне величайшую тайну тайм-менеджмента.

— Точно, — рассмеялась я, и этот смех вырвался свободно, легко, без оглядки на субординацию. — Истинный финансовый директор. Даже обед у тебя расписан по статьям дохода.

Он рассмеялся в ответ. И в этом смехе не было ни капли дежурной вежливости. Только живая, настоящая теплота, от которой у меня внутри всё переворачивалось.

Наш обед продолжился совсем не о работе.

Мы играли в самую опасную игру на свете — узнавали друг друга. Без анкет, без досье, без соцсетей. Только вопросы и ответы, только взгляды и улыбки, только эти маленькие откровения, которые сближают сильнее любого контракта.

Я узнала, что он не любит быстрые завтраки. Что у него есть племянник, которого он боготворит. Что он мечтал стать лётчиком, но пошёл в финансы по настоянию отца. А он узнал, что я занимаюсь боксом, что обожаю сырники и что у меня нет домашних животных, потому что я слишком часто пропадаю на работе.

Мы смеялись, спорили, подкалывали друг друга. И каждый раз, когда он называл меня «ты», я чувствовала, как между нами рушится ещё одна стена.

Покинув кафе, мы отправились прямо в мой кабинет.

И вот тут началось самое интересное.

Потому что, знаете, когда коммерческий директор в красном костюме и финансовый директор в идеально сидящем сером пиджаке идут по коридору смеясь, это привлекает внимание. Привлекает? Да это собирает все взгляды в радиусе километра.

И да, взглядов стало намного больше. Больше, чем могла собрать Эшли в свой самый неудачный день. Больше, чем когда объявили о моём назначении. Это были не просто косые взгляды коллег, которые всё ещё не могли привыкнуть к моему возрасту в кресле коммерческого директора. Это были взгляды-вопросы: «Что здесь происходит?», взгляды-сплетни: «Неужели они?..», взгляды-предвкушение: «О, сейчас будет драма, бегом попкорн!».

Мы шли по коридору, и я чувствовала эти взгляды каждой клеточкой своей почему-то счастливой спины. Но сегодня мне было всё равно. Сегодня я шла рядом с Артуром, мы смеялись над какой-то ерундой, и мне было плевать на всех этих людей с их любопытными глазами.

Мы, кажется, раздражали всех, кто нас встречал или видел. И, честно говоря, меня это забавляло. Пусть завидуют молча. Пусть строят теории. Пусть перемывают косточки. У них всё равно никогда не будет этого обеда, этого смеха и этого момента, когда два директора идут по коридору, а между ними искрит так, что вот-вот пожарная сигнализация сработает.

Но вот мы в моём кабинете. Дверь закрылась, отрезая нас от шумного коридора, от любопытных глаз, от всего мира.

И мы снова надели рабочие маски.

Как будто обеденное время закончилось. Что, в общем-то, так и было. Магия рассеялась, чары спали, и снова финансовый директор с коммерческим обсуждают стратегии, риски, перспективы.

Я смотрела на него и видела, как он внутренне переключается. Как его плечи расправляются, как взгляд становится острее, как исчезает та мальчишеская искра, которая была в кафе. На его месте снова был Артур Леонидович — профессионал высокого класса, который не упустит ни одной цифры, не пропустит ни одной детали.

Но я-то уже знала. Я видела того, другого.

— Мне нравится твой подход, — сказал Артур, сидящий в моём кресле.

Да, вы не ослышались. В моём кресле.

Я стояла, слегка облокотившись о стол, показывая ему свои наработки на ноутбуке. Поза, наверное, была сексуальной — это я и сама понимала. Наклон вперёд, рука на столешнице, волосы, падающие на лицо. И этот красный пиджак, который сегодня стал моей бронёй и моим оружием одновременно.

Но это была не игра. Просто в моём кабинете только одно кресло, а я не привыкла стоять на церемониях. Я пригласила его в своё кресло — пусть чувствует себя важным, пусть располагается с комфортом. А сама встала рядом, чтобы показывать, рассказывать, убеждать.

Я рассказывала о своих разработках. О тех двух вариантах, которые нашла на рынке. О том, как можно обыграть предложение шефа, добавив к нему эти новые данные. О рисках, о возможностях, о стратегиях.

А он слушал. И смотрел. Не на экран — на меня.

— Я просто восхищён, — сказал он, и в его голосе было столько искренности, что у меня внутри всё сжалось. — Ты проделала колоссальную работу. За несколько часов.

— Ты сомневался в моей компетенции? — спросила я, сощурив глаза. Это был не упрёк — так, лёгкий укол, проверка на прочность.

— Вовсе нет, — сказал он, но сказано было неестественно. Слишком быстро. Слишком гладко. И с улыбкой, которая его выдавала.

— Сомнения были, — подытожила я, и в моём голосе прозвучало торжество. Не злорадство, нет. Просто удовлетворение от того, что я его раскусила.

Я не заметила для себя, как прикусила нижнюю губу. Это была привычка — когда я сосредоточена, когда победа близка, когда я чувствую, что контролирую ситуацию. Я всегда так делала. Но сейчас, в этот момент, когда он сидел в моём кресле, а я стояла в двух сантиметрах от него, этот жест приобрёл совсем другое значение.

Я увидела, как изменился его взгляд.

Он смотрел на мои губы. Открыто, без стеснения, без попытки спрятать то, что происходит у него внутри. И я поняла — он хочет меня поцеловать.

Я тоже этого хотела.

Если честно. Если по-настоящему. Если убрать всю эту шелуху из деловых масок, субординации, и «а что подумают коллеги».

Я хотела, чтобы он встал с моего кресла, подошёл ко мне, взял моё лицо в свои руки и... Но нет. Слишком рано, Артур Леонидович.

Я выпрямилась. Резко, как на тренировке, когда тренер говорит «встать!». Моя поза из сексуальной превратилась в деловую за одну секунду. Спина прямая, плечи расправлены, взгляд — в глаза.

— Давай подытожим, — произнесла я, и мой голос прозвучал ровно, спокойно, профессионально. — Какой вердикт мы предоставим шефу?

На секунду я увидела обиженную моську у него на лице. Честное слово, как у щенка, у которого только что отняли игрушку. Его брови чуть сдвинулись, уголки губ опустились, и в глазах промелькнуло что-то очень похожее на детскую обиду.

Моё сердце кольнуло. Я почти пожалела о своей решительности. Почти.

Но он быстро взял себя в руки. Артур Леонидович — профессионал. Он умеет переключаться. Обиженная моська исчезла, уступив место сосредоточенному выражению лица человека, который готов решать рабочие вопросы.

Мы ещё раз прошлись по моим наработкам. Сверили цифры, обсудили риски, взвесили все «за» и «против». Пришли к общему знаменателю. Сделали выводы.

К семнадцати часам — точно в срок, как и просил шеф — у нас был готов чёткий, структурированный, аргументированный ответ.

— Договорились, — сказал Артур, поднимаясь с моего кресла. Он поправил пиджак, и этот жест — такой обычный, такой привычный — вдруг напомнил мне, что он всё-таки мужчина. Не просто коллега, не просто финансовый директор. Мужчина, который минуту назад хотел меня поцеловать.

— До встречи на совещании, — сказала я, и в моём голосе не было ни намёка на то, что происходило, между нами, в кафе. Только деловой тон, только рабочие отношения, только «коммерческий директор» и «финансовый директор».

Он кивнул. Посмотрел на меня. Секунду — дольше, чем нужно. И вышел из кабинета.

Дверь закрылась.

И я.. я слегка сгрустнула.

Только на секунду. Только пока он шёл по коридору, пока его шаги затихали за стеклянными перегородками, пока мои коллеги провожали его взглядами, полными любопытства.

Я стояла у стола, смотрела на дверь, и внутри меня всё сжималось от какой-то странной, почти физической тоски. Как будто вместе с ним из кабинета ушёл не просто человек, а часть того удивительного дня, который начался с красного костюма и волшебного зеркала.

Я вздохнула. Села в своё кресло — оно всё ещё хранило тепло его тела — и закрыла глаза.

Работа есть работа.

Я — коммерческий директор. У меня есть отчёты, которые нужно сдать, распоряжения, которые нужно отдать, коллеги, за которыми нужно присматривать, и шеф, который ждёт нашего вердикта ровно в семнадцать ноль-ноль.

Я не могу позволить себе раскисать. Не могу позволить себе думать о том, как он смотрел на мои губы. Не могу позволить себе жалеть о том, что я выпрямилась, когда всё внутри кричало: «Останься! Не уходи! Дай ему!»

Я открыла глаза, посмотрела на экран ноутбука, где был готов наш отчёт, и улыбнулась.

Но где-то глубоко внутри, там, где прячутся все мои секреты — и те, что связаны с душами между мирами, и те, что появились сегодня, после этого обеда, — я знала: это ещё не конец. Это только начало. И у нас будет продолжение.

Обязательно будет.

Я уткнулась в монитор, делая вид, что работаю. Но краем глаза я всё ещё смотрела на дверь, за которой скрылся он. И ждала. Сама не зная чего.

Может быть, что он вернётся. Под каким-нибудь предлогом. Забыл телефон. Уточнить детали. Просто — чтобы увидеть меня ещё раз.

Но дверь не открывалась. Коридор затих. И только моё сердце всё ещё отбивало тот самый ритм, который начался сегодня в кафе, когда он поцеловал мне руку.

Я взяла себя в руки. Ещё раз прогнала глазами отчёт. Поправила волосы. Надела рабочую маску — ту самую, за которой уже никто не видел настоящей Эшли.

Но сегодня эта маска сидела на мне как-то иначе. Теснее, что ли. Или, наоборот, свободнее. Потому что теперь я знала, что под ней — не только коммерческий директор. А ещё и девушка, которую хотят поцеловать. И которая сама этого хочет.

Работа есть работа. Но жизнь есть жизнь. И сегодня они столкнулись лбами в моём кабинете. И, кажется, победила жизнь.

Я улыбнулась своим мыслям и начала готовиться к совещанию. Шеф ждёт. А шеф, как известно, не любит ждать.

Но где-то на периферии сознания, в том самом месте, куда я убираю самые важные мысли, уже зрела новая стратегия. Не на квартал, не на год. А на следующую встречу с Артуром.

И она была куда интереснее любого предложения, которое мог прислать шеф.