Читать книгу: «Секущая»

Экспериментальные зарисовки, миниатюры и рассказы

Мы полые люди,

Набитые чучела,

Сошлись в одном месте, -

Солома в башках!

Шелестят голоса сухие,

Когда мы шепчемся вместе,

Без смысла шуршим,

Словно в траве суховей,

Словно в старом подвале крысы большие

По битым стеклам снуют.

ПОЛЫЕ ЛЮДИ

Перевод Н. Берберов

Мужчина с багетом

Слегка взвинченная женщина средних лет слишком быстро шагает по вагону и, увидев меня, садится рядом. Она прижимается к плечу чересчур близко для незнакомки. Вагон пуст.

Я читаю, полностью погруженный в свои мысли. Это действие выдергивает меня в действительность.

Когда я встаю, намереваясь сесть напротив, она хватает меня за рукав и шепотом, но очень четко, стонет:

– Не отсаживайтесь от меня! – я опешил. Мне частенько доводилось видеть чудиков, которые по нелепым заветам недопсихологов должны "вступать в контакт" с незнакомцами. Обниматься, общаться, пройтись под ручку… Здесь дымка ее глаз напомнила чувство общения с такими людьми.

– Почему?

– Там человек… Он следит за мной с Динамо. Я уже пересела на другую ветку, а он все идет за мной! Пожалуйста, посидите рядом, – поправляет свою сумку и пытается унять дрожь. Не чудик – жертва; это хуже.

Я сел на место, и она продолжила, по-крысиному смотря в одну сторону.

– Он прилично одет, у него желтый пакет с багетом, жутко длинным багетом, он торчит из пакета наполовину, – проследил за ее взглядом и увидел обычного с виду мужичка в сером пальто и ярко-желтым пакетом в руках. Из пакета действительно торчит огромный багет. Почудился запах чеснока и плесени.

– М-м-м… Интересно.

С виду мужик, как мужик, только взгляд немного…безумный. Он явно увидел, куда села его псевдоподружка и старался искоса наблюдать за ней. Я же откровенно разглядывал то желтый пакет, то сплюснутый крючковатый нос на лице. Разбили за предыдущее преследование, что ли?..

Вдруг он срывается с места и направляется прямиком в нашу сторону. Подходит вплотную и останавливается так резко, что багет чуть не вылетает из пакета. Действительно с чесноком.

– Мне бы…я хотел…она… – руки спокойны, но взгляд бегает по всему вагону. Только взгляд, голова не двигается, что делает сцену слегка жутковатой.

– ОНА! – тыкает пальцем; на крик люди из других сквозных вагонов стали оглядываться. – Она…нужна!

– Что вам от меня нужно?! – дрожит мне в плечо, все плотнее прижимаясь. – Я вас не знаю!

– Ты! Ты нужна!

– Мужчина, будьте любезны, свалите отсюда подальше, пока я не вызвал сотрудников полиции, – мне показался мой тон спокойным и решительным. Такая роль мне нравилась. Спокойная и решительная. Однако ему, видимо, нет. Гамма переживаний перекосила лицо преследователя: недоумение, возмущение, злость, страх, непонимание – все за несколько секунд.

– Думаю, вам стоит успокоиться… – но было поздно, он вдруг выхватывает багет, замахивается им – женщина начинает кричать, я смеяться – и пытается ударить меня хлебом. Попадает в поручень. Багет ломается надвое, летят крошки, женщина кричит громче, я – смеюсь. Бедняга так теряется, что на станции пулей вылетает из вагона, прихватив половину багета.

Женщина выпускает мой локоть только при виде сотрудников полиции, на которых я ее оставил.

Перрон

Она впервые была на перроне. Лязг колес казался ей страшным звуком из ужастиков. Гул оператора в динамиках больно давил уши, а снующие по сторонам люди пугали. Ей казалось, что вот-вот кто-то да зацепит ее случайно и унесет нескончаемой людской волной далеко от мамы.

Было впервые так страшно. Даже не так страшно, когда соседская овчарка злобным рычаньем вжала ее в глухой забор и заставила описаться от страха. Тогда было сильно страшно, а потом очень стыдно. Ведь она уже не маленькая, чтобы писаться. Но в тот раз брат отогнал собаку и спас ее. А отец отругал, что она описалась и испугалась соседской шавки. Это одно из немногих воспоминаний об отце. Она вцепилась в подол своей юбки и молча плакала. Плакала, не останавливаясь. Стыд съедал ее в этом воспоминании.

Но то, что она запомнила лучше всего – запах. Три запаха сливались воедино и формировали запах, всегда преследующий отца: горький табачный дым, отец всегда курил, смольный дух дерева, он был столяром, и сладкий аромат ванили, так пахла мама.

В последний раз он пах совсем не так. В последний раз он бил маму, а девочка забилась под стол и ощущала лишь липкий запах страха: животный пот, металлический запах крови и удушающую вонь перегара.

Поезд подошел к перрону, огромная махина затормозила металлом о металл, и девочка почуяла этот теплый жженый запах. Она крепко прижалась к матери, обхватив ее за платье.

Мама не сказала, зачем они пришли сюда, но сказала, что та увидит папу. Ей совсем не хотелось видеть его. Еще мама собрала ей рюкзак и положила любимого кролика. Девочка никогда не расставалась с кроликом, но рюкзак ей мама не собирала на прогулки.

Дверь вагона с глухим хлопком распахнулась, и оттуда косяком повалились люди. Они мелькали слишком быстро, чтобы можно было разглядеть их лица.

Вдруг мама слегка дернулась и резко обернулась. Девочка крепко вцепилась в платье своими маленькими кулачками и не хотела оборачиваться. Она почуяла горький табачный дым.

Мама буквально оторвала ее ручки от себя. Девочка видела, что она что-то говорит, но не могла ничего разобрать в этой какофонии. Малышка лишь смотрела на дрожащие губы матери, которые что-то говорили мужчине со смольным запахом дерева. Девочка затряслась, когда тяжелая рука опустилась ей на плечо. Сладкий аромат ванили резко развернулся и зашагал в сторону подошедшего поезда, в который забивался новый косяк. Малышка попыталась выдавить из себя крик, но не вышло. Удушающая вонь перегара накрыла ее, перебивая все возможные запахи, и новой волной страха отозвалась по телу. Она безропотно последовала за тянущей рукой, ощущая во рту металлический вкус крови из прокусанной насквозь губы.

Одуванчик

Миловидная девушка лет двадцати заказывает кофе. Уставшая бариста машинально перекладывает салфетки из стопки в стопку.

– Два капучино без добавок.

– Перекусить не желаете?

– Нет, спасибо.

В это время в кофейню тихо и неуклюже вваливается старушка. Скромно потупив взгляд, хромает к витрине.

Пока бариста сонно варит кофе, к девушке приходит молодой человек, которому она брала второй кофе.

Спустя мгновение старушка, что молча разглядывала прилавок, также тихо, как вошла, хватает деньги прямиком из банки с чаевыми. Хватает так шустро и незаметно, что я только подавиться и успел. Хромота чудесным образом исчезает, и она стремительно выходит из кофейни.

– Деньги! Ну в банке! Деньги же, – кричу я бессвязно. Бариста смотрит в только что полную чаевых банку, потом осуждающе смотрит на девушку, что заказывала кофе. Та непонимающе смотрит то на меня, то на бариста.

Бабка уходит в закат.

Поселок в лесу

Сам не заметил, как оказался в чистом и спрятанном от посторонних глаз лесном поселке. Лопавшийся свежий снег под ногами натолкнул меня на скользкие мысли о прошлом, и я не заметил, как миновал вялую преграду в виде полузакрытой двери в заборе. Я все шел и шел, пока не увидел что-то мельтешащее справа периферическим зрением. Худосочный парнишка ступил на асфальт, слившийся белой пеленой с тротуаром, и двинулся на меня с лопатой в руке. Огромная, тяжелая лопата и бессмысленная, легкая улыбка на лице. Странный выдох-крик и «Приходите завтра на праздник» вкапывает меня в землю. Еще шаг в мою сторону и наконец ноги срабатывают, я ускоряюсь и слышу только одну повторяющуюся фразу «Приходите завтра на праздник» с неменяющейся больной улыбкой на лице. Из окна второго этажа домика сзади женщина окликнула парня, и он остановился. Умственно отсталый… Какое облегчение: на праздник идти не обязательно.

Дома, точно, дома! Они же одинаковые! Все, как один. Приземистые, двухэтажные. Разве что разнятся по площади, но все жмутся друг к дружке белыми каменными боками, стискивают улицу с двух сторон и назидательно наблюдают за тобой орнаментом белокаменного креста из-под крыши. Дальше дороги нет.

Старуха на аллее памяти

Выбежал из машины за сигаретами к еле заметному в череде магазинчиков ларьку с обшарпанной вывеской «Табак». Я, как всегда, спешил и судорожно искал огня для будущей затяжки, но взгляд невольно уперся в пожелтевшую бабку. Маленькая, сгорбленная старуха, забытая и никем не замечаемая, прозябала на осенней аллее одиноким листом. Она сидела перед обшарпанным ковром с давно потухшим рисунком, положив голову на ладонь. Сидела и смотрела на прыгающую для нее одной пожухлую вязь рисунка и молча рыдала. Старческое лицо впитывает скорбь жизни так глубоко, что сиюминутное страдание уже не замечаешь… То тут, то там порывистый ветер трепал старый ковер и поношенную одежду на нем невольно сминало, а старуха бережно разглаживала ее и стряхивала принесенную грязь. Руки вот-вот треснут от сухости. Одежда на ковре мужская. Облезлый кожаный портфель, несколько рубах, брюки, какие-то книги и домашняя утварь, застрявшая в глубоком прошлом. Бабка продает последнее. Продает, потому что не может просить. Продает, так как он ушел. Одинокий пожилой джентльмен с улыбкой на лице и в дырявом пиджаке уходит к закату жизни по обочине большой дороги. Уходит к свету. Уходит от старухи, которой остается влачить жалкое существование. Клубы придорожной пыли в последний раз делают его видимым и навсегда заволакивают ее глаза. Больше она не живет. Теперь она спит.

Измятая вчерашняя сигарета в нагрудном кармане, ты будешь последней на сегодня.

Буррито

Молодой поджарый мусульманин бодро напевает нашид, покручивая халяль на вертеле. Без тени сомнения втыкает нож, похожий на ханджар, в хрустящее мясо. Помятый мужчина в пачканной робе жует шаурму близ окошка выдачи заказов. Он никак не может приступить к дешевому кофе, от последнего прет пар. Из-за этого мужик нервничает еще больше. Пока горловое пение протяжно раздается вокруг вместе с запахом подгорелого мяса, к окошку вальяжно подходит мальчишка, едва за двадцать, столь щеголевато одетый, что работяга невольно впирает в него взгляд на минуту.

– Не будете ли вы так любезны, приготовить мне один буррито без белого соуса? – пропевает мальчик и сует в окошко купюру. Песнопение почти не прерывается.

– Одна шаурма без майонеза, сделаем, брат! – окошко захлопывается. Сдача не выдана.

– Какой ещё буррито? – очухивается наконец мужик и опускает парящий кофе. Мальчик не отвечает.

– Какой буррито, я тебя спрашиваю? Это шаурма зовется сто лет в обед, – несмотря на тон, его подача была безобидной. Никакой агрессии тот не испытывал, только искреннее любопытство. А вот мальчишка явно не ожидал такого интереса к своей персоне. Стоит молча, переминается с ноги на ногу.

– Ты оглох, малой? – сказал работяга чуть громче и дернул парня за левую руку. Тот резко провернулся вокруг оси и брызнул в лицо мужику струю перцового газа. На вопль выскочил повар с ханджаром в руке, а молодой щеголь оказался неплохим спринтером.

Сквозь пальцы

Вчера не смог откачать мужика. Вечером в пятницу. Уткнулся в телефон и не сразу заметил суету внизу эскалатора. Какой-то мужик, судя по всему, потерял сознание и его приводили в чувства. Нескольких сотрудников в форме мне показалось достаточным, чтобы держать ситуацию под контролем, и я прошел мимо.

Какие беспомощные должностные лица!

Сердобольный прохожий, как потом выяснилось, безуспешно колдовал над мужиком, стараясь привести его в чувства. Я мимоходом глянул на мужика и пошел дальше. Суета и сотрудники дали ложное спокойствие. В нескольких метрах от вагона развернулся и побрел назад. Стал наблюдать.

Женщина-оператор эскалатора истошно кричала на столпившихся зевак с камерами: «Расходимся! Здесь вам не цирк!», а сотрудник охраны через салфеточку пытался вдохнуть в мужика жизнь. Оказалось, не просто припадок, а сердце встало уже как несколько минут. Те самые несколько минут, что я топтался на месте. Экстренно приступил к реанимации и качал до приезда скорой. Не вытащил. Он ещё сопел, пока я мимо проходил, вполне возможно, те несколько минут были критическими.

Качать нужно сразу и долго. Пока не приедет скорая. Спокойно, чётко делать, что можешь. Но этот воздух… В лёгких остаётся воздух после остановки дыхания. Когда начинаешь качать, он мокрым, сиплым звуком выдавливается из-под рук. Тело в такие моменты безвольное, податливое. Все в твоих руках. Качаешь, качаешь, качаешь. Спокойно, потому что понимаешь, как в фильмах не будет – не откачаешь, но надеешься. А потом выдавливаешь из огромного мужика маленькое хлипкое сопение ребёнка. Сквозь пальцы убегает жизнь. Ты понимаешь, что ничего больше не сделаешь, и сегодня этот мужик не уложит маленького сына, не поцелует любящую жену, не выпьет холодную стопочку, которая могла быть причиной остановки сердца. Всё. Мужика увозят после реанимационных мероприятий. Увозят в никуда.

Я выпью холодную стопочку! За тебя, мой мертвый незнакомец!

Актриса

День выдался легким, звонким и радостным. Все спешил домой, поскорее сесть за клавиатуру и продолжить писать. Спешно вбегаю в подъезд и заскакиваю в лифт:

– Подождите нас! – раздается приятный женский голос, когда двери лифта почти закрылись. Я придержал дверь.

Входят две дивы. По-другому не скажешь. Необычная внешность в обычной одежде. Яркий макияж, как у синхронисток, и килограмм неуместных украшений, как у цыган. И то, и другое отлично смотрится издалека. Очень издалека. Но действительно необычно смотрелась большая плюшевая шапка. Смешная плюшевая шапка Ясона. Корона-ободок с мягкими крылышками.

Они что-то говорят о премьере Золушки. Достойный зал, аншлаг, чудесная публика – и все это под аккомпанемент звенящего стекла в сумке, что сулит радость.

Вежливо с ними прощаюсь, достаю телефон и быстренько нахожу в поисковике театр. Действительно, Золушка такая-то играла тогда-то. Билетов продано – 15 штук.

Теперь я знаю, что у меня в доме живёт настоящий художник: вечно голодный и в мечтах.

Аутизм

– Я без понятия, что произошло… Просто выбирал тунец, а этот ненормальный набросился на меня сзади!

– Вы ничем не спровоцировали такое поведение?

– Спровоцировал? Ты серьезно, начальник? Чем я мог спровоцировать этого психа, прогуливаясь по магазину, скажи на милость?

– Резкие движения, может, вы, сами того не замечая, двинулись к нему на…

– Да я тебя… Да я на тебя столько жалоб накатаю, что ты к чертям с работы вылетишь! Я?! Я на него двинулся?! Да он мне чуть шею не свернул, пес ты смердящий!..

Первый диалог, долетевший до моих ушей возле касс, кажется. Продуктовый в спальнике на северной окраине столицы – место действия. Взбалмошные продавщицы, пара оперов, участковый, плачущая женщина и парень, прикованный наручниками к основанию кассы, внимательно разглядывающий что-то поверх наручников – действующие лица. Последний пытался задушить орущего на опера краснолицего мужчину неопределенного, ввиду сильной помятости, возраста. Интересная история!

Пока Алик, один из оперов, с помощью матери, плачущей женщины, отстегивали парня, второй опер бубнил себе под нос произошедшее, перечитывая протокол. Краснолицый самым невинным образом бродил по магазину, что было видно на камерах, и в какой-то момент наш только что отстегнутый парнишка, проходя мимо него с тележкой, неожиданно бросает свои покупки на пол, секунду мечется из стороны в сторону и бросается на краснолицего. Да не просто бросается, а намертво вцепляется в шею обеими руками, опрокидывает прилавок вместе с краснолицым и, садясь сверху, пытается его задушить. Очевидцы в первые мгновения было принялись бежать, жуткий вопль, сопровождавший нападение, отпугнул их, но потом несколько мужчин сориентировались и смогли отцепить нападавшего от горла краснолицего. Однако, чтобы его скрутить, потребовались охранник и три крепких мужика. И все бы ничего, да прибывшие на место опера не смогли выяснить мотив нападения. Парень ни с того ни с сего набросился на незнакомого мужчину и чуть не отвинтил ему шею…

Хотя, казалось бы, что здесь непонятного? Хоть и плачущая, но в то же время не удивленная, будто привыкшая к такому, мать и парень, что испугался резкого звука и того, что потерял мать из виду, если верить словам кассира. Добавим холодное и сосредоточенное изучение своих шнурков парнишкой и полное безразличие к происходящему вокруг даже в такой ситуации.

Пожалуй, тоже возьму тунца.

В свете фонаря

Сижу на скамейке у чужого дома, притаившись в тени деревьев. Молодая пара шагах в тридцати от меня нежно воркует. Они совсем молодые, совсем зеленые. Быть может, это их первые шаги на любовном поприще. Вдруг юнец неуклюжим движением протягивает руку к волосам юной красавицы. Он гладит её волосы. Даже отсюда я вижу, как в волнении вздымается её грудь. Мальчишка решительно наклоняется к ней, мешкает, и их губы сливаются в невинном поцелуе. Я украл их первый поцелуй? Мог ли я наблюдать этот момент? Их момент, ещё такой непорочный и настоящий. Пожалуй, нет. Более того, теперь и вы его видели, теперь и вы соучастники моего преступления, но что я сказал в сущности? Кто не целовался в свете ночного фонаря на первых свиданиях? Кто не трепетал перед своей неопытностью? Тише! Они идут в нашу сторону…

Валера

Вечерний час. Москва. Последнее дыхание зимы обжигает нос. Я плотнее затягиваю ворот пальто и бегу к ближайшему магазину. Вдруг мне стремительно перерезает путь женщина в короткой шубе и с пакетиком ЦУМ. Таких много. Чтобы не врезаться в нее, я резко остановился и увидел мужчину в грязной потасканной рабочей куртке с протянутой кружкой в руке. Таких больше.

Женщина явно спешит поскорее убежать от мороза, хотя от незаглушенного «Мерседеса» и кавалера, что важно говорит по телефону, бежать было едва ли двадцать метров.

Совершенно неожиданно она втыкается в землю высоким каблуком, будто он попал в узкую расщелину, проворачивается на нем к мужику на входе и потерянно спрашивает:

– Валера? Это ты? – судя по реакции мужика, его действительно так звали. Он сильно удивился, а потом машинально попытался спрятать глаза. Стыдливо, как прячет их пойманный с поличным на мелкой пакости ребенок. Я не могу встать прямо перед ними, чтобы запечатлеть этот момент, но вижу в глазах Валеры слезы. Он выпрямляется. До этого он полусидел-полустоял, облокотившись на колонну у входа. Точнее дважды пытается и будто все не решается то ли уйти отсюда, то ли сказать что-то в ответ. Но так и не успевает решить. Женщина останавливает его:

– Как же так, Валера? – голос ее становится слегка с надрывом и удивлением. Как у сильной женщины, что неожиданно для себя самой дала слабину. – Мы виделись с тобой всего… сколько? Два года назад?

Я не слышу ответов-всхлипов Валеры. Околачиваюсь возле входа, изо всех сил изображаю озадаченность, уткнувшись в потухший экран смартфона. А сам пытаюсь рассмотреть все время опущенный взгляд Валеры, нервные вздрагивания безымянной женщины и услышать, что же произошло за эти два года. Валера не плачет. Эти всхлипы напоминают сжеванные гласные бродяг. Они так специфично тянут гласные, комкая и изменяя до неузнаваемости слова, что, уверен, какой-то лингвист с легкостью бы выделил диалект Савеловского вокзала.

В этот момент к женщине подошел ее кавалер, не отрываясь от разговора по телефону, взял ее за талию и буквально впихнул в магазин. Брезгливо сунул непонятно откуда взявшуюся купюру в стаканчик из-под кофе Валеры и нырнул за автоматические двери. Валера расценил это как шанс и сразу ретировался в сторону подземки. И минуты не прошло, как женщина выскочила обратно, видимо, столько потребовалось, чтобы освободиться или объясниться, но Валеры и след простыл. Ковыляя мимо меня, он все бурчал: «Судьба. Ох, судьбинушка-шутница».

Агония искусства

Безлюдный неосвещенный парк в северном районе столицы. На часах давно за полночь. Под единственным на пару сотен метров фонарным столбом, в тусклом желтом свете смутно виднеется чья-то фигура, скрюченная на лавочке. Пришлось немного ускорить шаг.

Как только приблизился, понял, что фигура – это мужчина неопределенного возраста и неопределенных занятий, который уткнулся в разбитый экран телефона и совершенно не замечает меня. Я замедлился, но тень в черном мной совсем не интересовалась. Она была поглощена пошленькой мелодией, доносившейся с динамиков телефона. Попсовый ритм и непонятные завывания с экрана заставляли фигуру блеять в такт и слегка подергиваться. Вот он – последний вздох искусства.

Недопитый алкоголь тонким черным ручейком бежит по каменной плитке – осторожно перешагиваю его. Ухожу в темноту, оставляя потерянного человека погружаться в небытие.

Седой незнакомец

После плотного обеда шагать тяжело и лениво. Солнышко припекает, и дети, что встречаются по пути, слишком утомлены, чтобы кричать. Состояние приятной истомы.

Впереди, на деревянной лавочке у подъезда, напротив автобусной остановки, сидит седой мужчина весьма солидного вида. Невозможное в такую жару черное пальто, брюки со стрелками и начищенные черные туфли. Он сидит и внимательнейшим образом наблюдает за людьми, что медленным потоком втекают в автобус и вытекают из него. Когда люди на остановке перестают его интересовать, переводит взгляд на редких прохожих. Что-то его беспокоит, тревожит. Он изредка прерывается на глоток чая из чашки от своего металлического термоса. Озабоченно чешет глаз, как седой усталый политик, и продолжает наблюдение.

Сами люди его волнуют мало, ведь с таким же вниманием он смотрит на мусор, что собирают рабочие у грузовика. Он озабочен чем-то совсем иным, внутренним. Его взгляд цепкий и вязкий, но одновременно отстраненный и туманный. Его поза слишком серьезная для созерцания повседневности. Он озабочен проблемой, состоянием, а не наблюдением.

Через какое-то время он достает из-под лавки сумку-баул в сине-красную полоску с разными пожитками, такими как металлический термос на скамейке, неторопливо встает и уходит в никуда.

Старик и письма

Пожелтевшая груда грязных бумажек давила на край стола. Пыльная одинокая ручка подпирала последнюю из них. Два слова вверху черновика и ничего больше.

Открытый ноутбук с чистым текстовым файлом, блеклая надпись «Привет, сын!» отсекает судьбу старика расстоянием в тысячи километров. Казалось бы, в век мгновенных писем такое расстояние – пустяк; но дверь в сердце не знает метрики – режет путь к душе повсюду.

Легкий ветерок толкнул окно и подул на стол, покачнув листы, но ручка не сдается и стойко держит натиск ветра!

Резкие движения старика перед ноутбуком выдают его неуверенность. Бедный, бедный старик! Который год он не знает, как подобрать слова к черствым сердцам своих отроков. Ведь слова – ключи к любым дверям сердечным – труднее всего найти.

Но они суровы. Они молчат. Закаляют и без того исколотое, отупевшее сердце старика. Что ему делать? Как быть? Может, забыть своих детей и дожить свой век в тишине и забвении? Нет! Не может так поступить старик!

Тщетно пытаясь найти оправдание себе в прошлом, в настоящем и таком коротком для него будущем – везде, но не внутри своих поступков, он снова и снова подходит к столу, берет листок, немного сминает его и отбрасывает в пожелтевшую стопку.

Такую ненужную, грязную стопку, за которую бьется лишь ручка, полная чернил и, следовательно, возможностей!

Снова садится старик за стол. Сызнова сыпет пепел на голову. Вновь пишет и стирает надоевшие отчаянием строки. Как и всегда на письмо не будет ответа. Привычно придется взяться за бутылку…

Зеленый змий

Отец Макса часто пил. Пил много и страшно, не щадя ни себя, ни родных.

В целом, мужик как мужик. Работящий, но без амбиций. Слову верный, но с чертом на ты.

Вечером одного дня Макс привычно застал отца сильно пьяного. Путь на кухню заказан. Только бы ужин взять. Но на полпути Макс передумал. Он часто пропускал ужин или завтрак, в зависимости от времени, когда пил отец. Пропускал, лишь бы не пересекаться лишний раз с той бледной тенью на кухне, что была вместо отца. Макс прошел было коридор и встал как вкопанный в дверном проеме. Что-то было не так. Отец смотрел прямо в рюмку, не двигался с минуту, а потом резко поднял взгляд на сына. Он посмотрел на него в упор. Немигающий взгляд отца на секунду вспыхнул неприкрытой яростью. И он плюнул в Макса одним тошнотворным словом:

– Выблядок.

Одного слова было достаточно. Все, что тогда мог ощущать Макс, оборвалось.

Спустя много лет, давая интервью редкому гостю, социальному психологу, Макс откровенничал. В нередком для заключенных романтическом порыве честности он рассказал про отца. Про алкоголь и насилие в детстве, о первом сексуальном удовольствии во время избиения – выложил то, что не один год держал в себе. Знаток душ человеческих был счастлив – сухо записывал в тетрадь то, что хотел услышать. Макс почувствовал себя героем театра – он выплюнул на сцену свои внутренности и слепил из них оправдание злу.

– Спасибо, что позволили с ним поговорить, Максим Палыч. Это была чрезвычайно плодотворная беседа.

– Спасибо вашему начальству за такую радушную рекомендацию нашей колонии администрации! Мы действительно стараемся делать из отбросов людей, – ответил начальник колонии, крепко пожимая руку психологу.

На утреннем построении все было привычно. Разве что редкий гость в лице начальника колонии в конце переклички крикнул:

– А теперь марш жрать, выродки!

Материнское чувство

Малец, едва ли пятнадцати лет от роду, неуверенно стоит на ногах, опершись спиной о сводчатую арку переулка. Он пьян в стельку. Глаза подергиваются, руки в карманах, а поза нарочито серьезная, как у провинившегося школьника, что всеми силами старается делать вид, будто все в порядке.

Женщина средних лет, проходя мимо него, замедлилась. Что-то тянуло ее, замедляло шаг. Остановилась, смерила строгим, но ласковым взглядом и подошла:

– Что с тобой? – спросила она машинально, хотя сразу поняла, что с ним.

– Мне бы… На автобус… – мямлит мальчонка.

Женщина выведала адрес и больше ничего не спрашивала. Только посмотрела маршрут, резко обернулась и взяла его за руку так уверенно и цепко, но в то же время нежно и заботливо, что мальчишка, словно котёнок, повис на этой руке и едва успевал семенить ножками за бойкой женщиной. Она затащила его в нужный автобус и бросила на сиденье подле себя, как провинившегося сына. Стыдливо, озлобленно, но с любовью и заботой. Что-то пробурчала под нос со строгим выражением лица, поправила его куртку, и автобус укатил вдаль кукушонка судьбы и случайную мать.

Воздушный шарик

Мама тащит ребенка за руку слишком быстро для него. Малыш то и дело спотыкается, путается в ножках и никак не поспевает за мамой. Та неумолимо тащит его все быстрее и быстрее, каждый раз подергивая руку с новой силой. Видимо, очень уж важное событие ждет их впереди. Мальчугану такой темп явно не нравится, но он не кричит, не брыкается и даже не выражает недовольства, свойственного для деток в таких ситуациях. Наоборот, он радуется и смеется.

Все дело в маленьком розовом воздушном шарике необычной пятиугольной формы, что весело прыгает в такт спотыканиям сорванца. Туда-сюда, вверх-вниз, непредсказуемо скачет в тяжелом мареве густого летнего воздуха.

Вдруг на очередной рывок мамы у шарика, что был завязан на кисти ребенка, быстро распускается нить, и он улетает ввысь. Малец до того, как успел понять, что произошло, начал инстинктивно хватать воздух руками, будто пытался ухватиться за лестницу, что помогла бы достать его счастье, уже такое далекое. Он начал громко плакать и всеми силами, что были, дернул руку мамы назад.

– Ну в чем же дело, боже мой? Я сколько раз тебе говорила, что мы и так опаздываем?!

Но мальчуган не смог выдавить ни слова. Только тыкал пальцем на свое улетающее счастье и подпрыгивал в беспомощности.

– Боже, я куплю тебе новый… – как бы между делом бросила мама и снова дернула сына за руку. Но тот стал упираться.

– Хватит! Иди за мной! Будет тебе точно такой же шарик, а сейчас шагай! – сил у взрослого значительно больше – мальчишку поволокли за собой.

– Мне нужен именно этот, мам! Он особенный! – взгляд его все время был устремлен на улетающий шар.

– Да какая разница. Можно подумать, это так важно, – снова между делом бросила мать и вновь ускорила шаг.

Неожиданно сынишка поворачивает голову в ее сторону, вырывает руку и начинает успевать за ее шагами, не отводя взгляда от затылка матери. Последняя довольна – теперь не нужно тащить сына.

– Я тебя ненавижу, – четко и ясно проговаривает сын. Мама сделала вид, что не услышала.

Упущенный шар летит высоко ввысь, выпрыгнувшая фраза опускается глубоко в бессознательное.

Разбитые мечты

Розовощекий бойкий мальчуган Степа весело прыгал через лужи. Раз через раз он подпрыгивал и с размаху плюхался ногами в самое скопление воды, чтобы она разлеталась как можно дальше. Мальчик веселился, пока папа с отрешенным взглядом наблюдал за этим, потягивая дым сигареты. Степка устает от брызг, хватает докурившего папу, и они уходят. По пути мальчишка заводит разговор о футболе. Он давно болел идеей заниматься спортом, но раз за разом получал отказ.

– Ну почему хотя бы не попробовать?! – искренне не понимает мальчик.

– У тебя третья группа здоровья, Степка, – впервые честно отвечает отец.

– Это как?

– Я не знаю, сможешь ли ты вообще выполнить такие нормативы, какие нужны в футболе!

– Это плохо? Совсем не смогу?

– Ну всего групп здоровья четыре или пять. Четвертая – прям вот вообще инвалид… А у тебя третья, понимаешь?

– Нет…

– Это значит, что ты не сможешь так же быстро бегать, как все. Да еще и все обостриться может?

– Что все?

– Болезни твои.

– А у меня есть какие-то болезни?

– Ага. Так что подумай о чем-нибудь другом, малыш. Спорт мы пока отложим.

Степка так и не ответил. Он никак не мог понять, почему ему нельзя играть. Недавно он простыл у бабушки на даче, но ведь он выздоровел! Неужели болезнь так и осталась сидеть в нем, и теперь он никогда не сможет играть в футбол? Он шел и думал о новеньком мяче, который ему подарила бабуля, и как он не успел погонять его во дворе. Шел и никак не мог понять, что больше никогда с ним не поиграет. Шел хмурый, пока не увидел новую лужу впереди и не сорвался к ней в волнительном ожидании новых брызг.

Лудик

Я нашёл Игорька в полусонном состоянии за низким столиком. Он уронил голову на руки и бездумно пялился на бегающие по монитору цифры. Столик был до того низкий, что почти лежал на его коленях. Поэтому приходилось сильно крючиться. В таком положении этот шахматный конь провел целую ночь. Маленькие букмекерские конторки не отличаются особым уютом. Всегда низкие потолки, кучно стоящие столы с липкой поверхностью и никакого света. Он вообще не проникает сюда. От того сбивается восприятие времени. Зашел в безобидное подземелье, сулящее быстрое счастье, с привлекательными хостес-суккубами и потерял счет часам и деньгам.

– Родной, пора домой, – сказал я, опуская руку на плечо другу.

– Ты ни черта не понимаешь! – истошно вскрикнул Игорек без причины, сминая в руке последнюю купюру. – Я не ставил вслепую! Только туда, где точно выигрывал.

– Игорь, у тебя в руках сейчас что?

– Что-что? – он крутил в руках купюру и наклонял голову то в один бок, то в другой, как собака, что с любопытством разглядывает непонятную ей вещицу. – Неудача это, вот что! Я несколько раз срывал банк, брат! Это неудача!

– Окей, пошли, подброшу тебя до дома. Мне звонила Ира, она уложила ребенка спать и переживает за тебя.

– Да-да, мне надо проверить последний кэф и едем.

– Не, поехали сейчас.

– Да я поставил уже, алло! Куда я поеду?!

Говорить бесполезно, в сущности. Мы договорились на десять минут и что ничего больше мятой купюры в кассу не полетит. Я взял кофейку на ночь и стал разглядывать до боли привычную публику, так похожую на моего старого друга, здешнего завсегдатая. Серый мужичок неопределенного возраста и, кажется, без определенных занятий, уныло потягивал теплый «Туборг». Пятую бутылку. Он отыграл свою смену. Глаза не блестели, ничего не выражали. В положении тела чувствовалась расслабленность, присущая человеку, который хорошо выполнил свою работу. Сидит и тянет теплое пиво, изредка почесываясь. Такие играют механически. По привычке. Может, им показал пример отец. Может, это была случайная ставка в незнакомом месте. Неважно. Они не играют, чтобы выиграть. Они играют, потому что звенит звонок. Пора ставить и ставить нужно хорошо.

А вот третий и последний в заведении господин был весел. Видимо, недавно в нашем деле. В клетчатом поношенном костюме и со смешной профессорской бородкой. Он смешно и с неподдельной радостью делал быстрые ставки: «Питер райт в этом матче – белый сектор!», «Что по буллитам NHL – да где кэф больше!» – все время после нажатия кнопки для ставки подпрыгивал, будто через кнопку шло электричество. А придет день, и безобидная отдушина пронзит беднягу таким разрядом финансовых потрясений, от которых можно не оправиться и вкусить совсем иную жизнь, полную свободы, авантюр и тюремной романтики. Прям как мы в юности. Ставка не сыграла, и фортуна, что сулила лично тебе быстрый успех, почему-то сардонически улыбается и заносит меч. Ставка не сыграла:

– Поехали домой, Игорек, – не откликается. Пришлось потрясти за плечо. Вдруг он вскакивает, перепрыгивает стул вперед и вбок и пытается ухватится за меня.

– Ты! Ты виноват, уродец эдакий! – молчу и силой сажу обратно за стол. – Не пришел бы, я бы не ставил так. По-другому, по-другому бы ставил! Хорошо бы ставил. Отлично!

Он что-то бормотал, сидя за столом. Впрочем, ничего нового ты не скажешь, как проиграешь сумму. Виновник где-то вне тебя. В друге, в судьбе, в обстоятельствах, злом начальнике, да где угодно, но не в тебе. Профессор радостно бьет по кнопке в тридцатый раз за ночь, ставочник-ударник вяло потягивает пиво, а я выхожу покурить.

– Игорь там? – знакомый голос заставил вздрогнуть. Это была Ира.

– Там, – ответил я машинально. Она пошла за мужем, а я пошел ждать их в машине. Снова Ира стерпит шквал оскорблений ночью и примет море извинений с утра. А я в который раз задумался: не было ли ошибкой научить Игорька играть в покер?

Мудрая молодость

Молодой светловолосый парнишка бодро шагает по переходу от станции Парк Победы к станции Минская. Седой запыхавшийся старик оглядывается по сторонам, всем своим видом он ищет помощи.

– Молодой человек! Помогите мне с сумкой, прошу вас!

– Конечно! – уверенно выхватывая из дряхлых рук сумку, парень чуть не падает.

– Ничего себе у вас сумочка. С такой бы и я запыхался.

– Да я только с больницы, – кричит с горечью старик куда-то вдаль, – все пожитки там.

Они доходят до поездов. Парень не знает, куда девать сумку. Старик смотрит на него и затягивает жалостливо, но чётко:

– Слушай, сделай одолжение, посади меня на электричку. Здесь в пятнадцати минутах. Я ей богу сам не дотащу эту поклажу, – трясет рукой на сумку и сам трясется вместе с рукой. То ли от злости, то ли от жалости. Причем в обоих случаях переживания направлены на себя самого. Это та порода людей, что любую помощь, даже необходимую, принимают, наступая на шею гордости. Люди сильные, порой отчаянные, но часто одинокие и израненные.

– Давайте! – без сомнений выкрикнул парнишка.

По пути старик рассказывает ему историю своей жизни. Как счастливо и долго жил, как несправедливо распорядилась судьба, и он пережил сына, как не хотел жить, когда хоронил жену, как последним подарком свыше стал рак желудка, и как он зол. Так зол, что проживет как можно дольше, чтобы мироздание разозлилось на него так же, как он на него. Молодой человек слушал это все сосредоточенно, но не перебивая и не удивляясь. Так спокойно, что удивился старик.

– А вы чего так спокойно отнеслись к моему рассказу про рак? – выбрав одно из своих несчастий, не сдержал любопытства старик.

– Да знаете, у меня друг от рака умер недавно. Я когда его хоронил… я, знаете ли, это принял – возможность умереть молодым, – старика слегка ошарашил такой ответ. До станции они дошли молча.

Прощальный жест рукой и мысль, что пронеслась в голове старика: "И среди молодых есть порода, однако".

Смерть в тоннеле

Немного из жизни. Тяжелый день, изнуряющая поездка в метро и плачущая напротив женщина. Что необычного? Не то, что она плачет прилюдно в вагоне, а то, как она это делает. Навзрыд, но затыкая самой себе рот рукой. Её всю трясёт, трясёт от слёз? Нет, слёзы вторичны, они симптом. Симптом тяжелой болезни. Она ее отравляет. Почему отравляет? Почему она так всецело отдалась горю? Не похоже на простую размолвку влюбленных. Спросить? Зачем вмешиваться, чушь. Нет, всё же спрошу. Посмотрю вокруг – никто её не замечает. Точнее, старательно делают усилие не замечать немую истерику своего попутчика. Исподволь смотрят. Наслаждаются? Может быть. Чужое горе – не своё ведь. Всё, не могу больше:

– Девушка, что с вами? – не слышит. Ну естественно, мы в вагоне. Жди, вот сейчас, да, поезд останавливается.

– Девушка! – легко касаюсь её плеча. – С вами всё в порядке?

Ладони опускаются, открывается красное, распухшее лицо и выдавливается кислая улыбка.

– Да, спасибо вам, всё хорошо.

– Может, что-то случилось?

– Да, у меня умерла мать. Поплакать негде. Спасибо, всё хорошо.

– Соболезную…

Я поспешно удаляюсь, её лицо снова утыкается в мокрые ладони.

Соболезную! Нет, вы представляете, что ляпнул? Соболезную! На кой чёрт подходил, если ничем помочь не смог? Почему не предложил выйти и поговорить? Почему не предложил послушать её? Первое правило любого учебника психологии: дай выговориться.

В чём твоя помощь? Бездарность!

Как же всё запущено, если оплакать смерть матери человек спускается под землю. Как же печально, если мы так одиноки среди толпы…

Ошибка

Маленькая, плохо обставленная комнатка, вокруг полно потрепанных книг, пыльные шторы. Яркий свет через треснувшее стекло дрожит на стенке. Жизнерадостный толстый мужичок в тельняшке скрючился над столом и что-то пишет, бубня под нос:

«Как-то раз отставной поручик получил срочное донесение…» Какой еще поручик?! Двадцать первый век на дворе! Не то, совсем не то. Надо персонажа посерьезнее выписать.

Вскакивает, весело потряхивая пузом, и важно ходит по комнате. Лоб напряжен, даже половицы скрипят от напряжения. Вдруг взбрасывает руки вверх и быстро бежит к столу:

«Совсем недавно подполковник специальной части МВД получил секретный документ…» Боже, ну какое ещё МВД? И почему снова донесение-то? Не про то история, не про то!

Откидывается на спинку стула, раскисает и, прикрыв глаза, вспоминает. Неожиданно для себя ловит в памяти следы своей первой любви. Этот идеализированный образ растекается приятной улыбкой по лицу. Выскакивает из полудрема:

«Она так хотела высказаться, выплакать всю душу в его крепкое плечо, но он оттолкнул ее и вышел из залы, оставив навеки обреченной ждать…» Да кто кому плачется?! И из какой еще залы он вышел, что за чушь.

– Антон! – разрывая уши, врывается в комнату истеричный женский вскрик. – Ну-ка на кухню, мне помощь нужна!

– Ну Алена, ну родная, ну пишу я! – промурлыкал писатель.

– Марш на кухню, кому говорю! – нервно поправляет майку, встает, насупив лоб, и выходит из комнаты.

Спустя почти час возвращается унылым, но все еще с желанием писать. Настроение мрачное, лицо серое, хуже тучи, ходит туда-сюда, как болванчик. Хватает с пыльного подоконника маленький туристический топорик, сдувает с него пыль и как подскочит на месте, кинется к столу:

«Убийство на улице Вишневской волной прокатилось по городу! Никогда еще в истории края не случалось такого вопиющего преступления, поражающего своей кровожадной, звериной жестокостью…» Что за волны катятся? Опять жути нагоняешь!

Уже не встает. На грани отчаяния выдвигает ящик стола и вынимает новенький, ни разу не открытый справочник по ботанике. Смотрит на пожелтевшее алоэ на подоконнике и вспоминает, как долго пытался его вырастить. Лениво убирает справочник в ящик и нагибается над столом:

«Надо полагать, коллеги, что сей научный дискурс не приведет к результату и наше собрание можно объявлять закрытым…» Кто говорит? Что за попугай ученый?

– Антон! – мурлычет жена.

– Ну что еще?! – вскрикивает горе-писатель и рвет вместе с воротом майки волосы на груди.

– Поди сюда!

Сминает листы и швыряет их в потускневшее дрожание света на стене. Уходит и не возвращается.

Рассказы

Нет худа без добра

В далекой глуши маленького села без названия жизнь шла своим чередом. Однообразные живые мазки пасторальной жизни лениво сменяли друг друга. Какофония домашних птиц, блеяние скотины, ленивый зной и оседлая безмятежность – растягивают мирские хлопоты по длинной веренице забот в селе…

Отставной штабс-капитан Хорошев – ровно в полдень он делал перерыв на кофе – вяло потягивал сигару и читал газету, когда калитку его участка чуть не выломал молодой Ефросий, перелетев кубарем через капусту.

– Ай, негодный! Куда черт несет?! Капусту похеришь!

– Извиняю-с, Петр Михайлович, дело срочное! – выпучив глаза, кряхтел-кричал Ефросий, все приближаясь к аршину безмятежности Хорошева, явно намереваясь его уничтожить.

– Осади! – Петр Михайлович властно поднял руку, вкопав тем самым в землю молодого студента. – На-ка вот, поешь, – и протянул кусок вяленой говядины, оставшейся с завтрака на столике возле кофе.

– Некогда, Петр Михайлович! Богом прошу, скорее со мной! – выпалил малец и вскинул руки к небу.

– Что такое?

– Там… Ну это… Афанасий… Того… – потупив взгляд, сказал Ефросий.

– Что того?

– Мертв.

Петр Михайлович молча встал, взял фуражку и вышел со студентом за калитку.

Возле амбара с зерном столпилась вся деревня. Петр Михайлович, как избранный всеми негласно, но единодушно, глава поселения должен был присутствовать при властях в экстренных случаях «для протоколу». Зеленый чиновник суетился над телом и старательно ломал себе руки.

– А-а-а, Петр Михайлович! У нас убийство! – вскинув руки, кричал худосочный человек. – Два дома в округ слышали выстрел утром, а Марфа забаррикадировалась в доме и не хочет объясниться, что это ее муж делает с простреленным животом в сарае!

– И почему ж убийство? – невозмутимо ответил Петр Михайлович.

– Так как ведь? – опешил представитель власти. – Всем известно, кликуша она, мужа не слушала, детей прятала от него, по деревне слонялась, одно слово – сумасшедшая!

– Рана где?

– Какая это рана?

– Смертельная. От выстрела.

– Так вот же… Ну как же… – помельтешив над телом, чиновник понял, что принял огромное пятно запекшейся крови на рубахе за выстрел, а четыре колотых раны не увидел. Мужики ахнули и бросились обшаривать амбар, тут же нашлись вилы. Сколько раз его предупреждали не счесть, но Афанасий снова вышел работать пьяным.

В этот раз Судьба покарала его. Он напоролся на вилы животом. Отполз на семь саженей и помер.

– А выстрел-то…

– Подготовьте покойника, – отрезал Петр Михайлович и направился в дом.

Он вошел в дом со стороны сада, с заднего входа, как можно тише. Марфа безмолвно смеялась, а слезы текли ручьем. Она крепко целовала спящих детей, но осторожно, стараясь их не разбудить.

– Спасибо, Петя… Спасибо… – прошептала она таким ангельским голосом так, что отставной штабс-капитан прослезился. – Грех взял за меня, жизнь дал деткам моим… Спасибо тебе…

Ничего не смог ответить отставной штабс-капитан. Он молча кивнул и, проглотив ком в горле, вышел из дома. Прошмыгнул дворами мимо суеты над телом и пошел допивать давно остывший кофе. Никогда за свои военные годы не позволял боевой офицер убить безоружного. Никогда не видел прежде, чтобы муж стрелял в родную жену. Никогда не видел, чтобы избивали своих детей. Все внутри перевернулось в тот момент у старого вояки; вспыхнула былая удаль и первыми попавшимися вилами, насадив мерзавца на прутья, протащил, оторвав от земли, семь саженей и бросил умирать, как собаку. «Большое худо взял на себя – убийство» – думал Петр Михайлович, идя дворами домой. Но радовался здоровым деткам, радовался живой матери.

«Нет худа без добра и добра без худа» – гласил заголовок газеты, которую читал Петр Михайлович на своем аршине безмятежности, докуривая сигару и попивая кофе.

Безымянный

Хромой егерь пробирался по еловому лесу к месту, где растут особенно вкусные лисички. Он знал лес, как родную хибару, стоящую на окраине елового царства, в которой он провел последние пятьдесят лет своей жизни. Сегодня идти было особенно тяжело. Больная нога с утра не давала покоя, земля после дождя была рыхлой, ноги утопали глубоко, по-болотному.

Когда до излюбленного места не оставалось и тридцати шагов, егеря бросило в жар. Хорошо знакомое чувство неладного поднялось с живота к груди и заставило припасть к земле. Зверь рядом? Не похоже. Но что-то не давало ему сделать и шага. Трава была примята не так. Будто что-то тяжелое тащили волоком по нехоженой тропинке. Это был не зверь.

Отбросив необычный гул нутра, егерь двинулся к лисичкам старой тропой. Рядом со странным следом. И хотя он почти дошел, взгляд никак не отрывался от равномерного следа, а нутро било тревогу.

Как только егерь, спотыкаясь о корни, обошел столетнюю ель, он замер. Теперь ясно, откуда этот след. Посреди рыжего ковра лисичек лежала мертвая девушка.

Так описывают первое убийство Безымянного.

Все происходило в маленьком городке на десять тысяч жителей, окруженного тайгой со всех сторон. Происшествие взбудоражило местную общественность не на шутку. Убийств в этих краях не происходило уже как двадцать пять лет.

Конечно, все помнили прошлое лето и несчастный случай при вырубке леса, вспоминали пьяную драку у местного трактирщика с несчастным исходом в больнице, но умышленного, жестокого убийства молодой девушки не помнил ни один старожил.

На поимку преступника были брошены все местные силы и привлечены региональные. Развернули целую сеть оперативных мероприятий – все, чтобы быстро поймать убийцу, но тщетно.

Первое, что поставило вопрос перед полицией – способ убийства. Не было никаких следов насилия. Не было предположений об орудии убийства. Если бы не жуткая гримаса ужаса на лице молодой девушки и странных обстоятельств смерти, то об убийстве никто и не подумал бы.

Тело было найдено в естественной позе. Девушка лежала навзничь, руки скрещены на груди, а ноги одна на другой. Будто она прилегла на полянку грибов отдохнуть, а не уснуть и не проснуться.

Всех без исключения поражала гримаса убитой. Неестественный оскал, глаза, ненормально торчащие из орбит, натянутые до невозможности мышцы лица и при этом чистая, без единой соринки, припудренная кожа вызывали такой резкий рвотный порыв, что редкий оперативник мог оставаться с убитой на длительное время. А опытных оперативников на месте сталось немало.

Заключение судмедэксперта показало мгновенную смерть от инфаркта. У бедняжки разорвало сердце. «От сильнейшего шока сердце буквально лопнуло», – нелепо заявил врач на конференции, организованной местными властями для общественности.

Общественность такой вывод не устроил.

Этот лес стал объектом исследований и источником легенд для людей, что нашли там чудовищ, аномальные события и прочую мистику. Стихийно сформировался культ Леса. Маленькая секта людей, боготворивших духов леса и принявших убийцу за одного из них.

Полиция была в тупике с самого начала расследования. След начинался в паре сотен метров от хибары егеря, поэтому за бедолагу взялись основательно. Но у хромого егеря был вполне характерный хромой след, а следов вокруг жертвы не было от слова совсем. Вокруг ничего не было. Егерь был не глуп, но невежественен. Все в округе его знали как доброго малого, который и мухи не обидит. В итоге версия развалилась. Как и все последующие.

Через несколько месяцев убийство повторилось. Вновь молодая девушка. Снова лес, та же поза и обезумевший оскал вместо лица.

Стали подозревать маньяка-насильника. Однако ни следов насильной смерти, ни сексуального мотива полиция не обнаружила. Полиция ничего не обнаружила. Место происшествия – опушка с лисичками. Причина смерти – острый инфаркт миокарда. Подозреваемых нет.

Власть, полиция, общественность – все онемели от беспомощности.

Три месяца спустя снова убийство. Третье за год. Первая серия убийств в истории региона.

Началась охота на ведьм. Случай был столь непонятным, нелепым, настолько выбивающимся из привычного течения жизни горожан, что многие почти обезумели в жажде мести ненайденному убийце.

Именно в это время его окрестили Безымянным. Он мог быть твоим соседом. Мог быть твоим братом. Мог носить любое имя, как маску. Безымянный.

Охота началась с ритуальной жертвы в лесу. Секта, доселе безобидная, похитила местного бездомного из приюта глубокой ночью и сожгла живьем на костре. Социальные работники быстро схватились пропажи, но недостаточно.

Под последние немыслимые крики несчастного сектантов в экстатическом припадке заталкивали в полицейский фургон.

Спустя двое суток младший сержант полиции застрелил четверых лидеров секты, оставив шесть раненых последователей. Их перевели в госпиталь святого Павла на окраине городка в расчете на то, что там их никто не достанет до суда. Но местные жители, после жертвоприношения духам леса, убежденные в виновности сектантов в смерти молодых девушек, ворвались в больницу и линчевали их.

Сам сержант повесился в камере допросов.

С этих пор были привлечены федеральные власти. Но убийства прекратились так же резко, как и начались.

Расследование зашло в тупик, никто из жителей не был отдан под суд из страха новых беспорядков, а жизнь стала налаживаться и приходить в обычный ритм.

История была настолько невероятной, что ее стали забывать, как дурной сон, и спустя всего пять лет, она перешла в разряд городских легенд.

Но через девять лет легенда вернулась.

Снова борьба, снова поиски, оцепления, допросы – все тщетно. Люди сдались. Мысль о том, что это бог темного леса не казалась теперь такой дурной.

Единственный вывод, что смогла сделать полиция – маньяк был местный. Он превосходно знал лес, скрывался и был всегда впереди следствия. Подпись в графе «Бессилие».

Собрав вновь три жертвы, Безымянный исчез. Исчез, чтобы снова вернуться.

Где-то в то время культ Леса стал культом Безымянного, как божества леса, вскоре названного Черным, и возродился с новой силой. Люди не ходили туда и ничего не брали от леса: ни мяса, ни растений. Делали все, что говорили сектанты, но безрезультатно.

Еще через девять лет Безымянный вернулся вновь.

И вот убийства стали слишком обыденны. Люди привыкли к ним. Нет, не то чтобы каждый допускал теперь убийство своего соседа, но все настолько свыклись с мыслью, что без обязательных трех убийств каждые девять лет не обойтись, что никто не удивлялся, когда Безымянный собирал свою жатву.

Так шел год за годом, другой за третьим, пока вдруг кто-то не понял, что прошло более тридцати лет. Тридцать лет и три убийства впереди.

Не мог один и тот же человек совершать такие преступления и в таком масштабе! И вот когда после очередного всплеска интереса к этим действиям, очередной попытки мобилизовать силы полиции, перехватить хоть кого-нибудь, люди сдались окончательно… Они уверовали, что это божество Черного леса. Неименуемое. Безымянное.

Стали превозносить его, боготворить. Культ Безымянного приобрел небывалый авторитет. Культ требовал крови. Крови молодой девушки. Только так можно было остановить Безымянного – поднести ему то, что он собирал сам.

Сначала эта мысль казалась невероятной, но, когда в очередной год стали пропадать молодые девушки, мысль эта снежным комом безумия выбросила одну из жертв на алтарь. Юная красавица жертвенно взошла на опушку кровавых лисичек. Никто не наблюдал за этим. Утром нашли тело с жутким оскалом.

Это была пятнадцатая жертва. Последняя.

Через тридцать шесть лет убийства прекратились. Безымянный ушел, собрав свою жатву.

– Помой руки сначала, лисенок!

– Я помыла.

– Я видела, что ты прямиком с чердака сбежала. Ну-ка в ванную!

Кроха пошлепала босыми ступнями по паркету, а мать провожала дочь серьезным взглядом до самых дверей ванной.

К обеду вернулся отец и за едой, как всегда в этой семье, состоялся разговор по душам; не слишком откровенный, чтобы утомить, и не до боли формальный, чтобы ранить.

За мороженым кроха оживилась.

– Ма-ам, а деда жил в том страшном доме?

– Деда? Нет, он с юности в большом городе жил. С чего ты взяла?

– Ну жил же…

– А что за страшный дом?

– Тот, черный, у леса, музей который! – мама поперхнулась и со смехом сказала:

– Нет, малышка, это музей. Местная городская легенда. Думаю, его вообще построили для заработка. Наживаются на чужих несчастьях…

– На смертях? – невинно вставила кроха. Мама остановила чашку кофе на полпути.

– Каких смертях, милая, что ты такое говоришь?

– Там убивали людей…

Отец и мать переглянулись.

– Кто тебе этой чепухи нарассказывал? – вмешался отец, откладывая тост с беконом и мысли о работе.

– Никто, – вжалась в кресло кроха.

– Малышка, послушай, – ласково встряла мама, чувствуя, как не на шутку кипятится отец, – это всего лишь сказка. Да, в нашем городке была страшная история в прошлом веке… Помнишь, бабуля рассказывала нам страшилку на Рождество?

– Про Безымянного? – встрепенулась малышка.

– Да, про него. Вот был в самом деле такой необычный случай, когда в Черном лесу нашли несчастных девушек. Поэтому одной гулять не нужно, помнишь?

– Да помню, помню, мам, что было с Безымянным? – подалась вперед малышка. Отец сдвинул брови и в упор смотрел на мать.

– Ничего, лисенок. Это сказка, которую придумали местные жители. В Черном лесу и правда была группа людей, постоянно там живущих, но они не проводили страшных ритуалов, как рассказывала бабуля…

– Правда?.. – расстроенно перебила девочка и опустилась на стул.

– Правда. А девушки действительно были в лесу. Но с ними случилось несчастье. И так как никто не понял, что произошло, придумали Безымянного. Вот и все.

– А при чем тут наш дед? – спросил отец, удовлетворенный объяснением для дочери.

– У деды имени не было. Он егерем был, и в лесу жил, – важно сказала малышка.

Наступила необычно долгая для семьи пауза. Дочка успела все доесть, выскочить из-за стола, поцеловать маму и умчаться наверх.

Дождавшись, когда хлопнет дверь чердака, отец спросил:

– Она говорит про прадеда? Того, что жил в хибаре на окраине Черного леса и отравился грибами?

– А-ага… – невнятно пробормотала мама, – только не отравился, а нашел новый вид грибов. Никак не могу понять, откуда она про него узнала, – произнесла женщина, глядя в пустоту.

– Какая к черту разница, отравился или открыл! Ладно еще страшные рождественские рассказы у камина, но это уже перебор! Надо поговорить с мамой, – засуетился отец, собираясь вставать.

– Во-первых, гриб Fungorum Diabolus был настолько необычным по свойствам, что в последние годы жизни к прадеду приезжали видные ученые со всего мира, а правительство забрало часть его исследований и так засекретило их, что мы не знаем даже его имени!..

– А вот это уже наш семейный миф, – посмеиваясь, произнес отец.

– А во-вторых… Да, с мамой нужно поговорить.

Кроха уткнула взгляд в пустоту, обходя старинный ящик ручной работы из столетней ели. Черные мощные доски хранили привороживший малышку секрет. Она водрузилась на крышку и принялась смеяться. Смех разносился по чердаку уханьем сытой совы в Черном лесу.

Маленький зверек быстро сунул руку за спину и выхватил оттуда пожелтевший лист бумаги.

«Новое, странное, но свыше идущее. Ощущения непередаваемые.

Гриб… Нет, не гриб… Сущность эта не посюсторонняя, далекая.

Дьяволова!

Жутко, страшно? Нет, спокойно. Он бел. Нет, прозрачен. Нет, эфемерен, да!..»

«…если субстанцию эту собрать в лесу после ясной ночи, глубоко во времени,

в третьем часу, когда свет луны в ней еще, когда эфемерности нет, только

свет от тела сущности идет вверх…»

«…сразу вымочить в спирту. Спирт дает белый цвет, нет, молочный, даже

кости слоновой. Твердеть начинает тело. Тверд, как кость. Дальше в

кипящую воду. Становится мягок. Но чудеса! начинает плавится! Плавится,

цвет менять, становится жидким огнем, с черными вкраплениями.»

«…внутрь. Остужать не надо. Только горяч, сразу холоден. Потом сохнет.

Пеплом образуется. Я знал сразу, как свет попал на меня, как поступить с

ним. Как сделать жидкий огонь, что употребить надо внутрь со страхом.

Вдохнуть. Теперь иное. Теперь чувствую

Неведомое.»

«…вид. Пожирать людей. Липкое. Холодное. Кожа такая. Нужно есть их,

чтобы кожа не лопнула. Оно растет. Нужно топливо. Люди. Но не то, что

снаружи, нужно то, что внутри, нужно нутро. Припасть к земле, высосать

нутро, растить Его.»

«…демона. Все осознаю. Страх неописуемый. Облегчение, что я не Он. Что

я сосуд. Я ращу то, что станет Им. Нет совести, нет груза. Я сосуд.»

«…примешь. 15 душ. Собран урожай. Теперь я останусь на опушке.

Останусь в еле. Меня примет земля и появится Он.»

Маленький демон давно слез с крышки елового гроба. Уже в который раз перечитывая эти строки, лицо его перекашивало кривой усмешкой. Он складывает ноги в неестественную позу и садится перед ящиком. Открывает тяжелую для мужчины крышку с детской легкостью и смотрит на бесформенное тело лунного цвета гриба. Смотрит, как это тело иссыхает, рассеивая частицы пыли. Вдыхает их полной грудью.

С каждым вдохом мышцы лица натягиваются все сильнее. С каждым вдохом просыпается Он.