Цитаты из аудиокниги «Чапаев и Пустота», страница 33

Такой человек может долгое время находиться в изоляции от внешних раздражителей, не испытывать никаких реальных

потребностей - и в нем, без всякой видимой причины, вдруг возникает самопроизвольный психический процесс, который заставляет его предпринимать непредсказуемые действия в окружающем мире. Дико, должно быть, это выглядит для внешнего наблюдателя: лежит себе такой человек на спине, лежит час, другой, третий, и вдруг вскакивает, сует ноги в шлепанцы и отбывает в неизвестном направлении только потому, что его мысль по неясной причине (а может и вообще без причин) устремилась по некоему произвольному маршруту. А ведь таких людей большинство, и именно эти лунатики определяют судьбу нашего мира.

Ну а что было делать? Я ведь, когда убегал, отстреливался. Ты-то понимаешь, что я стрелял в сотканный собственным страхом призрак, но ведь на Гороховой этого не объяснить. То есть я даже допускаю, что я смог бы это объяснить, но они бы обязательно спросили: а почему, собственно, вы по призракам стреляете? Вам что, не нравятся призраки, которые бродят по Европе?

- Кто вы такой? - спросил я.

- Моя фамилия Чапаев, - ответил незнакомец.

- Она ничего мне не говорит, - сказал я.

- Вот именно поэтому я ей и пользуюсь, - сказал он.

– Берите фонарь и вперед по коридору. Комната номер три.

– Зачем фонарь? – удивился Сердюк.

– Принято так, – сказал охранник, снимая со стены один из фонарей и протягивая его Сердюку. – Вы ведь галстук тоже не от холода носите.

Сердюк, после многолетнего перерыва повязавший этим утром галстук, нашел этот аргумент достаточно убедительным.

... - Поэтому разговоры о нереальности мира свидетельствуют не о высокой

духовности, а совсем наоборот. Не принимая творения, вы тем самым не

принимаете и Творца.

- Я не очень понимаю, что такое "духовность", - сказал я. - А что

касается творца этого мира, то я с ним довольно коротко знаком.

- Вот как?

- Да-с. Его зовут Григорий Котовский, он живет в Париже, и, судя по

тому, что мы видим за окнами вашей замечательной машины, он продолжает

злоупотреблять кокаином.

- Это все, что вы можете про него сказать?

- Пожалуй, еще я могу сказать, что голова у него сейчас залеплена

пластырем.

- Понятно. Вы, позвольте спросить, из какой психиатрической больницы

сбежали?

Я задумался.

- Кажется, из семнадцатой...

– Милый Петр, – сказал барон, – вокруг нас бродит невероятное количество невидимых слонов, поверьте мне на слово. Их в России больше, чем ворон.

- Чего пишешь-то? - спросил Жербунов. - Арестовать кого хочешь?

- Не, - сказал я, - тут если брать, так всех. Мы по-другому сделаем.

Ты, Жербунов, приказ помнишь? Нам ведь не только пресечь надо, но и свою линию провести, верно?

- Так, - сказал Жербунов.

- Ну вот, - сказал я, - ты с Барболиным иди за кулисы.

А я на сцену сейчас поднимусь и линию проведу.

А как проведу, сигнал дам, и вы тогда выходите.

Мы им сейчас покажем музыку революции.

Жербунов постучал пальцем по своей чашке.

- Нет, Жербунов, - сказал я твердо, - работать не сможешь.

Во взгляде Жербунова мелькнуло что-то похожее на обиду.

- Да ты что? - прошептал он. - Не доверяешь? Да я...

Я за революцию жизнь отдам!

- Знаю, товарищ, - сказал я, - но кокаин потом. Вперед.

– Ради Бога, не сочтите мой вопрос нетактичным, но за что вы сюда попали?

– За отрешенность, – сказал Сердюк.

– Неужели? А разве могут госпитализировать за отрешенность?

Сердюк смерил меня длинным взглядом.

– Оформили как суицидально-бродяжнический синдром на фоне белой горячки.

Представьте себе непроветренную комнату, в которую набилось ужасно много народу. И все они сидят на разных уродливых табуретах, на расшатанных стульях, каких-то узлах и вообще на чем попало. А те, кто попроворней, норовят сесть на два стула сразу или согнать кого-нибудь с места, чтобы занять его самому. Таков мир, в котором вы живете. И одновременно у каждого из этих людей есть свой собственный трон, огромный, сверкающий, возвышающийся над всем этим миром и над всеми другими мирами тоже. Трон поистине царский – нет ничего, что было бы не во власти того, кто на него взойдет. И, самое главное, трон абсолютно легитимный – он принадлежит любому человеку по праву. Но взойти на него почти невозможно. Потому что он стоит в месте, которого нет. Понимаете? Он находится нигде.

Сердюк решил, что умнее будет не спорить. Покрутив руками над верхней веткой, он затем поводил ими над нижней.

— Совсем другое дело, — сказал Кавабата. — А теперь полагается сложить стихи о том, что вы видите вокруг.

Он закрыл глаза, несколько секунд помолчал, а потом произнес длинную гортанную фразу, в которой Сердюк не уловил ни ритма, ни рифмы.

— Это примерно о том, о чем мы говорили, — пояснил он. — О том, как невидимые кони щиплют невидимую траву, и еще о том, что это куда как реальней, чем этот асфальт, которого, по сути, нет. Но в целом все построено на игре слов. Теперь ваша очередь.

Сердюк почувствовал себя тягостно.

— Не знаю даже, что сказать, — сказал он извиняющимся тоном. — Я не пишу стихов и не люблю их. Да и к чему слова, когда на небе звезды?

— О, — воскликнул Кавабата, — великолепно! Великолепно! Как вы правы! Всего тридцать два слога, но стоят целой книги!

Он отошел на шаг и дважды поклонился.

— И как хорошо, что я первый прочел стихи! — сказал он. — После вас ни за что не решился бы! А где вы научились слагать танка?

— Так, — уклончиво сказал Сердюк.