Читать книгу: «Препараторы. Голос Кьертании»

Name: Препараторы. Голос Кьертании
Author: Яна Летт
ISBN: 9785002239696

Яна Летт

Шрифт:

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436–ФЗ от 29.12.2010 г.)

Книга создана при содействии Литературного агентства «Вимбо»

Редактор: Татьяна Тимакова

Художник: Саша Савояр

Издатель: Павел Подкосов

Главный редактор: Татьяна Соловьёва

Руководитель проекта: Ирина Серёгина

Арт-директор: Юрий Буга

Дизайн обложки: Саша Савояр

Корректоры: Елена Барановская, Наталья Федоровская

Верстка: Андрей Ларионов

* * *

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Узнайте больше о героях книги и мире Кьертании на лендинге

Предисловие

(Содержание первых двух частей трилогии «Препараторы»)

Больше семи веков прошло с тех пор, как в Кьертанию пришла Стужа. Столкновение с холодом, поглотившим континент, не пережить человеку – только препаратору.

Служба препараторов безмерно опасна и безмерно почётна – каждый день они покидают города и выходят в Стужу для охоты на снитиров, диковинных зверей, которым ледяная аномалия стала домом. Части тел снитиров больше, чем просто добыча, – на них стоит экономика Кьертании. Механизмы и уличное освещение, лекарства и протезы, климатический контроль, делающий города пригодными для жизни, и многое другое производится из частей тел снитиров. Их глаза освещают тьму вместо фар, сердца бьются в поездах как двигатели, жир пылает в фонарях, а плоть согревает дома. Препараты, эликсиры и артефакты, сделанные из них, стали ещё и предметом экспорта, упрочившим положение Кьертании на международной арене – биотехнологий, подобных кьертанским, нет нигде. Кроме того, под снегами Стужи струится дравт – ценное топливо, дающее жизнь механизмам.

Снитиры необходимы для того, чтобы люди, обладающие особым навыком усвоения, могли стать препараторами. Ястребы и охотники вживляют части тел снитиров в собственные тела и делают инъекции эликсиров из даров Стужи ради того, чтобы охотиться; кропари лечат препараторов и людей и занимаются вживлениями, механикёры создают механизмы и обрабатывают препараты, делая их пригодными к использованию.

Для обыкновенных людей соприкосновение со Стужей или её не подвергшимися обработке дарами смертельно.

Стужа – это не просто холод. Царство вечной зимы, над которым светят незнакомые звёзды, состоит из двух измерений – слоя Мира и слоя Души. Души снитиров могут отделяться от тел, поэтому, чтобы одолеть их, препараторам приходится работать парами. Ястребы отделяют свои души от тел, чтобы отправиться на слой Души. Охотники во плоти выходят на слой Мира. С помощью вживлённых в глаза радужек ормов (ледяных драконов Стужи, самых опасных снитиров) ястребы и охотники могут общаться между собой и вести совместную охоту. Главный в паре всегда ястреб – именно он может видеть глазами своего охотника, а значит, контролировать происходящее на обоих слоях.

Каждый год в Кьертании проводится праздник Шествий, на котором у юношей и девушек проверяют степень усвоения. Прошедшие проверку отправляются в столицу, чтобы стать препараторами. Обучение и служба смертельно опасны; препараторы страдают от болезней, травм, зависимостей, бесплодия. Несмотря на всё это, многие продолжают службу и по истечении положенных семи лет – кто-то в погоне за большими привилегиями, кто-то из чувства долга, кто-то из азарта, а кто-то просто потому, что больше не представляет жизни без постоянной опасности.

Препараторы – элита кьертанского общества. За примерную службу им позволено многое, помимо щедрого вознаграждения, – например, перевезти родных в столицу. В Кьертании, где каждый привязан к месту, в котором родился, и не имеет права покидать его без особых оснований, это драгоценная возможность для многих. Ведь чем дальше от блистательного Химмельборга, где среди столичных удовольствий и роскоши живут и правители Кьертании, пресветлые Химмельны, тем холоднее, опаснее и беднее жизнь.

На окраине Кьертании, в крошечном Ильморе, жили трое друзей – амбициозная и упорная Иде по прозвищу Сорта, весёлый и мечтательный Унельм и не по годам одарённый Гасси. Сорта мечтала стать препаратором, прославленным ястребом, чтобы увезти в столицу, далеко от нищеты и пьющего отца, мать и четырёх младших сестрёнок, Унельм – увидеть земли, лежащие далеко за пределами Кьертании. Гасси был гениальным ребёнком, которого ждало блестящее будущее. Сорта больше всего на свете любила тавлы (сложная стратегическая игра) и решение задач, Унельм – фокусы и приключенческие романы, а Гасси – изобретать новое. Эти трое были неразлучны, пока не случилась трагедия.

Мечтая придумать способ искусственно повышать усвоение, а значит, делать из любых людей препараторов, Гасси при поддержке друзей, свято веривших в его интеллект, провёл эксперимент с использованием похищенных препаратов, который привел к его гибели. Это навсегда разделило Унельма и Сорту, терзавшуюся виной и считавшую их косвенно виновными в гибели друга.

Годы спустя повзрослевшие Сорта и Унельм демонстрируют способности к усвоению на празднике Шествий. Они и ещё одна уроженка Ильмора, Миссе, отправляются в столицу.

Уровень усвоения Унельма низок – выходы в Стужу ему не грозят, а вот Сорта демонстрирует высокие результаты. И всё же не такие высокие, как у Миссе – робкой и нежной девушки, совершенно не приспособленной к жизни препараторов и пребывающей в ужасе от уготованной ей участи.

В столице Сорта делает всё, чтобы доказать: несмотря на недостаточный уровень усвоения, она способна стать ястребом. К внимательной и упорной девушке присматривается Эрик Стром, один из Совета Десяти, легендарный ястреб, недавно потерявший в Стуже свою охотницу. В ходе интриг ему навязывают в напарники именно новичка, и, поколебавшись, Сорта принимает его предложение, отказываясь от честолюбивой мечты ради реального успеха в роли охотницы Строма, одного из самых сильных и удачливых препараторов.

Постепенно пара Иде и Строма становится одной из самых эффективных. Дни проходят в бесконечных тренировках и охотах, а вечерами Сорта пытается расшифровать дневники Гасси, в которых он писал о странных снах со знаками Стужи, о таинственной логике движения дравтовых жил, о намёках на расположение легендарного Сердца Стужи, нашедший которое получит власть над вечным холодом.

Сорта пока не знает, что Эрик посвятил свою жизнь поискам Сердца Стужи. Рожденный в обход всех правил и законов двумя препараторами, он, как и Гасси, с детства мучим странными видениями и снами. После появления на свет родители скрывали его, но в конце концов ребенка обнаружили люди Химмельнов. Юного Эрика с колоссальным уровнем усвоения и его мать изучали в лабораториях, пытаясь найти способ повторить успех – ведь большинство женщин-препараторов не в состоянии выносить здорового ребенка. Не выдержав жестоких экспериментов, мать Строма свела счёты с жизнью; его отец погиб в Стуже чуть позднее. Сам Эрик необыкновенно рано становится препаратором по совету друга отца, Барта, – пока он на службе, Химмельнам до него не дотянуться.

Теряя на охотах друзей, Стром растит в сердце месть Химмельнам и жестокой системе, а также самой Стуже, которую он и любит, и ненавидит.

Он старается не слишком сближаться с Сортой, боясь повторения трагедии с её предшественницей. Это сложно – ведь для успеха охот ястребу и охотнику приходится буквально сливать сознания воедино.

Иде пытается заслужить уважение и доверие наставника, слушаясь его не только в Стуже, но и за её пределами – налаживая необходимые связи при дворе и почти полностью отказываясь от личной жизни в пользу бесконечных тренировок и охот.

Однажды она находит подтверждение тому, что Эрик связан с контрабандой – вместе с другими членами тайного общества препараторов он хранит дары Стужи, украденные у Химмельнов, а также всё необходимое для устройства мира после Стужи, явно привезённое из-за границы, – кабели, семена, самолёты.

Её ранит, что Эрик всё ещё не до конца откровенен с ней, хотя они каждый день вместе рискуют жизнью в Стуже. Несмотря на это – и возможные выгоды предательства, – она не выдаёт Эрика сыщикам, пришедшим за ним.

Прежде не доверявший никому, в финале первого романа, «Зов ястреба», Эрик во многом открывается Сорте, с которой они сблизились после трагедии: эпидемия унесла жизнь матери Иде и двух её маленьких сестёр. Это вместе с опытом службы меняет Иде: отныне она думает не только о благополучии своей семьи, но и об изменениях во имя общего блага. Она делится с Эриком драгоценным содержимым дневника Гасси – возможными координатами Сердца Стужи. Стром помогает ей перевезти в столицу двух оставшихся сестрёнок.

Иначе складываются судьбы двух других рекрутов из Ильмора.

Унельм, фантазёр и фокусник, мечтает стать паритером и летать в далёкие страны, но служить на воздушные суда берут только отпрысков богатых семей. Ульму светит судьба рядового механикёра – фабричного рабочего или инженера, – но его замечает Олке, детектив, расследующий преступления, связанные с препараторами. Унельм становится его напарником, участвует в разоблачении сети контрабандистов, в обход владетелей отправляющих дары Стужи за границу, и приходит к выводу, что с ними как-то связан Эрик Стром.

Случайно оказавшись на балу в дворцовом парке, Унельм знакомится с Омилией, юной наследницей дома Химмельнов.

Омилия, с рождения живущая в атмосфере дворцовых интриг, одинока. Она привыкла быть разменной монетой в бесконечных войнах между матерью и отцом. Её властная мать, владетельница Корадела, благоволит служителям храма Мира и Души и мечтает о ещё большей закрытости от внешнего мира. Отчуждённый отец, напротив, жаждет обмениваться ресурсами и знаниями с иными землями. Напряжение между ним и женой, всё больше подпадающей под влияние таинственного Магнуса, подозрительно осведомлённого обо всём, что происходит в Кьертании, растёт.

Самой Омилии до поры до времени всё это безразлично: она мечтает о свободе от дворцовых правил и условностей.

Единственный, кого она любит всем сердцем, – её старший единокровный брат Биркер. Биркер с детства передвигается в кресле – редкая аллергия на дары Стужи делает для него невозможной установку биопротезов, которыми так славится Кьертания. Здоровая и смышлёная Омилия становится официальной наследницей трона, и Биркер, несмотря на любовь к сестре, не может с этим смириться.

И брат, и сестра любят загадки: оба подозревают о существовании таинственных «теней за троном», давно вмешивающихся в управление Кьертанией. Кроме того, Омилия случайно становится свидетельницей таинственного происшествия: динна Адела Ассели, чудачка, борющаяся за права препараторов, но встречающая в основном насмешки даже от них самих, после беседы с неизвестным воздыхателем будто в воздухе растворяется прямо посреди дворцового парка.

Встреча с Ульмом, как будто воплощающим свободу выбирать свою дорогу, переворачивает мир Омилии, ограниченный дворцом.

Унельм, ещё не зная, кто перед ним, уже покорён наследницей – легкомысленный и весёлый, он впервые чувствует, что влюблён всерьёз.

Миссе, робкая и нежная, становится ястребом, но явно не справляется с этой ролью. Пока рейтинг Сорты, охотящейся со Стромом, растёт, Миссе проваливает одно задание за другим, подвергая опасности жизнь своего охотника, Рорри, тайно влюблённого в неё.

Миссе прячется от жестокой действительности в объятиях молодого благородного динна Лери, который соблазняет её и обещает с помощью родительских денег купить ей освобождение от службы. Однако, когда Миссе беременеет, Лери исчезает, оставляя её без поддержки. Беременность для препараторов под запретом, а Миссе скрывает случившееся слишком долго – её изменённое Стужей и кропарями тело не выдерживает, и она погибает.

Это становится дополнительным ударом для Эрика Строма, принимавшего участие в её судьбе, и Сорты, чувствующей вину за случившееся. Трагедия ещё больше сближает их.

В финале «Зова ястреба» Химмельборг потрясён страшной новостью: зверски убит молодой динн Лери и преступник, судя по всему, препаратор.

Унельм, воодушевлённый тайной встречей с Омилией, отвергает подвернувшуюся возможность покинуть Кьертанию и отправиться в далекие края навстречу приключениям. Он полон решимости поймать убийцу и заслужить положение при дворе, чтобы приблизиться к юной наследнице.

Во втором романе трилогии, «Сердце Стужи», Сорта и Стром всё сильнее сближаются. Пытаясь следовать указаниям дневника Гасси, они осознают, что координаты «сбились», так как дравтовые линии, с которыми они связаны, меняют направление с годами. В поисках архивов движений дравта Сорта оказывается в загородной усадьбе ухаживающего за ней Рамрика Ассели и сталкивается с его таинственной женой Аделой, которая явно скрывает немало секретов.

Кроме того, Сорте помогает госпожа Анна – одна из Совета Десяти, причастная к замыслам Строма, но явно ведущая и свою игру.

Тем временем в столице продолжаются убийства молодых диннов. Маньяк неуловим и жесток; в убийствах он использует дары Стужи, и теперь сомнений нет – он один из препараторов. Унельм становится одержим расследованием. Он узнаёт, что Лери был отцом неродившегося ребенка погибшей Миссе, и подозревает, что её смерть может быть связана с убийствами.

Улики приводят его то к певице Томмали, то к влюблённому в неё коменданту общежития Кьерки, то к Эрику Строму и другим препараторам, возможно связанным с чёрным рынком. Унельм всё глубже погружается в мир Нижнего города, в котором правит преступник Белый Верран, а люди скептически отзываются обо всех Химмельнах – кроме, разве что, Белого Мотылька: так в народе прозвали брата Омилии, Биркера.

Неожиданно свою помощь в расследовании предлагает Магнус – он даже убивает человека, напавшего на Ульма в Нижнем городе. Человек этот умирает странной смертью, и Унельм всё меньше доверяет Магнусу – и всё же следует его подсказкам, которые приводят на место очередного преступления. Там он застает Эрика Строма, которого вынужден арестовать по подозрению в убийстве.

Эрик арестован и заключен в крепость. Опасаясь расправы без суда, его учитель Барт и Сорта решаются на отчаянный шаг и поднимают препараторов, среди которых и без того нарастало недовольство системой, на забастовку. Жители города возмущены и напуганы возможной потерей препаратов. В городе начинаются беспорядки.

Тем временем в крепость к Строму является Магнус. Он требует, чтобы Эрик перестал искать Сердце Стужи самостоятельно, намекая, что вместе они могут добиться много большего. Угрозами он пытается добиться повиновения, а в благодарность за сотрудничество обещает Эрику брак с Омилией и трон. Подозревая, что Магнус связан с лабораториями, погубившими его мать, Стром отказывается.

Иде ищет иные пути освободить своего ястреба и обращается за помощью к Биркеру, с которым познакомилась на одном из балов в дворцовом парке. Тот предлагает сыграть партию в тавлы на судьбу Строма. Выиграв, Сорта понимает, что он поддался ей – уставшая и напуганная, она допустила глупую ошибку.

Она не знает, что, обещая помочь, Биркер приписывает себе чужую заслугу: он посвящён в план сестры, которая собирается вытащить Строма по-своему. Предоставляя Строму алиби, Омилия портит свою репутацию, избавляется от нежеланной помолвки и бросает открытый вызов матери, до сих пор убеждённой, что дочь подчиняется ей во всём.

Эрик освобождён, но исключён из Совета Десяти.

Они с Сортой становятся любовниками.

Унельм продолжает расследование, не желая стать причиной несчастья невиновного, и выясняет, что убийцей был Рорри, сломленный смертью Миссе и, вероятно, сошедший с ума. За мгновение до задержания он также погибает странной смертью, и Унельм подозревает вмешательство Магнуса.

Вместе со своим наставником Унельм окончательно убеждается в том, что за Магнусом стоит могучая и страшная сила, вероятно угрожающая и Химмельнам, и всей Кьертании. Чтобы защитить ученика, Олке берёт на себя вину за ошибку, а все почести за успешное завершение расследования достаются Унельму. Теперь ему открыт доступ во дворец.

Омилия восстанавливает отношения с отцом. Владетель приглашает её в новую поездку за границу, откуда он надеется вернуться с новыми технологиями, и разрешает взять с собой свиту, в состав которой позволяет включить и Унельма.

Сорта и Эрик отправляются в Стужу по новым координатам. Справившись с её испытаниями, они добираются до Сердца Стужи, которое оказывается огромным, вплавленным в континент, пронизанным дравтовыми жилами. Его невозможно унести с собой. Вместе с дравтом сквозь него проходят потоки информации; на мгновение подключившись к ним, Стром едва не погибает. Он ощущает следы присутствия в Стуже древних существ, одним из которых, вероятно, является Магнус.

В Стуже Сорта видит символ, обозначающий в языке ош, придуманном Гасси, её собственное имя, и понимает, что её судьба, как и судьба Строма, связана с Сердцем.

Главные герои стоят на пороге больших перемен и в Стуже, и в Кьертании, и за её пределами.

Унельм. Подготовка

Пятый месяц 725 г. от начала Стужи

Прежде Унельм и не подозревал, что способен просадить так много денег за столь короткий срок.

Но вот костюмы, чтобы посещать дворцовые инструктажи перед поездкой, и новые ботинки, и сапоги, и полдюжины белоснежных рубашек, и дюжина платков – а ещё подозрительно тусклые, но солидного вида часы на цепочке с выгравированной на крышке буквой «Г». Унельм раздобыл их на развале, но надеялся, что они, если не приглядываться, сойдут за семейную реликвию. Три новые колоды и шёлковые платки для фокусов, книги – «Авденалийские вестницы» и «Первые войны за Алую пустыню» – в дорогу… Впрочем, он надеялся, что читать будет недосуг.

Отдельное разорение – одежда в путешествие. Что, если в Вуан-Фо окажется жарко или холодно? Если придётся долго ходить под секущим ливнем или в песчаную бурю? И ведь оставались ещё званые ужины и приёмы, на которых ему, быть может, посчастливится побывать в составе свиты Химмельнов. Теперь, когда он стал частым гостем в дворцовом парке – увы, только дважды за всё это время ему посчастливилось увидеть Омилию, – он особенно остро ощущал своё несоответствие её сверкающему, богатому, беспечному миру. Унельм знал, что никогда не станет его частью, говорил себе, что Мил этого и не требует – и всё же…

Как всегда, он тщетно пытался сдерживать бурлящий поток мечтаний и, как всегда, быстро сдавался ему на волю, представляя, как танцует с Омилией посреди блистающей позолотой залы. Его рука – на её тонкой талии, её озёрные глаза с тихим восторгом сияют ему навстречу. В новом кофейно-коричневом пиджаке из тончайшей выделанной кожи ревки он выглядит достойной парой наследнице Кьертании, облачённой в церемониальное платье с тёмно-синим подолом, усеянным серебряными звёздами…

Ужасно будет, если пиджак окажется вовсе не так хорош, как ему сейчас кажется. Куплен за сто пятьдесят химмов в одном из модных магазинов Сердца города. У Ульма перед глазами всё поплыло, когда продавец, не слишком старательно скрывавший пренебрежение, назвал цену, но он не подал виду. Глупо – но дело было уже не в пиджаке. Унельм бы скорее умер на месте, чем развернулся и ушёл под презрительным взглядом продавца.

Денег, полученных в награду за раскрытие дела о загадочных убийствах, и так оставалось немного после того, как он отдал долг Сверчка и устроил его в хороший пансион в Верхнем городе, а теперь остатки таяли на глазах. Унельм радовался, что сразу отправил денег родителям. Хватит и на новую мебель, о которой мечтала мать, и на починку крыши – под тяжестью снега и наледи покосился козырек, – и на припасы до конца года. И всё равно стоило перестать транжирить – ему не хотелось, чтобы в Химмельборге родителям пришлось тратиться.

Унельм отслужил достаточно и показал себя хорошо – прошение, поданное через Совет Десяти, удовлетворили, и родители, которых он не видел больше года, должны были приехать в Химмельборг на десять дней, повидать его перед отбытием из Кьертании.

Он старался не думать о том, что не видать бы ему ни поездки, ни родителей, если бы не Омилия, выручившая Строма, которого он едва не отправил на казнь, если бы не Олке, который прикрыл его, если бы не удача…

О зловещем Магнусе и о Рорри, нашедшем странную смерть в петле среди гнилых объедков и пыли, Унельм старался не думать тоже. В конце концов, хлопот и без того хватало.

Встреча с родителями, предстоящая поездка, работа, которой безо всякого снисхождения заваливал его Олке… И Омилия – одни её письма, вновь полетевшие вереницей парителей через Веделу, доводили Ульма до неистовства и лишали сна…

Он носился между дворцом и отделом, архивом и пансионом, магазинами и кабаками, собственной берлогой и снятой специально к приезду семьи квартирой. Кто знает, когда им с родителями доведётся увидеться ещё? Унельм вспоминал о письмах матери и о том, как дрожали руки отца, провожавшего сына на поезд в Ильморе, и чувствовал, как сердце переполняется любовью к ним.

Билеты в Зверосад и экскурсия по Храмовому кварталу, концерт в Шагающих садах – он отхватил последние билеты только благодаря Мем, – ужин в «Выше неба»… Сам он никогда бы туда не пошёл – вид на город с любой площадки Парящего порта ничуть не хуже, а цены куда разумнее, – но он представлял себе, как счастлива будет мама побывать в таком роскошном месте, и корил себя за потраченное на очередную необходимую в путешествии вещь, а на следующий день опять в отчаянии останавливался у очередной витрины…

Конечно, были ещё деньги, которые ему собирались выплатить за поездку в Вуан-Фо, – они и в самом деле считали, что должны заплатить за это, – но их Ульм твёрдо решил не касаться, даже если очень захочется.

У него ощутимо тряслись руки, когда за пару дней до приезда родителей Вэл ухватил его за рукав у дверей архива.

– Что такое? Я, знаешь, спешу…

Вэл загадочно опустил взгляд и отчаянно покраснел. Сердце Унельма упало – за последние недели он научился безошибочно распознавать новые хлопоты.

– Если хочешь, чтобы я подменил тебя или вроде того…

– Я хочу пригласить тебя на свадьбу! – выпалил Вэл и громко выдохнул с явным облегчением.

– На свадьбу, – повторил Унельм озадаченно. – Знаешь, Вэл, это, конечно, очень мило с твоей стороны, но на свадьбы вроде как с девчонками ходят. Ты бы поискал кого…

– Так ведь… Это не меня пригласили… в смысле… это не я, то есть я… Это я собираюсь жениться!

– Жениться? Ты? – Унельм вытаращил глаза. Вэл, вечно робеющий перед любой девушкой, потеющий, краснеющий и заикающийся всякий раз, когда в кабаке к ним с Ульмом проявляли интерес, – и вдруг женится?

– Ну да… – Теперь, видимо справившись с самым сложным, Вэл успокоился и тихо засиял – никогда прежде Унельм не видел у него такой довольной улыбки.

– Что ж, поздравляю. А на ком?

– В смысле – на ком? – Кажется, Вэла его вопрос возмутил. – На Лиде, конечно.

– Лиде… – пробормотал Унельм. – Что-то знакомое… Она из наших? Препаратор?

– Да нет же. Ты что, не помнишь? Гарт, ведь если бы не ты, я бы с ней не познакомился. Ни за что бы не решился! Помнишь тот вечер в «Весёлом орме»…

– Постой. – Унельм нахмурился. – Та Лиде? Там было две девчонки… Светленькая? – Тогда он ушёл из кабака рано, страдая из-за ссоры с Омилией, и бросил Вэла на произвол судьбы.

– Да, – прошептал Вэл, благоговейно складывая ладони, будто в храме Мира. – У неё золотые волосы и глаза, как… как небо летом! И такая стройная и высокая, и…

Унельм озадаченно промолчал. Ему Лиде запомнилась как пухленькая девица с довольно непримечательной, пусть и миловидной внешностью. Но может, он перепутал её с той, другой?

Вэл всё продолжал восхвалять невесту – теперь перешёл на то, какой она оказалась здравомыслящей и разумной, весёлой и доброй, нежной и трудолюбивой. Ульм призадумался: неужели, когда он думает об Омилии, у него становится вот такой же стеклянный взгляд? Точь-в-точь как у одной из скульптур покойного Горре.

– …А потом она сказала, не нужно ничего пышного, ведь нам надо деньги копить: когда я закончу срок, она с завода уйдёт, и мы, если выйдет, – теперь лицо Вэла прямо-таки пылало, – детишек заведём. Жить нам будет где – она из Южного предела родом. Знаешь, где замершая дравтовая вышка? Так вот, там у её деда остался…

Унельм хотел было спросить, сколько Вэл знаком со своей красавицей и были ли вообще в его жизни другие девчонки, но передумал.

В конце концов, кто сказал, что благоразумие – залог прекрасного будущего? Пока что сам он раз за разом убеждался в обратном. Только и делал, что совершал опрометчивые поступки, – а был совершенно счастлив.

– Поздравляю, – повторил он, на этот раз от всей души. – Рад был посодействовать, хотя солгу, если скажу, что рассчитывал на такой результат…

– Как и я. – Вэл кивнул, таращась в пространство радостно и немного безумно. – Но когда ты её узнаешь, ты поймёшь. Ты ведь будешь сидеть за нашим столом, правда? И свою девушку приводи…

Унельм представил, как является на свадьбу Вэла в сопровождении пресветлой наследницы Кьертании, и хмыкнул.

– Место называется «Крудли», очень даже хорошее, знаешь его? Близко к Нижнему городу, но очень приличное.

– «Крудли»? Это что, булочная?

– Вовсе нет, – пробормотал Вэл, – кофейня. Но хозяин разрешил нам принести выпивку с собой, так что всё будет в лучшем виде. Нам бы только лишнюю пару рук, помочь всё подготовить…

– Понятно, – обречённо отозвался Ульм. – А когда это?

– Через четыре дня.

– Через четыре?.. Нет, я точно не смогу. Ко мне же родители приезжают.

Вэл приуныл, но тут же воспрял духом:

– Так и их бери! Мои приехать не смогут, но родители Лиде будут. Им наверняка будет о чём поболтать. Угощение будет на славу, дядя Лиде – мясник, а его жена печёт торты для благородных диннов.

Унельм заколебался. Даже если получится втиснуть всё это в насыщенную программу, которую он готовил для родителей, понравится ли им это? В Ильморе они обожали шумные сборища. Но здесь, среди незнакомцев…

– Им понравится, Гарт! – угадал его мысли Вэл. – Сам подумай. Я ведь и Олке, и Мем позвал. Мать с отцом тебя год не видели, не знают, как ты живёшь, а тут и отдел им покажешь, и друзей, и девушку. Увидят, что тебя все любят, – представляешь, как обрадуются?

– А твоя Лиде, видимо, коварна! А то что-то на тебя это непохоже.

Вэл довольно улыбнулся:

– Так придёшь, Гарт?

– Подумаю. Но вряд ли смогу такое пропустить.

– А кто бы смог? – Олке появился из темноты архива, и Унельм подавил тяжёлый вздох: план ускользнуть пораньше рухнул. – Теперь ступай, Орте. Готовься к великому событию. А вот ты, Гарт, задержись…

Ульм с опаской последовал за наставником, торопливо перебирая список дел. О чём именно он позабыл в суматохе?

– О том, чтобы вернуть кропарям результаты экспертизы по новой партии из Парящего порта. Но речь пойдёт не об этом… Сядь. Здесь нас никто не услышит.

– Какое облегчение, – пробормотал Унельм. – Только, пожалуйста, не говорите, что у вас есть для меня особенно важное и секретное задание! Серьёзно, я этого не вынесу. Я улетаю через три недели, родители вот-вот приедут, а ещё меня только что пригласили на свадьбу.

– Как и меня. И хотя приятного в этом мало, я, заметь, не заламываю руки. А ты как думал, Гарт? Мы тут все служим истине – а значит, должны выручать друг друга. Думаешь, Орте не трясётся, как оконное стекло в буран? Он, конечно, сам виноват, что ввязался в это, ещё и до окончания службы, но придётся его поддержать. Кто знает – может, однажды он сделает для тебя то же самое.

– С нашей работой вряд ли я доживу до своей свадьбы.

Олке не улыбнулся.

– Я уж постараюсь, чтобы дожил. Зачем, по-твоему, я отправил тебя заниматься делом о хранилищах на прошлой неделе, хотя отлично знал, что у тебя нет ни малейшего шанса?

– Ну… чтобы опозорить?

– Чтобы ты учился, Гарт. Всё это время я делаю всё, чтобы ты учился, и быстро. Ты показал себя хорошо – а однажды покажешь ещё лучше. Меньше всего мне нужно, чтобы по собственной глупости ты раньше времени выбыл из игры. Взгляни на меня: у старых ормов нюх острее. Но до старости надо дожить.

– Я ведь пошутил вообще-то. Я не…

– Зато я не шучу, Гарт. – Олке тяжело вздохнул. – Откладывать больше некуда. Речь о твоём отъезде…

Сердце Унельма упало.

– Я поеду. Я…

– Я не запретил бы тебе, даже если бы мог. – Олке сделал особый акцент на этих последних словах, и Ульму полегчало. – Тому есть причины, но прежде… Во что ты ввязался, Гарт? Я знал, что ты бываешь беспечен и импульсивен, что слишком легко поддаёшься порывам, полагаешься на удачу… Всё это – недостатки молодости. Когда они уйдут, при тебе останутся расчётливость, умение играть людьми, наблюдательность, острый ум.

– Вы меня захвалили. «Расчётливость»? «Играть людьми»? – Унельм хмыкнул. – По-моему, это не про меня.

– Конечно, иногда ты ошибаешься. Ошибки – дело юности. И одна из частых ошибок – взвалить на себя ношу не по силам…

– Так и думал, что вы узнаете про Сверчка, – буркнул Унельм. – Это моя частная жизнь вообще-то.

– Дерзи сколько влезет, Гарт. Но придётся тебе выслушать неприятную правду, потому что я всё ещё твой наставник. И глава отдела – так что, будь добр, до поры до времени закрой-ка рот и дослушай до конца. Дважды повторять не стану.

Олке, как всегда, говорил спокойно, негромко, но по спине у Ульма пробежал холодок – совсем как в первые дни обучения в Коробке.

– Влезаешь в опасные игры, Гарт, – и берёшь на себя ребёнка. Ты подумал о том, что будет с мальчиком, если удача от тебя отвернётся? Если нечем станет платить за его пансион? Как думаешь, каково ему будет вернуться туда, откуда ты его взял, после Сердца города?

Унельм молчал, но, видимо, взгляд его был красноречив, и Олке заговорил мягче:

– Мои слова задели тебя, так? Ты привык считать себя простым добрым малым. Может, ты и добр. Но бездумная доброта очень опасна, Гарт. Что до простоты – ты не привлёк бы внимание пресветлой, если бы не…

– О чём это вы? – Унельм разом забыл о приказе молчать, об осторожности – нужно сбить Олке со следа, отвлечь, чтобы он…

– Не трудись. У меня были догадки ещё до того, как она явилась в нашу пыльную обитель. Но после того, как явилась, – и после того, как я увидел щенячьи взгляды, которыми вы одаривали друг друга, – сомнений не осталось.

Унельм молчал, судорожно перебегая взглядом с одной пожелтевшей папки на другую. Он чувствовал себя снитиром, выхваченным из уютного мрака Стужи безжалостным ястребиным взором.

Как лучше поступить? Отрицать? Возмутиться? Рассмеяться?

– Ты в моём отделе – но рассказываешь мне только половину истины… А половина истины так же полезна, как половина препаратора. В кои-то веки молчишь? А ведь теперь неплохо бы и объясниться.

– Это моё… – тихо сказал Унельм. – Моё личное. Я не обязан…

Олке поморщился:

– Мне нет дела до твоих «личных» дел, Гарт. Но это имеет прямое отношение к нашему общему. Ты рассказал об этом Магнусе. Я пошёл на сделку с совестью, чтобы защитить тебя от него. Взял на себя твою оплошность. А ты решил умолчать о маленькой немаловажной детали, потому что это твоё «личное»?

Ульм молчал, и Олке покачал головой:

– Мальчишка. Ты подвергаешь себя опасности – и нас заодно. Ради чего? Мы все служим Химмельнам, но Химмельны – люди. Она – просто девочка, Гарт, ещё более юная – а значит, ещё более безрассудная, – чем ты сам. И она, в отличие от тебя, ничем не рискует. А вот для тебя всё это добром не кончится.

– Я всё равно поеду, и…

– Разумеется, поедешь, – жёстко произнёс Олке. – Теперь у тебя нет иного выхода. Но, Гарт, начни, в конце концов, соображать. Я знаю: когда ты хочешь, у тебя это неплохо получается. Найди способ не обидеть её – и прекратить всё это. Счёты у одной из Химмельнов по отношению к кому-то из отдела – последнее, что нам нужно. Однажды она окажется на верхнем троне – а ты, если не сложишь голову раньше времени, займёшь моё место.

– Я… я не знаю, что…

– Значит, обойдёмся без твоих комментариев. И, Гарт… этот Магнус. Не думай, что о нём можно просто забыть. Я провёл небольшое расследование. И мне не понравилось то, что я нашёл.

– И что вы нашли? – По крайней мере, Олке перестал говорить об Омилии и его будущем.

– Ничего. Именно это мне и не понравилось. Я поднял все архивы, все свои контакты, Гарт, и… ничего. Он будто явился из ниоткуда.

– Но ведь это…

– …Всё так, невозможно. Поэтому я продолжил искать. – Олке выдвинул один из ящиков ближайшего шкафа, протянул Унельму папку. – Посмотри.

– Не понимаю, – отозвался Ульм растерянно, изучив содержимое папки. – Какое отношение все эти люди имеют к Магнусу?

– Самое прямое, полагаю. Все эти люди и есть Магнус.

– Что? – Впервые Унельм подумал, что наставник мог тронуться умом от переутомления. – Они же жили в разное время, господин Олке. Вот смотрите: «Горке Мастерсон умер в…»

– В 667 году, я помню. А в 668-м родился на свет господин Ланте. И сразу – сорокалетним. До того – никакой информации, никаких связей, ничего…

– Тут сказано, что его родители всю жизнь прожили в Рурморе.

– Но в Рурморе мне не удалось обнаружить их могил. Один мой старинный друг живёт неподалёку от местного кладбища. Он не поленился проверить мою догадку. То же самое – с остальными людьми… или, вернее сказать, личинами. Все они просто появлялись в столице и молниеносно начинали уверенное движение вверх. Он хорошо прятал концы. Да и кто бы мог заподозрить что-то подобное? Но от человека, который оказался способен управлять чужой волей… от того, кто был причиной этих «неправильных» смертей… чего угодно можно ожидать. Поэтому я копал и в самых странных направлениях.

– Но ведь это…

– Невероятно? О да. Может ли это быть ошибкой, фантазией? Возможно. Но пока я думаю, что взял верный след. Более того, Гарт, твой господин Магнус, очень вероятно, не единственный. Если я прав, если всё это время поблизости к Химмельнам держатся такие могущественные существа… кем бы там они ни были… Они не выпустят тебя из виду так просто… Как не выпустят из виду Химмельнов, покидающих, пусть на время, страну. Кто знает, может, эти… создания тоже явились из-за границы, из земель, живущих магией? Пока что я не берусь заходить так далеко, но… – Глаза Олке сияли. Как всегда, делясь своими озарениями, он, казалось, забывал обо всём на свете.

– Думаете, кто-то из них будет в свите?

– Не знаю. Но даже если нет, их осведомитель будет; это ясно как день. Мы не знаем, кто они, чего хотят, но если мои догадки верны, Гарт… это дело первостепенной важности. Мы должны любой ценой выяснить, кто они и чем угрожают династии. Это ещё одна причина, по которой ты должен ехать.

Олке вытащил из кармана сложенную вчетверо бумажку:

– Прочитай, заучи и уничтожь. Это адреса, по которым со мной можно связаться. Не пиши на один и тот же дважды. Так нашу переписку труднее будет перехватить. Ниже – шифры. Используй в случайном порядке. Рассказывай мне обо всём.

– Прямо обо всём?

– Обо всём, что покажется важным или подозрительным. Безопасность Химмельнов – это твоя работа. Личные драмы и заметки путешественника можешь оставить при себе.

– Я думал, телохранители и стража…

– Сейчас речь не об этом. Те, на чей след мы вышли, ведут свою большую игру. А любая большая игра состоит из множества других игр, поменьше. Они не упустят случая – любые контакты в иных странах ценны. Наблюдай, но не лезь на рожон. Твоя главная задача – собирать частицы мозаики. А складывать их вместе буду я. Всё ясно?

Унельм помедлил: ему и хотелось, и не хотелось вернуться к разговору о будущем, его роли в отделе, Омилии. Конечно, Ульм подозревал, что Олке прочит его на своё место. Он также понимал, что о такой будущности можно только мечтать. Должность – почётная и ответственная. Полевая работа, доступ ко всем архивам и сетям осведомителей, сотрудничество с Охраной… Олке мог бы быть своим человеком в свете, как и высочайшие охранители, – если бы только это было ему интересно.

И он явно намекал на то, что дружба с Химмельнами – ровная, доверительная – могла бы в будущем расширить полномочия «пятого круга», сделать его более значительным и влиятельным.

Вот ещё одна маленькая партия, которую он должен был исполнить в игре Олке. Излишне близкие отношения с наследницей делали положение отдела слишком шатким. Слишком непредсказуемым.

Его наставник всегда мечтал о будущем расширении отдела, о том, чтобы отдельные группки, разбросанные по городам Кьертании, разрослись в единую, согласно работающую сеть… Неужели он полагал: в будущем ученик сделает то, что не удалось ему самому?

Господину Олке – слишком неуступчивому, необаятельному для всех, кто не давал себе труда узнать его ближе.

Возможно.

Унельму не хотелось связывать себя обещанием. С другой стороны, Олке о нём и не просил.

– Да. Мне всё ясно.

– Вот и хорошо. Можешь идти.

– А вы не пойдёте?

– Нет. Ещё поработаю.

Уже в дверях Унельм бросил ещё один взгляд на наставника. В тусклом свете архивных ламп Олке, который всегда казался ему несгибаемым и неутомимым, выглядел погасшим, и Ульм вдруг ощутил что-то новое – острую смесь жалости и смутного неотторгаемого долга. Нечто похожее он чувствовал порой, читая письма родителей.

* * *

Лудела уже ждала его за липким и тёмным столиком в углу.

Глаза и губы густо подведены, лицо, осыпанное пылью, сияет. Такая же, как всегда, – и не такая. Лицо накрашено как будто слишком ярко – Ульм разом представил, как она свирепо орудует пуховкой, словно стремясь стереть всякий намёк на живое выражение. Завидев его, Лу улыбнулась, но как-то невесело.

– Красавчик из Ильмора! Наконец-то. Я уже заказала выпить.

– А я всегда говорил, что от вас, кропарей, больше проку, чем от всех остальных, вместе взятых. Всегда знаете, что человеку всего нужнее.

Она снова улыбнулась, но как-то слабо.

– Что-то случилось?

– Вовсе нет. Я просто устала. Много работы…

Вид у неё и вправду был усталый. Унельм вдруг заметил крохотное бурое пятнышко на краю рукава серого форменного камзола. О происхождении пятнышка думать не хотелось. На Луделу это было не похоже – Унельм был уверен, что она всегда охорашивается перед зеркалом, доводя себя до совершенства, прежде чем уйти с работы, – тем более если впереди ждёт встреча с мужчиной, да ещё на людях. Друзья не друзья – Унельм был уверен, что даже равнодушный взгляд кого-то вроде Олке Лу восприняла бы как личное оскорбление.

– …А вот у тебя, видно, что-то снова случилось, раз ты позвал меня сюда. Не томи. Меня ждёт Мел.

– А, вот в чём дело. Думал, у вас всё отлично.

– У нас всё отлично, – буркнула Лудела.

– И славно. Раз спешишь, перейду сразу к делу, красавица из Химмельборга: мне, наверно, в сотый раз нужна твоя помощь. В общем… мой друг по работе, Вэл Орте, женится, и я хотел спросить тебя: пойдёшь со мной на свадьбу? Он сказал, можно прийти с подругой, ну я и…

Сегодня он определённо не мог понять, что творится с Луделой: её глаза засияли, она явно хотела – и не могла – сдержать радостную улыбку.

– Серьёзно? Ох, Улли. Да, я, конечно, пойду.

– Отлично. – Он вздохнул с облегчением и тут же добавил: – Там ещё будут мои родители. Я подумал, они могут решить, что мы вроде как… парочка. Так вот… если вдруг так, я подумал… ты не могла бы их не разуверять? Они, ещё до того как я уехал, всё мечтали женить меня поскорей, ну и…

– Ах, вот оно что, – хмыкнула Лудела, но дело было сделано – она снова стала собой, весёлой и насмешливой. – Значит, познакомиться с людьми, подарившими миру Унельма Гарта? Стало ещё интереснее.

Он хотел попросить её не мазать к встрече с родителями так густо глаза и губы – но благоразумно промолчал.

Подавальщик принёс яблочный сок и снисс, восторженно таращась на Луделу, спросил, не нужно ли ей ещё чего, и неохотно вернулся за стойку.

Кувшинчик со сниссом почти опустел, когда Унельм подумал, что к Мелу Лудела торопится вовсе не так сильно, как старалась показать поначалу.

Эрик Стром. Любовники

Третий месяц 725 г. от начала Стужи

Он лежал в сердце Сердца Стужи, и оно жило вокруг него – таинственно мерцало дравтовыми жилами, бурлило током, бегущим по ним, дышало жаром посреди вечного холода.

Он был здесь – и не здесь, в тысячах тысяч мест одновременно. Парил среди льдов, в тёмном небе, усеянном незнакомыми людям созвездиями. Брёл через снега слоя Мира. Шёл, затерявшись в толпе жителей Химмельборга. Охотился и разделывал добычу, любил и ненавидел, умирал и рождался…

«Эрик. Ты можешь коснуться её? Стужи?»

Кто-то говорил с ним. Голос был женский.

Он неохотно повернулся в его сторону – лишь на мгновение. Куда более могучий голос звал его за собой. И Эрик полетел к нему.

Здесь, в неведомом измерении, куда отвела его капсула в Сердце Стужи, сплетались бесчисленные нити – тонкие, будто сотканные из лунного света, они дрожали, как гигантская паутина, в которой каждая нить, даже мельчайшая, была связана с остальными. Он парил над этой паутиной, и где-то далеко-далеко внизу расстилалась Стужа, похожая на карту самой себя, – плоская, испещрённая следами дравтовых потоков.

«Эрик. Ты меня слышишь? Ответь мне».

Он отмахнулся от неведомой женщины и двинулся вперёд.

Нити тихо пели – нити говорили с ним, и он переместился ближе, коснулся одной, ещё одной…

Чужие жизни лежали перед ним, как Стужа, – такие же прекрасные и непостижимые. Одна из нитей звала особенно настойчиво – длинная, ветвящаяся множеством… пучков? смыслов? реальностей?

Вероятностей.

Она пела, сияла, источала неясное тепло. Он, дрожа от предвкушения, приблизился к ней тем, что было здесь его телом, потянулся вперёд… но ничего не вышло. Что-то не давало ему коснуться нити, которая была – теперь он чувствовал это наверняка – его собственной.

Кто-то – или что-то – надёжно охранял его судьбу от него самого. Он толкнулся вперёд раз, другой… напрасно.

«Эрик. Ответь, или я отпущу».

Её голос долетал издалека. Как зовут эту женщину? Кто она? Кто он сам?

Он задышал ровнее, а потом ответ явился, как пёс на зов: его зовут Эрик Стром и он ястреб. Он выходил в Стужу с охотником – значит, говорила его охотница. Как её зовут? Он вспомнил: Рагна, но тут же с досадой отмёл это имя. Он упускал что-то… Но сейчас – не всё ли равно.

Эрик неспешно двинулся дальше, огибая нити. Касаясь одной из них, он становился на миг, равный вечности, кем-то другим – кем-то, чья жизнь разворачивалась на полях Кьертании прямо сейчас, переплетаясь с другими…

Что-то упорно тянуло его прочь, тянуло и тащило, и Эрик понимал: времени немного. Не стоило отвлекаться. Он не мог коснуться собственной нити… но мог почувствовать десятки других – тех, что касались её.

Он потянулся туда, где его нить брала начало – из сплетения многих других судеб, пересёкшихся ради того, чтобы однажды он явился на свет. Эрик коснулся двух потускневших, мёртвых – ни сияния, ни тепла – и почувствовал, как сосущее одиночество разрастается в нём – в теле, поглощённом капсулой лётного центра, в душе, лежащей в капсуле Сердца Стужи, и в чём-то ещё третьем, что растворялось сейчас в середине нигде, там, где не существует ни времени, ни пространства…

Усилием воли он выдохнул это одиночество, освободился от его пут – и опять потянулся к нитям.

Одна из них, совсем недавняя, обвивала его собственную, как ползучее растение обвивает ствол дерева. Её ровное сияние соединялось с его собственным. Её тепло ошеломило его, и он потянулся вперёд, желая коснуться.

«Эрик!»

Он дёрнулся, вдруг разом вспомнив: это Иде, его Иде, её нить – её голос. Иде, которая пришла вместе с ним в Сердце, и боится за него, и любит его. Он должен ответить.

Он попытался ответить – но ничего не вышло. Всё его существо было сейчас сосредоточено на другом – на белоснежных нитях, рассекающих мир, на том, что они могли поведать. До сих пор здесь не нашлось способа уничтожить Стужу и все попытки манипулировать ею тоже терпели неудачу… но ведь было и иное, что могло помочь, подсказать ответ.

…Он перебирал нити, как струны кивры, – когда-то, уже живя то ли у Барта, то ли в Гнезде, он пытался освоить кивру, и пальцы казались непослушными, как сейчас, а струны, из которых кто-то другой сумел бы извлечь божественную гармонию, дребезжали… Тогда он не мог этого вынести – и кивра осталась пылиться где-то, может быть, в музыкальном углу Гнезда, где…

«Эрик!»

На этот раз ему удалось ответить.

«Иде».

Успокоил он её или только больше встревожил?

Так или иначе – выиграл время. Когда она уберёт руку с выступа на стене, словно невидимый крюк подхватит его и дёрнет назад, в душу, в капсулу, в Сердце, в Стужу… Эрик знал: Иде сейчас тоже нелегко. Но она держится, всё ещё держится, потому что он просил её об этом.

Просил – время приказов осталось для них в прошлом.

Нужно было спешить – пока Иде не вернула его назад, пока он помнит и её, и себя, и то, зачем сюда явился.

Эрик Стром скользил вдоль нити своей судьбы, едва касаясь множества других. Он поборол секундный соблазн коснуться нити Иде, той точки, где её судьба срасталась с его собственной… Эрик чувствовал: то, что могли показать эти нити, не было суждено в полном смысле слова. То, что заключено здесь, в этой паутине, лишь вероятности – варианты, которые могут сбыться или нет…

И всё равно – если это касалось её, Эрик не хотел ничего знать.

«Иде. Прошу, дай мне ещё немного времени».

Ему показалось, что мысль прозвучала отчётливо, но Иде не ответила – возможно, вечность, пролегающая между ними, скрадывала все мысли и все слова.

Это место ощущалось… неправильным, чуждым людям, чуждым препараторам… и всё же оно ждало именно его, именно ему, Эрику Строму, было готово раскрыть свои тайны. Ему одному – кроме тех неведомых, могучих и древних, чьё присутствие он безошибочно почуял в первый же свой приход сюда.

Они, эти неведомые, пытались помешать Эрику прийти сюда, и всё же он здесь – как будто это было суждено.

Ответы должны найтись здесь.

Должны.

Он потянулся к следующей нити и дёрнулся как от боли.

Резко, химически пахнуло лабораторией, замигал плохо подкрученный валовый светильник. Проносились мимо книги, папки, тетради в разноцветных обложках на бесконечных полках. Высоких, очень высоких полках…

Нет. Не очень высоких. Просто он был ребёнком, он был только ребёнком тогда, и поэтому они казались ему такими.

Теперь он видел их иначе – чужими глазами. Глазами жёсткими и холодными, молчащими, когда улыбался рот. Чужие длинные пальцы с острыми алыми ногтями пробегали по корешкам папок. Светлый халат, накинутый поверх серого платья. Нежный голос.

«Эрик, ты такой смелый мальчик. Нам повезло с тобой. Сделаешь ещё кое-что? Для меня».

«Лорна».

Конечно, в лаборатории было много людей. Многие работали с ним, изучали его, угощали печеньем, делали инъекции, крутили над головой жужжащими приборами. Но сейчас все они воплотились в ней – в Лорне, в её руках, которые обняли его, когда он узнал о смерти матери, которые удерживали мать, когда она билась и кричала, кричала, кричала…

Эрик потянул нить на себя… и на мгновение слился с ней, соединился – будто нырнул в ледяную воду, только эта вода была ею, Лорной, и на миг он почувствовал всю её жизнь надетой на себя как костюм. Слишком быстро. Всё сразу… Эрик не мог вычленить отдельных мыслей и надежд, не мог отделить дни её работы с ним от сотен и сотен других дней, наполненных чтением, разговорами, бессмысленной рутиной…

Он дрожал, дробился, растворялся в этой чужой жизни. Ему нужно было отпустить эту нить – иначе она сведёт его с ума.

Эрик чувствовал: касаясь чужой жизни, он нарушает табу.

А за нарушение табу – пусть даже в отношении такого человека, как Лорна, – всегда следует наказание.

Времени искать те самые дни, дни, включившие его жизнь в Лорнину нить, не оставалось, и он потянулся туда, куда мог… И на миг увидел совсем незнакомое место – комнату, заставленную тяжёлой мебелью чёрного дерева, потёртый зелёный ковер, пейзаж за голубоватым оконным стеклом: высокие шпили храма Души, гнутый мост над рекой, а на другом берегу…

«Эрик, я отпускаю».

…Невысокий, встопорщенный трубами завод, выбрасывающий в прозрачное синее небо густые клубы чёрного дыма, похожие на завитки эвеньева рога, и рядом с ним…

Невидимая сила рванула его изо всех сил, и Эрик закричал – всем тем, чем он был сейчас, – той соединительной тканью, что всегда жила, оказывается, между его телом и душой, а возможно, и была всё это время им настоящим…

Он рывком сел в капсуле, вынырнул из звёздного сияния дравта, перевалился через край капсулы – и упал к ногам Иде, опустившейся рядом с ним на колени.

Они ничем не могли помочь друг другу. Это место в Сердце было единственным в Стуже, где они, ястреб и охотница, могли видеть друг друга на одном слое, – но это всё ещё не позволяло им коснуться друг друга.

А ничего больше ему не хотелось сейчас, чем её коснуться. Она вздрагивала от усталости, опираясь на руки; липкие пряди чёрных волос упали на лицо.

«Иде…»

Она с трудом подняла на него взгляд, слабо улыбнулась.

– Эрик… я держала сколько могла.

«Я знаю. Знаю. Всё хорошо. Теперь мы пойдём домой».

– Эрик… ты не узнавал меня.

Он хотел ответить – но промолчал, только протянул руку, очертил её лицо, такое близкое, такое далёкое. Иде не могла почувствовать касание, но прикрыла глаза, подалась вперёд. Он знал – в это мгновение она воскрешала в памяти настоящие прикосновения.

– Домой, – прошептала она.

Звёздный дравт, будто обладающий собственной змеиной душой, с живой медлительностью стекал по бортам капсулы, тяжело падал ей под ноги.

Эрику отчаянно хотелось попросить её сделать шаг в сторону – так, чтобы дравт её не касался, – но не было сил.

А силы были нужны – потому что предстоял обратный путь и на этом пути не будет рядом Иде; сама природа Стужи приказывала им теперь разделиться по слоям, идти в одиночестве.

Эрик двигался за пределы Сердца – туда, где мерцали снега Стужи, где скользили по ним её причудливые и опасные дети… Прямо сейчас, всё ещё во власти недавних видений и жара этого странного места, Эрик чувствовал, что тоскует по холоду Стужи, настоящей Стужи, как будто именно она, а не Химмельборг, ждущий где-то далеко – сейчас казалось, что непостижимо далеко, – была его истинным домом.

Призраки мёртвых, которые пытались помешать им с охотницей войти в Сердце каждый раз, как они являлись сюда, снова пришли из тьмы, почуяв слабину: если не удалось не пустить Эрика Строма в святая святых, может, получится оставить его здесь навечно?

Он старался двигаться по коридорам Сердца, не глядя по сторонам, не думая об Иде – ей сейчас тоже приходилось нелегко, – а его призраки, тёмные, мерцающие, дрожащие, отделялись от стен, вихрились у ног, касались его, звали…

«Кто эта девушка, которая пришла с тобой, Стром? Мне холодно. Мне так холодно…»

Рагна. Нет, не Рагна. Рагна Соэлли не пыталась бы остановить его. Это не она – только аномалия этого места, игра Стужи, ловушка, призванная его сломить. И всё же ему трудно было удержаться от того, чтобы взглянуть ей в лицо.

«Как ты мог оставить меня? Как ты мог? Ты даже не вернулся за моим телом…»

Он вернулся – вернулся и искал её без конца. Ему хотелось ответить, выкрикнуть эту правду в страдающую тьму, но он молчал. Эрик знал: ответить – значит сделать первый шаг к поражению. Нельзя говорить с ними, нельзя допускать их до своего истерзанного сердца.

«Это то, что делает великий Эрик Стром. Эй, твоя охотница знает об этом?»

«На этом и стоит его величие. Мы с ним вместе учились… Ты помнишь, а, Эрик?»

«Он пожертвовал мною на охоте. Наверное, потом говорил себе ночами, что это было ради того, чтобы спасти группу охотников? Говорил себе, что дело было не в редкой добыче, не в славе?»

«Ты зря поверила ему, Рагна. Ему нельзя верить. Он не думает ни о ком и ни о чём, кроме себя, своих больных мечтаний…»

«Ещё одна, которая умирает прямо сейчас, тоже поверила ему…»

Всё это только игра. Только игра Стужи… Иде жива. Жива и здорова. Прямо сейчас она движется к выходу из Сердца, как и он сам. Она в порядке.

В иное верить нельзя.

«Эрик… Мир и Душа, каким ты стал. Взрослым, сильным, но… откуда все эти шрамы? Эрик, милый мой… посмотри на меня».

Он пожалел, что не может сделать так, чтобы исчезла сама возможность смотреть…

«Посмотри на меня, сынок, прошу, только раз, посмотри на меня, – умоляла она. – Я могу провести во мраке ещё сотню сотен лет, но хочу взглянуть в твои глаза, хочу взглянуть на своего сына, хочу…»

Выход из Сердца уже тускло светился впереди, и на миг это сияние показалось Эрику безнадёжным, как серая химмельборгская брусчатка после дождя, всегда заставлявшая его думать о том, что время идёт, а он так и не нашёл выхода, всё ещё не нашёл…

«Посмотри на меня! Посмотри!»

«Эрик».

Он не мог, он точно всё ещё не мог услышать тихий, нежный голос Иде – голос, как светлячок среди мрака, ведущий его за собой…

Но он слышал его, и этот голос звучал в его голове громче и громче, заглушая голос смерти…

«Иде!»

Он вылетел за пределы Сердца навстречу ледяному воздуху, чёрному небу с созвездиями, похожими на стихи, написанные на чужом языке…

Навстречу ей.

«Иде. Ты здесь? Ты снаружи?»

Связь между ними ожила, потеплела.

«Эрик. Я на слое Мира и в порядке. Теперь домой?»

Облегчение затопило его, и в один миг исчезли голоса Рагны и матери, голоса препараторов, всё ещё глухо звавших его – и проклинавших.

«Да. Домой».

Голоса затихали у него за спиной. Голоса были терпеливы. Они знали: Эрик Стром ещё вернётся.

* * *

В поезде, уносившем их из лётного центра, Иде уснула у него на плече и проспала всю дорогу до станции. Ему показалось, что и до автомеханики она добрела в полусне, – что ж, её организм, изнурённый испытаниями последних месяцев, умел по крайней мере защищаться.

Отстранение от членства в Совете Десяти не избавило его, разумеется, от службы в Стуже – и целыми днями они охотились, вдвоём и в составе групп, принимая все, даже самые сложные задания, преследуя валов и ормов, стада эвеньев и одиноких бьеранов… Ночи не приносили отдыха – потому что каждый раз, когда им выпадала возможность тайно выйти в Стужу, они шли туда, чтобы совершить новую попытку раскрыть тайны Сердца.

И – вопреки здравому смыслу – в ночи, свободные от выходов в Стужу, им тоже было не до сна.

Эрик повысил ежедневные дозы эликсиров, чтобы двух-трёх часов сна было достаточно; он читал всё, что мог, о Сердце и дьяволах, снова и снова пытался – безуспешно – воздействовать на Стужу из загадочной капсулы, думал о Магнусе и подобных ему, потому что, судя по увиденному в Сердце, кем бы Магнус ни был, он не единственный… думал о том, что Магнус, должно быть, обладает достаточной властью, чтобы убить и его, и Иде, расправиться с ними обоими в Стуже или за её пределами. Однако отчего-то все эти месяцы не делал этого – и никак не проявлял себя. Как будто смеялся, наблюдал, ждал… чего?

Это сводило с ума… И всё же Эрик давно, а может быть и совсем никогда, не чувствовал себя таким счастливым, как теперь.

Он отпер дверь, и, стоило им переступить порог, Иде ожила – засияли ему навстречу глаза, чёрный и золотой, и она заулыбалась так, будто не было ни Сердца, ни усталости, ни дороги до дома, проделанной в полубреду.

– Эрик… – И вот она уже в его руках, и он целует её, прижимает к себе, привычно чувствуя, как на прикосновения отзывается всё её тело.

– Милая моя. Как ты? Ты в порядке? Может быть, эликсиры…

«Или сон».

Он и в самом деле ужасный человек – должно быть, правду говорили его призраки в пещерах Сердца, – потому что понимает, что как ястреб должен убедить её отправиться спать, отдыхать, приходить в себя, ведь завтра им предстоит новый выход в Стужу…

Но он теперь не только её ястреб – и не может заставить себя отказаться от неё.

– Подожди. Отдохни… я разожгу огонь. Тут холодно. Кто-то опять забыл закрыть окно.

– Как хорошо ты это сказал: «Кто-то опять забыл», – заметила Иде. – Сразу становится ясно, кто этот «кто-то». А по-моему, я не забыла.

Она села на диван и прикрыла глаза. Через связь между ними Эрик чувствовал, как она делает дыхательные практики препараторов, успокаивая изнурённое тело, выравнивая сердечный ритм. Прежде чем пойти к окну, Эрик накрыл её пледом. Этот плед, старенький и потёртый, чёрный в белых звёздах, покупала когда-то Рагна.

– Вот так. Замёрзнешь.

Он закрыл окно и разжёг огонь в камине. Пламя разгоралось неохотно, но, коснувшись клетки с хаарьей печенью, взревело. В комнате стало тепло.

– Сделать чаю?

– Я сама сделаю… потом. Иди ко мне.

С ней он впервые выяснил, что повиноваться кому-то бывает приятно.

Она укутала их обоих пледом – и сразу оказалась повсюду, обняла руками и ногами, прильнула губами к губам.

Но всё время, что они ласкали друг друга, Эрик чувствовал: мыслями она не только здесь, как и он сам. Он больше не раздвоен, не растроен капсулами – и всё-таки он всё ещё в Стуже.

– Здорово быть живыми, да? – шепнула она ему на ухо, и Эрик кивнул. Он знал, что сейчас она думает о том же, о чём и он сам, – о призраках, оставшихся в холоде и мраке Стужи, и о том, что, быть может, все мёртвые души уходят туда навсегда…

– Не думай о них, – сказал он тихо. – Ты права… Здорово быть живыми. Сейчас.

Он не прочь был бы не торопиться, но она пылала и дрожала в его руках.

«Эрик, пожалуйста… Да. Сейчас».

Он не стал закрывать связь между ними, и их мысли слились воедино, когда он вошёл в неё, а она зарылась лицом ему в шею, застонала – тихо, она всегда делала это так тихо, всегда, даже когда он просил её не сдерживаться, и ему это нравилось. Ему нравилось в ней всё – то, как она двигается под ним или на нём, как не боится и не стесняется ничего, как естественно отдаётся ему, как после затихает – ненадолго, будто плохо потушенное пламя, чтобы через несколько мгновений начать разгораться ещё ярче, свободнее, – как шепчет или молчит, всхлипывает или вскрикивает, как говорит с ним.

«Я с тобой, с тобой… сейчас».

«Я люблю тебя».

– Я люблю тебя…

Прежде Эрик не знал по-настоящему, сколько радости может дарить его собственное тело. Впервые за долгое время он по-новому взглянул на себя – швы и шрамы, препараты и следы эликсиров. До сих пор он никогда не щадил себя – действовал с умом, чтобы не умереть раньше времени, но не более того. Теперь он смотрел на своё тело с жалостью, как на преданного рабочего пса, которого не слишком берегли на службе.

Теперь впервые по-настоящему он задумался над тем, что ждёт его тело дальше.

Пламя в камине гудело, хлопнула створка окна – оно снова оказалось плохо прикрыто.

Иде лежала у Эрика на плече, водя пальцами по его груди, прослеживая путь многочисленных шрамов и следов эликсиров.

– Тебе надо поесть, милая. И поспать.

– Тебе тоже… Побудем так ещё минуту? А потом поедим.

Он кивнул, крепче прижимая её к себе.

– Эрик… что это было? Там, в Сердце. Я не всё видела… чувствовала. Но кое-что… Эти нити. И то, что ты видел… Лаборатория – та самая? Та, в которой ты бывал ребёнком?

– Да.

Она выпрямилась, и на миг её глаза похолодели.

– И эта женщина, – отрывисто произнесла она, – та самая?

– Да. Это Лорна. Она жива, и теперь я знаю, где её искать. Ты разглядела то, что было у неё за окном?

Иде покачала головой:

– Нет. Урывками… В лаборатории видела папки, тетради. Почему-то всё это показалось мне смутно знакомым… Но я пока не поняла почему. А когда ты увидел её, я почти ничего не… – она умолкла, подбирая слова, – …не чувствовала, кроме её присутствия. Не знаю, как объяснить.

– Я и сам пока не знаю, – пробормотал он. – Эти нити… и вся эта информация. Всё это время она была в распоряжении Магнуса и других таких же, как он.

– Думаешь, всё это время они… читали нас с помощью Сердца?

– Может быть, не только с помощью него. Эти нити – их там тысячи тысяч… перебирать все наугад? Бессмысленно. Но вот если знать заранее, кто именно тебе нужен, – как я знал с Лорной…

Она выпрямилась, нахмурила брови, думая.

– Арки. Видения под Арками. Думаешь, есть какая-то связь?

– Возможно. Эти видения слишком похожи на то, что мы чувствуем, находясь под Арками. Вероятности, вероятности… что, если всё это время они просчитывают наши вероятности – как фигур на полях – с помощью Шествий и Сердца?

– Я тоже об этом подумала. Два дела одним махом. Усвоение и эта… проверка. Но что именно они ищут?

– Кто знает. Сильные фигуры? Тех, кто может повлиять на что-то? Кто стоит их внимания и кого нельзя упускать из виду?

Её глаза снова блеснули холодно и зло.

– Если это так, все мы уже давно под их контролем. Даже Химмельны.

– Не будем делать преждевременных выводов. И жалеть бедных-несчастных Химмельнов. – Он поцеловал её в макушку, смягчая резкость. – Прости. Мы во всём разберёмся. Может быть, Лорна знает что-то и об Арках, и о том, как, в конце концов, использовать Сердце по назначению…

Она молчала, но Эрик знал: они думают об одном и том же. Что, если это и есть настоящее назначение Сердца? Если у них с самого начала не было шанса уничтожить Стужу с его помощью?

Сейчас об этом думать не следовало.

– Может, Лорна и про этих древних тварей знает больше, чем мы сейчас.

– Древних, – повторила Иде медленно, будто пробуя слово на вкус. – Значит, бессмертных?

– Вот это вряд ли. Любого можно убить. Нужно только узнать больше… Сейчас они знают о нас всё – мы о них ничего.

– Почему ты думаешь, что Лорна согласится тебе помочь?

– Я так не думаю. Просто не планирую быть с ней очень уж вежливым.

Иде притихла, прижавшись к его плечу.

– Ты говорил про вид из окна.

– Да, верно. Я давно не был в Тюре, но узнал его. Фабрику, храм… Это район Гемини. Мне кажется, когда я там окажусь, смогу определить, где именно.

Он мягко отстранил её, высвободился из пледа.

– А теперь давай-ка всё-таки приготовим что-нибудь поесть. Нам обоим нужны силы.

Иде поднялась вслед за ним, накинула на плечи его рубашку.

– Как мы доберёмся до Тюра? – спросила она, доставая из шкафа тщательно завёрнутый хлеб и кусок окорока в промасленной бумаге, пока Эрик готовил чай. – Я имею в виду… Если Магнус следит за нами, вряд ли мы можем просто сесть на поезд. А если Лорна хранит его секреты, он наверняка следит и за ней.

«Мы доберёмся» – Иде произнесла это просто и естественно, как будто само собой разумеется, что она последует за ним. Такие мгновения наполняли его гордостью за неё – но ещё и страхом.

Он и раньше боялся за неё, но с тех пор, как они стали любовниками, этот страх окрасился десятками совсем новых оттенков. Ему хотелось, чтобы она постоянно была рядом – и в Химмельборге, и в Стуже, – но ещё хотелось, чтобы она не выходила больше в Стужу. Никогда.

Эрик знал, что и она тоже боится за него. Чувствовал, как сильно её пугает то, что Сердце делает с ним, и то, о чём шла речь на собраниях препараторов, веривших, что серебро Стужи может однажды стать золотом, – в последнее время всё чаще он брал её с собой. Несколько раз она даже решилась высказаться – и первоначальный скепсис («Конечно, соплячка здесь потому, что Стром её…») сменился интересом, способным, наверное, со временем перерасти в уважение.

Да, теперь она знала многое, почти всё – а значит, не могла за него не бояться. Эрик хорошо помнил ужас, испытанный ею сегодня в Сердце Стужи. Он не помнил, не узнавал её долгие несколько минут…

Между ними не принято было много говорить о страхе, ставшем неизбежным спутником их любви, но он всегда был рядом – неповоротливая сгустившаяся тень, застывшая где-то в тёмных углах, сверлящая их тяжёлым взглядом.

Эрик знал: единственный способ от неё избавиться – это довести партию, перевернуть поля, добиться наконец того, о чём он мечтал, во что втянул и её. Впервые за всю свою жизнь он смалодушничал: как-то всерьёз задумался над тем, что, если бы не всё это, наверное, сумел бы подыскать ей работу попроще до конца срока, а потом… Реабилитация, и дом, утопающий в белых цветах, и покой, и любовь, и, может быть, даже дети.

На этом мысль его всегда останавливалась – прошло уже почти десять лет с тех пор, как на одном из обязательных осмотров Солли мягко сообщил ему, что теперь детей у него быть не может, но, вероятно, через какое-то время, после реабилитации, если повезёт…

Тогда всё это его не слишком тронуло – меньше беспокойства и хлопот. Любая осторожность может дать осечку, а ему вовсе не хотелось обременять какую-то из своих женщин болезненным выбором, мучительный исход которого был бы, разумеется, предрешён. Но теперь… теперь впервые за все эти годы он позволил себе всерьёз задуматься о том, что, если…

Если.

Безопасная работа, реабилитация, мирная жизнь – всё это теперь для них потеряно. Химмельны не забудут забастовку, начавшуюся во время его заключения в Каделе, Магнус не махнёт на него рукой, даже если он сам решит сделать вид, что в его жизни нет и не было ни Сердца Стужи, ни принесённого им тайного знания…

Даже если бы всё это было возможно – отступил бы он ради неё, ради их будущего? Эрик потянулся к ней через стол, коснулся чёрных волос, пригладил их, с наслаждением пропуская пряди сквозь пальцы.

Чудесные волосы – даже странно теперь было, что когда-то он возненавидел то, что его собственные потемнели от эликсиров. Сейчас ему нравилось, что они с Иде странно похожи – как будто ещё до встречи были предназначены друг другу.

Может, так оно и есть – он вспомнил чёрную ревку, струящиеся во тьме призрачные нити.

Как-то он сказал ей:

– Жаль, что мы не встретились раньше. До всего. – Он сам не знал, что имеет в виду. До того, как Стужа покалечила его, изменила черты, исчертила шрамами? Но тогда она была ещё ребёнком на руках у матери, а потом бегала по лесам, фехтуя с друзьями на палках и разбивая нос и коленки.

– Мне не жаль, – ответила Иде. – Ты мне нравишься таким, какой ты есть сейчас. А потом будешь нравиться таким, каким станешь.

Он знал, она говорит искренне. В её глазах он видел самого себя молодым и красивым, как когда-то. А ещё – добрым, честным, благородным…

Словом, много лучшим, чем он есть на самом деле.

Потому что – он знал это слишком хорошо – даже ради неё он не отступил бы. Есть только один способ обезопасить её, подарить ей лучшее будущее – и они сделают это вместе.

– Эрик?..

Он моргнул.

– Прости. Кажется, я устал сильнее, чем думал.

В её глазах была тревога:

– Может, пятый эликсир? Совсем немного, только чтобы…

– Нет. Я справлюсь и так, и… не привыкай к этому, Иде. Хорошо? Эликсиры не должны быть решением любой проблемы. Иначе станешь как я. – Он хотел, чтобы это прозвучало шутливо, но она опустила глаза.

– Ты прав. Ляжем сегодня здесь? Рядом с камином уютно.

Эрику вовсе не хотелось пугать её тем, как будут дрожать у него ноги при подъёме по лестнице, поэтому он кивнул:

– Отличная идея.

На диване им двоим было тесно, и, отодвигаясь как можно дальше на край, Эрик задумался: не предложила ли она разместиться здесь как раз потому, что прекрасно видела его состояние?

Ничего. Он продержится до утра – тогда придёт время эликсиров. Когда-то он представлял себе, как запасённых им с Бартом препаратов хватит для того, чтобы поддерживать его после ухода Стужи столько, сколько потребуется. То были времена, когда он много думал о борьбе ради будущего – но не очень хорошо представлял, как именно это будущее будет выглядеть для него на самом деле. Теперь оно приобрело ясные, зримые черты – да, теперь, когда она рядом с ним, – и впервые Эрик задумался о том, чтобы попробовать отказаться от частей Стужи в себе, а не продлевать связь с ней сколько придётся.

Иде заснула почти мгновенно: вот только что шептала ему на ухо ласковые бессмысленные слова, которые чаще всего позволяла себе произносить именно так, на грани между сном и явью, – и на середине слова уткнулась носом ему в плечо.

Он осторожно освободился, укутал её пледом – не удержался от соблазна разгладить каждую разметавшуюся по подушкам тёмную прядь – и, накинув халат, вернулся за стол, поближе к книжному шкафу.

Эрик боялся начать действовать слишком импульсивно из-за того, какой необоримо сильной стала жажда раскрыть все тайны Сердца и древних. Следовало действовать обдуманно. Следовало высыпаться и только потом возвращаться к мучившим его вопросам…

Но он знал, что всё равно не уснёт. Каким бы усталым он ни был, ему нужно было устать сильнее, чтобы забыть о том, что всё тело превратилось в одну-единственную жажду: «Немного пятого эликсира, совсем немного, просто чтобы…»

Он достал из шкафа дневники Гасси, несколько книг, переложил всё это на стол.

Эрик выучил детский язык ош и перечитал записи Гасси несколько раз, но до сих пор не нашёл новых подсказок. А тем временем за пределами их дома внешний мир не ждал – и происходящее в нём выходило из-под контроля быстрее, чем он надеялся, распадалось на части, как взбесившийся механизм, чьи части разом обрели волю…

Эрик налил себе чаю – в последнее время он старался не налегать на снисс – и не стал зажигать валовых ламп, чтобы не разбудить Иде. Его глаза, годами питаемые эликсирами, сносно видели бы даже в непроглядной темени.

Он начал «Теорию о рождении Стужи» Лаколли, которую так трудно было достать, – работу скорее философскую, чем научную; уже через десяток страниц Эрик убедился в этом и со вздохом отложил книгу. Прямо сейчас даже те крупицы полезного, что в ней были, от него ускользали.

Глаза болели, голова гудела от усталости – смутно Эрик чувствовал идущую издалека боль, грохочущую, как гром в горах, пока неопасный, но обещающий беду. В последнее время приступы участились – никогда он не ходил в Стужу так часто, как теперь.

Иде что-то пробормотала во сне, повернулась на другой бок, сбив плед, и опять задышала ровно. Эрик попытался переворачивать страницы тише – а потом вдруг услышал негромкий стук в дверь.

Эрик не запирал её на ночь – того, кто и в самом деле мог захотеть ворваться сюда, не остановили бы замки… Остальные не решились бы прийти в дом знаменитого Эрика Строма – легендарного ястреба, теперь ещё и осуждённого за жестокие убийства, но возвращённого Кьертании. В городе шептались, что убийства повесили на умершего юношу-препаратора, только чтобы спасти Строма от казни. А значит, некоторые продолжали верить в его виновность.

Миг – чтобы достать револьвер из потайного ящика в книжном шкафу и встать на пороге. Разбудить Иде или?.. Пока он думал об этом, дверь отворилась.

На пороге стояла госпожа Анна – одетая, как всегда, с иголочки, в чёрных бархатных перчатках по локоть, в тяжёлой короне золотых кос, перевитых серебром седины, под капюшоном. Не спрашивая разрешения, она оттеснила его плечом и заглянула в комнату.

– Ну и ну, – сказала она тихо, глядя прямо на спящую Иде – и её одежду, лежавшую на полу. – Я всегда знала, что мужчины – бессердечный народ… Куда там женщинам, хотя и они, поверь мне, та ещё дрянь. Но ты, Эрик… Я была о тебе лучшего мнения.

– Ты не могла бы говорить тише?

– Боишься разбудить девочку? – ухмыльнулась она. – Похвально. Сама забота. Хорошо, поговорим снаружи.

– Спасибо, – буркнул он, выходя за ней.

На улице было прохладно, и он плотнее запахнул халат. Голова гудела – но на воздухе стало легче.

Анна уселась на перила крыльца с тем же непринуждённым изяществом, с которым разместилась бы в кресле одной из дворцовых гостиных, покачала ногой в сшитом на заказ сапожке из хаарьей кожи.

– Это, конечно, не моё дело…

– Верно.

– …и всё-таки любопытно – это какая-то очередная часть твоего хитроумного плана, м? Пойми меня правильно. – Анна внимательно изучала его лицо. – Мне казалось, девочка и так была предана тебе безоглядно.

– Тогда и ты пойми меня правильно, – медленно произнёс он. – Я не собираюсь обсуждать нас с ней. Не…

– «Нас»? – Анна улыбнулась, на щеках проступили ямочки. – О. Это уже интересно.

– Я сказал, что не собираюсь…

– Само собой, само собой. – Она снова покачала ногой, поизучав его лицо ещё немного, наконец разжала тиски своего взгляда и рассеянно посмотрела вдаль, туда, где над изломанной линией крыш в темноте ночного неба зарождались первые всполохи рассвета. – Да уж… Своевременно. Забавно, если всё, над чем мы так долго работали, пойдёт к дьяволам из-за такой малости.

В обычных обстоятельствах он бы ответил ей спокойно и насмешливо и они уже говорили бы о другом. Но не теперь – теперь он молчал, чувствуя себя странно растерянным и отчего-то виноватым, как будто Анне и в самом деле было за что упрекнуть его.

– Моя охотница – моё дело, – сказал он наконец, и Анна рассмеялась:

– Серьёзно? И это твой ответ? Слабо, слабо. Девочка дурно на тебя влияет, молодой Стром. Я, конечно, подозревала…

– Значит, за этим ты пришла? Узнать, правдивы ли твои подозрения?

– О нет, разумеется. – Анна достала из кармана тонкую трубочку, табак в кожаном кисете. – Но если тебя так задевают мои слова, – она особо выделила голосом это «мои», – ты бы получше прятал свою новую… привязанность. Люди уже говорят, Стром. Сначала Рагна, теперь… – Видимо, различив в его лице новое выражение, Анна смягчилась. – Мне не стоило говорить о ней. Ты прав. Твои охотницы, твои любовницы – твоё дело. Но ты взял на себя ответственность за наше общее дело, Эрик. И Рагна не мешала тебе быть сосредоточенным на…

– Я сосредоточен.

Анна отбросила крышку костяной зажигалки, щёлкнула кнопкой.

– Ты давно читал газеты, Стром?

– Полагаю, ты говоришь о конкретной газете?

– Само собой. И уже завтра утром о ней будут говорить все – каждый в этом городе и за его пределами. В обычных обстоятельствах, как и я, ты бы уже предвидел это. Косвенных признаков – в статьях, на заседаниях совета – было предостаточно.

– Должен ли я напомнить тебе, что меня больше не допускают до заседаний?

– Тебя – да. Но я, Барт, Ивгрид – все мы появляемся там исправно. И, насколько мне известно, мы – не единственные твои глаза и уши. Во всяком случае, так было раньше… Но за последние месяцы ты – а значит, и мы – лишился по меньшей мере пары информаторов. И что же случилось? Тебя слишком увлекла юная птичка только из Гнезда? Мир и Душа… – Она поморщилась, разглядывая содержимое трубки. – Как пóшло.

– Ты прекрасно знаешь, что я не отвечу тебе так, как следовало бы, – отозвался он спокойно. – Но попрошу ещё один раз…

– Будь любезен, прибереги этот грозный взгляд для своей прилежной ученицы. – Она с видимым удовольствием затянулась трубочкой. – Ты прав, Эрик. В конце концов, всё это будет на тебе. Думай сам. Ведь и её безопасность – это тоже твоё дело.

– Ты полагаешь, я не думаю о её безопасности? – Он сам испугался отчаяния, прозвучавшего в голосе.

Анна посмотрела на него внимательнее, а потом вдруг улыбнулась – мягко, как когда-то, когда он был почти мальчиком, а она – насмешливой подругой Барта, казавшейся ему тогда недостижимо взрослой, пугающей и манящей.

– Что ж, когда-то это должно было случиться и с тобой, Эрик, – помолчав, сказала она. – И раз это случилось теперь – удвой усилия. Потому что и ставки выросли.

Выбив содержимое трубки ему на порог, она достала из поясной сумки свёрнутую в трубку газету.

– Вот. Появится в продаже завтра утром. Барт попросил передать тебе. Он на дежурстве. Орт, как нарочно, делает всё, чтобы не дать нам собраться вместе, – ты ведь тоже это заметил?

Ему не хотелось читать газету при Анне, не хотелось приглашать её в дом. Она первой беспощадно облекла его тревогу в слова. Она ничего не знала о его успехах с Сердцем. Должно быть, считала его глупцом, полностью потерявшим контроль над ситуацией из-за нового романа… Быть может, к лучшему.

– Я прошу о доверии, – сказал он, складывая трубку газеты пополам и убирая в карман. – Я знаю, как всё это выглядит со стороны, но вы всё ещё можете положиться на меня. Скоро ты в этом убедишься. До тех пор… не говори никому обо мне и о ней… пожалуйста.

Несколько секунд Анна молчала, глядя ему в лицо, а потом кивнула. Больше в её взгляде не было издёвки – только странная печаль.

– Не сомневаюсь, ты сделаешь всё, что в твоих силах. Твои родители верили, что серебро Стужи может стать золотом, молодой Стром. Я знаю, ты не захочешь разочаровать их. Не злись на меня. Кто-то должен был тебе напомнить. Пусть лучше это буду я. – Она легко спрыгнула с перекладины и протянула ему руку. – До встречи, Эрик Стром. Что-то мне подсказывает, что она будет скорой.

Уже почти спустившись с крыльца, она обернулась, будто на что-то решившись.

– И, Эрик… твоя птичка много теряла. Я знаю, каково это, поверь. Сейчас, рядом с ней, тебе и Стужа – что летний ветерок… Но лучше подумай, каково ей будет потерять и тебя. Потому что это случится – если ты не возьмёшь себя в руки.

Дверь у него за спиной тихо скрипнула – он услышал бы её лёгкие шаги, если бы не Анна.

– Я бы хотела взглянуть на газету, – сказала она, выходя на порог; уже одетая в домашнее платье, с волосами, заплетёнными в косу. – Добрый вечер, госпожа Анна.

– Добрый вечер, госпожа Сорта, – насмешливо отозвалась та. Ни смущённой, ни виноватой она не выглядела. – Ты, видимо, слышала всё?

Иде пожала плечами:

– Достаточно. Но это сейчас неважно, правда? Так можно мне газету?

Он протянул ей номер:

– Раз ты проснулась, зайдём в дом? Я и тебе предлагаю.

Анна не могла не заметить его недовольство, однако и бровью не повела.

– Прекрасно. Не отказалась бы от чая. На улице и вправду зябко.

И вот они втроём у кухонного стола, где он уже привык проводить время только вдвоём с Иде.

Грубое вторжение – вот как это ощущалось. Анна, холодная, насмешливая, недобрая, заполняла собой всё пространство. Сумка на столе, мигом явившиеся на свет салфетки, фляга, изящные часики, которые она рассеянно крутила в руках, пока Иде ставила чайник.

Глупо, но при Анне Стром отчего-то не мог решиться ни взять Иде за руку, ни попросить, чтобы она перестала суетиться. Ни один мускул на лице его охотницы не дрожал, но он-то чувствовал, что она взволнована, что присутствие Анны стесняет и её.

Наконец Иде поставила перед Анной чашку, выложила в корзинку на столе вчерашнее печенье, села на стул рядом с ним – её обычное место, – подвинула к себе газету и принялась читать.

Её глаза не долго оставались бесстрастными – сверкнули удивлением, а сразу за тем – гневом. Стром невольно залюбовался ею и тут же перевёл взгляд на чайник, заметив Аннину усмешку.

– Вот, значит, как… – пробормотала Иде, откладывая газету. – По вашему разговору… я так и подумала, что увижу что-то в этом роде. Но не думала… не думала, что они…

– …Зайдут так далеко? – подсказала Анна, и Иде медленно кивнула.

Эрик подвинул к себе газету – самый обычный «Голос Химмельборга» с маленьким гербом Химмельнов наверху каждой страницы. Не предвещающий беды.

«Серьёзные изменения в условиях службы препараторов! На закрытом заседании совета с участием Химмельнов было принято непростое решение об увеличении минимального срока службы до 8 лет. Это решение обусловлено увеличением потребностей Кьертании в препаратах с учетом роста экспорта, а также внутренних нужд в силу повышения благосостояния жителей континента…»

– Дьяволы, – пробормотал Эрик, и Иде снова потянулась за газетой:

– Мы… ведь не можем не ответить, верно?

– Мне нужно время подумать над этим, – сказал он. – Было бы хорошо, если бы до тех пор…

– Я препаратор, Эрик, – ответила она спокойно, но твёрдо. – Это касается и меня тоже. Каждого из нас.

– Дерзкая птичка, – с удовольствием заметила Анна, но Иде пропустила шпильку мимо ушей.

Он почувствовал, как нагревается глазница, открыл связь между ними, и Иде легко скользнула в его рассудок – так легко, будто всегда была там.

«Эрик… я думаю, у меня есть идея. Возможно, хорошая идея. Чем им ответить. Я бы хотела сказать… при ней. Но могу ли я ей доверять?»

Высказаться при Анне – умно, но сердце его тревожно заныло. Они давно зашли настолько далеко, что становиться самостоятельным игроком для Иде будет, быть может, безопаснее, чем оставаться только охотницей Эрика Строма.

И всё же, всё же.

Он медленно кивнул:

– Дело слишком серьёзное, чтобы мы могли действовать… без оглядки. Завтра мы встретимся… с остальными и обсудим, что делать. До тех пор – если есть что предложить, предлагай.

Иде заговорила – и первоначальный скепсис Анны сменился сперва неподдельным интересом, а потом чем-то весьма похожим на уважение.

– Это и в самом деле может сработать, – признала она, дослушав. – И ты придумала это только что, подслушивая под дверью?

– Нет. На самом деле, я думала о чём-то подобном давно… Просто кажется, что сейчас время может быть подходящим.

– Эрик, а ты что скажешь? Общался ты с ними прежде?

– Пока нет. Но если Иде права, они будут счастливы, если попытаюсь.

Её мысль и в самом деле была хороша – но почему-то от этого ему стало только тревожнее.

– Всё это поставит Эрика под удар. Но ты ведь понимала это, когда предлагала?

Иде опустила взгляд – и сразу вслед за тем Эрик почувствовал, как она отгородилась от связи между ними; замкнулась во внутреннем, непроницаемом, как вековой лёд, молчании.

– Эрик и так под ударом – всё это время. То, что я предлагаю, как раз сделает удар менее вероятным, госпожа. Они не посмеют его тронуть, если всё получится сделать так, как я предлагаю.

– Во всяком случае, не сразу, – кивнул Стром и улыбнулся Иде, когда её губы дрогнули. – На самом деле план хороший. Ты не должна переживать, Иде.

Анна задумчиво отложила часики, покрутила в руках чашку с остывшим чаем – она не сделала ни глотка.

– Что ж. Я отправляюсь прямо сейчас. Поговорю… чтобы завтра все мы знали, что обсуждаем. Если вариантов лучше не будет – я считаю, договариваться нужно завтра же. И сразу же после этого – приезжайте в Гнездо. Все будут там. Эрик, ты должен поговорить с препараторами, чтобы никто не сделал глупости раньше времени.

Иде недоверчиво сощурилась:

– Вот так просто?

Анна пожала плечами, улыбнулась сыто, по-кошачьи:

– Почему нет, птичка моя? Если идея хорошая – отчего же к ней не прислушаться? Или ты ещё не заметила, что в нашем круге предубеждениям не место? Разница в возрасте не повод не ценить чужие таланты.

– Нам всем нужно отдохнуть, – сказал Эрик. Больше всего на свете ему хотелось, чтобы Анна легко и удобно растворилась в воздухе. – Впереди тяжёлый день. Так что…

– Я уже ухожу. – Анна отставила чай, так и оставшийся нетронутым. – И мне, в отличие от вас, будет не до отдыха. – Она вздохнула, картинно поправила причёску. – Спасибо Стуже за пыль – завтра мне нужно будет выглядеть свежей.

– Я думала, завтра Эрик будет в центре внимания, – заметила Иде, и Анна улыбнулась.

– Так и есть. Но никогда не знаешь, как и в какую сторону сместится фокус, не правда ли? Что ж, сладких вам снов.

Только когда дверь за ней закрылась, Эрик позволил себе тяжело выдохнуть, уронить голову на руки.

За спиной послышались лёгкие шаги, и маленькие ладони скользнули по его плечам.

– Я расстроила тебя? Тебе не понравилось то, что я предлагаю? Ты ведь мог…

– Напротив. Ты придумала хорошо, Иде. Ты сама это знаешь, – отозвался он, ловя её руку и прижимая к губам. – И… было правильным сделать так, чтобы Анна узнала, что это твоя идея. Но…

– Я буду в порядке, – сказала она с неожиданной твёрдостью в голосе – если бы Эрик Стром мог видеть себя со стороны, он бы узнал собственную. – И ты прав… нужно отдохнуть.

– Сперва отправлю пару писем. Я сказал Анне правду: этих людей я не знаю. Но знаю тех, кто нас сведёт. Не хотел, чтобы она была в курсе.

– Думаешь, они смогут устроить нам встречу завтра утром?

– Почти уверен.

Иде нахмурилась:

– Но то, что сказала Анна… Поговорить с остальными…

– Поговорим. Если план изменится – что ж, отменим встречу. Ложись спать, ладно? Я всё сделаю и приду к тебе.

Иде покорно вернулась на диван, укуталась в плед – но когда Эрик наконец пришёл к ней, не спала.

Унельм. Свадьба

Пятый месяц 725 г. от начала Стужи

Несмотря на все старания, «Крудли» всё ещё выглядели кофейней – но, надо признать, кофейней уютной. Широкие столы накрыли белыми скатертями с вышивкой – по краю, приподнимаемые ветерком из то и дело открывавшейся двери, плясали алые коровы – символ плодородия. В вазах стояли цветы – те же, что в букете невесты, – а все свободные поверхности мерцали огоньками бесчисленных свечей, несколько коробок с которыми Ульм сам помогал Вэлу перетаскать сюда пару дней назад.

Очаг жарко пылал, и над огнём покачивался заключённый в клетку и заверенный печатью владетеля кусок хаарьей печени. Над входом красовались пожелтевшие от времени оленьи рога. В углу настраивали инструменты музыканты – всего двое, но вид у них был решительный. Церемонию должны были провести прямо здесь. Поблизости не оказалось храма Души, выяснилось это, когда до свадьбы оставалось всего три дня, и после недолгих уговоров – и не без помощи лишних пары химмов – Унельму удалось зазвать в кофейню служителя. Тот, крупный и плечистый, совершенно непохожий на храмовника, уже шелестел по полу белым храмовым балахоном. Что-то сосредоточенно бормоча себе под нос, он раскладывал на каминной полке браслеты из дешёвого серебра, чашу и жезл из валовой кости, мешочек с терковым порошком, сухоцветы и нож.

– Познакомьтесь! – Вэл, сияя, подвёл к ним невесту. – Лиде, с моим лучшим другом Унельмом ты уже знакома. Это его родители, господин и госпожа Гарт, а это…

– Лудела, моя подруга. А это Тосси. – Объяснять, кем ему приходится Тосси, было бы слишком долго, поэтому этим Унельм решил ограничиться.

– Очень рада, что вы к нам пришли. – Кажется, невесте было неловко, но она держалась мужественно. Платье на ней было простенькое, из самой дешёвой ткани, зато короткое пальто, которое она ещё не успела снять, выглядело новехоньким – может, одолжила у кого-то из подруг. Светлые волосы были собраны в высокую причёску и украшены цветами, как и положено по традиции, алыми и белыми. Вообще Лиде была ровно такой, какой её запомнил по прошлой встрече Унельм: невысокой, крепенькой, с круглыми румяными щеками. И всё же она показалась ему куда более хорошенькой, чем раньше. Может быть, из-за того, какими глазами на неё смотрел Вэл. Может, из-за того, что он и сам теперь смотрел на неё как будто немного его глазами.

Пару мгновений все неловко молчали, зато потом заговорили разом – мать с отцом наперебой поздравляли будущих Орте, Лудела дружески взяла под руку невесту и похвалила её причёску. Лиде стала ещё румянее и милее, Вэл раздувался от гордости. Словно сговорившись, явились в «Крудли» сначала родители невесты с многочисленной роднёй, а потом её подруги. Последними вошли Олке и Мем. Та по случаю праздника не курила – во всяком случае, пока – и надела длинное бархатное платье, коричневое с белыми цветами, какого Ульм на ней прежде никогда не видел. Задумавшись, он вдруг понял, что вообще никогда не видел её за пределами отдела и ближайших окрестностей.

Со стороны Вэла, кроме них, почти никого не было – его семья жила на глухой окраине Дравтсбода, родители работали на дравтовой вышке и разрешения приехать в столицу на свадьбу сына получить не сумели.

Но, видимо, это его не слишком опечалило – он, тихо сияя, глядел на невесту, пока служитель не попросил всех занять места за столами.

Усаживаясь между матерью и Луделой, Унельм вдруг замер от внезапной мысли: вот она, та жизнь, которая была бы у него, не получи он билета на бал от Сорты, не высмотри одинокую девушку в синем, не зайди в ту беседку.

Не было бы Магнуса – а значит, Унельм, наверное, не преуспел бы в Нижнем городе, не увидел бы смерть препаратора, не задолжал бы услугу владетелю преступного мира, Белому Веррану. Сверчок сейчас не сидел бы напротив, застенчиво накрывая колени вышитой салфеткой и глядя на него, Унельма, с немой и бесконечно преданной любовью, – но в остальном всё было бы так. Родители, коллеги, друзья – обычная, весёлая, предсказуемая жизнь… Девушка – возможно, вот эта самая девушка, которая специально, чтобы угодить его родителям, оделась скромнее обычного. Девушка, которая могла бы быть рядом на дружеских пирушках или после работы. Родители смотрели на неё ласково; он был уверен, что она – бойкая, улыбчивая, красивая – пришлась им по душе.

Да, жизнь могла бы быть простой и приятной – без сложностей и того упоительного, своенравного счастья, которые принесла ему встреча с Омилией, пресветлой наследницей кьертанского престола.

Если бы она могла очутиться тут, рядом с ним, понравилось бы ей в «Крудлях», среди простых и весёлых людей?

Он был уверен, что да.

Здесь даже Олке стал вдруг выглядеть непривычно расслабленным – как ни в чём не бывало болтал с кем-то из многочисленных тётушек Лиде. И судя по тому, что та выглядела вполне довольной, не бледнела и не искала повода улизнуть, ради праздника говорил он не о службе.

– Лиде сказала мне, что они хотят завести детишек, когда у твоего друга закончится срок, – шепнула мать, наклонившись к нему, и Унельм невольно поёжился. Всего второй день, как он, наконец, снова видит её, и вот она завела старую песню. В Ильморе нередко женились рано – были бы жених и невеста, а его старикам никогда не нравилось, что он привлекает так много внимания. Пожив немного вдали от них, Ульм понял, что они, должно быть, хотели, чтобы он остепенился быстрее, чем вляпался в неприятности.

Он почувствовал, как волей-неволей расплывается в широкой улыбке.

Какое счастье, что он стал препаратором, что каждое утро колет себе дрянь в разъём на запястье, что не раз рисковал жизнью на службе «пятому кругу» – и что решился подойти к одинокой девушке в синем платье.

– Улли? Ты, выходит, тоже сможешь детей завести, сынок? – спросила мать. И как можно спрашивать о чём-то одновременно так робко и так настойчиво?

– Ну, технически нам нельзя заводить детей только до окончания службы, – пробормотал он, стараясь говорить как можно тише, чтобы Лудела, сидевшая по другую сторону от него, не услышала.

– Нельзя? – переспросила мать. Она тоже говорила тихо – хорошо, что тоже не собиралась включать Луделу в разговор… во всяком случае, пока что. – Но если вдруг… ты понимаешь…

– Для мужчин-препараторов это часто невозможно из-за всех наших эликсиров, – быстро сказал он, но, конечно, не вынес её опечаленного вида. – Но… но потом, после реабилитации, если, хм, здоровье позволит, тогда, разумеется…

– Вот было бы счастье, – вкрадчиво сказала мать, и по его спине пробежал холодок. – Как же тебе повезло, Улли, как повезло. – Она бросила взгляд на Олке, которого – что уж там, не без оснований – считала главным благодетелем сына. – Ты ведь писал, что дозы у вас маленькие, спасибо господину Олке, который тебя разглядел, сынок… Когда отслужишь, будешь ещё так молод. Я верю… – Глаза её подозрительно увлажнились, и она запнулась. – Думаешь, если это случится, Улли, вы бы хотели остаться здесь, в Химмельборге? Или, может…

Слава Миру и Душе – служитель громко кашлянул. Всё-таки лицо у него под капюшоном было совершенно бандитское – если бы не храмовый знак на шее, Унельм подумал бы, что договорился о церемонии с мошенником. Но когда тот заговорил, голос его зазвучал неожиданно чисто, разом напоминая о высоких сводах храма Души. Музыканты тронули струны – один пальцами, другой изогнутым смычком из элемеровых жил и косточек, – и полилась музыка, тихая, торжественная. Может быть, они не всегда попадали в ноты, но ошибки компенсировались глубоким чувством.

Видимо, музыканты уже успели хлебнуть снисса.

– Я приветствую вас всех от имени Мира и Души. Прошу, встаньте.

Заездили по полу ножки стульев.

Унельм поднялся и вдруг поймал взгляд Луделы – глаза её смеялись. Она что, слышала их с матерью разговор?

«Когда отслужишь…» Унельм представил себе, как приходит к Олке – наставник к окончанию его срока, должно быть, здорово сдаст – и говорит ему, что хочет уйти.

– …Мужчина и женщина – Мир и его Душа. Союз двух домов – и двух любящих сердец. Высокая честь – и высочайшая ответственность. Сын дома Орте, дочь дома Хорстон, прошу, подойдите… к алтарю.

Каминная полка, несмотря на все его старания – хозяйка «Крудлей» водрузила на неё маленький домашний гонг, – не слишком походила на алтарь, но Лиде, опираясь на локоть жениха дрожащей ручкой, смотрела благоговейно.

Кажется, впервые Вэл вдруг показался Унельму взрослым мужчиной, а не робеющим юношей. Он вёл невесту уверенно, не глядя по сторонам, и его круглое, непривычно бледное лицо казалось сейчас красивым.

Перед глазами Ульма мелькнула новая картинка. Теперь уже он сам – разумеется, в новом коричневом пиджаке – ведёт к алтарю невесту. Её пальцы дрожат в его руке, глаза – озёрные глаза с веснушками у самых ресниц – сияют…

Вэл и Лиде опустились на колени, и служитель поочерёдно бросил в очаг три горсти теркового порошка. Пламя ярко вспыхивало, озаряя обращённые к нему лица изумрудно-зелёным, золотым, лиловым.

– Здоровье и плодородие… Благополучие и прибыток… Мир и любовь… Помолимся.

Все прикрыли глаза – все, кроме Олке и самого Унельма. Наставник поймал его взгляд и подмигнул.

Служитель поджёг сухоцветы от всё ещё подсвеченного терком пламени и теперь окуривал светлым дымом жениха и невесту. Лиде чихнула и испуганно закрыла рукой рот и нос.

Были прочитаны молитвы – и к Миру, который должен был обеспечить молодой семье процветание, и к Душе, которой следовало указать им к этому процветанию такой путь, чтобы не пришлось сделать ради этого никакого зла.

Потом служитель пригласил к алтарю родителей Лиде. Они преклонили колени рядом с четой и медленно, торжественно ответили на все положенные ритуалом вопросы.

– Кто эта девушка? Кто родил её?..

Унельм вдруг заметил, что и Тосси тоже сидит с широко раскрытыми глазами. Наверное, в Нижнем городе негде было научиться священным обрядам – но куда там смотрят в этом его пансионе, за который Унельм отвалил неприлично круглую сумму? Почувствовав его взгляд, Сверчок покраснел, и Ульм сурово нахмурился, а потом скорчил рожу. Хорошо, что хихикнул Тосси совсем тихо, – иначе здорово им обоим влетело бы после церемонии от господина и госпожи Гарт.

– Кровь семьи защитит тебя.

Лиде вздрогнула, когда её лба коснулся кинжал служителя, обагрённый кровью господина Хорстона – жена уже бинтовала его ладонь белым чистым платком.

Потом точно таким же образом благословили Вэла – ведь его родители здесь быть не смогли.

– Родная земля от порога твоего дома…

Служитель достал из кармана одеяния два мешочка. Здесь родители Орте расстарались – и с ближайшим поездом передали сыну драгоценную горсть.

Земля осыпала головы и плечи Лиде и Вэла, и пламя в очаге затрепетало, как будто получило ещё теркового порошка. Унельм поёжился – никакого рационального объяснения этому не было. Может, зря он оскорбляет ритуал, беззастенчиво таращась, пока служитель не видит? В любом случае что сделано – то сделано, и он решил, раз уж так вышло, досмотреть до конца.

Многое в свадебном ритуале напоминало тот, который проходил он сам, перед тем как покинуть родной дом и отправиться на службу. Конечно, было что-то общее в том, чтобы обручиться с женщиной и с отделом – взять хотя бы Олке, – и всё же…

Служитель чертил на телах Лиде и Вэла священные знаки костяным жезлом: касался чрева невесты, паха жениха, груди и плеч, покорно склонённых лбов, умащённых кровью и землёй.

Довольно странно смотрятся, если вдуматься, все эти ритуалы, нацеленные на плодородие, когда женится препаратор. Ведь задачей Вэла – по крайней мере, до реабилитации – будет не дать жене зачать, и все присутствующие это хорошо понимают.

Конечно, контролировать мужчин-препараторов вне брака было куда сложнее, чем женщин. Как и на многое другое, на нарушение этого запрета смотрели сквозь пальцы – и некоторые, Унельм знал, пытались сделать ребёнка в первый же год службы, пока воздействие препаратов и эликсиров на организм было минимальным. Такой ребёнок, если он вообще появится на свет, не будет носить фамилию отца, его рождение будет риском – но многие решали, что это лучше, чем остаться ни с чем после реабилитации.

Унельм представить не мог, до чего сильно должна любить женщина, чтобы согласиться на такое – рискнуть собой и чадом, а после годами жить одиноко, храня секрет и утешаясь тайными встречами, – и ждать окончания службы, чтобы – если не изменит, не разлюбит, не погибнет – стать наконец законной женой.

Интересно, как среагировали родители Лиде, когда она сказала им, где служит жених? Сейчас вид у них довольный. Уважают решение дочери? Утешаются деньгами препаратора? Верят, что малые дозы эликсиров и характер службы Вэла – не на заводе, не в мастерской – пощадят здоровье будущих внуков?

Очень может быть, что так оно и будет. Унельм впервые задумался о том, что мать права – сам он тоже имеет все шансы стать однажды отцом. Хорошие шансы, куда лучшие, чем у многих прошедших Арки.

Он попытался представить это – своих будущих детей – и не смог, потому что даже в фантазиях рядом с ними не было места Омилии.

Служитель наконец отложил жезл и теперь колдовал над чашей, наполняя её тёмными жидкостями из подозрительных пузырьков.

Музыканты – их глаза, заметил Ульм, тоже были благоговейно прикрыты – продолжали играть. Хорошие ребята – он-то боялся, что им знакомы только кабацкие танцы и церемония Вэла и Лиде пройдёт без музыки.

– Вэл Орте, ты берёшь эту женщину, Лиде Хорстон, в жёны перед лицом служителя Мира, в присутствии всех, кто собрался здесь, чтобы укрепить этот союз в той точке, где берёт он начало? И с тем – клянёшься ли ты на незримых святынях, что будешь согревать её мир и душу даже в самый страшный холод?

– Клянусь. – Голос Вэла, спокойный, твёрдый, прозвучал незнакомо. Он осторожно принял чашу из рук служителя, сделал глоток неведомого зелья, которое доведётся попробовать дважды только овдовевшим – и решившимся на новый союз.

– Лиде Хорстон, ты берёшь этого мужчину, Вэла Орте, в мужья перед лицом служителя Души, в присутствии всех, кто собрался здесь, чтобы укрепить этот союз в той точке, где берёт он начало? И с тем – клянёшься ли ты на незримых святынях, что будешь согревать его мир и душу даже в самый страшный холод?

– Да. Клянусь. – Руки Лиде дрожали, когда Вэл поил её из чаши, и тонкая тёмная струйка сбежала вниз по подбородку – пара капель попала на ворот платья.

Пустяки – недобрым предзнаменованием считалось только пролить питьё на пол или, того хуже, выронить чашу. Испорченное же платье, напротив, наверняка посчитают знаком удачи – жертвой, принесённой в дар будущему благополучию.

Кинжалом служитель раздробил лёд, который принесла в миске с ледника хозяйка «Крудлей», и погрузил браслеты, всё это время ждавшие своего часа на каминной полке, в холодное, порозовевшее от крови господина Хорстона крошево.

– Лёд и кровь – мир и душа Кьертании. Земля и Стужа, холод и жар, смерть и жизнь, вечная незыблемость – и вечное течение. Мир и Душа… помолимся.

Все вокруг забормотали молитвы – с изумлением Унельм заметил, что даже Олке шевелит губами.

«Мир и Душа, если вдруг почему-то вы и вправду не нашли сегодня дел поинтереснее, чем наблюдать за свадьбой этого балбеса, помогите ему – со службой, реабилитацией и всем прочим. Он вообще-то хороший парень – и девчонка у него хорошая, раз полюбила такого».

Служитель защёлкнул на запястьях Вэла и Лиде влажные браслеты, помог им обоим подняться с колен.

– Перед лицом Мира и Души на незримых святынях клянусь: этот союз истинен и справедлив и не будет покоя любому, кто решится встать между Вэлом и Лиде Орте.

Склонившись, Вэл поочерёдно поцеловал руки невесты – нет, жены, теперь она была его женой, – а потом она сделала то же самое с его руками.

Музыканты с силой ударили по струнам и заиграли плясовую, а гости – даже самые набожные открыли наконец глаза – засуетились и устремились к камину, чтобы поздравить молодых и поблагодарить служителя.

– Церемония что надо, – шепнула Ульму Лудела, беря его под руку. – В Нижнем городе такого не увидишь.

– Там, что же, не женятся?

– О, женятся, ещё как. – Лудела хихикнула. – На свадьбу моей знакомой пришли даже охранители, а ведь их никто не приглашал. Может, и тут до этого дойдёт – просто подождать надо?

– Вряд ли. Хотя, конечно, если мы очень постараемся…

После первого же круга снисса общая напряжённость ушла – отец Ульма степенно беседовал с родителями Лиде; их дальняя родня жила, оказывается, когда-то в соседнем с Ильмором городке. Госпожа Гарт взяла под крыло Сверчка – она, как и отец, вообще легко и быстро сходилась с детьми. Уже в детстве Ульму часто казалось несправедливым, что у его родителей, таких добрых и заботливых, один-единственный ребёнок, в то время как у соседей – неблагополучных, несчастливых – полон дом ребятни. Мать ласково трепала Сверчка по голове, о чём-то расспрашивая. Рядом с ними хрипло каркала над его ответами Мем.

Подружки Лиде, её многочисленные родственники и друзья сбились в кучу, к которой прибились и куда менее многочисленные гости со стороны жениха. Олке всё ещё болтал с невестиной тетушкой – он, оказывается, довольно долго мог вести себя как самый обыкновенный человек. Это открытие поразило Унельма.

После третьего круга – Вэл, уже изрядно захмелевший, поднял чашу за своего лучшего друга, без которого не было бы ни свадьбы, ни знакомства с невестой, – начались танцы.

Эти танцы были совсем непохожи на дворцовые чинные кружения, и Унельм пожалел, что Омилия этого не видит.

Он поплясал с Луделой, с матерью, с разрешения жениха – с Лиде, а потом опять с Луделой и матерью. В промежутках он курсировал между залом и кухней, следя, чтобы всем хватало выпивки и еды, – в конце концов, кто-то должен был этим заняться, и уж точно не Вэл.

У стены явно скучала опечаленная чем-то подруга невесты, та самая Мэв, что была в кабаке в день знакомства. Унельм потанцевал и с ней – она, оказывается, тоже очень хотела замуж, а её парень не желал понимать намеков, а ведь он даже не препаратор, из хорошей семьи торговцев углём… Кружа её, Унельм высказал всё, что думает о глупости дружка такой редкой красавицы, а хорошенько рассмешив её и до конца вечера стерев грусть с её лица, вернулся к Луделе, которая начинала опасно хмуриться.

Поймал на себе полный любви взгляд матери – и улыбнулся.

«Как хорошо ты улыбаешься, мама. Что ещё показать тебе, чтобы хватило запаса радости на год или два – на столько, сколько ещё мы не сможем увидеться?»

Голова у него кружилась, и, чтобы дать передохнуть и себе, и музыкантам, он предложил желающим посмотреть фокусы.

Лиде хлопала в ладоши как маленькая девочка, и Вэл посматривал на неё с такой гордостью, будто сам долгими часами отрабатывал «двойную ленту» и «прыжок химма».

Даже служитель покинул «Крудли» уже затемно и заметно кренясь вбок, а музыканты играли до последнего, и под конец их струны дребезжали, как старый механизм, – но это уже никого не заботило.

Танцевать последний танец вышли все, кроме Сверчка, который дремал, прикорнув на лавке. Даже отец Унельма вывел мать в центр комнаты, бережно поддерживая за талию. Ульм и не помнил, когда в последний раз видел родителей танцующими. Сам он пригласил Луделу, и теперь они медленно покачивались, стоя в тёмном углу и время от времени задевая локтями других танцующих – «Крудли» не были, как ни крути, рассчитаны на танцы.

– Спасибо за отличный вечер, – шепнул он ей. – И за то, что выручила. Ты – лучшая. Надеюсь, ты повеселилась, потому что…

Лудела прильнула к его губам – так быстро и неожиданно, что он не успел уклониться.

От неё пахло сниссом с яблочным соком, сладковатыми цветочными духами, пряностями – только что им всем подавали скер, традиционный десерт из теста, свёрнутого восьмёрками – в знак бесконечности брачного союза, – и жжёного сахара. От неё пахло его первыми днями в Химмельборге – днями, наполненными и весельем, и отчаянием, и тревогой, и упоением. Разом он вспомнил множество их прежних поцелуев – и не сразу отстранился. Не только потому, что был слишком пьян и растерян, но и потому, что не хотел причинять ей боль. А ещё потому, что знал: родители могут сейчас смотреть на них.

– Лу, – шепнул он, когда она отстранилась сама, – прости, но…

– Не за что извиняться, красавчик из Ильмора, – отозвалась она, принуждённо хихикая и глядя им под ноги. – Но мог бы и ответить… так, ради приличия.

– Прости, – повторил он беспомощно. – Я…

На этот раз она ничего не сказала – мягко, но решительно высвободилась из его рук и пошла к выходу. Ему не оставалось ничего, кроме как последовать за ней.

На улице было уже прохладно, и, разглядев наконец в сгущающейся темноте вечера Луделу, стоявшую у каменной ограды чьего-то богатого дома, он на ходу стянул пиджак.

Она не отстранилась, когда Унельм накинул его ей на плечи. В окне первого этажа над оградой зажгли свет – и в этом неярком свете Ульм увидел, что Лудела плачет.

– Лу… – выдохнул он и умолк.

Больше всего ему хотелось оказаться подальше отсюда. Лудела была не из тех, кто показывает другим уязвимость. Сделал своё дело снисс? Да, снисс, а ещё его идиотское, эгоистичное приглашение. Выходит, всё это время он был слеп, всё это время понимал её неправильно.

– Я запутался, – пробормотал он наконец, прислонившись к стене рядом с ней, нащупывая её руку. Рука была ледяной, но Лудела слабо ответила на пожатие. – Если бы я знал, что ты расстроишься… я бы не стал тебя звать. Мне показалось, ты хотела пойти.

– О да, – сказала она, вытирая слёзы и улыбаясь. – Ещё как хотела. Да и кто бы не хотел пойти с тобой, а, красавчик из Ильмора? – В этих её словах, внешне самых обычных, игривых, обнаружилось вдруг столько страдания, что у него перехватило дыхание.

– Слушай, – сказал он. – Я… не хотел причинять тебе боль. Ничего подобного… никогда. Ты знаешь, как я… к тебе отношусь. – Это были неловкие, вымученные слова, и она закатила глаза.

– Ну да. Ещё как знаю. Я, может, и не читала столько книжек, сколько ты, Унельм Гарт, и о дальних странах мало чего знаю… Но я совсем не дурочка. Надеюсь, хоть это обо мне ты понял.

– Я никогда не считал тебя дурочкой, – поспешно соврал он. – Просто… ведь ты сама всё закончила между нами. Помнишь? Тогда, когда начались занятия… я приходил, но ты меня не пускала. Я…

– Не пускала, да, – согласилась она и, достав из кармана большую круглую пудреницу, открыла её и внимательно изучила свои раскрасневшиеся щёки в зеркальце на крышке. Затем извлекла из углубления сбоку кисть и принялась пудриться, будто рядом никого не было. Музыка, долетавшая до них из «Крудлей», стала громче – музыканты доигрывали последние аккорды. Праздник подходил к концу.

– Почему? Если ты не… почему тогда? Я-то не хотел всё заканчивать, я…

– Так захотел бы, – просто сказала Лудела, оглушительно щёлкнув крышкой и наконец посмотрев ему в лицо. – Улли… зачем вообще говорить об этом? Ты вот-вот уедешь. Может, останешься там, за границей… Скажешь, не думал об этом? Тем более если найдёшь способ смыться и для своей девчонки.

«Вот это вряд ли».

– Для тебя всё отлично складывается. Какая разница, что там я…

– Есть разница. – Он не был в этом так уж уверен, но не мог просто оставить её здесь одну, сделать вид, что не было этих слёз, а до них – поцелуя. – Ты правда дорога мне, Лу. У меня здесь, в столице, не так много хороших друзей… Если честно, у меня вообще никогда не было так уж много действительно настоящих друзей. Ты – одна из них. И если тебе плохо, я хочу понять, чем помочь, если…

– Унельм Гарт, – тихо рассмеялась она. – Ты такой хороший. Или, точнее… тебе так нравится быть хорошим, да? Так нравится, что ты, наверное, ещё долго тянул бы всё это между нами, если бы увидел, до чего сильно мне это нужно. Нет уж, спасибо. Может, я и из Нижнего города, но стою большего.

– Я никогда не…

– Мэл меня любит. Он ради меня в неприятности влез…

– Как и я, – вставил Ульм, но она отмахнулась.

– Ты, фокусник, ради любого случайного прохожего в неприятности влезешь. Мэл не такой. Он надёжный, и он меня любит. А ещё у его семьи денег куча – ни у тебя, ни у меня никогда столько не будет. Ну, у тебя, может, и будет – только ты на следующий день всё и спустишь. А с Мэлом… если я смогу после службы ребёнка родить, он никогда нужды знать не будет. Мэл на мне женится, если я захочу, что бы там его старики ни думали… Лудела Валлени, м? Как звучит? – Она усмехнулась, но невесело. – Я с самого начала, когда ехала сюда, знала: вот какой парень мне нужен. И я собиралась найти такого…

– А потом попался я?

– А потом попался ты, – повторила она тихо и вдруг улыбнулась. – Мне, выходит, повезло, что ты не полюбил меня как следует, красавчик из Ильмора. Если бы так – я бы, наверное, совсем потеряла голову… и плакала бы моя безбедная жизнь.

Они помолчали, слушая угасающую музыку и радостный гомон – гости провожали молодых.

– Пора возвращаться, – сказала наконец Лудела и ласково коснулась его щеки. – И… Улли, забудь ты всё, что я наговорила, ладно? За меня тебе волноваться нечего. Что до дружбы – ничего ж не изменилось. Хорошо, когда есть друзья. Меня ими жизнь тоже не сказать чтоб баловала. А целовать мне тебя не следовало. Только уж очень захотелось.

– Лу… – Но её уже не было рядом.

Унельм постоял у стены ещё немного, прикрыв глаза, прежде чем вернуться в «Крудли». Как могла Лудела быть одновременно такой простой и такой сложной? Он чувствовал себя виноватым, хотя ему не за что было себя винить – или всё-таки было?

Ульм почувствовал себя вдруг очень несчастным – столько усилий было приложено ради того, чтобы в этот вечер людям, которыми он дорожил, было хорошо.

В дверях он столкнулся с сияющим Вэлом и Лиде, глядящей на мужа влюблёнными глазами.

– Вот и он! – крикнул Вэл, хлопая Ульма по плечу. – Без тебя всего этого не было бы, друг ты мой дорогой… – Кажется, Вэл здорово переборщил со сниссом.

– Приходи к нам в любое время, Унельм, – сказала, улыбаясь, юная госпожа Орте. – Пожалуйста, приходи. Мы всегда будем тебе рады.

– Приду, – пообещал Унельм. Глядя на их лица, он почувствовал, как уходит из сердца печаль. В конце концов, ведь и Лудела получила именно то, к чему так стремилась. Она сама так сказала. – Но, думаю, вам, ребята, нужно несколько дней без чужой компании.

Он подмигнул Вэлу и помахал им, пока друг сажал Лиде в приехавшую наконец автомеханику – финальный роскошный аккорд свадьбы.

– Надеюсь, на радостях он не забудет об эликсирах, – заметил Олке, появившийся неслышно у Унельма за плечом. – Я и так расстарался, выбивая для вас лучшие условия у кругов.

– Зачем Вэлу вообще принимать эликсиры? – решился спросить Унельм. – Он почти не трогает даров Стужи. Ну разве что улики какие-то или…

– Всё так. Но иногда он всё же участвует в полевой работе… иногда, потому что теперь у нас есть ты – за что мы, как ты понимаешь, денно и нощно возносим благодарности Миру и Душе. Кроме того… долг есть долг, Гарт. Тела препараторов принадлежат Кьертании, а пока срок продолжается, служба может и измениться. Долг есть долг.

– Долг есть долг, – машинально повторил Унельм, глядя автомеханике вслед.

– Не забудь, о чём мы говорили, – шепнул Олке, улыбаясь его матери. Она болтала с сонным Сверчком, поправляя купленную сыном модную шляпу. – До скорого, Гарт.

Гости разошлись. Попрощалась с ним и родителями Лудела, улыбаясь принуждённой улыбкой.

Они с родителями и Тосси – мать настояла, чтобы мальчик переночевал с ними в гостинице, – медленно шагали по притихшей ночной улице.

Отец со Сверчком шли чуть позади, тихо беседуя, и мама взяла Унельма под руку.

– Спасибо, сынок, – сказала она, ласково гладя его по плечу. – Этот вечер… да и вся эта поездка… Всё здесь такое красивое… и так тепло… я даже не думала, что доведётся увидеть такое. И, сынок, мы с отцом ведь видим, до чего ты старался. Такая красивая квартира, и все эти подарки, поездки… Только это зря. Ты, кажется, совсем замучился. А мы бы в любом случае были счастливы – просто потому, что повидали тебя и узнали, как ты живёшь.

– Спасибо, мама, – пробормотал Ульм. В горле у него вдруг стало горячо и больно. – Но я не замучился, правда… ну, не поэтому. Дел очень много, но я хотел, чтобы вы… чтобы ты…

– Я знаю. – Она крепче прижалась к нему, чмокнула в щёку на ходу – для этого ей пришлось привстать на цыпочки. – И всё получилось, дорогой мой. Как нельзя лучше. Я так рада, Улли, что тебе так повезло… Когда мы узнали про Миссе… – Мама осеклась, и Унельм крепче прижал к себе её локоть. – Бедная, бедная её мать. Ужаснее горе невозможно представить. Я заходила к ней несколько раз, Улли. Мы пили чай, говорили, как раньше, но это было так страшно. Страшно, понимаешь? Жизнь из неё ушла, а деваться ей некуда.

Никогда прежде мать не говорила о чём-то, не прерываясь, так долго – и никогда не беседовала с ним так, будто он и в самом деле был для неё теперь взрослым.

– Я каждый день молюсь за тебя Миру и Душе – и за Сорту тоже. Мы ведь увидим её здесь, да? До того, как она приедет в Ильмор.

– В Ильмор? – переспросил он. – Сорта едет в Ильмор? Зачем?

– Я не знаю. – Мать растерянно взглянула на него. – Разве ты не знаешь? Она написала госпоже Торре, а та уже рассказала нам.

Унельм щёлкнул пальцами свободной руки, будто припоминая.

– Ах да, конечно. Столько дел, вот я и…

– Сынок мой. Мне ты никогда не умел врать. – Мать улыбнулась, и он улыбнулся в ответ. – В этом нет нужды. Сорта – хорошая девочка. Я знаю, что между вами не всё гладко. Но однажды она тебя поймёт. То, что случилось с Гасси…

– Да, ты права, мама. Конечно, да… – Не стоило так перебивать её, но он не был готов говорить об этом даже с матерью. И, как всегда, она поняла.

– Такой хороший мальчик – Торстон, – сказала она, меняя тему. – Мне понравились все твои друзья, твои сослуживцы… Я ничуть не удивилась, что ты окружён такими славными людьми, сынок. Но Тосси… я так горжусь тобой. Горжусь тем, что ты ему помогаешь.

Оказывается, ему и в самом деле нужно было услышать это – особенно после того, как Олке упрекнул его в безответственности.

– Он мне кое-кого напоминает. А тебе? – Значит, вовсе она не меняла тему.

– Да, – с трудом выдавил Унельм. – Мне тоже.

– Я рассказала ему про Ильмор. Он сам спрашивал, говорил, интересно, где ты родился и рос. Этот мальчик любит тебя… – Она улыбнулась. – А как тебя не любить, а? Я рассказала ему про лес, где вы любили играть, про Ильморку… Никогда раньше не думала, что где-то живут детки, которые ни разу не видали леса.

– Тосси родился в Нижнем городе.

– Да, он рассказал… Так вот, я подумала, сынок, – может, пусть приезжает к нам с отцом в гости, когда у них в пансионе будут каникулы? Тосси сказал, в пансионе тебя считают его опекуном. Если напишешь ему разрешение – отпустят его, как думаешь?

– Надеюсь, отпустят.

Он и вправду понадеялся на это всем сердцем. Как хорошо будет, если мама с отцом полюбят Тосси и станут приглашать его к себе – пусть у них появится ещё кто-то, о ком можно будет заботиться, кому можно будет слать шерстяные носки, каких и в столице не купишь. Пока Торстон мал и не приносит пользу Кьертании, выбивать для него разрешения на поездки должно быть нетрудно.

Они свернули на улицу, ведущую к дому. Унельм выбрал квартиру в бывшем диннском особняке, украшенном лепниной, узорами из кости по фронтону, с жёлтыми стёклами в окнах. До него оставалось пройти всего ничего, когда мать заговорила снова.

– Тебя что-то гложет, Улли? Не бойся… Папа не замечает. Но я-то вижу.

Да, она видела. Видела даже то, что он сам не готов ещё был увидеть. Унельм хотел успокоить её, отшутиться, отвлечь её внимание, но вместо этого вдруг сказал:

– Ох, мам… – И это прозвучало совершенно беспомощно, по-детски.

Мать остановилась, обняла его. Отца и Тосси не было слышно – они то ли задержались, то ли намеренно не спешили, давая им с мамой время побыть вдвоём, и Унельм расслабился в её руках, на миг позволив себе забыться в материнском запахе.

Ему снова было пять или шесть, не больше, и нос знакомо и весело щипал летний холодок, и мама вела его за руку, показывая, как легче ступать по заболоченной почве, и алые глазки кислицы подмигивали им из темноты мхов, и над головой щебетали ивнянки, и звонко пела ледяная, чёрная, как ночное небо, Ильморка… Вместе с ней пела и мама – а потом он тоже подхватывал, и песня летела в высокое небо над лесом, туда, где величественно вставала, матово переливаясь молочно-белым и голубым, далёкая стена Стужи…

– Лудела – славная девушка, – произнесла мама, возвращая его в Сердце Химмельборга, туда, где даже самое низкое из зданий было по меньшей мере вдвое выше, чем его родной дом, и где особняки глядели на людей сверху вниз своими разноцветными глазами-стёклами, как громадные звери, сытые – но готовые к внезапному броску.

– Да, славная. Но я вижу… что ты не можешь рассказать мне всего?

Унельм не мог выдавить ни слова – только покачал головой.

– Я так и думала. Улли, сынок. – Её голос вдруг окреп, и впервые со времён раннего детства Унельм почувствовал, что она, его мать, гораздо мудрее его самого – а значит, всегда знает, как поступить. Он приготовился слушать – и сделать, как она скажет.

– Тебе не нужно волноваться о нас с отцом, – сказала она мягко. – Нам важно, чтобы ты был счастлив, только и всего. Конечно, хорошо бы было, если бы это было понятное нам счастье… но ты на нас не смотри. Твой отец, ты знаешь, не любитель разговоров… Но, поверь, он сказал бы тебе то же самое. Ты всегда мечтал повидать другие края, я же знаю. И теперь повидаешь. Кто-то, может, и удивится этому – из наших, дома… Но не я, сынок. Я всегда знала: всё у тебя получится, чего ты захочешь. – Она улыбнулась. – Я, может, рада была бы, если бы ты захотел отслужить, а потом просидеть всю жизнь недалеко от нас, завести собственных детишек, но… Делай то, что нужно тебе, дорогой мой. Делай даже то, чего мы с папой понять не можем. Знаешь… Хорошо понимать того, кого любишь. Но необязательно.

Вот, значит, как. Она его отпускает.

Так пусто внутри было в последний раз, когда он думал: у них с Омилией всё кончено, он непоправимо испортил то хрупкое и прекрасное, что было между ними.

Мама, значит, догадывается: он может и не вернуться, он сам не знает, куда заведёт его выбранный путь. Она не знала о ещё одной нити, крепко привязывавшей его к Кьертании, – но о чём-то догадывалась. Значит, зря он мучил Луделу, зря пытался всех провести.

Странно: ему бы радоваться тому, что она сказала, а он не чувствует ничего, кроме вины, словно на самом деле всё, чего ему следовало бы хотеть, – это вернуться к родителям, в их старенький дом на краю мира…

Как будто, пожелав чего-то другого, он её предаёт.

– Спасибо, мам, – с трудом выговорил он, и она мягко коснулась его щеки.

В свете фонаря он увидел вдруг, как она изменилась. Больше не было той молодой женщины с лёгкой походкой, что вела его через ильморский лес. Но что-то осталось прежним: глаза, такие же светлые, весёлые, смотрели на него точно так же, как тогда.

– Пойдём в дом? Я уже немного замёрзла. Надо же, да? Когда только приехали сюда, подумала: вот уж где мёрзнуть не придётся!

Подошли отец со Сверчком, и как-то сразу стало шумно и тесно, хотя они ещё не успели войти в дом, и мама улыбалась, улыбалась и улыбалась ему, а сердце Унельма рвалось от любви к ней, благодарности и боли.

* * *

Ему не удалось найти автомеханики, а путь от гостиницы до дома был неблизкий. На Химмельборг опустилась ночь – неясно мерцали валовые фонари, завывал ветер. Ещё с год назад только рекруту, прибывшему в столицу прямиком с ильморских холодов, ветер этот показался бы тёплым и ласковым, но теперь он выше поднял ворот и шёл, насвистывая, чтобы отвлечься.

Не хватало ещё простудиться перед поездкой – впрочем, здесь Унельм полагался на снисс, выпитый на свадьбе.

Сильнее снисса грели воспоминания о словах матери – они казались ещё ценнее оттого, что Ульму вот-вот предстояло с ней попрощаться… Насупленно поглядывающие на него цветными окошками особняки богатых районов города, голубое мерцание фонарей, каждый изгиб брусчатки теперь тоже были ему дороже, потому что скоро он их оставит.

Пусть на несколько месяцев – он покинет Кьертанию, вырвется за её пределы, как ликующая птица, обнаружившая, что хозяин забыл накинуть на гвоздь у дверцы клетки крючок. Как эта птица, он полетит над миром и увидит его как на ладони – прекрасным и беззащитным, принадлежащим каждому, кто посмеет заявить на него право.

На миг Унельм задумался: после, познав всё это, каким он вернётся в клетку?

Но он не привык портить настоящее мыслями о грядущем – и вот уже мотив, который он насвистывал, прервавшийся было, зазвучал опять.

Редкие прохожие обходили его, не поднимая глаз. Никому здесь не было до него дела – и за это тоже Унельм полюбил этот большой, странный, бурный город, так непохожий на его родной Ильмор, где каждый встречный непременно поинтересовался бы, где он так загулял и куда идёт теперь.

Лифт в его доме был сломан. Когда Унельм сговаривался по поводу квартиры, хозяин пообещал ему, что лифт вот-вот починят, – а потом выяснилось, что он не работает уже много лет и препаратов на ремонт, несмотря на заявления, не выделяют.

«Грех жаловаться, парень, – заявил хозяин, когда Унельм наконец поймал его на углу дома. – Или, по-твоему, наши смельчаки каждый день рискуют собой ради какого-то там лифта?»

Унельм, скрывший от хозяина, что он и сам препаратор, смиренно покивал, тем дело и кончилось.

Невежество и суеверный страх перед препараторами были в некоторых кьертанцах слишком сильны: проще было не акцентировать внимание на некоторых деталях, чем доказывать хозяину, что он не планирует хранить в квартире опасные дары Стужи или тем более забывать их после отъезда в трубах или толщах стен… Городские легенды хранили немало историй о несчастных, медленно и мучительно погибавших из-за таких «подарков», оставленных препараторами, которые желали отомстить нечестным на руку хозяевам жилья – и всему свету в придачу.

Унельм добрался до верхней площадки, зазвенел ключами, а потом вздрогнул – но ни на мгновение не прекратил свистеть. За дверью ему послышалось какое-то движение.

Случайный грабитель? Маловероятно. Обшарпанная дверь и давно не мытая лестничная клетка красноречивы – вряд ли кто-то соблазнился бы богатствами здешних обитателей.

Магнус? Конечно, наставник во всеуслышание заявил, что сам усомнился в виновности Эрика Строма из-за найденных на месте преступления новых улик, и всё же…

Унельм дошёл до конца ильморской детской песенки и начал её сызнова, уронил ключи под ноги, помянул дьяволов, выигрывая время – и возможность присмотреться к щели под дверью.

Не показалось – он ясно видел неяркий свет.

Кто бы ни был внутри – Ульма он не боялся.

Он мог бы уйти. В конце концов, денег в комнате после всех его безумных покупок последних дней оставалось не так много. Но нечто куда более ценное, чем деньги, хранилось в запертом на ключ ящике стола.

Письмо Омилии.

Он много раз говорил себе, что глупостью было хранить его – все остальные уничтожал сразу… Но именно это письмо, такое нежное, такое славное, полное только им двоим понятных намёков и смыслов, так до сих пор и не окончило существование в камине или в пламени свечи.

Унельм вздохнул и покрепче сжал в кулаке тяжёлый кошель, набитый монетами. В конце концов, если там и вправду Магнус, отсрочка ничего не решит. Если же в дом забрался грабитель – что ж, посмотрим, кому придётся пересчитать все лестничные пролёты на пути к первому этажу.

Он открыл дверь и замер – на его постели, нагло ухмыляясь и не таясь, сидел человек в кожаном пальто и чёрной шляпе, низко надвинутой на лоб. В комнате слабо пахло канализацией – мелькнула мысль об очередной проблеме с трубами, но потом Унельм понял: запах исходит от незваного гостя.

– Давно не виделись, Фокусник. Ну что, время платить по счетам, а?

– Так это ты, – выдохнул Унельм едва ли не с облегчением – оказывается, в глубине души он был уверен, что увидит Магнуса.

Ульм бросил быстрый взгляд в сторону стола – ящик закрыт.

– Какого дьявола ты делаешь в моём доме – и тем более на моей постели? Мне теперь придётся сжечь это покрывало, а я его только купил.

– Экая беда. – Пришелец улыбнулся, показывая плохие зубы. – Смотрю, приходится экономить, а? Так бывает, когда, знаешь, делаешь глупые покупки задорого… Как оно, кстати, доволен своей? Он прыткий мальчонка. Я бы тебе его не продал, если бы Белый не приказал.

– Выметайся, – холодно сказал Ульм. – Не знаю, что ты тут делаешь… как тебя там… забыл твоё имя.

– Тебе моё имя не сдалось, Фокусник.

– Ладно. – Ульм пожал плечами. Буду звать тебя Крысой. Хотя даже крысы, я читал, иногда проявляют больше милости к чужим детёнышам, чем ты. Так что не знаю, может, лучше подыскать тебе другое имя.

Наверное, не лучшая идея – провоцировать бандита из Нижнего города… Но слишком живы были воспоминания о счастливых, восторженных глазах Тосси, о том, как ласково говорили с ним родители, – и о синяках и ссадинах на тонких детских руках, о недетском отчаянии, с которым Сверчок сообщил, что собирается сбежать из Химмельборга – неважно куда, лишь бы подальше от него.

– Всё шутишь? – Больше человек Веррана не улыбался. – Смотри, мразь, дошутишься. Мальчишка был мой – а если его что не устраивало, сказал бы за это спасибо своему папаше. Это ведь он мне задолжал. Я, к твоему сведению, мог перепродать мальчишку, желающие были, – да пожалел. У меня, знаешь ли, доброе сердце. А что попадал под горячую руку – так Нижний город требует особого… воспитания. Я бы и тебя поучил вежливости, раз на то пошло… – В его голосе промелькнуло искреннее сожаление. – …Да я тут по приказу.

«Время платить по счетам».

Ульма мороз подрал по коже – он надеялся, что Крыса не заметит.

В круговерти дел он и думать забыл об услуге, обещанной Белому Веррану за прощение Луделы. Должно быть, в глубине души надеялся, что и тот забудет – или, по крайней мере, спохватится, когда Унельм будет уже любоваться парящим архипелагом из окна парителя.

– Белый Верран ничего не забывает, – прошипел гость, будто прочитав его мысли. – Ничего, красавчик.

– Спасибо на добром слове. – Унельм заставил себя ухмыльнуться, хотя ему было не до веселья. – Значит, тебя отправил сюда твой хозяин? С чего мне тебе верить?

– А мне-то что, не хочешь, не верь, – пожал плечами Крыса. – Моё дело – передать послание. А решишь рукой махнуть – я буду первым, кто полюбуется, как Верран заставляет тебя жрать свои глаза.

– У тебя богатое воображение.

Тот осклабился:

– К несчастью для тебя – вообще нет.

– Вот как.

– Не стоит строить из себя большого парня, – угрожающе сказал тот, набычась. – Я видал, каким смелым ты был на наших улицах…

Унельм почувствовал, что выходит из себя.

Комната провоняла Нижним городом – гнилью, несвежей одеждой, немытым телом. Вряд ли Ульм сможет лечь в эту постель, даже когда Крыса уйдёт.

Он не мог заставить себя бояться этого человека. Вспоминая Тосси, он испытывал к Крысе только презрение.

Сорту тоже били в детстве – и, зная об этом, видя тёмные следы на её руках, в очередной раз слыша истории о злокозненной дверце шкафа, он, сам будучи ещё совсем ребёнком, чувствовал бессилие и гнев, как теперь. Но у Сорты была мать, которая любила её, были сёстры, которые начали боготворить её быстрее, чем научились ходить, и были друзья. У Сверчка не было никого на целом свете.

– Тебе есть что сказать или нет? Ещё минута, и я тебя с лестницы спущу. Приду к Веррану сам – а вот ты, может, не дойдёшь. С ногами проблемы будут.

Никогда он не говорил никому ничего подобного, даже в школе. Когда приходилось давать отпор – в основном чтобы защитить Гасси, – Ульм выбирал нападать молча и исподтишка, потому что их всегда было больше.

Каждый раз, когда он вспоминал об этом, шрам на лбу начинал зудеть.

А теперь словно и отец Сорты, и школьные обидчики Гасси воплотились в одном-единственном человеке, и держать себя в руках было всё труднее.

И видимо, Крыса что-то такое тоже почувствовал, потому что, сплюнув, достал из-под полы – Ульм дёрнулся – небольшой, плотно упакованный свёрток.

– Вот, – сказал он совсем иным, деловитым тоном, – посылка. Мы узнали, что ты собрался в маленькое путешествие…

Унельм вздрогнул – неприятно было чувствовать себя у Веррана как на ладони.

– Твой хозяин узнал. Допустим.

Человек Веррана сощурился. Татуировка, изображающая вурра, оскалом мелькнула из-под воротника.

– Нам нужно, чтобы ты передал эту посылку… там, куда направляешься.

– Исключено, – отрезал Унельм, – перед парителем каждый чемодан проверят, всё перетряхнут… – На самом деле он говорил сейчас наугад. Но передача «посылок» за границей? Меньше всего ему хотелось заниматься чем-то подобным под носом у отца Омилии.

– Значит, придумай способ, Фокусник. Есть же, наверное, что-то кроме фокусов в твоей голове? А не придумаешь – Верран тебя прирежет. – Глаза Крысы мстительно сверкнули. – А я…

– Будешь только рад. Да-да, я запомнил. – Ульм умолк, буравя взглядом посылку. – Видимо, спрашивать, что в ней, бесполезно?

Крыса ухмыльнулся:

– Верран сказал: будет сюрприз.

И вряд ли приятный. Что мог владетель Нижнего города передавать через океан? Оружие? Запрещённые препараты?

Одно ясно наверняка: ничего хорошего.

– Не вздумай финтить, Фокусник. Если посылка не дойдёт, Верран узнает. Но если передашь из рук в руки, он сказал, вы в расчёте. Из рук в руки! Запомнил?

Может быть, всё не так плохо? Унельм боялся, что Верран может потребовать от него убить кого-то или подставить отдел, – а здесь какая-то посылка, которую он отдаст «из рук в руки», чтобы потом навсегда забыть о ней.

– Ладно. И кому её надо передать?

– Человека зовут Лио Санпо. Верран велел сказать: на архипелаге его знают как Красного Дракона, а ещё зовут Пятном. Найти его будет нетрудно. Он там, можно сказать, знаменитость. И внешне приметный – половина рожи красная, как лопнувшая кислица.

Унельм несколько раз повторил всё это про себя, кивнул.

– Кто он такой? Чем занимается?

– Крестиком на пяльцах вышивает. Сам-то как думаешь? Людей его можно найти в ихнем порту…

– Каком именно порту?

– Да в любом. Их везде полно. Как найдёшь, скажи, что у тебя посылка от Дерека Хольстона.

– Кого?

Крыса снова неприятно осклабился:

– Сказано: Дерека Хольстона. У нашего хозяина много имён. И не кривись – ворчи сколько влезет, щенок, но кусать у тебя зубы не выросли. Пока на тебе долг – он и твой хозяин тоже. Дерек Хольстон, запомни хорошенько. И не вздумай называть имя, под которым хозяина знают здесь, – если назовёшь, уж будь уверен, об этом он тоже прознает… И сложит два и два, поймёт, кто в Вуан-Фо мог растрепать что не следует. А теперь повтори-ка, чтоб я понял, что ты запомнил. Повторяй, Верран с меня спросит.

Унельм повторил, и Крыса удовлетворённо кивнул:

– Вот и славно. Хорошая собака. Удачи тебе с поездкой – и с твоим маленьким приобретением. Если он тебе надоест – что ж, Нижний город принимает всех заблудших малюток.

Он небрежно бросил посылку на постель, насмешливо коснулся шляпы.

– Ещё увидимся, Фокусник. С чего-то я в этом уверен.

Унельм захлопнул за Крысой дверь с таким грохотом, что недовольно завозились за стеной соседи.

В его каморке ничто не напоминало теперь о госте, растворившемся в ночном городе, кроме слабого запаха гнили – и свёртка на постели.

ГАЗЕТА «ГОЛОС ХИММЕЛЬБОРГА»
Третий месяц 725 г. от начала Стужи
«"Если такова необходимость – каждый препаратор счастлив будет принять эту новую ношу во имя благополучия Кьертании", – заявил господин Орт, глава Совета Десяти кьертанских препараторов. "От лица всех препараторов хочу заявить одно: долг не бывает маленьким или частичным. Долг есть долг".
Подробности интервью с господином Ортом – на стр. 4.
Читайте дальше на стр. 7. Скандальная история!
Звезда драматического театра Ирме Мильсон требует развода у наследника дома Усели.
Читайте дальше на стр. 8. Торжество кьертанской науки!
Группа энтузиастов из Главного университета Тюра предлагает блестящее решение для увеличения объёмов дравтодобычи».

Сорта. «Таинственное и необъяснимое»

Третий месяц 725 г. от начала Стужи

Начинало светать. Из приоткрытого окна дуло, и в комнате успел обосноваться утренний холодок.

Сев на диване, я заметила начатую бутылку снисса и пустой стакан на столе. Эрик, уже одетый, с влажными волосами, зачёсанными так, чтобы скрыть покалеченное ухо, сидел над открытой книгой. Рядом лежал распечатанный тубус с письмом.

– Завтрак? – спросила я, кивнув на снисс.

Я хотела, чтобы вопрос прозвучал шутливо, но Эрик вздрогнул, как будто я застала его на месте преступления – как будто он и в самом деле должен был оправдываться передо мной.

– Голова болела. Поставлю кофе.

Я знала, замечала, сколько усилий он прикладывает, чтобы снизить количество принимаемых эликсиров, хотя мы не говорили об этом. Мне стало стыдно.

Отбросив плед, я подошла к Эрику, обняла его, прижалась щекой к щеке.

– Я сама поставлю. Думаешь, хлеб уже испекли?

– Сомневаюсь. Но у нас осталось кое-что со вчера. Могу сделать яичницу, если хочешь.

Обыкновенный разговор, обыкновенное утро – думаю, нам обоим всегда нравилось это притворство. Но в тот день оно давалось нам сложнее обычного.

Напряжение висело в воздухе – таилось в газетных страницах, на сгибах письма, в уголках усталых глаз. Насколько раньше меня проснулся Эрик? Спал ли вообще?

Я положила ломти хлеба под крышку к яичнице, чтобы он стал вкусней, а Эрик сварил кофе – очень крепкий и сладкий, какой любил сам и какой приучилась пить и я.

За завтраком Эрик подвинул ко мне письмо:

– Анна поговорила с Бартом и остальными. Твой план всех устроил.

– Действительно? – Я пробежала глазами по строчкам, написанным неожиданно грубым, неуклюжим почерком. – То есть… удивительно, что все проявили такое единодушие.

Побывав на нескольких собраниях тех, кто верил, что серебро Стужи может однажды превратиться в золото, я уже успела понять, насколько сложно бывает прийти к согласию в мелочах даже согласным друг с другом в целом.

Например: как именно стоит распределять дары Стужи, когда это будут решать препараторы, а не Химмельны?

Жаркие дискуссии по этому поводу отнимали время, много времени. Я начала понимать, почему Эрик всегда предпочитал действовать в одиночку.

«Всё так, – сказал он, когда однажды я поделилась с ним своими наблюдениями. – Но однажды понимаешь, что больше не хочешь справляться со всем в одиночку».

Тогда он поцеловал меня в лоб и улыбнулся, но я заметила тревогу в его взгляде.

«Иногда мне кажется, что я, может быть, учил тебя не тому, чему следовало», – сказал он.

«Этому я научилась сама – до встречи с тобой. Но теперь… я всё хочу делать вместе с тобой».

Это то, чему мы научили друг друга.

Эрик сложил газету – вдвое, ещё вдвое.

– Люди проявляют единодушие, когда действовать нужно быстро. И когда они очень злы. Хочешь ещё кофе? Нам хорошо бы выйти через полчаса.

– Первый поезд ещё нескоро.

– Поедем на автомеханике. Нас уже ждут.

– Они прочитали твоё письмо ночью?

Эрик улыбнулся:

– Как я и думал, «они» никогда не спят.

Перед самым выходом из дома он привлёк меня к себе, поцеловал, и на несколько мгновений мы замерли, обнявшись. Я слышала, как бьётся его сердце прямо напротив моего уха – спокойно, громко.

– Всё получится, – шепнул он. – Если Магнус стоит за тем, что написано в этой заметке, он поймёт, что просчитался.

– Думаешь, за этим тоже стоит он? Владетельница…

– Может быть. Но если бы Магнус хотел намекнуть мне, что я должен быть сговорчивее к нашей следующей встрече, он вполне мог бы выбрать это как способ. Так или иначе… Магнус или Корадела, не всё ли равно? Судя по всему, они на одной стороне. Не на стороне препараторов.

Он снова сказал «препараторов» – не «людей», но сегодня утром мне не хотелось думать ещё и об этом.

– Да, всё получится, – сказала я, с сожалением покидая его объятия.

Мы вышли из дома до того, как небо над городом совсем посветлело.

* * *

В автомеханике Эрик почти сразу уснул и проспал всю дорогу до окраины фабричного района – на самой границе с более благополучной и богатой частью Химмельборга. Я не будила его – старалась сидеть неподвижно, чтобы не потревожить его голову на своём плече, и поэтому так и не подняла шторку на окне. Впрочем, смотреть было не на что – в такой ранний час горожане ещё не успели купить и прочитать газеты.

Дом, в котором нам была назначена встреча, выглядел не слишком впечатляюще. Первый из двух этажей осел, и окна частично ушли под землю, поглядывая на нас настороженно и хитро. Крыша казалась перекошенной, и прилёгший на бок флюгер в виде бегущего хаара только усиливал это впечатление. Красили дом давненько – грязно-жёлтая краска кое-где облупилась и походила на плесень.

Новой и крепкой выглядела одна только тёмная дверь из хороших, прочных досок. Над бронзовым молотком на цепочке кривовато висела табличка:

ТАИНСТВЕННОЕ И НЕОБЪЯСНИМОЕ
Редакция
По пустякам не беспокоить!

Я не покупала эту газету, пока в ней не начали писать о Строме после его ареста. Тогда я бегло пролистала пару номеров и обнаружила, что писали они в том числе о ревке, вселившейся в женщину, необъяснимых исчезновениях людей из запертых квартир, загадочных незнакомцах в масках, колдовских обрядах и заговорах иных рас.

Что же, интересно, служащие «Таинственного и необъяснимого» посчитали бы «пустяками»?

Как бы то ни было, сейчас именно они могли нам помочь.

Эрик пригладил волосы и взялся за дверной молоток. Ударить он не успел – дверь тут же открылась, будто всё это время кто-то стоял за ней, прислушиваясь к малейшему позвякиванию цепочки.

Возможно, так и было.

«Давай я с ним поговорю».

Эрик мог бы и не предлагать – внешний облик открывшего нам не внушал доверия, и впервые я засомневалась в том, что моя идея так уж хороша.

Перед нами стоял мужчина лет семидесяти с седой всклокоченной шевелюрой, делавшей его похожим на некрупного бьерана, вставшего на задние лапы. Из-за очков с толстыми зеленоватыми стёклами его глаза казались огромными. Приветливая улыбка выглядела одновременно и безумной, и беззащитной. Одет он был в серый застиранный халат поверх вполне приличных светлых штанов и рубашки. На груди у него, перепутавшись между собой, покоились десятки разномастных амулетов и медальонов – среди них я заметила птичью лапку и крупный волчий зуб. Такие продавали иногда под видом вуррьих, оправляя в самое дешёвое серебро.

– Господин Мессе? – Эрик шагнул вперёд, протянул ему руку. – Спасибо, что согласились встретиться.

Но старик не принял руки – вместо этого он с минуту, не меньше, таращился на Эрика, а потом вдруг порывисто обнял его.

– Господин Стром! – выдохнул Мессе, и на мгновение я испугалась, что он расплачется. – Ох, какая радость, какая радость! Вся наша редакция следила за вашей историей с трепетом и воодушевлением. Мы не смели надеяться, что вы, отважный, благородный герой Кьертании, воздадите должное нашим скромным трудам. Мы делали всё, чтобы внести лепту в ваше освобождение! И мы были так счастливы, когда преуспели…

Пока Стром вежливо освобождался из объятий Мессе, я осмысляла сказанное им.

Видимо, старик и в самом деле верил в то, что заметки «Таинственного и необъяснимого» открыли людям глаза на истину – или даже припугнули владетелей.

Такой взгляд на вещи показался мне, конечно, излишне оптимистичным.

С другой стороны, прямо сейчас он мог сыграть нам на руку.

– А вы, дорогая моя, – воскликнул редактор, переключаясь на меня и с жаром тряся мою руку. – Отважная охотница, преданная соратница, ставшая плечом к плечу с протестующими против несправедливости! Знаете, мы ведь собирались подробнейшим образом осветить ваш протест. – Лицо Мессе помрачнело. – Увы, охранители на нашем пороге выразились предельно ясно. Писать об этом – значило лишиться нашей прекрасной газеты, одной из немногих свободных, неподкупных…

«Эрик?»

«Не будем спешить».

– То, за чем мы пришли, тоже может быть небезопасно, господин Мессе, – мягко сказал Эрик, и глаза старика сверкнули молодой яростью.

– О, это вы могли бы не объяснять мне, господин Стром. Знаете, все мы в «Таинственном и необъяснимом» в этом вопросе единодушны: на этот раз, когда вы лично являетесь за помощью, им нас не запугать! Но не будем продолжать этот разговор на пороге. Знаете, ещё с тех пор, как я работал в «Голосе Химмельборга», у меня столько врагов, недоброжелателей… Впрочем, как у любого, кто пытается от всего сердца менять мир к лучшему! Полагаю, вы не хуже меня осведомлены об этом…

Через захламлённую прихожую мы прошли в большую комнату, почти полностью занятую огромным печатным станком. В коробках и шкафах у стен пылились бумаги.

Камин в углу выглядел так, как будто в нём никогда не разжигали огня. Кухонный уголок неподалёку был покрыт толстым слоем пыли.

– По правде сказать, мы панически боимся пожара, госпожа Хальсон, – сказал старик, поймав мой взгляд. – Лучше уж лишний раз обойтись без горячей еды и чая, чем рисковать. В этом мы с остальными членами редакции единодушны…

Я начала подозревать, что «остальные члены редакции» – только плод его воображения.

Мы сели на продавленный диван – в воздух поднялось небольшое пыльное облако, – и господин Мессе поставил на столик перед нами кувшин с водой и печенье в пакете, твёрдое с виду.

– Я не боюсь, нет, – продолжил он, усаживаясь в кресло напротив. – Бывают в жизни каждого поворотные моменты – вы со мной согласны? Моменты, когда нужно выбрать, кем хочешь быть, и принять порой непростое, но единственно верное решение… Когда вы написали мне, господин Стром, я сразу понял: такой момент для меня вновь настал.

– Вновь? – уточнил Эрик, и редактор кивнул с нескрываемой гордостью.

– Уволен из «Голоса Химмельборга». Потом – из «Светоча Кьертании». Из журнала «Дравтовый вестник»… И это ещё не всё, я назвал лишь самые заметные издания. Всё это не имеет значения, когда на кону правда. Вы согласны?

– Полностью, – быстро сказал Эрик, доставая печенье и вертя в руках. Я от всего сердца надеялась, что он не планирует его съесть. – Именно поэтому мы пришли к вам.

– Другие не решились бы с нами говорить, – добавила я и поняла, что попала в точку: Мессе довольно улыбнулся.

– Настоящих журналистов, людей старой школы, почти не осталось, госпожа Хальсон, – сказал он. – Все сейчас готовы писать о любой отвлечённой ерунде, лишь бы не рисковать. А дело журналиста – рисковать! За это служение не стоит и браться, если вы к этому не готовы.

На миг мне стало не по себе, будто мы с Эриком собирались втравить в опасное дело ребёнка, не способного в силу возраста и неопытности осознавать последствия.

Но я напомнила себе, что Мессе – взрослый человек, уже не раз терявший работу и всё же продолжавший с известным мужеством писать о том, что задевало его за живое.

По крайней мере, некому уволить его из «Таинственного и необъяснимого», раз он сам владеет этой газетой. Успокоительно, когда падать ниже уже некуда.

– Мы хотели бы разместить статью в вашей газете, – произнёс Эрик, возвращая печенье в пакет. – Или скорее интервью, чем статью. Не уверен, какое слово здесь лучше использовать. Конечно, вы разбираетесь в этом гораздо лучше меня.

– Нам важно, чтобы этот материал привлёк внимание, – добавила я, чувствуя молчаливое одобрение Эрика. – И чтобы он широко разошёлся. Если это необходимо… мы можем помочь напечатать больше номеров и распространить их.

– Напечатать больше номеров не проблема, если это послужит правому делу, – воскликнул редактор с маниакальным энтузиазмом. – Вот распространение – да, тут помощь может пригодиться… И конечно, нужно будет время, да. Я… мы печатаем газету прямо здесь. Видите? Иногда цилиндры – вот тут – барахлят немного, но если бы вышло получить немного дравта и особой хаарьей выжимки…

– Вы получите всё необходимое, – быстро сказал Эрик. – И деньги…

Щёки и шея господина Мессе налились алым так быстро, что я испугалась: не хватил бы его удар.

– Не говорите ни слова о деньгах, господин Стром. Никогда! В чём, в чём, а в этом я чист. Никто не мог бы обвинить меня в том, что я хоть строчку написал или напечатал потому, что кто-то приплатил мне за это! О нет, господин Стром, нет… Вы ведь не думаете, что я излагал истину о случившемся с вами потому, что кто-то мне заплатил?

– Конечно нет, я…

– Нет и нет! – Он стукнул по столу так, что пакет с печеньем подпрыгнул, подняв в воздух новое пыльное облако. – Я излагал истину, потому что не сомневался в ней, господин Стром, госпожа Хальсон… Я слишком долго изучаю необыкновенное, таинственное, таящееся в тени, чтобы пропустить его проявления, когда они на виду… Я писал о том, что убийца этих юношей связан со Стужей. Что господин Стром не виновен и не может быть виновен – более того, что он пытался и пытается сразиться с загадочными порождениями, стоящими за всеми этими и – о, я уверен в этом – многими, многими другими злодеяниями… И что же? Вы, быть может, скажете мне, что это не так?

На мгновение воцарилась тишина.

Грудь старика тяжело вздымалась, и я вдруг взглянула на него по-новому – на миг как будто увидела, каким он, возможно, был прежде. Да, юность покинула его, но страсть, с которой он говорил, осталась молодой.

– Нет, не скажу, – произнёс наконец Эрик тихо, но твёрдо. – Я думаю, вы подобрались близко к истине в своём… расследовании. И именно поэтому нам так нужна ваша помощь.

Мессе довольно кивнул:

– Я не сомневался в этом. Но хотел услышать из ваших уст, господин Стром. И что же? Мы будем выводить их на чистую воду? Заставим весь город говорить о них?

– Для этого рановато, – мягко сказал Эрик. – Пока что нам слишком мало известно, господин Мессе. Прямо сейчас у нас на уме было другое.

Старик выглядел разочарованным, и я добавила:

– Но когда дело дойдёт до чего-то большего, мы снова обратимся к вам. В этом вы можете не сомневаться.

– Кроме того, – вступил Эрик, – почему-то я не сомневаюсь, что тема, которую мы предлагаем, придётся вам по вкусу. Ничего подобного в «Голосе Химмельборга» не прочитаешь.

– «Голос Химмельборга», – хмыкнул старик, снова оживляясь, – да этой паршивой газетёнкой можно подтереться, господа. Ни для чего другого, уж поверьте мне, она не годится. Каждое слово, что там написано, делите на два, потом умножайте на четыре, вымарывайте и заменяйте на противоположное по смыслу – тогда, может, из этой газеты и выйдет какой-то прок! Уж я-то знаю. Господа, вы пришли по адресу. То, что нельзя доверить «Голосу Химмельборга», вы можете бестрепетно доверить мне. Так о чём же пойдёт разговор?

Эрик улыбнулся:

– О том, что занимает всякого в этой стране, господин Мессе. О Химмельнах. О препараторах. И о том, какие отношения связывают одних с другими. Я готов рассказать о том, о чём никто прежде не говорил публично… в силу некоторых существующих давным-давно полунегласных договорённостей. Но эти договорённости, как мне кажется, нарушены одной из сторон.

– А вы, значит, хотите сделать свой ход от лица другой, – медленно произнёс Мессе. – С помощью «Таинственного и необъяснимого»… Хо-хо… Срыв покровов… Ничего подобного в моей газете ещё не было.

– Разумеется, если вы передумали…

– Конечно нет! – Он перебил Строма так торопливо, будто боялся: вот сейчас мы с ним встанем и уйдём к кому-то посмелее и посговорчивее.

Сознавал ли господин Мессе: прежде всего мы пришли к нему потому, что никто другой не решится совершить профессиональное самосожжение ради того, чтобы нам помочь?

Я не знала, но видела, как его лицо загорается вдохновением и решимостью, становясь благородным и по-своему красивым.

– Сколько у вас времени? Можем начать прямо сейчас?

«Хорошо бы быть в Гнезде через пару часов».

«Думаешь, все будут там?»

«Анна об этом позаботится. Но даже если нет… Я уверен, сегодня мало кто выйдет на службу».

– Давайте начнём прямо сейчас. Если не хватит… материала, я вернусь к вам вечером.

– Отлично, – лихорадочно пробормотал редактор. – Если печатать всю ночь… Первую часть тиража мы сможем пустить в оборот уже завтра утром. И параллельно продолжим печатать. Подождите меня. Я принесу блокнот… и, разумеется, ещё печенья.

Он скрылся в дальней комнатке, и Эрик сжал мою руку.

«Всё прошло лучше, чем я ожидал. Ты молодец».

«Подожди. Возможно, он напишет, что при вашем разговоре присутствовал говорящий хаар».

«Даже если так, тема слишком горячая, чтобы люди не перечитали каждую строчку дважды. Поверь, у меня найдётся, чем их удивить. Люди не глупы. Они умеют и любят читать между строк – иначе зачем вообще были бы нужны газеты?»

Мы разомкнули пальцы, когда господин Мессе вернулся с дребезжащим подносом в руках.

* * *

Было уже совсем светло, когда мы покинули редакцию «Таинственного и необъяснимого».

Теперь на улицах хватало народу, и я почувствовала: за это утро Химмельборг изменился.

Лица одних прохожих казались мрачными. Других – взбудораженными, как будто люди только и ждали возможности закричать: «Вот так! Так им и надо!»

Но в глазах каждого мне виделась тревога.

Мы оставили автомеханику на окраине квартала и пешком направились к ближайшей станции. Стром шёл быстро, и мне приходилось почти бежать, чтобы поспевать за ним.

Ему всегда хорошо думалось в движении – и порой, просыпаясь посреди ночи, я сонно наблюдала за тем, как он мерит шагами спальню, будто хищник в клетке Зверосада, или засыпала под ритм его шагов этажом ниже.

В обычных обстоятельствах я бы не стала отвлекать его, но кое-что меня тяготило.

– Я тоже говорила с ним, хотя ты хотел сам. Извини.

– Не за что извиняться, Иде. Я ведь взял тебя с собой. Ты помогла. Но теперь… в Гнезде… я бы предпочёл, чтобы ты держалась в тени.

– Я понимаю. Тебе не нужно думать обо мне. Я не буду лезть под руку.

Его губы дрогнули в улыбке.

– Тебе необязательно лезть ко мне под руку, чтобы я думал о тебе, – вот в чём проблема, моя милая.

В вагоне мы погрузились в молчание. Было людно. В руках у некоторых пассажиров я заметила свежие номера «Голоса…».

– Я хотел обсудить кое-что, – сказал вдруг Стром. – Нам предстоит… напряжённый период. Но это важное дело, и оно не может ждать. Речь о твоей сестре.

Я сразу поняла, о чём именно он хочет говорить. В последнее время состояние Ласси, моей младшей сестры, ухудшалось. Перенесённая ею в Ильморе трясучка, стоившая жизни двум другим моим сёстрам и матери, прошла для неё серьёзнее, чем я думала. Долгое время, как выяснилось, она предпочитала не рассказывать мне об этом. Ада хранила её секрет, но это не могло длиться вечно. В пансионе, куда я определила их, Ласси училась хорошо, куда лучше Ады, как будто становившейся с каждым месяцем всё более легкомысленной и беспечной. Именно Ада была моей главной головной болью, именно на неё всё чаще жаловались учителя. Ласси, серьёзная и тихая, больше напоминала меня саму – и потому, когда учителя написали мне большое письмо о том, как испортились вдруг её результаты, я поняла: дело не в лени или детских капризах.

Ласси стала хуже успевать на уроках, потому что её глухота усиливалась. Одно ухо, как показал осмотр школьного лекаря, на котором я настояла, больше не слышало совсем. Другое – еле-еле. Мир моей сестры погружался в тишину, а я была слишком поглощена Сердцем Стужи – и собственным сердцем, – чтобы вовремя это заметить. Это – как и то, что Ласси продолжала с необъяснимым упорством отвергать помощь кропарей даже теперь, – продолжало мучить меня, и Эрик об этом знал.

– Так больше не может продолжаться, – сказал он, следя взглядом за проносившимися за окном деревьями с аккуратно подстриженными кронами. – Она может быть против – но она ребёнок, и мы за неё отвечаем.

– Я отвечаю, – шепнула я, чувствуя, как мои щёки совершенно неприлично для препаратора алеют. – Это моя ответственность, и ты не должен…

– Я надеюсь, со временем ты привыкнешь, что тебе больше не нужно справляться со всем самой, Иде, – сказал он мягко. – Я договорился с Солли. Он посмотрит её… вне основной очереди. И если понадобится, ребята сделают всё, что нужно.

«Всё, что нужно». Если кропари сумеют исправить что-то повреждённое в ней, их работа останется с ней, даже если – когда – мы найдём-таки способ совладать с Сердцем Стужи. Но если что-то в Ласси испорчено безвозвратно, если им придётся снабдить её протезами, которые вернут слух, – что будет с ней, когда Стужи и её даров не станет?

Ничего страшного – потому что Стром позаботится о моей сестре, о том, чтобы ей досталось что-то из запасов препаратов, сделанных им на случай успеха.

Но не всем так повезёт.

– О чём думаешь? – спросил он.

Я могла бы открыть связь между нами и сказать правду, но вместо этого произнесла:

– О том, что стала даже мыслить как препаратор. Знаешь, я подумала: «Что-то испорчено в ней, и это нужно исправить».

– Ну, в каком-то смысле так и есть.

– Если она не захочет идти…

– Позовёшь меня. Не знаю, что останется от моей репутации, если мне придётся тащить к кропарю упирающуюся девчонку, – и, надеюсь, не узнаю. Ласси кажется благоразумной. Объясни ей последствия – один раз, но так, чтобы стало ясно.

Поезд замедлил ход.

Людей на улице становилось тем больше, чем ближе мы подходили к Гнезду. Среди них попадались препараторы – все в чёрном и белом, цветах выходящих в Стужу. Они вливались в единый поток, к которому присоединились и мы со Стромом. Завидев моего ястреба, ему давали дорогу, и я старалась не отставать, прячась за его широкой спиной, больше не отмеченной знаком Совета Десяти.

Стром толкнулся в моё сознание, и я открыла связь.

«Держись рядом».

«Кропари и механикёры?»

«Многие в Коробке. Не все. Там Солли. Возможно, придут сюда».

Возможно. Ожидаемо, что кропари и механикёры – также рискующие, но всё же рискующие много меньше, чем мы, – будут колебаться сильнее. Возмущение и нежелание лезть на рожон прямо сейчас борются в каждом из препараторов.

Краем глаза я заметила охранителей, стягивающихся к улице. Они не выглядели агрессивными, во всяком случае пока. Напротив, вид у них был почти рассеянный, почти скучающий – будто по чистому совпадению их тёмный поток двигался параллельно нашему чёрно-белому.

Мы добрались до Гнезда без происшествий, и, миновав тяжёлые ворота, украшенные знаками ока и звезды, я вздрогнула.

«Нам не пройти».

«Нас пропустят».

И вправду – толпа, заполнившая сад, расступалась, пропуская Эрика Строма. Он крепко сжал мою руку. Разумно – если бы не это, толпа сомкнулась бы за его спиной мгновенно, отрезая нас друг от друга.

В Гнезде часто бывало шумно – сновали во все стороны рекруты, наставники и просто забежавшие поболтать, устраивались пирушки…

Но сейчас это был другой шум – напряжённый, резкий, тревожный, полный плохо сдерживаемой ярости, общей, как дыхание, от которого воздух в Гнезде стал плотным.

Кто-то шумно обсуждал случившееся, кто-то ругался, кто-то всхлипывал.

Мы быстро миновали столовую. Охотник с подрисованными усами со стенного панно наблюдал за шумихой у своих ног с обыкновенной отрешённостью. На миг я очутилась совсем близко к своему старому столу. Здесь мы делили трапезу – Маркус, Дигна, Миссе, Кьерки, Рорри и я.

Дигна погибла во время обучения, ни разу не увидев ни Стужи, ни дворцового парка, о котором так мечтала.

Миссе захлебнулась ядом собственного изменившегося тела в валовой капсуле.

Рорри, судя по краткой заметке в «Голосе Химмельборга», ушёл из жизни сам, перед этим забрав чужие – и ненадолго пережив своего ястреба. Мне трудно было поверить тогда, что именно он – зловещий убийца, так долго державший город в страхе, хотя в заметке упоминались неоспоримые доказательства, обнаруженные господином Олке в его доме и на месте преступления.

Рорри, которого я знала в этих стенах, был мягким, спокойным, но главное – добрым. Гибель Миссе, вина и гнев свели его с ума… Иначе объяснить случившееся с ним было невозможно. Иногда мне казалось: всё это – только хитрая проделка Биркера. Может, гибелью Рорри просто воспользовались, чтобы навсегда закрыть дело убийцы-препаратора… Логично было предположить, что настоящий убийца – Магнус, что именно он убивал всех этих юношей-диннов, веривших, что серебро Стужи может стать золотом, и он же заманил Эрика в ловушку…

Но иногда я вспоминала Рорри в день моего рождения – мрачного, замкнувшегося в себе Рорри, Рорри с потемневшим взглядом, в глубине которого поселилась ненависть.

Возможно, Магнус нашёл способ свести его с ума.

А возможно, это и не понадобилось.

Так или иначе, Рорри больше не было – ни за столом, ни в Гнезде, нигде на свете, – и вместе с ним ушли ответы, ушла доброта, с которой он пришёл в этот мир, и мягкое спокойствие, которое он излучал.

Двух лет не прошло с моего первого ужина в Гнезде – и наш стол опустел наполовину. Я порадовалась тому, что давно уже живу с Эриком и не знаю, занял кто-то освободившиеся места или они так и напоминают пустотами о погибших, как лишившиеся владельцев кружки в шкафчике Кьерки.

Мы со Стромом свернули в коридор, ведущий к общей гостиной, и там я едва не споткнулась о сжавшуюся в комок прямо на полу Томмали, уткнувшуюся лицом в колени. Её плечи вздрагивали. Ледяная, как сама Стужа, спокойная, как звёзды… Даже в самых безумных фантазиях я не могла представить Томмали плачущей.

– Томми! – Эрик коснулся вздрагивающего плеча охотницы.

Она резко подняла раскрасневшееся, заплаканное лицо. Я надеялась увидеть на этом лице свирепость – но Томмали выглядела потерянной, перепуганной как малый ребёнок.

– Эрик. Какого дьявола… Ты знаешь, что это? Почему они… почему…

– Мы выясним почему, – мрачно сказал мой ястреб. – Возьми себя в руки, Томмали. Мы идём в гостиную. Ты нужна мне там.

Она как будто не слышала – в прекрасных глазах дрожали слёзы, причёска растрепалась. Губы беззвучно шевелились, как будто Томмали и сама изо всех сил пыталась – без-успешно – убедить себя подняться с пола и обернуться опять самой собой, бесстрастной и безупречной.

– Мы тебя догоним, – сказала я Эрику, делая шаг к ней. – Через минуту.

Помедлив, он кивнул:

– Минуту. Там и так много народу. Скоро станет больше.

Я осторожно опустилась на пол рядом с Томмали – не прикасаясь к ней, но так, чтобы она почувствовала тепло моего тела.

– Мне жаль. Это… что-то личное?

Она вздрогнула.

– Ты знаешь здесь хоть кого-то, для кого это не было бы личным?

– Нет, но… я знаю, ты служишь не первый срок. – Я бы никогда не решилась на подобную бестактность, если бы мне не нужно было привести её в чувство как можно скорее.

Томмали усмехнулась.

– Вот как? Думаешь, раз я пошла на второй срок добровольно, мне плевать, сколько он продлится?

Я молчала, и она покачала головой.

– У каждого здесь свои обстоятельства, Хальсон.

Многочисленные ноги препараторов мелькали перед нашими лицами, и отчего-то это делало сидение в углу у стены странно уютным – как будто мы были детьми, обсуждавшими свои детские секреты под столом, пока взрослые обсуждают свои у нас над головами.

– Я начинала как все. Думала, дойду до конца первого срока, и только меня и видели. Но потом… человек, который был мне важен, заболел. Заболел серьёзно. Моя семья… единственная семья, которая у меня осталась.

Я никогда не думала над тем, как могла бы выглядеть семья Томмали. Её сумасшедшая красота и дивный голос казались такими нездешними, что мне проще было предположить: Томмали появилась на свет как-то сама собой… Впервые открыла глаза в чаше огромного цветка или – что вероятнее – среди прекраснейших снегов Стужи.

– Мне жаль. Твой отец?

– Не совсем. – Она села прямее, вытерла слёзы. – Муж моей матери. Матери не стало давно, но он продолжал любить меня. Он меня не бросил. Так что я не бросила его.

Рваный шум, рывками докатывавшийся до нас со стороны гостиной, превратился вдруг в слаженный общий рёв, и я поняла: Эрик Стром заговорил с ними.

– Все эти годы он получал лучшее лечение, потому что я продолжала, и продолжала, и продолжала… – Томмали судорожно вздохнула. – Его не стало несколько недель назад. А мой второй срок подходил к концу на следующей неделе.

Не смущаясь моего присутствия, она достала из кармана шприц, щелчком отбросила колпачок, ввела иглу в разъём на руке, нажала на поршень. Через мгновение её лицо разгладилось, к взгляду вернулась привычная отрешённость.

– Так-то лучше, – прошептала она, а потом, пошатываясь, встала на ноги. – Идём.

Голова у неё, видимо, кружилась, потому что она снова прислонилась к стене, прикрыла глаза.

Я вспомнила голос Томмали, пленительный, обволакивающий каждого, кто его слышал. То, как естественно и просто входила она в Гнездо как к себе домой – оно и казалось её домом. А теперь выяснилось, что и она пленница Химмельнов – прекрасная певчая птица, которая беспощадно убивала сотни снитиров в Стуже ради того, чтобы продлевать одну-единственную жизнь.

– Наша форма – чёрная, белая, – сказала она, открыв глаза и внимательно глядя мне в лицо. – Но мир… Мир полон оттенков, Хальсон. Я была откровенна с тобой – и сейчас, наверное, кажусь тебе совсем другой? Я права?

Я кивнула.

– Тогда ты совершаешь ошибку. Есть многое здесь… что я полюбила. Даже если жизнь приходится проживать не так, как хотелось бы, она всё равно остаётся жизнью. Всегда найдётся что полюбить. А если полюбишь, уже никогда не сможешь назвать себя по-настоящему несчастной.

Некоторое время мы обе молчали, а потом Томмали сказала:

– И всё-таки через неделю я собиралась покончить со всем этим. Через неделю…

– Пойдём, – сказала я и протянула ей руку. – Он ждёт.

Людской поток понёс нас в сторону гостиной.

Ладонь Томмали была холодной – я почти ощущала, как эликсир расходится по её жилам. Как и многие другие, она, значит, использовала их без разрешения кропарей…

Чтобы уснуть и крепко проспать всю ночь не просыпаясь. Чтобы лучше видеть в темноте. Усилить руки и ноги на случай неприятностей, перед тем как отправиться в опасное место… Или стойко принять удар судьбы – лицо её снова казалось, как обычно, безмятежным.

– Хорошо, что Кьерки пока не знает, – пробормотала она.

– Почему?

– Он на охоте. Ушёл со своим ястребом ещё вчера.

Такое случалось. Самые опытные препараторы, бывало, застревали в Стуже дольше, чем на сутки.

– Он тоже должен был закончить… через несколько недель.

Это было для меня сюрпризом. Кьерки всегда казался одним из немногих по-настоящему, от всей души любивших жизнь препаратора – несмотря на шрамы, протез вместо руки, перекошенную походку. Кьерки сам рассказывал мне, что остаётся охотником и комендантом Гнезда заодно вполне добровольно.

«Кто ещё позаботится о вас так, как я? – говорил он и тут же торопливо улыбался, чтобы показать, что шутит. Меньше всего ему хотелось, чтобы кто-нибудь, даже я, заподозрил его в гордыне. – Я люблю это место. Люблю помогать рекрутам. Люблю…»

Он всегда осекался и, я уверена, не подозревал, что напрасно так усердствует, скрывая свою главную любовь. О том, как он относится к прекрасной сладкоголосой Томмали, знали все.

«Да и куда мне идти, Сорта? У моей сестры дети, своя жизнь. В Химмельборг переезжать они с мужем не хотят – а я, наверное, никогда уже не захочу жить где-то ещё. Пройти реабилитацию и бездельничать? Нет, это не по мне».

«Разве они не оставили бы тебя комендантом просто так? – спрашивала я. – Без выходов в Стужу».

Кьерки только пожимал плечами: «Может быть. Но вспомни себя, когда ты только очутилась тут, Сорта. Доверяла бы ты мне, если бы я сам отсиживался в тепле, пока ребята рискуют собой? Нет. Я препаратор. Так уж вышло, и я ничего не хочу менять».

– Кьерки действительно решил оставить службу? Почему?

Томмали вздрогнула, как будто на миг пробудившись ото сна, – возможно, одурманенная действием эликсира, она вообще не заметила, что говорит со мной.

– У него и спросишь, Хальсон. Ты стала Эрику под стать – всё-то тебе интересно.

Я не успела ответить, потому что мы наконец очутились в гостиной.

Она была набита битком даже по меркам Гнезда – а ведь эта комната знавала дни, когда птенцы, и их наставники, и просто проходившие службу, и даже давно оставившие её занимали каждый свободный участок пола… Ради того, чтобы послушать песни Томмали, отпустившей мою руку и затерявшейся теперь в толпе. Ради того, чтобы отметить очередной громкий повод – например, проводить кого-то особенно любимого всеми в отставку… или в последний путь.

Даже по этим меркам в гостиной было тесно, и я без стеснения работала локтями, пробираясь ближе к камину – туда, где, стоя на двух составленных вместе столах, обращался к собравшимся Эрик Стром.

Я хотела открыть связь между нами, сообщить, что я здесь и смотрю на него. Но передумала.

Ему было не до меня. То, как он говорил, не имело ничего общего с речью, произнесённой давным-давно в Ильморе и так впечатлившей Иде Хальсон по прозвищу Сорта.

Тогда он говорил с безупречно выверенной степенью искренности; пробегал взглядом по лицам ильморцев так, чтобы каждый поверил: знаменитый ястреб говорит только для него, одного его выделяет из многих. Тогда он произвёл на меня впечатление отличного оратора, хорошо контролирующего и голос, и лицо, знающего, как именно завладеть вниманием толпы и вызвать симпатии даже у тех, кто дрожит от страха в ожидании Шествия.

Теперь всё было иначе.

В этот раз Эрик не использовал эмоции, чтобы управлять людьми, – нет, он сам стал обнажённой эмоцией, он позволял течениям своих ярости, пыла и воодушевления подхватить и себя, и слушателей. Поток, чистая энергия, в которую он превратился, не мог не увлечь за собой других – потому что он и сам отдавался этому потоку ревностно, как верующий в храме отдаётся молитве.

Должно быть, сейчас его голос ещё и потому так действовал на присутствующих, что Эрика Строма привыкли видеть спокойным, сдержанным, иногда насмешливым. Никто прежде не видел его таким – пылким, самозабвенным.

Никто, кроме меня.

Связь между нами дрогнула, и я ощутила, как он дрожит, как кружится его голова, – а со стороны казалось, что ничему ни изнутри, ни снаружи не дано поколебать его решимость.

– …Они правы – но и не правы тоже. – Он не кричал, даже как будто не повышал голос, и всё равно сейчас каждый в гостиной хорошо его слышал. – Да, тогда, когда многие из вас пострадали, когда многие рискнули всем, вы стояли плечом к плечу, чтобы помочь мне… Но и ради того, чтобы помочь каждому в этой комнате. Я стал поводом. Только поводом, чтобы громко сказать то, что давно уже следовало. Одним это стоило карьеры. Другим – жизни.

Взгляды людей в комнате повернулись в сторону музыкального угла, где над грудой составленных у стены кивр, барабанов и гитар висела одна из картин Горре. Белые снега Стужи, алые квадраты тавловых полей, призрачные фигуры ястребов, тёмные – охотников.

Сцена охоты.

– Никто из нас не желал этой жертвы. Каждый в этой гостиной хотел бы решить дело миром.

Толпа глухо забормотала.

– И поэтому вы остановились. Мы остановились. Потому что хотели мира! Но они не прислушались к нашим условиям.

У нашего протеста не было никаких чётко сформулированных условий – и Эрик об этом прекрасно знал.

– Да, я на свободе. И благодарен каждому из вас. Вы – каждый из вас – не позволили им казнить меня за преступления, которых я не совершал. – Эрик на мгновение замолк, переводя дух, и обвёл взглядом присутствующих, ни на ком не задерживаясь долго. – Но они были бы рады сделать это. Как рады были изгнать меня из Десяти… Потому что я слишком много говорю – а они не желают слушать.

Краем глаза я заметила, как в гостиную проскользнули новые люди – трое или четверо в обычной одежде. Они не были мне знакомы. Нервы мои были напряжены до предела – и я ощутила, что и Стром заметил их.

– Любая история не так уж важна сама по себе. Важно, что извлекут из неё люди. Уверен, вы все ждали: что они извлекут из этой истории? Я тоже ждал. Не прямоты. Прямота – не для людей, живущих во дворцах. Но я ждал знака. Знака, что нас услышали. И теперь… теперь мы получили знак! – Он повысил голос, и люди в гостиной громко загудели разом, задвигались, словно, ворча, огромный зверь пробуждался от спячки. Но Эрик заговорил опять – и зверь вновь улёгся. Я почувствовала: что-то такое было в его голосе, в его взгляде, что заворожило этого зверя, и теперь Эрик Стром владел им – мог послать вперёд одним словом, одним движением руки.

– Мы наполняем светом и теплом их города, мы даём им кров и пищу, протезы и лекарства, автомеханики и поезда…

«Мы» и «они». В комнате как будто стало холодней. Спины передо мной задвигались, и я увидела Барта и Анну, стоявших вместе у старого столика для тавлов. На миг я разглядела их лица. Анна смотрела на Эрика, улыбаясь, и её глаза горели. В глазах Барта не было огня. Только тревога.

Слушая возбуждённый гул, я подумала о войне, знакомой мне только по книгам. В этих книгах, повествующих о битвах за Алую пустыню, раздоре между Рамашем и Вуан-Фо, многолетних сражениях кагадцев с кочевниками, война всегда начиналась именно так – с появления «их» и «нас».

Воздух в гостиной казался сгущённым; каждый вдох давался труднее. Я подумала, что дело не в столпившихся здесь людях – или не только в них. Здесь творилось что-то такое, что решит, быть может, будущее Кьертании.

История сгущалась, как тьма в ночном небе, история уплотняла воздух и сдавливала грудь.

Кто-то разбил чашку, а потом и весь шкафчик Кьерки опасно покачнулся, задребезжав стеклянной дверцей.

– Не напирайте, эй!

Комната заволновалась, но Стром заговорил снова – и воцарилась тишина.

– Вы многим рискнули, чтобы помочь мне, когда я был в Каделе. Вы действовали, чтобы показать им, что значит братство препараторов. На этот раз действовать буду я. Я сделаю всё, чтобы заставить их считаться с нами. Но если они будут продолжать давить на нас…

Толпа глухо забормотала, заволновалась – и краем глаза я заметила, как люди, одетые в обычную одежду, не похожие на препараторов, начали пробираться к выходу.

«Молчи, – думала я. – Пожалуйста, молчи; хотя бы подожди, пока их здесь не будет…»

Но связь между мной и Стромом была закрыта – хотя он не мог не чувствовать, как я бьюсь в неё, слабо, но упорно.

И он не мог не видеть этих людей, которые, конечно, запомнят, кто именно поднимает препараторов на бунт. Что тогда?

Устранить одного проще, чем бороться со всеми. В Химмельборге Эрику негде будет спрятаться.

Наверное, впервые в жизни я подумала о Стуже – белоснежной, спокойной – как о доме, по которому скучаю. Там, на её ледяных равнинах или в горячих подземных коридорах, перевитых дравтовыми жилами, мы могли бы скрыться от всего мира до тех пор, пока не будет наконец раскрыта тайна Сердца…

Но мы не сможем уйти в Стужу навечно.

– …Сегодня мы не вышли на службу…

– Мы не выйдем и завтра! – закричал кто-то из угла, и несколько голосов подхватили этот крик.

– Мы не выйдем, пока они не отменят…

– К дьяволам! Пошли они все…

Но я слышала и другие голоса.

– Годом больше, годом меньше. Всё лучше, чем…

– Кто позаботится о моих родителях, если что? Может, ты? Или он?

– Строму хорошо говорить – был бы я тоже один, я бы…

– Лучше не лезть во всё это. Мир всегда был так устроен. Думаешь, кто-то скажет нам спасибо, если мы кончим в Каделе? Попомни мои слова: над нами же ещё и будут смеяться. Они…

Но поддерживающих Строма было больше. Много больше.

Шкафчик снова накренился. Взвизгнула женщина.

– Мы выйдем, – сказал Стром мягко и тихо, и толпа изумлённо умолкла. Анна тихо рассмеялась, а Барт нахмурился. – Пусть не думают, что отказ от службы – единственное оружие в наших руках. Это не так. В прошлый раз горожане были напуганы. Они были злы – на нас. Завтра мы не дадим им повода. Не мы будем теми, на кого они станут злиться.

– Что именно ты предлагаешь? – спросила крупная женщина с широким лицом, рассечённым шрамом. Клыки вурра – судя по тому, как именно змеилась не слишком аккуратно сшитая плоть.

– Я не предлагаю. Я прошу. Прошу: поверьте мне. Дайте сутки… – На мгновение Стром умолк, а потом добавил, взглянув в глаза одному из соглядатаев: – И защитите меня, пока делается то, что должно быть сделано. В Стуже мне бояться нечего. Но в городе…

Люди заспорили, зашептались, а потом кто-то выкрикнул:

– Если твой секретный план не сработает, что тогда?

– Тогда мы всегда можем вернуться к забастовке. – Эрик недобро улыбнулся. – Мы можем ещё много чего, чтобы показать им: не стоит кусать руку, которая кормит. – Он повысил голос, снова посмотрев в лицо одному из соглядатаев: – Потому что это не они кормят нас. Это мы кормим их! И мы заставим их усвоить это – раз и навсегда!

Препараторы загудели, зарычали, засвистели, и на миг всё смешалось в чудовищной какофонии. Я смотрела по сторонам и не узнавала знакомых. Все лица стали чужими, искажёнными яростью.

– Мы с тобой!

– Пусть попробуют тронуть одного – придётся иметь дело со всеми!

– Стром!

В толпе оставались несогласные – но их голоса тонули в общем шуме.

Соглядатаи снова заработали локтями, пробираясь к дверям, а я – к столам, на которых стоял Эрик.

– Стром!

Я наконец очутилась рядом с ним – и не узнала его глаз. Эрик часто и помногу пил снисс, но я никогда не видела его пьяным. А сейчас он выглядел опьянённым – криками и движением толпы, словно ставшей в этот миг единым организмом.

– Эрик, там люди… ты тоже их видел? Их нужно… нужно остановить!

Несколько человек, стоявших ближе к Строму, услышали меня и отвлеклись от того общего, что владело сейчас всеми в гостиной.

Я знала, что не должна спорить с ястребом прилюдно, но моё сердце сжималось от страха за него. Я не понимала, почему он решил вот так рисковать, зачем привлекает к себе внимание, для чего дразнит их.

Это было как страшный сон – он бросал на поля всё, что имел, – а значит, и всё, что имела я, тоже…

Его глаза задержались на мне, взгляд прояснился.

– Позже.

– Нужно остановить их. Они…

– Позже, – повторил он, и на миг лицо его стало совсем таким, каким было оно когда-то – кажется, много жизней назад – в тренировочном зале, где он снова и снова заставлял меня взбираться на бревно, а потом падать, падать… – Приказ ястреба, Хальсон.

Я была препаратором, и поэтому мои губы не дрогнули. Я кивнула и отступила назад – туда, где стояли, тихо переговариваясь между собой, госпожа Анна и Барт.

Завидев меня, они умолкли. Анна улыбнулась мне как-то по-новому – были в её взгляде не только привычные насмешка и холодок, но и что-то похожее на сочувствие.

– Вот и птичка долетела. Наверное, очень гордишься им, м?

Я промолчала.

– Ты тоже знала, что он собирается сделать, девочка? – спросил Барт, и Анна хихикнула:

– Она не просто знала, Барт. Разве я не сказала сразу? Какое упущение. Девочка не проста, совсем не проста. И верно – с чего бы ещё наш Эрик потерял голову?

Барт покачал головой.

– Я-то был уверен, что это его идея. Думал, только с него самого сталось бы… вот так поставить себя под удар.

Болезненно – но я выдержала его взгляд.

Анна наблюдала за нами с явным удовольствием. Лицо её было сытым и довольным, как у взятой с улицы в тепло кошки. Отчего-то я была уверена: она утаила авторство идеи и решила поделиться им только теперь неспроста. Принял бы Барт наш план, если бы знал, что не сам Эрик предложил его?

– Ну, ну, смотри веселей, Барт! – пропела она. – Он знает, что делает. Они его пальцем не тронут – если у них есть капля мозгов. – Она поочерёдно подтянула длинные чёрные перчатки. – Да. Я и не думала, что всё это случится так скоро. Что ж, тем лучше.

Толпа сдавливала нас со всех сторон; кто-то наступил мне на ногу. Я снова увидела Томмали. Она стояла совсем рядом, прислонившись к книжному шкафу, и задумчиво смотрела на Строма.

Люди рядом с нами спорили, и, воспользовавшись тем, что в гомоне никто не смог бы нас расслышать, Анна наклонилась ко мне.

– Не ожидала, что он решит быть таким… убедительным уже сегодня, – сказала она вкрадчиво. – Нашёл что-то новое, м? Или у него появились новые причины бояться?

– Я не понимаю, о чём вы. – Я поймала себя на том, что понятия не имею, насколько много известно Анне.

– Любопытно, если и вправду так, но я в этом почему-то сомневаюсь…

Крики заглушили её следующие слова. Кто-то о чём-то спросил Эрика, а он ответил, и его слова, видимо, всем понравились, потому что теперь я видела ещё больше кулаков, выброшенных вверх, слышала ещё больше криков, теперь почти весёлых, как на рекрутской пирушке.

– Стром! Стром!

– Препараторы!

– Ого-го!

Они ликовали, хотя он даже не сказал им, что именно собирается делать, не дал им понятного плана. И всё же они поверили в него быстро – и с каким-то облегчением, как будто радовались, что есть на кого свалить необходимую, но никому не желанную ношу.

Я представила, как с таким же радостным облегчением все они отрекутся от него в случае неудачи, и по коже пробежали мурашки.

Людей в обычной одежде в комнате больше не было. Эрик шёл прямо ко мне сквозь толпу, через десятки рук желавших хлопнуть его по плечу – или просто прикоснуться.

«Ждите и будьте готовы» – вот всё, что он им сказал. Но люди, собравшиеся тут, были не совсем людьми. Мы были препараторами – а значит, хорошо умели чувствовать оттенки, намёки…

Обещания.

В словах Эрика Строма было обещание грядущих проблем, а многие здесь не боялись проблем, более того, желали их. Они привыкли к постоянным трудностям службы и были готовы раз за разом совершать невозможное. Веками они шли на это, участвуя в негласной сделке: взамен кьертанцы платили им уважением, признанием заслуг…

То, что происходило сейчас, вряд ли было первым в истории случаем, когда баланс оказался нарушен. Но Химмельны умели сделать так, чтобы сама память о событиях оказывалась стёртой, когда это было необходимо. До кьертанцев долетали редкие слухи, далёкие отголоски того, что то ли было, то ли не было…

У меня было слишком мало информации, чтобы знать наверняка, и всё же я чувствовала: то, что происходит сейчас, не случалось прежде. До сих пор никто не прикасался к Сердцу, не подходил так близко к тайне Магнуса и подобных ему.

До сих пор у искавших проблем препараторов не было Эрика Строма.

Прежде я всегда представляла себе: мы разгадаем загадку Сердца, Стужа падёт – и только потом черёд дойдёт до Химмельнов. Чтó именно препараторы сделают с ними, как именно обустроят новый мир – несмотря на то, что мы с Эриком часто говорили об этом, – я представляла себе смутно.

Теперь мне казалось, что даже этот план, и без того зыбкий, как пар над ледяной речной водой, становится ещё более призрачным. Всё менялось, всё творилось прямо сейчас – каждым жестом, словом, выкриком… Если всё выйдет из-под контроля – поведёт ли их Эрик до того, как мы справимся с Сердцем? И если да – то куда?

Почему-то я подумала об Аде и Ласси – об их хрупкости и нежности, о том, как золотились их волосы в лучах холодного солнца, когда на прошлой неделе я пришла за ними в пансион, и о том, каким светом засияли мне навстречу их глаза, когда они, увернувшись от рук наставницы, бросились ко мне.

…Эрик шёл через гостиную походкой, какой я не видела у него прежде, – с расслабленными, широко развёрнутыми плечами, неспешно – как будто упала с плеч привычная тяжесть, как будто он принял наконец решение и коснулся фигуры на полях для тавлов… А раз коснувшись фигуры, игрок должен ходить.

«Прошу, больше не делай так, Иде».

Его голос вломился в мою голову почти грубо, и я едва успела открыть связь в ответ.

«Я не могу просить тебя не сомневаться во мне. Но если сомневаешься – не делай этого прилюдно. Мы всё обсудим потом».

Я не успела ответить – потому что в этот момент двери в гостиную открылись, и все как-то сразу повернулись в ту сторону, или это мне показалось, – до этого люди то и дело сновали туда-сюда, и это не привлекало столько внимания.

Но мы были не совсем людьми, мы были препараторами и умели чувствовать оттенки и намёки, рассеянные в воздухе, и в этот раз воздух дрожал, как туго натянутая струна на одной из кивр Томмали. Почувствовав эту дрожь, я замерла, неосознанно сделала шаг вперёд, к Эрику, будто он мог защитить меня от того, что уже вот-вот войдёт в двери…

На пороге появился Маркус, а рядом с ним – ещё один препаратор, едва мне знакомый.

Волосы у обоих были влажными – видимо, ехали сюда из самого центра в спешке, потому что по правилам избежать душа после выхода из Стужи было нельзя, а вот не просушить волосы – можно.

Маркус, бледный, с плотно сжатым ртом, несколько мгновений молчал, бездумно шаря взглядом по лицам собравшихся – пока не наткнулся на моё. Тогда его губы дрогнули.

– Кьерки погиб, – сказал он. – Кьерки… не вернулся с охоты. Он погиб… в Стуже.

И радостного возбуждения, владевшего всеми только что, не стало.

Мыслей почти не было, но одна смутно мелькнула в упавшей на мир пустоте: я вдруг подумала, что, наверное, ни возбуждения, ни радости в этих стенах больше никогда не будет.

Никогда больше мы не будем ни смеяться, ни пить, ни нестройно петь и вопить поздравления или тосты в гостиной Гнезда.

Никогда.

Маркус, кажется державшийся всё это время только желанием добраться сюда и рассказать о случившемся, сделал несколько неровных шагов, а потом вдруг уткнулся мне в плечо лицом и заплакал. Я обняла его – и сама не поняла, кого обнимаю.

…Конечно, я была не права. Гнездо повидало ещё много радости. И много позже все раздавленные этим новым горем опять улыбнулись, а потом и засмеялись… Такова уж участь живых – снова улыбаться, и смеяться, и петь даже после самых страшных потерь.

Но пока что в комнате плакали. Гнездо повидало немало смертей, но, мне кажется, ни одного из погибших не оплакивали так, как его.

Плакала даже Анна – не закрывая лица, не стыдясь слёз. Плакал Барт, ставший сразу очень усталым и старым.

Я боялась посмотреть в лицо Эрика – и, чтобы отложить это ещё ненадолго, нашла взглядом Томмали.

Она, очень прямая и спокойная, смотрела в пространство своим обычным безмятежным, нездешним взглядом и тихо смеялась. В её руке, упавшей вдоль тела, я заметила новую ампулу эликсира.

Хлопнула створка неплотно закрытого окна. Ветви дерева, цветущего за окном, заколыхались на ветру – и белые-белые лепестки были похожи на снег.

Адела Ассели. Рамрик

Второй месяц 723 г. от начала Стужи

Служанка трижды подходила к её постели, интересуясь, не соблаговолит ли госпожа встать. Она говорила почтительно, но Адела видела в глубине опущенных глаз нарастающее раздражение. Этим утром у них – девушки с окраины, взятой в дом из милости, и её госпожи, жены одного из влиятельнейших людей континента, – было, во всяком случае, нечто общее.

Отослав её, Адела повернулась к стене, натянула на голову одеяло. Под одеялом было душно и темно, зато можно было сколько угодно представлять, что снаружи – не усадьба Ассели, а её прежний дом, заставленный старинной мебелью, заваленный стопками книг – и оставшийся в прошлом…

Он даже не принадлежал им по-настоящему, этот дом, дом её детства. После смерти отца матери пришлось его продать и остаться жить там за небольшую арендную плату – теперь они с Аделой и Доркером занимали лишь южный флигель. В большей части комнат поселились другие квартиранты, а в алой гостиной и кабинете отца стараниями нового владельца разместился антикварный магазин. Хозяин магазина, и сам антикварного вида, седобородый, сгорбленный господин Холстон, часто угощал Аделу и её брата печеньем и позволял им посидеть в отцовских креслах, когда покупателей не было поблизости.

С остальными соседями отношения не складывались – как поняла Адела годы спустя, по большей части из-за непримиримого, гордого характера матери, которая никак не могла смириться с тем, что их положение изменилось навсегда.

– Ничего, – бормотала мать вечерами после бесконечных уроков геральдики и манер, которые она давала детям сразу после их возвращения из школы и до самого вечера. После этого она отправляла Доркера спать и, разместившись перед старинным зеркалом, расчесывала длинные золотые волосы дочери, заплетая их то так, то эдак, пока девочка не начинала засыпать прямо на стуле. – Ничего… Всё ещё изменится, они все увидят… Делла сказала, что даст мне соли только под расписку, потому что я никогда ничего не возвращаю. Как она смела такое сказать? Грязная, мерзкая старуха… Все они ненавидят нас. Думают, всё теперь ушло, всё закончилось? – Она сильно тянула Аделу за волосы, и та, вздрагивая, просыпалась. – Вот оно. Вот то, что всё вернёт. То, что всё вернёт!

– Перестань говорить ей это, мама, – сказал однажды Доркер, когда они стали старше. – Никто из соседей не ненавидит ни нас, ни тебя. Мне жаль, что ты лишилась того, что тебе было дорого… Но Адела тут ни при чём. Она не обязана…

Тогда мать разозлилась так, что в конце концов им в стену стали стучать – и это привело её в ещё бóльшую ярость.

– Ты в своём городском училище совсем потерял всякое представление о том, что значит быть динном! – кричала она. – Счастье, что твой отец не видит, во что превратился его сын! Наш род – от крови самих Химмельнов. Они могли и позабыть об этом… – Даже так, наедине с детьми, она боялась произнести, кто именно эти «они», презиравшие обедневших родственников. – Но мы – все ещё родня тем, кто веками занимает кьертанский трон! Для тебя, видно, слова «честь» и «долг» ничего не значат! Хоть твоя сестра, к счастью, что-то понимает в них! Она знает, чем обязана своему роду! И знает, что должна будет сделать!

Адела знала, конечно, знала – но долгое время надеялась, что всё это разрешится как-то само собой. Выслушивая бесконечные наставления матери, она витала мыслями далеко – в основном на страницах прочитанных книг. При первой же возможности сбегала вместе с братом туда, где так весело играли ребята, не разбиравшие ни происхождения, ни достатка, – в городской парк, во дворы, даже на большую свалку, где из уважения к Доркеру ей позволяли принимать участие в забавах – или хотя бы наблюдать за ними.

Подобрав под себя юбку, разложив на коленях прихваченные книги, она следила за Доркером, переполненная гордостью, любовью и тревогой. Никто не прыгал через канавы, затопленные нечистотами, ловчее него, никто не дрался отчаянней.

– Мне кажется, отец бы гордился тобой, – заметила она через несколько дней после той ссоры, надеясь подбодрить. Доркер как раз одолел особенно сильного противника, после чего тот с восхищением пожал ему руку, улыбаясь щербатым ртом.

– Как и тобой, – отозвался тот. – Только не бросай учиться и не слушай, прошу, всего того, что несёт наша матушка.

Ей бы и в голову не пришло бросить учиться – школа, а вслед за ней пансион, куда её устроила мать, воспользовавшись старыми отцовскими знакомствами, были её главной радостью после чтения. Адела совершенно не замечала издёвки пансионерок над ее поношенными платьями и старомодными причёсками, над которыми корпела по утрам мать. Она давно уже привыкла ограждать себя воображаемым толстым куполом, под который никому, кроме брата, не было доступа.

Там, под этим куполом, она могла сколь угодно долго развлекаться со своей излюбленной игрушкой – информацией. Чем больше предметов изучалось в пансионе, тем шире становился круг её интересов. На втором году она свободно говорила на вуан-форе, который пансионеры изучали в качестве «умственного упражнения», и уже начинала осваивать рамашский – самостоятельно, по добытым в библиотеке текстам и грамматикам. Ей нравилось решать задачи и конспектировать исторические и философские труды, перерисовывать географические карты, заучивать наизусть особенно длинные и сложные стихи. Она была блестящей ученицей – что не прибавляло любви других пансионерок, зато обращало на себя внимание учителей.

– Ты должна пойти учиться в университет, – заявила ей однажды госпожа Мелли, обычно строгая и немногословная. – У тебя талант, и глупо будет запрятать его под лёд.

– Благодарю вас, госпожа. Но не думаю, что моя мать сумеет это позволить.

Та лишь фыркнула.

– Всегда есть пути. Конкурс задач, гранты, места для детей погибших препараторов… Твой отец не в Стуже погиб, нет? Досадно. Но тут уж ничего не поделаешь. Думай, девочка. Думай, это ведь твоё будущее.

Доркер, когда она заговорила об университете, пришёл в восторг и пообещал помочь всем, чем сможет. Он тогда уже закончил училище и, умолчав о возрасте, работал на заводе, чтобы покупать дорогие лекарства из хаарьих желёз для матери, сдававшей с каждым годом всё сильней.

Сама мать, услышав их разговор, закатила истерику.

– Я не для того тебя растила, чтобы ты загубила свою юность среди пыльных книг! – шипела она. – Юность проходит быстро, красавица Адела, о да, очень быстро, ты и оглянуться не успеешь, раз – и её нет! Что у тебя тогда останется? Жалованье преподавательницы – или кем ты там собралась становиться? Не смеши меня!

И всё же после окончания пансиона Адела отправилась на вечерние курсы при университете. Днём она подрабатывала в библиотеке. Утилизировала старые книги – чаще всего они, впрочем, перекочёвывали к ней под полу, – снабжала карточками новые, переписывала от руки старые архивные тетради, папка за папкой, ящик за ящиком…

Она едва успевала пообедать перед курсами. Устраивалась на скамейке в университетском сквере – книга в одной руке, хлеб с сыром в другой – и торопливо читала и ела, не замечая, что ест.

Там-то и увидел её впервые Рамрик Ассели.

– Госпожа… Динн Ассели ждёт вас к завтраку. Он недоволен.

– Передай динну, что я скоро приду. Скажи, что у меня… болит голова.

Служанка даже молчала неодобрительно. Адела дождалась, пока стихнут за дверью шаги, прежде чем стащить с головы одеяло.

Снаружи не было дома детства, где она была счастлива, потому что там были книги, и уроки, и печенье в антикварном магазине. Потому что там был Доркер.

Муж предлагал недавно купить тот дом – очередная бессмысленная попытка улестить её, заслужить прощение. Адела отказалась – зачем он ей теперь? Тот дом, с запахом книжных страниц и ласковым голосом брата, остался теперь только в её воспоминаниях.

Адела долго принимала душ – невозможно было заставить себя выйти из-под горячих струй, обжигающих кожу, в холод нового дня.

Она оделась, как всегда, в зелёное, цвет дома Ассели. Глубокий вырез платья, струящаяся юбка, пышные рукава – всё, как любит муж. Сама она не интересовалась тем, во что одета.

Перед дверью в столовую Адела помедлила, комкая в руке платок. Она должна это выдержать – по крайней мере, потому, что этот день закончится, а впереди вечер, который принесёт ей что-то хорошее. В этом она не сомневалась – но чтобы добраться до вечера, надо пересечь дорогу дня, кажущуюся отсюда нескончаемой.

Адела толкнула створку двери и вошла. Её муж, динн Ассели, заканчивал завтрак – судя по объедкам на тарелке и блестящим от жира губам.

– Вот и вы, жена. Всё-таки решили присоединиться ко мне. Какая честь. – Но тон не соответствовал словам. Адела чувствовала: он как будто боится её, хотя она не может причинить ему никакого вреда. Стыдится – того, что сделал с ней, или того, что теперь никак не может совладать с собственной женой?

Это тоже её больше не волновало.

– Доброе утро.

Она села напротив, приняла из рук слуги чашку кофе, поблагодарила кивком.

– Ну, не такое уж и доброе, не так ли? – Он придвинул к ней утреннюю газету. – Адела, вы должны объясниться.

Этого следовало ожидать, и всё-таки она вздрогнула. В последнее время они с Рамриком так редко разговаривали, что Аделе хотелось верить: всё так и будет идти само собой и муж не захочет нарушать молчаливое перемирие.

Очевидно, она ошиблась.

– Я вас слушаю.

Рамрик шумно задышал. Лицо его покраснело. Он всегда приходил в ярость именно так – резко, почти мгновенно… Впрочем, обычно так же быстро и отходил от гнева.

– Вот как… Очень, очень мило с вашей стороны. – Он махнул слугам, и те мгновенно удалились, оставив супругов одних.

– Очевидно, это должно показать мне, что дело серьёзное, – сказала она, стараясь говорить иронично, как говорили, должно быть, своим мужьям другие, смелые, яркие и насмешливые женщины, одной из которых, что бы ни пыталась вылепить мать, она никогда не была.

– Нет. Это должно показать, что я о твоей чести забочусь. Забочусь о репутации нашего дома… Хорошо бы, если бы и ты отвечала тем же.

Адела пожала плечами:

– Я отвечаю тем же. Разве не долг любого знатного динна – заботиться о судьбе Кьертании и её благополучии?

– Не заговаривай мне зубы, Адела, – буркнул он, свирепо вонзая вилку в упругий бок свиной сосиски, сочащейся жиром. – Я пекусь о судьбе Кьертании похлеще твоего. Все наши заводы, развитие добычи… Показатели дравта за третью четверть как никогда…

– И Химмельны должны быть этим очень довольны. – Адела уже чувствовала усталость, заранее зная: он даже не попытается понять, что она говорит. – Но при чём здесь Кьертания? При чём здесь люди Кьертании? Показатели дравта для них – просто цифры в газетных передовицах. Их убеждают гордиться этими цифрами, но ведь их жизнь никак не улучшается, благосостояние не растёт. Но вот долг препаратора… это то, что их касается, касается всех без исключения, и…

– Я так и знал, что к этому придёт. Так, может, с этого и стоило начать? – Рамрик шумно вздохнул, и лицо его раскраснелось сильнее. Набирая больше воздуха перед новой тирадой, он взмахнул вилкой, и кусочек сосиски приземлился на скатерть, оставив жирное пятно. – Я ведь дал тебе всё, что ты хотела! Библиотеку, учителей, платья, кость и серебро – тебе грех жаловаться! Я дал тебе столько свободы, сколько ты хотела. Разве ты утруждаешь себя заботами о доме? Ты даже на приёмы со мной ходишь редко! – Голос Рамрика звенел обидой, которая так обескураживала её в первые годы брака: обидой мальчика, который привык получать желаемое. – А разве это так уж сложно? Ты не выходишь к моим гостям. Тебе не интересны ни охоты, ни балы, ни…

– Но ведь и я никогда не бывала против твоих… увлечений, – выговорила она, тщательно подбирая слова. – И я думала, что нас обоих устраивает сложившееся положение вещей. Я занимаюсь тем, что мне важно. А ты…

– Устраивает? – Рамрик отбросил вилку – звякнуло серебро – и впился пальцами в край стола так, что, казалось, вот-вот отхватит от него кусок. – Я давал тебе всё это не потому, что меня всё устраивает, Адела… а потому, что мне было тебя жаль.

– Вот как, – медленно произнесла она, – тебе – меня?

– Да. Мне – тебя. Я ведь не заставлял тебя идти за меня, красавица Адела, разве нет? – Его руки разжались, и она с изумлением поняла: он и в самом деле старается успокоиться. – Нет. Ты пошла по своей воле. И я делал всё, чтобы ты была счастлива. Делал всё, что обещал, – в чём клялся на незримых святынях. Но разве ты хотя бы пыталась…

– Пыталась, – прошептала она, и, видимо, что-то такое было в её голосе, что Рамрик умолк. – О, я пыталась.

Она и в самом деле пыталась.

Даже несмотря на то что их свадьба – богатая, собравшая под сводами главных городских храмов весь цвет города – была омрачена для Аделы тем, что Доркер на неё так и не явился.

Зато мать сидела в первом ряду и просто сияла от счастья и гордости.

– Моя умница, моё сокровище, – повторяла она, пока золотую копну Аделы убирали в высокую причёску. – Я верила, верила, всегда верила…

Вид у неё был цветущий, здоровый – не в пример последним месяцам, когда она, казалось, таяла на глазах. Ей становилось тем хуже, чем твёрже дочь отвергала ухаживания динна Ассели. В день, когда Адела сказала ему решительное «нет», мать слегла.

– Неужели ты не понимаешь, что она притворяется? – говорил Доркер, пришедший домой с завода, ещё не вымывший лица и рук – чёрный, взъерошенный, злой. – Мир и Душа, Адела, повзрослей, перестань ты её слушать. Не можешь же и ты и в самом деле позволить…

Но она позволила. Мать продолжала угасать, и приглашённые лекари боялись худшего. Матери нужны были дорогие лекарства, и хороший уход, и замена пары органов кропарями – всего этого они не могли себе позволить.

Зато дом Ассели мог.

– Ваша дочь ни в чём не будет нуждаться, – говорил Рамрик, пришедший в их тесные комнаты и с порога сбивший на пол старинную отцовскую вазу. – Она хочет учиться? Я дам ей эту возможность. Дам ей всё, чего она пожелает… – На Аделу он не смотрел.

Впервые он посмотрел ей в глаза в их брачную ночь – и это был ещё и первый раз, когда они оказались вдруг по-настоящему вдвоём, без подавальщиков в ресторанах, куда он её водил, прохожих в парке или жалобного взгляда матери.

Тогда она на миг поверила, что сумеет однажды его полюбить. Его тело было неповоротливым и крупным, но ещё и сильным, а большие руки оказались неожиданно осторожными и нежными, когда он благоговейно освобождал Аделу от свадебного платья, а потом долго распускал её волосы, дрожа от возбуждения и любуясь ею в сиянии сотен свечей – будь её воля, свечей могло быть и поменьше.

Адела боялась, что не сумеет скрыть, как ей противно. Но противно почти не было, и были в ту ночь – и некоторые последующие ночи – даже моменты, быть может, и не принёсшие удовольствия, но обещавшие удовольствие в будущем.

В те первые месяцы она пыталась разделять увлечения мужа – или, по крайней мере, выдумать что-то такое, что могло бы их объединить.

Ей не нравилась охота – но, может быть, Рамрика заинтересуют долгие пешие прогулки? Он редко читал – но, может, выберет что-то, что они могли бы обсудить за завтраком? Она не любила балов – но сопровождала его и не была против, если он танцевал с другими.

Тогда Адела ещё не мечтала, чтобы эти «другие» заняли его мысли и побудили мужа раз и навсегда оставить её в покое. Тогда она не думала, что до этого дойдёт.

Да, она пыталась его полюбить – или хотя бы стать хорошей женой, такой, какую мечтала выбрать для своего сына свекровь, с которой Аделе не довелось познакомиться, но чей парадный портрет – цепкие ледяные глаза, упрямая линия плотно сжатого рта, пальцы на трости с костяным набалдашником – встретил её в первый же день в поместье.

Свекровь, даже умершая, незримо присутствовала в их жизни с первого дня, и её присутствие становилось тем более ощутимым, чем чаще Рамрик бывал разочарован тем, как складывается их брак.

Адела, пленившая его своей красотой, оказалась недостаточно весёлой, недостаточно игривой, недостаточно гостеприимной. Она довольно быстро устала изображать вежливый интерес во время его бесконечных рассуждений о делах вовсе не потому, что не могла в них разобраться. Совсем напротив – она разбиралась в них даже слишком хорошо. Однако весь её ум, стремление поучаствовать в решении задач или желание по-настоящему в них вникнуть были Рамрику совершенно ни к чему, и он быстро дал это понять. Он не имел ничего против её стремления к знаниям, но воспринимал его как милое увлечение вроде вышивания – и не желал понимать, почему это должно хоть как-то влиять на течение их совместной жизни.

А течение это было задано давным-давно наставлениями его матери. Красивая жена с безупречным происхождением должна была молчаливо поддерживать мужа во всех начинаниях, а красноречие проявлять на многочисленных празднествах, вечеринках, балах, хозяйкой которых она должна была стать и в столичном особняке, и в пригородном поместье. Всё это – вместе с перерывами на рождение наследников дома Ассели – и должно было составить теперь её жизнь.

…И может быть, составило бы. Адела не обладала ни ярким темпераментом, ни врождённым упрямством. Не было у неё и больших амбиций, которые тщетно пытались пробудить её наставники или брат. Должно быть, со временем она смирилась бы с тем, что не сумела добиться душевного родства с мужем, нашла бы утешение в самостоятельных занятиях – и, возможно, публикации каких-то из своих трудов, – а ещё в детях, если бы им суждено было появиться.

Со временем…

– Я пыталась, – повторила она, глядя Рамрику прямо в глаза. Этого он терпеть не мог. – Ты знаешь, что пыталась. И я пыталась бы лучше. Я бы ходила на все твои балы… делала бы всё, что ты хочешь, если бы…

– «Если бы», – повторил Рамрик, насупившись, – «если бы», «если бы»… Вечно, когда об этом заходит речь, ты говоришь так, как будто это я его убил.

Адела вздрогнула. Вот оно. Она зря сдерживалась – Рамрик сам грузно и просто ступил на запретную территорию.

– Я не хочу говорить об этом. Я…

– Нет уж, придётся поговорить! – рявкнул он, привстав со стула; тот жалобно скрипнул под его весом. – Ты делаешь из меня дурака перед всем Химмельборгом, и мы будем говорить об этом. Твой брат погиб, Адела. Погиб, выполняя долг перед страной! Так же как и я сам выполнил бы его, если бы усвоение…

«Да. Разумеется».

– Как и каждый из нас. Любой!

– Если бы он был твоим братом… или сыном…

– «Сыном», – отозвался Рамрик с неожиданной тоской и подвинул к себе кувшин, ставший с некоторых пор обязательным атрибутом его завтрака. – Да только никакого сына нет и не будет, если дальше всё так и будет идти между нами, а, Адела? Разве нет?

– Это здесь ни…

– Конечно, ни при чём. – Он поболтал сниссом в рюмке. – Важно, что ты чувствуешь, важно, чего тебе надо, так? Твоего брата нет, а твой муж – вот он, живой, рядом, но тебе это совершенно неинтересно, а, моя красивая Адела? Тебе интереснее позорить себя и меня на этих… собраниях, чем выполнять свой долг!

– Позорить? – повторила она, дрожа. – Чем же, по-твоему, я тебя позорю? Тем, что из-за меня поползли слухи: Ассели пожалел денег, чтобы выкупить родню?

Рамрик опрокинул рюмку, не поморщившись, и тут же налил ещё.

– В самом деле так думаешь? Такая умница – и такая глупышка. Пожалел денег? Нет. Твой брат не сказал бы мне спасибо, и ты это знаешь. Он меня терпеть не мог. Думаешь, снова полюбил бы тебя? Как бы не так. Возненавидел бы и меня, и тебя заодно – за то, что заставила принять деньги. Ты всё равно лишилась бы брата. А я – целого завода в придачу.

– В этом и дело, так? – сказала она язвительно, пока что-то слабое, измученное билось и дрожало у неё в груди, умоляя сдаться. – Заводы, деньги…

– А тебе деньги совсем не нравятся, так, детка? – вкрадчиво поинтересовался он, закусывая куском сосиски. – Хочешь знать, чем ты себя позоришь? Почему тебя, с твоими сумасбродными идеями, никогда не допустят выступить на заседании Совета? Изволь, я скажу. Все там только посмеются над тобой, потому что и вправду потешно: богатенькая динна в шелках на защите бедных, страдающих препараторов. Ты вообще видела наших препараторов? Они могут за себя постоять. И уж точно им не нужна защитница вроде тебя – поэтому они и воротят от тебя нос. Или, может, кто-то верящий в такие же завиральные идеи поддерживает тебя открыто?

Рамрик бил по больному и прекрасно это знал. Но это было к лучшему: теперь Адела с радостным облегчением почувствовала, как сильно его ненавидит. И как будто даже сильнее – из-за тех давних времён, в которые пыталась полюбить.

– Нет. Потому что дружба с тобой и их выставит такими же лицемерами. Выступаешь на Совете – что ж с себя не начнёшь? Каждое утро проводишь по часу в ванне, которую я для тебя заказал, – а сколько препаратов надо, чтобы вода в ней была такой горячей, как ты любишь, а? Посчитай. Каждый вечер просиживаешь…

– Я не собираюсь всё это…

– Нет уж, придётся. – Теперь он раскраснелся так, что Адела бы за него испугалась, не будь она настолько зла. – Потому что я устал от всего этого, Адела, сыт по горло. Либо веди себя, как положено жене, либо…

– Либо что? Угрожаешь разводом?

Адела знала: Рамрик никогда не позволит разводу бросить тень на дом Ассели, и он знал, что она это знает.

– Никакого развода не будет, – пробурчал он, сбавив тон. – Но я найду способы сделать твою жизнь неприятной, очень неприятной, уж поверь. Хочешь иметь мои деньги, жить в этом доме? Придётся давать что-то взамен. Если бы ты больше интересовалась тем, как устроен этот мир, а не только горланила красивые лозунги, ты бы это понимала.

– Я понимаю побольше твоего. Всё, что я предлагаю, я подкрепляю…

– Может быть, может быть, только знаешь что? Всем плевать. Хочешь менять мир – учись играть по правилам. И бросай уже злиться на меня. Думаешь, мне охота жить так, как мы теперь живём? – Возможно, Адела заметила бы что-то новое в его голосе, не думай она в это время о другом. – Я всё ещё могу стать тебе другом, Адела. И мужем, какого ты хотела. Другого-то не будет.

«Никакого мужа я не хотела. И уж точно никогда не захотела бы тебя!»

Матери не стало три года назад – незадолго до того, как Доркер прошёл через Арки. И, вспомнив о ней, о её дрожащих от радости руках, горящих глазах на бледном, изнурённом болезнями и лечением лице, Адела промолчала. Рамрик выпил ещё, вытер губы салфеткой.

– Вот и ладно, – сказал он неловко – видимо, не ожидал, что жена сдастся так скоро. – Ты подумай о том, что я сказал, Адела. Я тебе зла не хочу – никогда не хотел.

Проводив его взглядом, она наконец поднесла к губам свой кофе. Остывший, он показался ей отвратительным, но Адела допила всё до последней капли, и в самом деле думая о том, что сказал Рамрик, – и о том, какой её, должно быть, действительно видели многие…

И о том единственном, кто – Адела верила в это – видел её другой.

* * *

– Вы хотите изменить мир, не так ли?

В читальном зале библиотеки имени Адоркера Химмельна разговаривать было запрещено, поэтому он шептал уголком губ, ни на миг не отводя сосредоточенного взгляда от страниц тяжёлого фолианта в обложке из оленьей кожи. Его левая рука бесконечно, размеренно перебирала тяжёлые четки из тёмных камней. Адела засмотрелась на их тусклое мерцание – и на белизну длинных сильных пальцев.

– Разве хоть кто-то не хочет?

Он улыбнулся.

– Мне нравится ваша… вера в людей, госпожа Ассели. Но я вот уверен ровно в обратном: абсолютное большинство менять мир не желает. Более того: готово всеми силами противиться любым изменениям.

– Почему вы так думаете?

– Изменения – всегда неизвестность, а неизвестность пугает. Хаос – это океан. На поверхности оказываются самые смелые, упрямые и ловкие. И даже они не всегда доберутся до суши. Многие утонут в пути – никаких изменений без этого не бывает… А кому по собственной воле захочется тонуть?

– Ради прекрасного будущего…

– Чужого? Ну что вы.

– Но…

Библиотекарь в полосатом форменном пиджаке смотрел на них в упор, хмуря брови, и Адела виновато опустила голову.

– Непросто будет менять мир, если вы боитесь нарушать правила, – заметил он, но это прозвучало ласково. – Пойдёмте прогуляемся?

Ей следовало бы сказать «нет», потому что одно дело – шёпотом переговариваться, сидя посреди читального зала, где каждый увлечён своим делом и не отвлёкся бы, наверное, даже на снитира, ворвавшегося в библиотеку средь бела дня… Совсем другое – выйти в библиотечный сад, выпить чая за одним из столиков на веранде или в сени деревьев на скамейке.

В се-ни, в се-ни, в се-ни – стучало её сердце. От этих слов – «в сени деревьев» – веяло чем-то романным, таинственным… обещающим.

Разумеется, ей, супруге одного из богатейших диннов Кьертании, в сторону которой всегда были и будут устремлены сотни осуждающих, любопытных, жадных до сплетен глаз, стоило сказать «нет».

Она шепнула:

– Да. Но не идите за мной сразу.

Они встретились в саду – на одной из скамеек с высокой спинкой, из-за которой их не сразу заметили бы желающие пройтись по этой уединённой аллее.

Он поднёс ей чай в высоком стакане, достал из кармана крудль, завёрнутый в бумажную салфетку.

– Один момент… Вот так. Пожалуйста. Не испачкайте руки.

Это напомнило ей время ученичества – тогда она вот так же перехватывала что-то на скамейке в парке между занятиями. Жизнь не была простой – она разрывалась между работой, учёбой, помощью матери, характер которой, казалось, портился с каждым днём… И всё-таки жизнь была замечательной, потому что будущее было тогда ещё совсем не ясным, не оформившимся. В нём могло случиться что угодно – и хотя она слишком уставала, чтобы мечтать о чём-то конкретном, само ощущение этого бесконечного числа вероятностей дарило ей куда более прочную опору, чем все богатства дома Ассели.

– Благодарю вас.

– Я рад, что вы согласились посидеть со мной здесь, госпожа. – Он не сказал ни слова о том, почему им приходится прятаться, как двум студентам, в кустах. – Наши беседы в читальном зале влекут меня туда в последнее время не меньше собственно объекта исследований… Но сегодня я вдруг понял, что всегда слышу только ваш шёпот. Мне захотелось услышать, как вы ведёте себя, не боясь быть услышанной.

Он заигрывал с ней. Ей стоило немедленно встать и уйти.

Или нет? С Аделой никогда никто не заигрывал. Мальчишки, товарищи детских игр, слишком боялись её брата, про которого каждый знал – в драке он не сдерживает себя, когда разозлится по-настоящему, и любит пустить в ход кулаки. Позже, на учёбе, к ней не решались подходить – слишком она была серьёзна и слишком неприступно-красива.

Рамрик никогда не заигрывал с ней. Он присматривался к ней, потому что хотел сделать своей женой, – они оба знали, чего именно он хочет, и в конкретности этого знания не было места ни намёкам, ни игре, которые могли бы взволновать её сердце, бьющееся всегда при появлении динна Ассели ровно-скучающе.

Она улыбнулась, и он улыбнулся в ответ.

Он был очень красив – как-то не по-здешнему, нечеловечески красив. Когда-то Адела увлеклась авденалийскими легендами и подолгу читала о волшебном народе, якобы живущем среди бескрайних холмов и лесов, таких густых, что солнце не проникало сквозь кроны. Он был похож на одного из сынов этого народа – с его рыжеватыми волосами, падающими на задумчивое, мечтательное лицо, и прозрачными глазами, зелёными, как озёрная ряска. В голубоватом свете валовых ламп читального зала его лицо выглядело иначе – строже, спокойнее, а здесь, в парке, усыпанное солнечными бликами, пробившимися к ним сквозь зазоры в листве, по-настоящему ожило.

– Госпожа Ассели, я не должен был отрывать вас от чтения. Но…

– Вы не оторвали. Ничуть. – Она умолкла, на миг удивившись собственной смелости, а потом добавила: – Мы всё это время говорили как-то в общем… Я до сих пор не имела случая спросить вас, что вы изучаете у Адоркера. – Она произнесла «у Адоркера» по старой студенческой привычке, и он улыбнулся.

– В последнее время в основном я изучаю вас. – Он сказал это очень спокойно, просто, и снова Адела не поняла, заигрывает он или нет – и нужно ли уйти.

И снова осталась.

– Ходить для этого в читальный зал как будто необязательно.

– Где же ещё я мог бы вас увидеть? Но да – поначалу я пришёл туда, чтобы узнать кое-что о дравте.

Снова дравт. Адела вспомнила о муже, и солнечное сияние померкло – дрогнул лиственный полог, перекраивая узор света и тени.

– В самом деле?..

– О да. С недавних пор мне принадлежит небольшая дравтовая скважина. Всё началось с малого – я хотел быть хорошим хозяином имуществу, случайно доставшемуся мне. Но, – он улыбнулся как-то потерянно, – некоторые люди не меняются – мне кажется, так сказали бы мои братья, узнай они, как идут дела. Я собирался больше узнать о методах обработки и добычи, чтобы повысить выработку скважины… но увлёкся секретами дравта, а дело бросил на управляющих. Стал дневать и ночевать здесь – а потом встретил вас.

– Значит, дравт, – пробормотала она. Видимо, скважина незнакомца располагалась где-то за пределами Химмельборга – всех здешних дравтодобытчиков она знала. Все они регулярно бывали у Рамрика в гостях. Все были богаты и самодовольны – а её муж был самым богатым и самодовольным из всех.

– Вы выглядите разочарованной, – сказал он напрямик. – Мне жаль. Бывали дни, когда я приходил сюда за редкими сборниками поэзии или грамматиками кагадкини или кориталийского… но сейчас меня занимает только дравт. И, боюсь, пока не разгадаю всех его загадок, не успокоюсь.

– Я думала, дравт достаточно хорошо изучен.

– Так только кажется, пока не углубляешься в вопрос, госпожа. Вы знали, что некоторые учёные сходятся в наличии связи между путями валов и расположением дравтовых жил?

– Нет. Этого я не знала.

– Как и я – ещё совсем недавно. А слышали ли вы о том, что в ходе недавних исследований в составе дравта было обнаружено разжиженное серебро? В следовых количествах, и всё же…

– Нет. Я не знала и этого.

Он осёкся – и улыбнулся.

– Простите. Я увлёкся. Вероятно, мне захотелось защититься – убедить вас, что мой нынешний предмет не менее интересен, чем ваш.

– Мой?

– Препараторы, не так ли? – Он покаянно улыбнулся. – Пожалуйста, поверьте: я не заглядывал вам через плечо. Просто читаю газеты – чаще прочего, когда там попадается новая заметка о вас, госпожа Ассели. По тому, что я читал, и по нашим беседам в зале вы показались мне человеком, постоянным в этом своём интересе. Я предположил, что вы ищете нечто новое для своих выступлений.

Она наблюдала за ним искоса, пытаясь обнаружить насмешку – и не находя. Он смотрел на неё спокойно, почтительно.

– Это не… интерес, – отозвалась она. – Это… моё дело. То, чем я должна заниматься.

– Я вас понимаю. И отчасти завидую вам – и вашему упорству. Я многое перепробовал – и ничто не занимало меня так надолго, как хотелось бы.

Адела подумала о Доркере – но не успела ощутить привычную вспышку боли, потому что он вдруг наклонился к ней и очень просто, естественно накрыл её руку своей.

– Я что-то не так сказал? Прошу, простите. Я не хотел вас обидеть.

– Вы… не обидели. – Стоило убрать руку, но вот беда – от прикосновения по всему телу пробежала могучая горячая волна, подобной которой Адела никогда не знала. Убрать руку, отказаться от неё – при одной мысли об этом она ощутила в себе одиночество размером со Стужу.

– Расскажите мне, Адела, – шепнул он. – Поверьте… мне вы можете рассказать всё.

Он назвал её по имени.

– Мой… мой интерес к препараторам обусловлен личной историей. Я хочу помочь – потому что ощущаю это как свой долг по отношению к…

И она вдруг рассказала всё – и говорила так долго и так пылко, как не говорила уже давно, даже в зале Совета – особенно в зале Совета. Там не было места её страданию, её утрате – только цифрам, только фактам, которые не могли рассказать ничего о глазах Доркера, о его смелости и весёлости, о том, как он смеялся и таскал её на плечах, как влезал в драку – и добродушно утешал проигравшего.

Это всё та волна – горячая могучая волна, покрывшая кожу мурашками, – это она заставила Аделу быть столь откровенной. Высказав всё незнакомому человеку, она вдруг почувствовала облегчение, такое огромное, будто Доркер мог вернуться домой, будто всё действительно можно было исправить.

Несколько мгновений собеседник молчал – только смотрел на неё внимательно и прямо, как не принято было смотреть ни при дворе, ни в богатых усадьбах.

Адела не помнила, когда в последний раз кто-то смотрел на неё так.

– Я ожидал этого, – тихо сказал он наконец. – Ещё до всех наших разговоров в зале, до того, как вы сказали мне это, я знал, какая вы – настоящая. Именно потому, что у вас есть рана, а я чувствую… раны. Да, вами движет боль, а не праздность. Именно такие люди способны изменить мир. Способны… заплатить положенную за это цену. – Он всё не убирал руку, и Адела поймала себя на том, что неосознанно придвинулась ближе. Забытый крудль лежал на скамейке в раскисшей салфетке, и к нему подбирались муравьи. Адела скользнула по крудлю взглядом – он показался ей нереальным, как и весь мир вокруг – эта скамейка, деревья над ней, каменная стена библиотеки. Только декорация – и на фоне этой декорации лишь человек напротив оказался вдруг настоящим. Пусть он коснётся второй её руки, пусть привлечёт ближе, вопьётся губами в губы или возьмёт её прямо здесь, на этой скамейке. Никогда прежде она не чувствовала ничего подобного, никогда, и ей стало безразлично, что она, супруга динна Ассели, сидит среди бела дня в компании чужого мужчины и этот чужой мужчина держит её за руку.

– Я даже не знаю вашего имени, господин…

– Прошу, зовите меня Арне.

– Арне, – повторила она тихо. – Я никогда прежде не слышала такого имени. Вы не из Кьертании родом, господин…

– Просто Арне. Да, можно сказать и так. – По его лицу пробежала неясная тень. – Это было так давно… Иногда мне кажется, в прошлой жизни. Давным-давно я появился на свет в краю, который, я уверен, поразил бы вас… Но уже не помню то время. Адела… госпожа Ассели… мне кажется, будто знаю вас с тех пор. Будто мы знаем друг друга сотни лет… Мне хочется довериться вам. Я хочу вам помочь. Мне кажется, то, что я узнал о дравте, может оказаться полезным и вам. Кроме того… я знаю людей, связанных с Советом. Я знаю, сейчас на вас там смотрят косо… Но думаю, что смогу помочь. Я хочу помочь.

Сердце Аделы стучало как бешеное – никогда прежде не стучало оно так быстро, и собственная кровь никогда не ощущалась такой горячей, такой живой, как будто всё это время, с первых дней брака с Рамриком, она лежала, погребённая заживо, в ледяном гробу среди снегов, – но вот теперь пришла весна и коснулась её губ, души, сердца. Она уже почти ничего не понимала, и перед глазами смешались зелёная дрожь листьев, и огоньки в его глазах, и рыжина волос. Солнечные блики – и тусклые переливы чёток, и она сама была как чётки в его руках – распадалась на части, чтобы потом…

– Почему вы хотите помочь? – прошептала она, бессильно оседая в его руки, чувствуя, как жарко слабеет тело. – Почему? Мы едва знакомы. Я… Почему?

– Потому что я люблю вас, – просто сказал он и снова улыбнулся этой странной, растерянной улыбкой. – Простите за это. Мне не хотелось навлечь на вас беду. На самом деле я этого не планировал… но так случилось, госпожа.

– Ну что вы, – прошептала она, сама не понимая толком, что говорит. – Я… рада.

И тогда он коснулся второй её руки – а потом привлёк к себе её всю, и Адела Ассели приникла к нему, растерянная, ошеломлённая, – а над ней дробилось беспощадное, яркое солнце, дрожали листья на тонких черенках и торжествующе, пронзительно пела и пела какая-то незнакомая ей птица.

Сорта. Шагающие сады

Третий месяц 725 г. от начала Стужи

Прошло несколько часов с известия о гибели Кьерки. Препараторы собирались в кабаке недалеко от Гнезда, чтобы почтить его память. Оставаться в Гнезде, там, где чашка Кьерки заняла место в созданном некогда им самим мемориале, не хотелось никому.

У нас с Эриком не было времени поговорить. Почти сразу после того, как мы вышли на улицу, Эрик ушёл – между нами не было сказано об этом ни слова, но я понимала: он вернётся к господину Мессе, чтобы завершить интервью. В одиночестве будет куда проще оторваться от слежки, а она наверняка установлена за ним.

– Побудь дома, Иде, – сказал он и, не обращая внимания на выходивших из Гнезда препараторов, на мгновение крепко обнял меня, поцеловал в макушку. – Я бы хотел остаться рядом с тобой.

И я тоже больше всего хотела бы тогда быть рядом с ним.

Я не пошла домой, не отправилась в кабак вместе с теми, кто вызвался подготовить всё к вечеру в память о Кьерки. Я видела, что Томмали уже почти ничего не соображает, что Маркус никак не может перестать плакать, как и некоторые другие бывшие рекруты, обязанные Кьерки столь многим… Им не помешало бы дружеское плечо. Я знала: не было способа почтить память Кьерки лучше, чем позаботиться о ком-то другом.

Но мне хотелось побыть одной.

Я шла по Химмельборгу куда глаза глядят и пыталась осознать безумную новую мысль: Кьерки нет.

Но Кьерки всегда был здесь.

Кьерки, мгновенно отдавший свой билет на бал, лишь бы меня утешить. Кьерки, бравший рекрутов под крыло. Устраивавший музыкальные вечера. Следивший, чтобы всем на пирушках было весело.

Это он часами выслушивал пьяные излияния отчаявшихся. Он не имел врагов – одинаково любил всех и обо всех заботился. Неудачи каждого он переживал как собственные, чужим успехам радовался как своим.

Он помогал всем и во всём – от выбора платья до внеочередного выходного. Он был в каждом уголке Гнезда… Он сам был Гнездом – домом, который можно обрести только в тепле другого человека.

Без него Гнездо станет просто общежитием. Зданием, относительно уютным.

Томмали сказала, он собирался покончить со службой – и это делало всё ещё более ужасным, несправедливым.

Будь мы все героями одной из книг о битвах и приключениях, какими зачитывался в детстве Унельм, Кьерки погиб бы иначе. Он мог бы принять участие в забастовке, защищать кого-то из бунтовщиков, закрывать собой случайных прохожих… Мог бы пожертвовать собой ради прекрасного будущего.

Но он и защищал – всех и всё в нашем жестоком, зыбком, странном мире. И погиб, жертвуя собой, – гораздо более просто и буднично, чем принято в героических песнях.

А Химмельборг не заметил потери. Люди на улицах всё так же смеялись, болтали, толкали друг друга локтями, спорили. Всё так же колыхались цветущие ветки деревьев. Так же налетал порывами то тёплый ветерок, то прохладный отголосок далёкого дыхания Стужи – как будто механикёры из погодного контроля никак не могли определиться.

Мир не рухнул, и я подумала, что вот так же спокойно город жил бы, не стань на охоте меня самой. Поплакали бы друзья, погудело бы Гнездо, заливаясь хмельными слезами, – причём многие оплакивали бы скорее собственную непростую участь, чем замкнутую, холодную девушку из Ильмора… а уже через несколько дней жизнь вошла бы в прежнюю колею.

Не для Ласси и Ады. Не для Эрика Строма. Я представила, что стало бы с ними, и похолодела.

В то утро жизнь казалась хрупкой до неправдоподобия. И странно было, что всё, чего хочется большинству из нас и чего хотелось, должно быть, Кьерки, – осчастливить всего несколько человек… Но даже в такой мелочи мы часто бессильны.

Я брела по улице, машинально вглядываясь в лица людей, редкие рисунки на стенах домов. В последнее время их как будто стало больше – не успевали закрашивать. Дерзкие надписи, недвусмысленные карикатуры – и контуры бесчисленных белых мотыльков, легко порхающих со стены на стену, со здания на здание. Я подумала о Биркере Химмельне – чем он сейчас занят? Плетёт паутину хитрого замысла, выслушивает шпионов, что-то читает в приглушённом свете, прячась в тени ползучих растений, обвивающих беседку в глубине дворцового парка… На миг мне вдруг стало его жаль. Тяжело не иметь достаточной власти, чтобы защитить тех, кто тебе дорог. Но, быть может, тяжелее иметь эту власть – и ни о ком по-настоящему не заботиться.

Кабак, где нам предстояло поминать Кьерки, был за поворотом, и я замедлила шаг. Вовсе мне не хотелось поминать его, не хотелось утешать других и утешаться самой. Больше всего мне хотелось сделать вид, что известие о его гибели было просто сном. Можно славно жить и не думая об этом – притворяться, что он просто задерживается на охоте или поехал навестить сестру.

Я увидела Строма и Томмали издалека и остановилась под защитой высокого крыльца одного из особняков. Не хотелось мешать им – а ещё, хотя я и не собиралась подслушивать, моего обострённого эликсирами слуха хватало, чтобы улавливать обрывки беседы.

– …Это ведь из-за меня, Эрик.

– Не неси… – При мне Стром никогда не позволял себе выражаться так грубо. – Он первый не хотел бы, чтобы ты…

– Ох, да брось. Хотел, не хотел… Мы этого теперь никогда не узнаем, так? Он вообще ничего не хотел для себя, Эрик, никогда ничего не хотел – разве только меня. И стоило мне пообещать ему… Знаешь, я подумала: мне ведь всё равно совсем некого больше теперь любить, а никто так, как он, любить меня не будет. – Её голос звучал так спокойно и безжизненно, что меня мороз подрал по коже. – Я подумала: почему не спасти его, раз уж я не сумела спасти никого другого? И я пообещала ему, что если он оставит службу…

Стром молчал, но мне казалось, я могу слышать его тяжёлое, хриплое дыхание.

– В том, что он погиб, нет твоей вины, Томми. Ты сделала его счастливым.

– Счастливым? – Она горько рассмеялась. – Я сделала его слабым. Я дала ему надежду, и это его убило.

– Томмали. Мне действительно нужно, чтобы ты взяла себя в руки. Мы все не раз теряли. Мы оба знаем: если хочешь лечь заживо в гроб рядом с тем, кто был тебе дорог, ляжешь. Это нетрудно. Но ты нужна нам живой. Нужна, чтобы спасти многих.

– Слова, слова, – певуче отозвалась она. – Эрик, твои слова всегда так меня вдохновляли… всех нас. Но время идёт, и становится только хуже. Ты велел мне держать благородного Рамсона ближе к телу, потому что – мы оба знаем – если бы не я, он бы не стал тебе помогать. – Томмали усмехнулась. – Я исполняла твою просьбу так усердно, что, когда его не стало, думала, сойду с ума. – Она помолчала. – И ведь потому его и не стало, верно, Эрик? Из-за того, что он нам помогал? Он был таким молодым, таким красивым. Хорошо, что я не знала его матери и не могла взглянуть ей в лицо. Как думаешь, кто из дравтодобытчиков станет на нашу сторону теперь?

– Томми. Я прошу в последний раз – потерпи ещё немного. Я не смогу справиться, если и ты…

– Ты что, подслушиваешь?

Я вздрогнула, резко развернулась на каблуках. У меня за спиной стоял Маркус. Лицо его было заплаканным, и он силился улыбнуться, но выходила только ломаная гримаса.

– Подслушиваю. Но я уже закончила.

Шаги Томмали удалялись – она зашла в кабак. Эрик остался стоять у входа, и больше всего на свете мне хотелось его обнять.

– Как мы будем без него? – спросил тихо Маркус. – Его даже не удалось вытащить из Стужи, Сорта…

– Как и многих до него.

– Его семья приедет через пару дней, и тогда – для них – похоронят пустой гроб. Я не пойду. А ты?

Я молчала.

– Он был единственным, кому было до меня дело. До всех нас.

На этот раз я рискнула ответить.

– Ты прав. Он был необыкновенным. – Говорить оказалось трудно. – Он показал, каким может быть препаратор… Каким может быть человек. Он в любом случае не был бы рядом вечно. Но… он научил нас, какими можно быть, не зря, верно? Теперь кто-то должен занять его место. Может быть, ты.

Маркус ничего не ответил, но глаза его как будто немного посветлели. Я хлопнула его по плечу и пошла к Эрику.

– Подслушивала? – спросил он устало, взяв меня за руку, и я кивнула.

– Да. Извини. Решила, что лучше вам не мешать.

– Может быть, лучше было и помешать, – пробормотал он. – Знаешь… иногда мне кажется, я приношу людям только горе.

Никогда прежде он не говорил так, и никогда прежде я не видела у него такого погасшего взгляда.

– Это не так, – сказала я, крепче сжимая его руку. – Пойдём… в Шагающие сады?

– Они скоро начнут.

– Я вообще не хочу там быть. А ты?

Шагающие сады – тысячи тысяч мельтешащих лапок васок несли на себе многоярусные платформы, величественно и медленно двигающиеся по кругу. С яруса на ярус вели винтовые лестницы, увитые плющом так густо, что не видно было перил.

Первый ярус – с концертным залом у искусственного озера – был забит гуляющими, и мы поднимались выше, пока не оказались на предпоследнем, который я любила больше всего. Он был особенно густо засажен растениями. Вьюны и плющ свисали с верхнего яруса в таком изобилии, что даже средь бела дня здесь всегда было бы темно, если бы не сотни валовых светильников. Стараниями механикёров они были развешаны тут и там на жгутах из валового уса, столь тонких, что казалось, тёплые мерцающие огни парят в воздухе.

Здесь, на этом ярусе, было тише всего. Ни музыки, ни визгов играющих детей – в тёмных уголках прятались в основном парочки, и оттуда то и дело доносились вздохи, негромкий смех или торопливый шёпот.

На одной из скамеек, как будто забыв о мире вокруг, сидел тощий юноша с альбомом. Его руки лихорадочно порхали над листом, и, когда мы с Эриком проходили мимо, я увидела, что на листе очень точно изображена ближайшая к юноше клумба. Я вспомнила о Горре – наверное, и он начинал с чего-то в этом роде.

Шагающие сады перемещались так медленно и плавно, что их движение было почти незаметным. Пожив в Химмельборге достаточно долго, я знала теперь, что садам нужен по меньшей мере час, чтобы сделать полный круг по намеченной механикёрами траектории и вернуться на то же место. Побывав здесь впервые, я изрядно растерялась, спустившись с платформы и обнаружив, что не понимаю, как вернуться в Гнездо.

Всю дорогу Эрик молчал, но, когда мы наконец устроились на одной из скамеек, надёжно укрытой большим розовым кустом, я почувствовала: ему стало легче; должно быть, даже просто от движения, оттого, что мы пошли куда-то, где горят огни и играет музыка… оттого, что не пошли оплакивать Кьерки.

– Он бы не обиделся, – сказал Стром, словно прочитав мои мысли. – Ты как?

Я пожала плечами:

– Лучше, чем ожидала. То есть… что-то внутри умерло – но как будто я начинаю к этому привыкать.

– Я не хочу, чтобы и ты к этому привыкала.

– Всё будет хорошо, – сказала я. Перед лицом мелькнули глаза Кьерки, и сама мысль об этом лишилась всякого смысла, но я повторила: – Всё будет хорошо, и больше никому не придётся к этому привыкать. Ты… ты закончил с ним?

– Да. Завтра утром всё будет готово.

Выяснять подробности было не время и не место.

– Прости, что я… сомневалась в тебе вслух. Но всё-таки… Ты ведь видел тех людей. Зачем рисковать?

Эрик расправил плечи. Кажется, он рад был отвлечься на разговор о чём-то, что приближало всеобщее благоденствие, в котором никому не придётся привыкать к постоянным утратам.

– Это не риск. Это заявление, Иде. Время секретов прошло. На этот раз я хотел, чтобы они услышали. Чтобы знали: мы идём.

– Разве это не даёт им время подготовиться?

– Скорее, понервничать. Подумать, куда именно я собираюсь ударить. Осознать, что возможностей для этого куда больше, чем им казалось.

– Но теперь они видят, что это ты. Знают, что ты…

– Они и раньше догадывались, Иде. Если хочешь что-то изменить, нельзя вечно прятаться в тени. Рано или поздно придётся выйти на свет.

Я подумала о Магнусе – и Эрик понял меня без слов.

– Он начал это. Не хочу сказать, что мы зашли в тупик… – Я поняла, что он говорит о Сердце. – Но, если получится разозлить его достаточно сильно, может быть, получим подсказку и дело пойдёт быстрей.

Из-за укрытия куста было видно, как молодой художник поднялся, с досадой скомкал рисунок и щелчком отправил в корзину.

– Я только подумала, – сказала я после секундного колебания, – что то, о чём ты говоришь, работает в обе стороны.

Он молчал, и я продолжила, ободрённая:

– Ты заставляешь их поволноваться, и они начинают действовать более… импульсивно. Ты пугаешь их, потому что они не знают, чего ожидать. Но ты тоже… становишься эмоциональнее. А ведь любому игроку, который тревожится, сложнее просчитать противника.

– С чего ты взяла, что я тревожусь? Да я спокоен, как вал.

– Чувствую твой пульс.

– А пульс вала хоть раз слышала?

Я улыбнулась, и на миг жизнь снова стала обычной, хорошей жизнью, в которой не было ни речи Строма в Гнезде, ни известия о гибели Кьерки.

– В какой-то степени ты права, – неохотно признал он. – Но, как я уже говорил, рано или поздно в любом противостоянии наступает… активная фаза.

«И у нас, значит, она наступила».

Я боялась за него – и за себя, я боялась за препараторов. Сегодняшний день напомнил, как хрупко существование любого из нас, – как будто этот факт нуждался в лишнем напоминании. И как будто мало было Стужи, охоты, болезней, разрушающего действия эликсиров, мы собирались навлечь на них ещё бо́льшую опасность.

– Тогда, возможно, тебе стоило бы чаще посвящать кого-то в свои планы. Не меня, так другого. Если вдруг что-то случится… – я запнулась, не сумев заставить себя произнести это «с тобой», – остальным придётся непросто.

– Что ж… Возможно, мне стоит чаще прислушиваться к тебе, – задумчиво произнёс он, беря меня за руку.

– Ты – мой ястреб, – пробормотала я, вспыхивая. – Я не хотела…

– Я говорю серьёзно. Я тоже человек, и я могу ошибаться. У тебя ясный ум и холодное сердце – ты знаешь, что я имею в виду. Ты умеешь владеть собой и рассчитывать наперёд… Кроме того, как я уже говорил когда-то, у нас с тобой разная толерантность к рискам. Но, может быть, иногда твои идеи вернее. Жертвы неизбежны, однако… – Его взгляд затуманился, и я поняла: он думает о Кьерки. Возможно, винит себя: если бы мы уже совладали с Сердцем, тот был бы сейчас жив.

Эрик заговорил снова:

– Что до ястреба… и того, что я сказал в Гнезде. Мне жаль. Ты знаешь, что жаль.

Я знала: он слышит, как неистово бьётся моё сердце.

– Когда всё получится, – продолжил он, – мы, я верю, перестанем быть охотницей и ястребом. Перестанем быть препараторами… – Его голос дрогнул, и я почувствовала: эти слова даются ему непросто. Он был препаратором так долго, бо́льшую часть прожитых лет. Ему непросто будет стать кем-то другим. – Но я надеюсь, что радужки орма не единственное, что нас связывает. – Эрик улыбнулся неожиданно неловко – впервые я видела его таким.

– Ты ведь сам знаешь, что…

– Я хочу, чтобы ты осталась со мной, моя милая… Иде. Даже когда всё будет позади. – Он произнёс эти слова очень быстро, и только много времени спустя я поняла: он так спешил быстрее выговорить их, потому что, должно быть, боялся моего ответа.

Эрик Стром всегда казался мне уверенным, спокойным; я любила его так сильно, как только могла. Иногда я думала, что люблю его сильнее, чем сестёр, и от этих мыслей становилось жутко – неожиданно властно являлись мне ильморские суеверия… Впрочем, должно быть, не одни ильморцы считали, что слишком сильная любовь – всегда вызов судьбе. Слишком часто в старых легендах смельчаки, решившиеся на неё, кончали плохо.

Эрик Стром был моим ястребом, наставником, лучшим другом, возлюбленным. Я бы отдала ему всё – поэтому тогда мне не пришло в голову, что когда он просит меня о чём-то, то может бояться отказа.

– Я буду с тобой, пока не захочешь меня прогнать.

Он тихо рассмеялся и крепче сжал мою руку.

– Знаешь, – сказал он негромко, – отец рассказывал мне, что именно в Шагающих садах попросил мою мать стать его женой. Быть рядом с ним всё время. Теперь я прошу тебя… когда всё будет позади.

– Я буду с тобой, – повторила я, чувствуя, как уплывает земля из-под ног, как крутится над головой – быстрее, быстрее – высокое синее небо, скрытое от глаз верхним ярусом садов.

В те мгновения мне казалось, что весь мир стал этим небом – сияющим, беспредельным, невероятным.

ГАЗЕТА «ТАИНСТВЕННОЕ И НЕОБЪЯСНИМОЕ»
«Знаменитый ястреб дерзко срывает покровы! Не ищите такой откровенности на страницах "Голоса Химмельборга" – там вы её не найдёте.
Отважный герой Кьертании, заслуженный препаратор, легенда среди ястребов и большой друг нашей газеты, бывший одним из Десяти, господин Эрик Стром побеседовал с нашим корреспондентом впервые со времён своего несправедливого заточения в Каделе.
Кто из знаменитых диннских домов находил способ освободить отпрысков от службы в Стуже? Читайте дальше на стр. 2.
Глава Совета Десяти и его непопулярные решения. Самостоятельный игрок – или фигура? Читайте дальше на стр. 3.
Замершая дравтовая вышка: кому на самом деле было выгодно, чтобы управляющие замолчали? Читайте дальше на стр. 4.
Какие тайны скрывает дворцовый парк? Самые громкие романы прошлого сезона. Есть ли у юных препараторов право на отказ? Читайте дальше на стр. 5…»

Мы с сёстрами отправились в больницу на следующий день после похорон Кьерки – и, садясь в поезд, я чувствовала себя ужасно из-за того, что не думаю толком ни о Кьерки, ни о статье в утреннем «Таинственном и необъяснимом», весь тираж которого, по слухам, был сметён с прилавков в тот же день, как будто химмельборгцы боялись, что Химмельны позаботятся о нём.

Так и случилось – второму тиражу не суждено было появиться на свет. К господину Мессе на порог явились охранители – но старика в доме уже не было. Узнав от сети препараторов-наблюдателей, что Охрана на подходе, друзья Эрика, несмотря на его протесты, перевезли редактора в надёжное убежище, точное местонахождение которого было известно немногим.

Его драгоценный станок забрали, отпечатанные номера, которые не успели распространить, уничтожили – но это больше не имело значения.

Рассказанные истории не удержать. Они, как кипяток, играли крышкой котелка, лились на шипящие городские угли… Люди говорили о них, кто громко, а кто – подозревая опасность – торопливым шёпотом.

Но даже на этом прямо сейчас я не могла сосредоточиться – и на Ласси, хмуро молчавшей с момента, как я забрала её и Аду из пансиона, тоже. Я пыталась воскресить в памяти лицо Кьерки, вчерашнее собрание в Гнезде, но всё было тщетно.

Единственным, о чём я могла думать, были слова Эрика Строма в Шагающих садах, а ещё всё то, что случилось между нами позже, когда мы добрались до дома.

Стать ему женой. Быть настоящей семьёй – прежде я не задумывалась над тем, что нечто подобное возможно.

Должно быть, из-за детства в Ильморе, Матиса и матери.

Мы с сёстрами никогда не голодали, но при этом постоянно чувствовали острую нехватку чего-нибудь. Тёплая куртка, или бумага для школы, или новая рубашка – не штопаная-перештопаная, не донашиваемая за кем-то, а купленная специально для тебя… Новое покупали разве что для Седки.

Впрочем, без всего этого можно было обойтись. Куда более серьёзной была нехватка маминых объятий, или тёплых, ободряющих слов, или просто времени, которое она могла провести с кем-то из нас один на один. Отцовского внимания никто никогда не жаждал.

Может быть, поэтому я никогда не мечтала ни о замужестве, ни тем более о детях. Это никогда не приходило мне в голову. В центре внимания были мысли о безопасности для себя и близких и о деньгах и славе – как двух главных средствах получения этой безопасности…

Мечта стать знаменитым ястребом, если вдуматься, тоже сводилась к желанию раз и навсегда покинуть Ильмор, избавить от него мать и сестёр – когда-то, в совсем ещё детских мечтах, к нам присоединялись Улли и Гасси с семьями – и никогда больше не возвращаться.

Я никогда не хотела ничего для себя самой, потому что любые личные мечты откладывались до достижения главной, единственной цели.

Так было до Эрика Строма.

Что с того, что пока я понятия не имею, кем стану в мире без Стужи, что боюсь смуты, а быть может, и войны, которые могут обрушиться на Кьертанию после победы над вековым холодом?

Я справлюсь со всем, если рядом будет Эрик.

Наверное, девчонки, проводившие долгие часы за чтением романов о любви, нашли бы, с чем сравнить это чувство, – но то, что было между нами, казалось не похожим ни на одну из знакомых мне историй. Мы были соратниками, он учил меня, делал лучше, защищал… И несмотря на то что мне, казалось, нечего было дать взамен, хотел стать моим мужем.

Я не выспалась, потому что уснула уже под утро. Снова и снова один из нас говорил другому, что пора засыпать, потому что впереди тяжёлый день, и снова и снова мы приникали друг к другу.

– Мне кажется, я могла бы проводить так бо́льшую часть времени, – сказала я в какой-то момент, пока Эрик подбрасывал в камин дров. – Засыпать, просыпаться… Быть с тобой, опять засыпать. Мне хорошо с тобой. Я не думала, что это… будет так хорошо.

Прежде я не решилась бы сказать ему что-то в этом роде, но разговор в Шагающих садах придал мне смелости. Эрик улыбнулся.

– Мне немного неловко, Иде. Ведь тебе не с чем сравнить. Но я уж постараюсь, чтобы ты об этом не пожалела.

– А тебе, – спросила я после недолгого колебания. – То есть… много у тебя было женщин? До меня?

– Довольно-таки, – ответил он спокойно, – но это неважно. Надеюсь, тебе тоже.

Тогда я наконец решилась спросить о Рагне.

– Рагна была мне важна, – сказал он. – Она была моим лучшим другом. То, что было между мной и Рагной, не было похоже на то, что есть у нас. Но да, она была мне очень важна – и остаётся важна.

Я крепко обняла его, когда он вернулся ко мне, и почувствовала, как ровно, глухо бьётся под моей рукой его сердце.

– Спасибо.

Утром, когда его уже не было дома, я обнаружила на столе – между чуть тёплым хлебом и заваренным кофе – ту самую газету.

…Поезд тронулся. Ада, разодетая по случаю вылазки в город в бархат и шёлк, прижалась носом к стеклу. Ласси – в скромной пансионерской форме, начищенных до блеска серых туфлях с круглыми носами – осталась сидеть смирно, отвернувшись и от меня, и от сестры.

– Эй, – сказала я, придвигаясь ближе к ней. – Брось дуться… Пожалуйста. У меня и так хватает забот.

Ласси молчала, и я сделала ещё одну попытку.

– Слушай, я знаю, ты не хотела идти. Но так продолжаться не может. Тебе нужно учиться, и…

– Оставь, Сорта, – сказала вдруг Ада, отрывая нос от стекла, – она тебя не слышит.

Правдой ли это было, или она только выручала младшую сестру, я сдалась. Остаток дороги Ласси провела молча, пока Ада в красках расписывала мне свой триумф – её выбрали на главную роль для школьной постановки, а ещё платье из розового шёлка, увиденное ею в витрине модного магазина во время организованной прогулки, а ещё грядущий бал, на который, по слухам, собирались привести юношей из пансиона для мальчиков и куда её, если я подпишу какое-то разрешение, наверняка пустят…

Я слушала её вполуха, угрюмо укоряя себя за эгоизм. Пока я думала об Эрике, Ласси, моя сестра, всё сильнее замыкалась в себе – и даже сейчас, пытаясь помочь, я не была уверена, что всё делаю правильно.

Больница, в которую мы направлялись, как и многое другое в городе, носила имя Адоркера Химмельна. Высокие прямые колонны, украшенные узорами из клыков вурра и лепных шипастых веточек, поддерживали широкую белую крышу главного здания. Разномастные корпуса и флигели, которые достраивались из года в год, лепились к белоснежным стенам со всех сторон – одни из красного кирпича, другие из серого камня, третьи почти целиком из разноцветного стекла и металла. Больницу окружал довольно запущенный парк, разбитый на неровные квадраты каменными дорожками. По ним сновали туда-сюда кропари в серой форме, лекари в светлых халатах, поправляющиеся больные, с нарочитой бодростью прыгающие на костылях или несущие на перевязи забинтованную руку. В дальнем краю парка виднелись приземистый храм Мира и тонкая, хрупкая башенка храма Души. Видимо, как бы ни были искусны служившие здесь, помощь высших сил и им бы не помешала.

Я не успела растеряться – у самых ворот нас встречал Солли.

– Сорта, вот и ты! Как глаз, не беспокоит? Шов на бедре не воспалился? Прекрасно! А это, видимо, твои сёстры. – Он подмигнул Аде, и она улыбнулась в ответ. – В чём именно проблема, красавица?

– Это я – проблема, – прошелестела вдруг Ласси, и это было первое, что я от неё услышала за весь день. Голос её звучал по-новому, приглушённо и неразборчиво, и у меня заныло сердце.

– Дело в её ушах, – сказала я, принуждённо улыбаясь и думая: зачем я улыбаюсь? к чему эти игры? Солли прекрасно знает, каково мне. – Осложнения после…

– Да-да, Эрик упоминал. Что ж, прошу за мной. Держитесь рядом, милочки. Тут немудрено потеряться. Здание достраивалось почти целый век – и продолжает достраиваться. Видите леса, вон там? Это будет ещё один корпус, для тяжёлых больных. К тебе, дорогуша, это не относится.

Когда оперировали нас со Стромом, это каждый раз было не здесь. Никогда не афишируя это разделение, химмельборгцы, которых миновала наша участь, не стремились лечиться в одних зданиях с препараторами – возможно, из-за суеверного страха. Многие малообразованные жители окраин верили, что прикосновение к препаратору может им навредить. Жители столицы, конечно, были куда прогрессивнее – и всё же никогда нельзя знать наверняка.

А может, они просто не желали лишних напоминаний – криков боли из-за неплотно закрытых дверей, препараторов, шаркающих по коридорам после очередного вживления или реабилитации.

Все здесь – неловко ступившие на скользкую ступеньку или подцепившие морь, так или иначе случайные страдальцы, жертвы обстоятельств, – были в одной лодке, но препараторы – дело другое.

– Не стоило отвлекаться и встречать нас, – сказала я негромко, поравнявшись с Солли. – Мы нашли бы дорогу, и…

– О, не сомневаюсь. Вряд ли у охотников бывают с этим проблемы, – отозвался он. – Но, поверь, вам лучше пройти через отделение со мной. Сама увидишь.

И я увидела. Отделение протезирования было не просто заполнено – переполнено. Люди сидели на ступеньках, по углам на полу, на перилах и тумбах, с которых их время от времени сгоняли облачённые в светлую форму люди – но лишь затем, чтобы уже через пару секунд тумбы оказались облеплены вновь.

Здесь были люди без ног и без рук, одноглазые и безухие, перекошенные и перевязанные… Став препаратором, я отвыкла думать о том, что и среди людей, не имеющих усвоения, есть те, кто нуждается в дарах Стужи не из прихоти.

Завидев Солли в его серой форме кропаря, эти люди не решались что-то сказать открыто, но сразу после того, как мы проходили мимо, их тихие, но полные раздражения голоса пускались за нами в погоню.

– Сколько можно…

– Почему опять без очереди? Я здесь тоже с ребёнком…

– Мы вообще с пяти утра здесь – пришли ещё до открытия, и вот…

– Не слишком пока радуйтесь. У меня вот четвёртый отказ. Пишут: «Нет явной необходимости»…

– А у меня…

– А я…

«Я», «у меня», «мне»… Я узнавала эти интонации, понимала жадность и отчаяние в их глазах как собственные. Слишком похоже всё это было на то, что я чувствовала, пытаясь добиться переезда Ласси и Ады в столицу. Тогда мне помог Стром – и теперь это снова был он, его связи и влияние, которое сохранялось, несмотря на утрату расположения Химмельнов, несмотря на потерю членства в Десяти.

Вот только в прошлый раз мне не приходилось пробираться через толпу тех, кто привилегий не имел, кому некому было помочь. Я не должна была слышать, что они шепчут у меня за спиной, видеть их раздражение, чувствовать самую настоящую ненависть – потому что у многих здесь тоже были дети, некоторые не старше Ласси, и дети эти, с посеревшими от усталости страдальческими личиками, не были одеты в бархат и шёлк.

Я думала об этом – но и о том, что совсем недавно и я, и мои сёстры спали в комнатушке по соседству с курятником, сбиваясь в кучу под одним одеялом, чтобы согреться. И о том, что шов на бедре снова воспалился, – просто не до того было, чтобы беспокоить Солли ещё и этим.

А ещё о том, что прямо сейчас дворцовый парк украшают статуи из препаратов, многие из которых можно было бы использовать для помощи этим людям. Что гости Химмельнов используют костную пыль, для создания которой растирались возможные основы будущих протезов, чтобы придать коже лица мягкое, нежное сияние.

Я страдала ради того, чтобы пройти со своей сестрой мимо угрюмых, погасших людей в очереди, и это делало меня много лучше тех, осыпанных пылью, тративших множество препаратов ради особенно горячего душа или изысканных украшений… или нет?

Так или иначе, прямо сейчас мне нужно помочь Ласси – и как можно скорей.

Солли подвёл нас к тёмной двустворчатой двери – из такой удобно выкатывать каталку. За ней оказался маленький приёмный покой – к моему облегчению, там никого не было. У стены стоял пухлый зелёный диван, лежало на маленьком круглом столике несколько старых газет, усыпанных сухими лепестками от древнего букета в вазочке из мутного стекла.

– Вам придётся подождать. Проведём несколько исследований – это будет быстро и совершенно не больно…

Ласси, тихая, безучастная, последовала за ним, не оглянувшись.

Ада, вздохнув, плюхнулась на диван, вытащила сухой цветок из вазы и принялась крутить в руках.

– Как думаешь, – спросила она, – если всё это и вправду будет быстро, мы могли бы потом зайти куда-то поесть? Я умираю с голоду.

Но я не собиралась давать ей заговорить мне зубы.

– Что происходит, Ада? Скажи мне.

– Не понимаю, о чём…

– О Ласси. Я говорю о Ласси.

– Может быть, тебе лучше спросить…

– Она мне не отвечает. Так что, будь добра, ответь ты.

Я села рядом с ней, уронила руки на колени. Рядом с Адой в розовом платье и сиреневом пальто я была похожа на большую чёрную ворону, нахохлившуюся рядом с яркой птичкой из Зверосада. Я вдруг показалась себе очень взрослой и очень усталой и подумала: наверное, Эрик часто чувствует себя так.

Я думала, что не дождусь от неё реакции, но ощутила лёгкое прикосновение к своему обтянутому чёрным камзолом локтю.

– Надеялась, что ты понимаешь, – сказала она неожиданно мягко, и тон, которым она говорила, не шёл ни к розовому платьицу, ни к недавнему показному легкомыслию. – И я обещала ей не говорить, но… она не хотела никакого протеза из-за тебя, Сорта.

– Из-за… Мир и Душа, при чём здесь я?

Ада опустила глаза:

– Мы с ней уже не дети, Сорта…

Мне отчаянно хотелось оспорить это, но я заставила себя промолчать.

– Мы обе знаем, сколько всего ты делаешь ради нас, ради всех… И Ласси, ну… она вроде как не хотела пользоваться препаратами, ведь мы с ней знаем, какой ценой они достаются.

– Мир и Душа, – беспомощно повторила я, потому что не могла позволить себе произнести при Аде те слова, которые на самом деле вертелись на языке. – Она что же, думает, я выберу помогать кому-то другому, но не ей? И почему ты не…

– Не вправила ей мозги? – Ада улыбнулась с прежним лукавством. – Ты, может, не заметила, но Ласси успела стать себе на уме. Если б я могла её уговорить, я бы уговорила.

Я опустила лицо на руки, глубоко вдохнула – один раз, другой. Так или иначе, мы здесь. Ласси вылечат, хочет она этого или нет. И однажды – когда у меня найдётся время – мы поговорим с ней по душам, и всё между нами станет лучше прежнего.

– И знаешь, – снова заговорила Ада, – про тебя я ведь тоже вижу и понимаю больше, чем ты думаешь. И волнуюсь за тебя…

– Мне не нужно, чтобы ты волновалась за меня. Это я волнуюсь за тебя и Ласси. Это моя работа.

– Да к дьяволу, – отозвалась нежным голоском моя сестрица. – Я – твоя сестра, как и ты – моя. Если у тебя такая работа, то у меня тоже. Не только Ласси не хочет, чтобы ты постоянно ради нас собой жертвовала… Я хочу, чтобы ты и о себе позаботилась. Думаешь, мы не хотим видеть тебя довольной и счастливой?..

– Ада, с чего вы вообще взяли, что…

– И не хотим постоянно чувствовать, что из-за нас тебе вечно приходится делать то, что тебе не хочется.

– Я препаратор, Ада. Это моя служба. Не вопрос того, чего хочется, а…

– А я и не про твою службу говорю, – буркнула она и, вспыхнув, добавила: – Я прекрасно поняла всё про тебя и господина Строма.

– Чего?

– И не нужно было ради того, чтобы перевезти нас, или ради того, чтобы помочь Ласси, делать это с ним, потому что…

Я не выдержала и засмеялась, нервно, но неприлично громко.

– Ада… какая же ты дурочка.

Она надулась от обиды, но поймала мой взгляд и вдруг расхохоталась в ответ – и мы смеялись, смеялись, как когда-то в нашей комнатушке под бормотание кур, пока в приёмную не вернулся Солли.

– С Ласси всё будет в порядке, – сообщил он спокойно и деловито. – Ребята сейчас занимаются. Ей не понадобится протез. Мы и так её поправим. Левое ухо будет слышать чуть хуже другого, некритично, но здесь ничего не поделаешь… Зато правому мы точно сможем вернуть слух полностью…

Он пустился в долгие путаные объяснения, рисовал внутреннюю часть уха на полях газет, но я уже не слышала – только повторяла про себя: «Ей не понадобится протез», и радостный голосок Ады звучал далеко-далеко, как будто нас разделяла Стужа.

* * *

– Рад, что всё прошло хорошо, – сказал Эрик, когда автомеханика подвезла нас к вратам дворцового парка. Не к главным – но и не ко входу для прислуги. Не оскорбление – и не капитуляция.

– Как и я. Но Ласси так со мной и не говорит. А я даже не могу понять почему. То есть… ведь это мой выбор – помочь ей.

– Ласси – ребёнок. Она поймёт… позже. Пока что важнее всего её здоровье.

Возможности нашей связи сильно выросли за последние месяцы – мне почти без усилий давался ещё один параллельный диалог между нами.

«Думаешь, меня пустят на встречу?»

«Маловероятно. Жди. В этот раз не заговаривай ни с кем, если получится».

Это мы уже обсуждали дома. Очень может быть, что моё приглашение не было случайностью. Кто-то мог хотеть, чтобы я здесь оказалась.

«А если нет?»

«Лишний вопрос. Не нервничай. Ты со всем разберёшься».

Мне хотелось верить в себя так же, как он в меня верил.

Молчаливые стражи обыскали и меня, и Эрика – прежде ничего подобного не случалось, – и в их сопровождении мы пошли по одной из главных аллей, обсаженной ровно подстриженными розовыми кустами.

«Ты уверен, что безопасно?»

«Мы об этом говорили. Владетель будет утверждать свои позиции перед отъездом. И я уверен, что прошлый ход был сделан с подачи владетельницы, но не его самого».

Я молчала – вслух рассказывая что-то о том, как Ласси и Ада вели себя по дороге в пансион.

Мы уже обсуждали всё это перед приездом сюда. Наша беседа была только спектаклем для молчаливых стражей в паре шагов от нас. Если владетель – или кто-то другой – захочет знать, как мы держали себя по пути к нему, скажут, что мы непринуждённо болтали.

«Ладно, у меня были сомнения до того, как нас пригласили. Теперь нет. Это переговоры. Иначе…»

Он мог бы не продолжать.

Иначе всё было бы по-другому. Иначе охранители ворвались бы в наш дом посреди ночи – а потом пролилась бы кровь… много крови. Потому что, как бы безрассудно это ни было, несмотря на приказ Эрика не лезть, если что, на рожон, на этот раз я не дала бы им просто увести его.

Вышло бы у меня убивать не снитиров – людей?

Меня замутило – стоило плотнее позавтракать, но от волнения я ограничилась сухарем к кофе.

– Здравствуйте, господин Стром. Госпожа Хальсон. – Путь нам преградил человек – судя по богатству костюма и аккуратно подстриженной седой бороде, приближённый владетеля.

Стром поклонился, и вслед за ним – я. Возможно, стоило надеть платье. Или хотя бы добавить что-то красное к костюму – не сочтут ли они, что я оскорбляю двор? Стром перед выходом из дома повязал алый шейный платок, но, когда я заметалась в поисках чего-то для себя, махнул рукой.

Что ж, возможно, я – его способ нанести им оскорбление. Или я просто слишком нервничаю – недостойно препаратора, недостойно охотницы Эрика Строма.

– Прошу. Пресветлый владетель ждёт. – Седобородый перевёл взгляд на меня. – Госпожа останется в саду.

Вот оно.

Что, если меня сделают заложницей? Учитывает ли Эрик такую возможность?

Я поклонилась.

– Где я могу…

Тот кивнул в сторону невысокого белого павильона, увитого плющом.

В сопровождении стражей я отправилась туда. Все силы бросила на то, чтобы ни разу не обернуться на Эрика, и, когда мы дошли до павильона, мои руки подрагивали.

Но зайти внутрь мне оказалось не суждено.

– Я забираю госпожу Хальсон.

Я сразу узнала подошедшего человека – этот слуга уже провожал меня во время моего первого дворцового бала к своему господину.

Биркеру Химмельну.

Конечно, я подозревала, что моё присутствие здесь – его рук дело. Однако Эрик всё ещё не знал о наших встречах – одна из немногих оставшихся между нами тайн, – и потому с ним я это не обсуждала. Почти машинально я закрыла связь между нами – и сразу же ощутила, как порозовели щёки.

С другой стороны, сам Эрик закрылся ещё раньше. Не хотел, чтобы я отвлекала его от разговора, – или не желал делиться опасными тайнами?

Я ожидала, что стражи начнут спорить с человеком Биркера, но те промолчали – и даже сделали шаг назад, как будто утверждая бесспорное право слуги увести меня.

Следуя за ним, я прошлась мысленным взором по своему телу. Заставила сердце биться ровно, мышцы – расслабиться.

Уже на подходе к беседке в глубине дворцового парка – в третий раз я должна была переступить её порог – я заметила неладное. В прошлом эта часть парка была тихой, безлюдной, почти пустынной. В этот раз было иначе. Чем ближе к тенистой беседке, тем больше людей попадалось нам по пути.

Динны в зелёном и бордовом бархате, с фамильными гербами, вышитыми золотом на груди, и купцы, и охранители, и какие-то совсем непонятные люди. Они перешёптывались, нервно смеялись, нагло улыбались, курили трубку, спорили… Их разговоры смолкали, когда я вслед за слугой Биркера проходила мимо, а за моей спиной начинались вновь.

Все эти люди пришли к нему? Или хотели держаться ближе? Он сам позвал их? Но вид у них не был ожидающим. Многие из них как будто сами не понимали, что именно повлекло их сюда, к новому дворцовому центру всеобщего притяжения. Как будто их звал сюда инстинкт, безошибочно подсказывавший дворцовым людям, на что – и на кого – стоит обратить внимание.

Рядом с самой беседкой никого не было. По сравнению с другими частями дворцового парка это место казалось запущенным, но я-то чувствовала: в тёмной сердцевине беседки жизнь кипела, как питьё Снежной девы, которым в старых сказках она потчевала детей, желая привязать к своему чертогу на веки вечные.

Слуга остался у входа, и в беседку я вошла одна. Биркер приветливо улыбнулся мне, махнул здоровой рукой.

– Вот и ты, добрая девушка из Ильмора. – Он внимательно взглянул мне в лицо, хмыкнул и позвонил в маленький колокольчик из желтоватой кости. Звон показался мне странно глухим, как будто даже язычок в здешней атмосфере двигался медленнее, чем положено. – Сейчас подадут завтрак. У тебя бледный вид. Переволновалась?

Я промолчала – признавать очевидное не хотелось, лгать не имело смысла.

– А как твоё здоровье?

– Благодарю. – Очевидно, отвечая, Биркер Химмельн руководствовался соображениями, схожими с моими. – Присядь, Сорта. Сегодня я не предложу тебе сыграть в тавлы.

Нелепо, но я ощутила лёгкий укол разочарования. Биркер был сильным, непредсказуемым противником. В прошлый раз, когда на кону стояла жизнь Эрика, мне было не до удовольствия от игры – но теперь…

– Жаль.

– Не сомневаюсь. Но, увы, нет времени – твой хозяин закончит говорить с моим отцом и тебя могут хватиться…

– Он мне не…

– Да, да… – Биркер вяло махнул рукой, и в этот момент в беседку вкатили столик под белой скатертью. На нём тесно стояли блюда с кусками окорока и свежими лепёшками, фруктами, яблочными крудлями, резаными варёными яйцами, пересыпанными зеленью и сладким перцем, кофейник, чашки и кувшинчик со сливками. Желудок свело.

– Пожалуйста, не стесняйся. На препараторах стоит Кьертания – мне не пристало жадничать…

Не дожидаясь, пока он договорит, я налила себе кофе, щедро плеснула в чашку сливок и принялась накладывать на тарелку яйца, окорок, зелень и лепёшки. Биркер наблюдал за мной с явным удовольствием.

– Есть особое очарование в девушках с окраины, – заметил он. – Когда поднимешься высоко, Сорта, смотри, не позволь никому убедить тебя в обратном.

– Ни в коем случае.

– Вот и славно. Сорта, Сорта… Как ты могла догадаться, я хотел порасспросить тебя об Эрике Строме.

– Как ты мог догадаться, я немногим смогу поделиться, – пробормотала я, вгрызаясь в окорок. – Я благодарна за твою помощь. Тогда я была в отчаянии. Ты знаешь, что мог поставить условия и мне пришлось бы их принять. Но ты этого не сделал.

– Справедливо. Я ведь и не требую ответов – так, хочу поболтать по-дружески. Не отвечай, если не хочешь.

– «Мудрому молчание скажет не меньше цветистых речей».

– «…Много больше цветистых речей». Во всяком случае, именно так было в переводе Гельстона. Мне вот любопытно, Сорта, у Эрика Строма такая богатая библиотека или это в Ильморе ты стала столь начитанной?

Я замерла, сделав вид, что прикидываю варианты.

– Думаю, на этот вопрос я не могу ответить.

Он рассмеялся.

– Неплохое начало… Сорта, твой ястреб стал играть неосторожно.

Я молчала, но, видимо, что-то такое промелькнуло в моём лице, что Биркер заговорил мягче.

– Бояться не нужно. Сегодня всё будет гладко.

– Да? – переспросила я быстро и тут же мысленно прокляла себя за эту поспешность.

Биркер рассмеялся.

– Да. Если бы дело зависело от моей прелестной мачехи, Стром отправился бы назад в Каделу, и на этот раз ни я, ни дьяволы, ни кто другой не сумел бы его вытащить. Но разговор ведёт мой отец… И если бы он не был так мягок, если бы не старался избегать обострения ситуации с препараторами, ему следовало бы поступить точно так же.

– Вот как?

– Именно так. Если бы твой рассудок не туманила преданность, ты бы и сама это признала. Эрик Стром опасен, Сорта. Для тех, кто его ненавидит, и ещё больше – для тех, кто любит. Его следовало бы устранить ради всеобщего блага ещё несколько ходов назад… Разумеется, так бы я рассуждал, будь я на месте отца. Дикого зверя нужно пристрелить или запереть, пока он не начал резать людей по ночам. Отец же до сих пор считает, что зверя можно прельстить ошейником побогаче.

– Если ты и в самом деле так думаешь, почему помог мне?

– Разве я говорил, что так думаю? Я лишь пытался поставить себя на место отца – и найти решение, которое было бы лучшим с точки зрения его позиции на полях.

«Ещё больше – для тех, кто любит».

Я подумала о погибших от руки Рорри отпрысках благородных диннов, о Рагне, о холодной, без кровинки в лице, Томмали, которой Стром говорил: «Ты должна взять себя в руки. Ты мне нужна». О себе и сёстрах.

Я та, кто любит Эрика Строма, – и Биркер, с его проницательностью, знает это наверняка или, по крайней мере, догадывается.

А потом я подумала о Кьерки – и его гибели в Стуже, подробностей которой мне не хотелось знать. Была ли Томмали права? Ослабил ли он – впервые – свою охотничью бдительность из-за того, что был слишком захвачен радостью, которую она после стольких лет бесплодных мечтаний наконец подарила ему?

Привязанность не только огромное счастье, но и огромная уязвимость – сейчас, сидя напротив Биркера Химмельна и подливая себе сливок недрогнувшей рукой, я ощущала это особенно остро.

– Что ж, хорошо, что твой отец мыслит по-другому.

– Для твоего ястреба – безусловно. Как и для тебя. И возможно, для меня тоже.

– Вот как? Но ты только что сказал, что Стром стал играть неосторожно…

– Да, сказал.

– …и что он опасен.

Биркер наклонился ближе ко мне, доверительно улыбнулся:

– Всё так, всё так. Но я не говорил, что мне это не нравится. Всё наоборот, Сорта. Мне очень нравятся опасные игроки. И чем неосторожнее они играют, тем больше мне нравятся. Таких куда труднее просчитать. Они вносят на поля куда больше хаоса – а я люблю хаос. Нет, Сорта, моё отношение к Эрику Строму определённо изменилось за последние дни.

– Потому что ты и сам стал играть иначе?

Я сказала это наудачу – вспомнив танец мотыльков на городских стенах, шепотки придворных у беседки, – но Биркер довольно улыбнулся.

– Возможно. Так или иначе, теперь я прошу тебя о дружеской услуге. Замолви за меня словечко своему ястребу. Я хочу побеседовать с ним – кто знает, вдруг мы сумеем пригодиться друг другу.

Я торопливо поднесла к губам чашку кофе, выигрывая время.

Если я заговорю с Эриком о Биркере, придётся рассказать о наших прошлых встречах, о роли Белого мотылька в его спасении из Каделы… После этого… будет ли Эрик верить мне, как прежде?

Биркер рассмеялся:

– Ах вот оно что! Боишься его разочаровать, потому что послушалась меня? Не рассказала ему о наших маленьких свиданиях? Забавно. Знаешь, я был уверен, что расскажешь – что сделаешь это много раньше. Ты с самого начала показалась мне такой… преданной ему. И так просто обманула его доверие? Только потому, что я попросил? Занятно.

Чашка в моих руках дрогнула, и я поставила её на стол.

– Я позабыла, чего именно ты хочешь. Попросить меня – не правда ли? Если так – придётся стараться лучше, Биркер Химмельн. Я не только «девушка из Ильмора», но и препаратор.

– Ну, ну. – Он примирительно покачал головой. – Не будем горячиться. Ты просто удивила меня, вот и всё. Я понимаю твоё затруднение. И не настаиваю на скорой встрече. Но ты подумай над моей просьбой, Сорта. Друзья среди препараторов… мне бы не помешали. – Он улыбнулся. – Хорошо, что один у меня уже есть, правда?

– Всего один?

Он рассмеялся.

– Кто знает? Не хочу, чтобы у кого-то были поводы ревновать. В моём положении друзьями не разбрасываются.

Биркер искал дружбы с препараторами – в то время как напряжение между ними и Химмельнами продолжало нарастать.

Кажется, придётся рассказать об этом Эрику, так или иначе.

– Уверена, многие будут рады руке дружбы, протянутой одним из Химмельнов, – осторожно сказала я. – Ты сам сказал, что пресветлая владетельница не слишком…

– Моя мачеха не слишком жалует препараторов, что да, то да, – перебил он, рассеянно поднимая мою чашку с недопитым кофе. – Какая нелепость, не правда ли? Злить тех, без кого не стоит Кьертания…

Я не стала напоминать, как Биркер сказал, что на месте отца давно устранил бы Эрика Строма, но, видимо, он угадал мои мысли.

– Те, кто меняет мир, и те, с кем потом приходится заключать сделки, – как правило, разные люди. Но, Сорта, разница между Кораделой и мной в том, что я с равным интересом отношусь и к тем и к другим.

Я лихорадочно думала, пока – благодарение эликсирам – лицо моё оставалось бесстрастным и спокойным.

Биркер Химмельн планирует переворот? И вот так спокойно намекает на это? Или дело вовсе не в этом – и ему известно что-то такое, чего пока не знает никто из нас?..

По большому счёту что такого он сказал? Ничего конкретного. Ничего, что поставило бы его под удар.

– Кажется, вы с мачехой не слишком ладите.

Я не надеялась, что это что-нибудь даст, но Биркер заговорил.

– Мачехе вообще нужно изрядно постараться, чтобы заслужить любовь ребёнка от первого брака, Сорта. – Он горько улыбнулся. – А она стала мне мачехой очень вскоре после гибели матери.

– Гибели, – повторила я.

Я ничего не знала о том, как именно умерла предыдущая владетельница. До первой встречи с Биркером я даже не помнила, что владетель был женат дважды.

– В старых газетах ты прочитаешь, что она скоропостижно скончалась вскоре после того, как подарила жизнь ещё одному наследнику Химмельнов, – сказал Биркер ровным голосом. – Странная хворь, так они писали… Ни её, ни младенца женского пола спасти не удалось.

«Ты прочитаешь…»

– Ты хочешь сказать, что на самом деле…

– Я всегда говорю только то, что хочу сказать. Ни больше ни меньше. Моя мать была чистокровной Химмельн, Сорта. Родственницей отца – достаточно близкой, чтобы результаты такой связи сказались… не лучшим образом. Так что у сторонников официальной версии есть простое и удобное объяснение. Просто ошибка… Корадела была способом исправить эту ошибку.

Химмельны нередко выбирали близкородственные браки. В этом не было ничего необычного; я читала, что кьертанская правящая династия – далеко не единственная, поступающая подобным образом.

– Пресветлая владетельница Корадела – не Химмельн?

– Очень далёкая ветвь. Достаточно далёкая, чтобы моя милая сестра оказалась средоточием всех совершенств, а меня самого можно было с чистой совестью убрать на дальнюю полку. – Поймав мой взгляд, Биркер улыбнулся. – О, не вздумай жалеть меня, Сорта. Мы с тобой оба знаем: по-настоящему крепко только дерево, познавшее зиму. Тепличный саженец погибнет от первого же ветерка.

И опять он сказал много, не сказав ничего, и махнул рукой, показывая: аудиенция окончена.

– Тебе пора. Подумай над тем, что я сказал, Сорта. Поверь, у нас с вами общие интересы.

– Общие интересы?

– Конечно. Ведь все мы – ты, я, твой ястреб Эрик Стром – печёмся о благе Кьертании, не правда ли?

Я поклонилась – а Биркер рассмеялся.

Слуга Биркера, не говоря ни слова, передал меня с рук на руки дворцовым стражам.

– Ваш ястреб ждёт. Следуйте за нами, госпожа.

Ничем не выдав облегчения, я повиновалась. Мы прошли через центр парка, где, заметный издалека по молочно-белому сиянию, вставал над аккуратно подстриженными деревьями столп Сердца Стужи, созданный когда-то дворцовыми препараторами во славу семейства Химмельн.

– Можем мы пройти там? – спросила я стражей. – Я хотела бы взглянуть.

Они переглянулись, после чего один из них, старший, кивнул:

– Конечно, госпожа.

Итак, Биркер был прав. Стром был на переговорах, и переговоры прошли успешно – иначе стражи говорили бы со мной совсем по-другому.

У Сердца Стужи, во время балов и празднеств притягивающего множество взглядов, сейчас было безлюдно. Однако я чувствовала присутствие стражей за спиной, пока всматривалась в движение неясных теней, вихрящихся в жемчужных глубинах.

Частица Стужи, пленённой, приручённой, прямо у ног владетелей… непредсказуемой, опасной Стужи. Я с трудом поборола желание протянуть к ней руку – защитное поле всё равно не дало бы мне приблизиться.

Бесплатный фрагмент закончился.