Читать книгу: «Хромоножка»
Оглавление
2
4
6
9
11
13
15
17
19
22
24
27
29
31
34
36
38
41
44
46
48
50
53
55
58
61
Часть 1
Федор поднял голову и мутным, ничего не видящим взглядом посмотрел на своих ребят.
Мальчишки стояли в ряд и глядели на папку. Никто не ревел. Отревелись, пока мамка долго и тяжело болела, отревелись, сидя три дня около покойницы в избе, отревелись на кладбище…
Сейчас ребятишки хотели есть и с надеждой смотрели на отца. Только он беспробудно пил уже третий день, не видя ничего вокруг. Выпивал из стакана не закусывая и валился на лавку, потом вставал, ходил во двор по нужде, снова пил и снова спал. Ребята тихонько передвигались по избе, почивали на холодной печи, благо, что уже вовсю бушевал апрель, и было не холодно. Бабка Ефросинья заносила пару раз в день вареную картошку да кринку молока. А однажды даже принесла краюху хлеба, тем и были сыты Ванька, Игнат, Петька и Семка — мал мала меньше.
На третий день после похорон бабка ткнула отца в плечо, тот только проснулся и сидел за столом, уронив голову на шершавую занозистую поверхность, давно стол не скоблили. Мать почти год без сил лежала.
— Ты, енто, Федька, вставай ужо, робяты-то голодныя! — проскрипела бабка. — Я жа ня могу их кормить усе время. Нету у мене столька-то.
Федор молча вытащил из кармана деньги и подал бабке Ефросинье со словами:
— На-ка вот, тетка Фрося! Прости мене, больша нету.
Бабка деньги взяла и придирчиво на них посмотрела:
— Так многа тута шибка, Федька!
Отец уставился на бабку Ефросинью, а потом перевел взгляд на ребят:
— Ванятка, а ну подь сюды! — прикрикнул он.
Самый старший, десятилетний Ваня подошел к отцу:
— Чаво, бать? — чуть испуганно спросил он.
— В город я подамси! Тама работу мене давеча предлагали. Да мать хворала, ня мог я, а чичас могу. Уеду, када вернуся — ня знай! А вы бабку слушайте, подсобляйте ей. Она вас покормить, а остальное самя! Понял ты мене? Остаешьси за старшего.
Ванька кивнул, непрошеные слезы навернулись на глаза ребенка, остальные мальчишки тоже захлюпали носами, не смея подойти к отцу без разрешения.
Бабка Фрося поджала губы и строго проговорила:
— Чаво жа ты совсема робят сиротишь? Мамки нету у их, таперича и батька сбегат? — то ли спросила, то ли сообщила бабка.
Отец схватился за грязную рубаху на груди и прорычал:
— Ох тяжко мне, тетка Фрося! Ох у груди, вот здеся, больна шибка! Ня могу я тута быть! Уеду! — он посмотрел на Ваньку, прижал его к себе. — Прямо чичас и уеду.
Тут и все ребята ринулись к отцу, прильнули к нему, кто куда успел, и уж заревели в голос.
Бабка трижды перекрестилась, повернувшись к иконе.
— Спаси Господя сиротинушек! Делай как знашь. Харчей куплю, наготовлю, больша ничаво ня смогу, — развернувшись к Федору, проговорила она.
— И на том благодарствую, — отец осторожно отодвинул от себя ревущую ребятню, встал и поклонился бабке.
— А вы ня рявите! — прикрикнул он на сыновей. — Ня брошу я вас! Приязжать у выходные буду. Слыхали мене? А ну цыц!
Ребята послушно затихли.
Федор посмотрел с тоской на почти пустую бутыль самогона, но остатки допивать не стал. Может, бабки устыдился, а может, и сам понял, что пить уже довольно. Надо жить дальше.
Мужик вышел во двор, ребята выскочили за ним, бабка Фрося, кряхтя и тихонько приговаривая: «Ах ты жа! Как жа енто!» — тоже вышла из избы.
Федор, ни разу не оглянувшись, ушел тяжелой походкой по дороге, ведущей на большак, а по нему в город.
Мальчишки еще долго стояли у калитки, до рези в глазах всматриваясь в фигуру отца, которая стала размером с букашку.
— Ну пойдемтя, робяты, я вас накормлю, чаво есть у мене, а потома у сельпо местя пойдем.
Так и стали жить: бабка кормила малышню, а они помогали ей в огороде, корову пасли, воду таскали. Даже младшему, трехлетнему Семке, работа была: он всюду как хвостик ходил за бабкой Фросей и без умолку болтал с ней на своем шепелявом ребячьем языке.
Бабка души не чаяла в ребятенке, да и во всех остальных тоже. Про отца мальчишки вспоминали каждый день:
— Када жа батя приедет? — обязательно спрашивал у бабки кто-нибудь из мальчишек или все сразу.
Бабка вздыхала и сообщала:
— А кто жа яво знат!
В ближайшие выходные Федор не приехал, деньги у бабки заканчивались, но у нее и в мыслях не было бросить пацанят голодными.
— Ничаво, как-нябудь! — приговаривала она и крестилась. — Месте легша.
Но в середине второй недели бабка занемогла и слегла.
Мальчишки перепугались и сгрудились около нее. Она попыталась было встать с кровати, но ничего у нее не вышло.
— Ванятка, — обратилась она к старшему слабым голосом, — чавой-то изба ходуном забегала вкруг мене. Ня стану я севодни. Тама картоха у печи, поешьте, а потома бяги у Сосновку, тама спросяшь Любаву-хромоножку. Усе сказывай ей без утайки, сестры моей покойницы дочка она. Волоки яе сюды, без яе нама никак. Усе понял? — спросила бабка.
Пацан кивнул, еле сдерживая слезы и предчувствуя беду.
— Ну чаво стоишь тада? Бяги ужо! — бабка перекрестила пацана.
До Сосновки Ванька почти все время бежал. Ему было очень страшно, как бы бабка не умерла, пока он бегает за хромоножкой. Имя бабкиной племянницы он тут же забыл, а вот, как она ее чудно назвала хромоножкой, запомнил.
Мамка тоже также неожиданно слегла и больше не встала. Правда, долго лежала, но мать была совсем молодая, а бабка — старая.
Прибежав в село, запыхавшийся Ванька увидел такого же мальца как сам.
— Эй, — обратился он к белобрысому пацану в коротких штанишках — Иде… — Ванька силился вспомнить имя, но не смог, и сказал то, что помнил, — иде хромоножка тута у вас живеть?
— Тама, — показал пацан рукой. Ванька увидел три избы рядком.
— Иде кочет верхи сидит. Видишь? Тама тетка Любаша живеть. А пошто она тебе? — полюбопытствовал пацан.
Но Ванька уже обрадовался и побежал к указанному дому. Точно! Бабка сестрину дочку Любавой называла.
Добежав до избы с петухом, он остановился. В огороде возилась тощая баба, она как-то странно стояла, подвязывая мохрастыми тряпками куст.
— Здоровеньки будьте! — поклонился Ваня. — Бабка Ифросиня привет шлеть.
Любава тепло улыбнулась и пошла навстречу к мальчишке странной заваливающейся вправо походкой. Ваня тут же понял, почему ее назвали хромоножкой: одна нога у нее была короче, чем другая.
— Давай в избу, накормлю тебе! — засуетилась Любаша. — Водицы испей. Ишть как запыхамшись весь. Либошто гналси за тобой кто?
Женщина с таким теплом и заботой взглянула на мальца, что тот почему-то вспомнил мамку. Она иной раз так глядела на Ваньку, когда уже болела, и приговаривала:
— Ня бросай братавьев-то. Никада ня бросай.
Ванька тогда не понимал, о чем это мать. Как же он может бросить своих братишек? Он и сейчас еще плохо понимал, что имела в виду мать.
Тем временем Люба подала кружку студеной водицы и быстро накрыла на стол.
— Поешь с дороги.
Но Ванька, хоть и очень хотел есть, замотал головой и взмолился:
— Тетка Люба, пойдем быстрее, а? Бабке Фросе совсема плохо. Да и братовья мои одне тама.
Люба стала собираться, приговаривая:
— Чичас, чичас. Да как жа енто? А сколь твоим братовьям-то?
— Игнат младша мене!
— А тебе сколь? — спросила Любава, пристально оглядев мальчишку.
— Мене десять ужо, стало быть Игнатке восемь, Петьке четыре, а Семке три. Все большия ужо! — заключил Ваня.
— Большия! — протянула Любаша и улыбнулась. — Ну што, пошли. Только быстро ня смогу, — предупредила она.
— Да понямши ужо, — вздохнул Ваня, еще раз искоса взглянув на уродливую ногу Любаши.
Но шла Люба на удивление достаточно быстро, Ванька думал, что будет медленнее.
Пока шли до деревни, Ваня все рассказал про себя, про братьев, про то, как мамка болела, и как умерла недавно. Как они втроем сильно плакали, а Семка ничего не понял, хотя не дурак, ты не думай, просто маленький еще. Также он поведал Любаше и про батю, и про то, как он пил сильно, и как бабка Фрося кормила их и кормит сейчас, а они ей помогают с огородом и с коровой.
— А папка бросил нас! — грустно сообщил мальчик, закончив рассказ.
— Чаво ты! — попыталась успокоить его Любаша, она время от времени утирала слезы, слушая рассказ Ванятки. — Папка ваш вернетси! Вот те крест! — добавила она так твердо, будто знала их отца с рождения. — Яму просто тяжко!
Люба погладила мальчишку по светлым волосам, и он, привычный к ласке матери, прильнул к ней. Люба остановилась, прижала мальчика к себе. Ванька поднял на нее глаза и спросил:
— А ты ня брешешь?
Любаша покачала головой и еще раз сказала:
— Вот те крест!
Часть 2
Мальчишки сидели в ряд на лавке испуганные и почему-то чумазые. Бабка Фрося тихо лежала на кровати. Ванька подскочил к ней с криком:
— Бабка Фросинья, я Любаву твою привел. Бабка Фрося, открой глазья-то!
— Чаво разоралси? — беззлобно спросила бабка, открыв глаза. — Ишть оголтелый!
— Я думал, преставилась ты! — Ванька заплакал.
— Ишть чаво удумал! Преставилась! — бабка Фрося свернула фигу.
Ванька рассмеялся и утер слезы. Притихшие было братья тоже заулыбались, они внимательно рассматривали Любашу.
— Здоровеньки будьте, тетя! — поклонилась Любаша. — Чаво с вами?
Люба наклонилась и обняла тетушку, та ей что-то шепнула на ухо.
— Идитя к сябе, — сказала Любаша Ваньке. — Я потома к вам приду.
Ваня понял, что бабка хочет в туалет, шутка ли: весь день лежала.
— Айда у хату! — позвал он братьев.
Те, озираясь на Любашу, гурьбой двинулись в сени. Люба успела каждого из них погладить по голове.
— Идитя! — еще раз сказала она. — Я чичас тута управлюся с теткой Фросей и к вама приду! — пообещала она.
Ванька коротко кивнул и сказал:
— Ежеля чаво надо, скажи, я усе сделаю.
Люба тепло улыбнулась и потрепала Ваньку за волосы.
Ваня снова вспомнил мать, она всегда находила время приласкать их и батю, хотя работы в избе и на огороде было очень много. Гораздо позднее, став взрослым и вспоминая детство, Иван поймет: мать знала, что скоро умрет.
Ребята зашли в свою хату и стали обсуждать тетку Любашу.
— А чаво она прыгат усе время? — спросил Игнат.
— Нога у ей больная, — объяснил Ванька.
— А она к нама придеть? — заглядывая старшему брату в глаза, спросил Семка.
— Придеть! — твердо ответил Ваня. — Раз обещалася, значат, придеть.
Братья чувствовали одно и то же: им пришлась по душе тетка Любаша в первые же минуты, как они ее увидели. Хотя была она неказиста, мать-то у них была высокая да красивая. Но ведь не в росте и красоте дело. Любава принесла с собой в избу тепло и тихую радость, и всем сразу стало ясно, что теперь все снова будет хорошо. Хотя и с бабкой Ефросиньей было не плохо, но с Любавой станет еще лучше.
Тем временем в избе бабки Ефросиньи Любаша помогла подняться своей приболевшей тетушке, посадила ее на ведро, умыла, выложила из своего узла нехитрую снедь: немного хлеба, сала, соленые огурцы, — накормила бабку.
— Ты, енто, — жуя беззубым ртом хлеб, начала разговор бабка Фрося, — робятам настряпай чавой-то. Голодныя оне! С утра ня емши.
Любаша улыбнулась:
— А как жа! Чичас тебе усе налажу и пойду к им.
— Ты, енто, — снова привлекла внимание Любани старушка, — с имя поласковей, батька ихней у город подалси, но вернетси, робят ня бросить. Справный мужик. Дак ни одна баба сюравно за ево не пойдеть. Ишть четверо робят!
Бабка покачала головой и продолжила рассуждать вслух:
— У Стешки, у самой троя! Куды ж ишшо? У Дуньки тожа четверо! Восема ртов! — бабка отодвинула миску. — Подсоби мене и иди до их.
Бабка перекрестилась, Любаша тоже. Она помогла бабке улечься, и пошла к ребятам.
В голове у женщины крутились разные мысли. Жена у Федора умерла, сыновей четверо, в доме нужна хозяйка и мать детям. Мальчишки ей понравились, она любила детей. Любаша видела, что и они не остались к ней равнодушны. Подходя к избе, она смахнула слезу: неужто пришло ее женское счастье? Хотя она хорошо понимала, что бабка Фрося ее просто утешала, обманывая и обманываясь. Времена стояли такие лютые, что мужиков бабы жаловали любых: с детьми, без ног, без рук. Война забрала всех, а кого вернула, тех быстро бабы привечали. Так что и Дунька, и Стешка с удовольствием примут многодетного Федора и с удовольствием родят еще от него.
Любава была самой последней, восьмой дочерью в семье деревенского кузнеца Прохора. Роды у матери были тяжелые, повитуха не справилась: ножку малышке повредила, а матери жизнь так и вообще не смогла сохранить. Прохор едва взглянул на дочку, а повитуха сказала виновато:
— Ня выкормить тебе яе! Забяру?
— А мене чаво с ей делать? — махнул рукой кузнец, чуть не плача. — Бяри, ежеля нада. Смотреть яе некому серавно.
Повитуха, замотав в свой платок орущую девчонку, вышла из избы и пошла в Сосновку, там вчера она принимала роды у Нюры, да умер ребеночек. Вот и принесла ей повитуха отраду. Нюрка вся горела, молока много, а сосать некому. Приложили к груди малышку, она мигом замолчала, жадно схватив розовый сосок. Нюра громко вскрикнула от боли, посмотрела на причмокивающего ребенка и спросила у повитухи:
— Парень али девка?
— Помощницу тебе принясла.
— Любушка моя! — ласково прошептала Нюра.
Нюра и была сестрой Ефросиньи. Вырастили они с мужем Силантием девчонку как свою, родную, родив потом еще всего одного пацана. Но Любаша всегда знала, что ее родная мамка умерла, родив ее, а отец, растерявшись от горя, отдал народившуюся Любу повитухе. Кузнеца Прохора она видела лишь однажды на ярмарке, он косо взглянул на нее и отвернулся. Любаша задрожала всем телом, поняв, что это ее отец, и спряталась за Силантия.
Своих родных братьев и сестер Любаша тоже, наверное, видела, только она не знала, что они ее родные.
Мачеху она звала мамой, а ее мужа Силантия — тятя.
Нюра умерла рано, совсем молодой, надорвалась, подняв больного теленка, пролежала дня три на печи и тихонько отошла.
Брат подался в город, а отец женился снова на вдовой бабе и ушел в ее хату. Так Любаша осталась совсем одна. Иногда ходила в гости к отцу и к тетке, Фрося и сама к ней приходила.
Федора, соседа тетки, Люба помнила, жену его, покойницу Марью, тоже.
«Ладный мужик, повязло бабе!» — позавидовала она тогда его жене, а вон как все вышло. Теперь этот мужик — вдовец. А дети — сироты.
«При живой матери, без отца — дети наполовину сироты, — говаривала ее мать Нюра. — А вот ежеля без матери при живом отце, то полные сироты».
Ни один парень не смотрел в сторону Любаши, хотя девка была ничего: глаза синие, волосы длинные, густые, кудрявые, лицо белое. Да кому она нужна, хромоножка, когда здоровых да сильных девчат — пруд пруди, не запрудишь!
— Ежеля был ба такой жа как ты без ноги али без руки, — беззлобно говорила Нюра и качала головой.
Но таких до войны не было.
— Цыц, — покрикивал на нее Силантий. — А ты, Любаня, ня слушай яе, можат, какой вдовец будеть!
Любава очень любила отца, души в нем не чаяла, и он платил ей тем же.
«Вот, тятя, можат, и сбылись ваши слова!» — мысленно обращалась к Силантию Люба.
Зайдя в избу к мальчишкам, она перекрестилась, взглянув на Красный угол.
— Ну, чаво носы повесили? — обратилась она к ребятне. — А ну давайте-ка! Делов много.
Любаша принялась скоблить, чистить да стряпать.
К вечеру обе избы, бабкина и Федора, сияли чистотой, мальчишки тоже были вымыты и переодеты, все белье перестирано, еды наготовлено.
Ночевать Люба ушла к бабке, перекрестив всех ребят.
Засыпая, Ванька просил у Господа:
«Боженька, сделай так, штоба батька приехал и полюбил тетку Любаву, да женился на ей!»
Часть 3
Так мирно потекла жизнь. Мальчишки льнули к Любаше, а она находила для каждого из них доброе слово.
Правда, с едой было плоховато. В основном пили молоко да ели картошку из погреба бабки Фроси. Еще у нее было сало и рыба вяленая. На сале Любаша варила вкусную похлебку.
Как-то с вечера она сказала Ване:
— Завтре уйду я… — не успела женщина договорить, как увидела жуткий испуг, промелькнувший в глазах у мальчонки.
Быстро добавила:
— К вечере вернуси. У Сосновку схожу, нада мене.
— Возьми мене с собой, — стал просить Ваня.
Ему стало страшно, что Любаша устала с ними и не вернется. Бабка почти выздоровела, она уже передвигалась по избе и выходила на двор.
— Нет! — отказала Люба, — тута будь, я приду скоро.
— Ня брешешь? — спросил Ваня замирая.
Люба покачала головой.
— Ня бряшу, вот те крест.
Он с тревогой в маленьком сердечке проводил Любу до околицы, хотел спросить, почему она уходит с туго набитым узлом, если обещала вернуться, но не стал. Разве остановишь человека вопросами? Еще мать говорила: «Слова лишние тама, иде ужо усе ряшено. Никаво никада ня уговаривай».
Весь день глаза у Ваньки были на мокром месте. Братья все время спрашивали про Любу, особенно самый младший Семка.
— Ня знай, — коротко отвечал он на все вопросы, потому что, когда он сам спросил у бабки Фроси, она так же коротко ответила ему:
— Ня знай.
Любаша пришла очень поздно, малышня уже спала, а Ванька ждал, он надеялся, что Люба придет. Когда он увидел ее издалека, нагруженную двумя узлами, тяжело припадающую на больную ногу, то кинулся к ней со словами:
— Сказывал жа, с собой возьми. Куды жа таки носяшь узлы чижолые!
Люба устало улыбнулась и обняла Ваньку, он уткнулся ей в грудь и тихо заплакал.
— Ня бросишь нас? — спросил сквозь слезы.
— Ня брошу, — ответила Люба и поцеловала мальчика в светлые волосенки.
— Божися! — потребовал Ваня.
— Вот те крест! — Люба размашисто перекрестилась.
Взяв узлы у Любаши, Ваня подался немного вперед. Это потому, что не хотел, чтобы она видела его слезы. Мальчишка стремился казаться старше, быть настоящим сильным мужиком, во всем помогать Любаве, чтобы ей было не так трудно, и она не ушла от них. Бабку Фросю он тоже любил, но бабка всегда рядом, никуда не денется, даже если очень захочет, а Любава может уйти.
На днях она спросила как бы между прочим:
— А батька-то ваш ня злой?
— Ух, какой злой быват! — тут же ответил Игнат. — Как даст затрешшину, так и лятишь на двор.
Ванька строго посмотрел на брата, и тот мигом прикусил язык.
— Но мамку он никада ня бил, — тут же добавил Ваня.
— Так мамка ваша хворая была, — вздохнула Люба. — Потому и ня бил. Жалел, видать.
— Так и ты хворая! — выпалил Ванька и тут же сообразил, что не то болтанул. — А ну геть отседа!
Заорал он на малышню с досады, чтобы как-то сгладить неловкость:
— В огороде ня убрано. Уши развесяли.
Люба лишь улыбнулась, но вида не показала, что поняла, будто Ваня не то сказал. Младшие слушались Ваню почти так же как отца. Они испуганно мигом высыпались на улицу.
Когда зашли в дом, и мальчонка хотел бросить узлы на пол, Любаня торопливо подхватила их у него и поставила на лавку:
— Чаво ты! Мука тама.
Ванька уважительно посмотрел на Любашу и виновато проговорил:
— А я думал, што убегла ты от нас.
— Я муки на сало да рыбу сменяла у сябя у Сосновке! У наших нету ужо сала ни у каво, а рыбы и отродясь ня бывало. Ня ходють наши на реку. Испужались давно, и не ходють, — почти шепотом сказала Люба.
Ванька вытаращил глаза:
— А чаво испужались? Расскажи мене.
— Как-нябудь, — обещала Люба. — Полезай к братовьям, спать нада ужо.
Ванька решил не спорить, кивнул и залез на печь.
Рано утром Любаша испекла каравай в бабкиной печи. Ребята, давно не евшие хлеба, радостно умяли по два куска с молоком. Они облепили Любу и, ласково ее обнимая, благодарили. Она млела от счастья, прижимая ребятишек к себе и поглаживая их по худеньким спинкам.
Так пролетело много времени, никто не считал сколько. Как-то Любаша развешивала постиранное ребячье да Фросино белье и вдруг услышала мужской окрик:
— Чаво это? Кто енто у нас?
Любаня испуганно выглянула из-под развешенной на веревке Ванькиной рубашонки — во дворе стоял Федор, к нему жалась красивая баба в длинной темно-синей добротной юбке и в цветастой кофте, ладно облегающей ее большую грудь.
— Здравия вам, — поклонилась Люба, — это я, Любой мене кличуть, тетки Фросиньи племянница. Занемогла она шибко, вот я и хозяйничаю тута: у вас да у нее.
— А-а-а, — мрачно протянул Федор, — ня нужны таперича хозяйки, свою привел. Так что ты… енто… как тебе говоришь кличуть-то? Запамятовал!
— Любою, — сквозь непрошеные слезы еле слышно повторила Любаша.
Федор не услышал, махнул рукой:
— Иди к Фросинье, я позжа зайду к ей. И слышь-ко!
Любава с готовностью и надеждой глянула на него. Хотя какие уж надежды!
Мужик поклонился:
— Благодарствую! Где ребятня-то моя?
— Так на речке карасей ловят. Карась пошел: варим, парим, вялим. Ох и вкуснай! Да я вам чичас…
Молчавшая все это время баба вдруг встрепенулась:
— Федюня, а пущай останется! Ну что нам, тарелку супа, что ли, жалко? Ты глянь на ее!
Ту только Федор заметил неестественное положение, в котором стояла Люба. Она словно бы завалилась на один бок.
— Бабка Фросинья ужо здорова. Я уйду нынче у Сосновку, свой муж да дети поджидат. Некада мене тута с вами.
Люба развернулась и пошла своей скачущей походкой к дому Фроси, горячие слезы обиды обожгли щеки.
Федькина баба внимательно посмотрела вслед Любаве да так и прыснула в кулачок.
— Тебя иде так покалечили-то? — крикнула она.
Люба остановилась и хотела ответить, но передумала, потому что была доброй и покладистой. Не было у нее той язвительности, что гадко брызнула из Федькиной бабы.
— Айда на речку с моими робятами знакомиться, — позвал Федор.
— Ой, Федюня, сам иди. Устамши я, тута посижу.
— Ну смотри, — проговорил Федор с ноткой недовольства и направился на реку.
Между тем Люба, войдя в сени бабки Фроси, уже не сдерживала плач, который превратился в глухие рыдания.
— Свят, свят! Чегой-то? — перекрестилась бабка, — либошто кто помер?
Люба мотнула головой и еле вымолвила:
— Федор домой прибыл.
— И чегой реветь? Али он без головы явилси?
— С бабой он. Красивая, грудастая, кофта цветна на ей, у мене отродясь такой ня бывало, — продолжала реветь Люба.
— А-а-а-а, вон чаво! С бабой. Красивая, говоришь. Ну, енто, мы ишшо поглядим. Красивые-то оне сама знашь. Пошто им робята чужия? Има и своих ня нада!
— Ой, тетка Фросинья! Люблю я их. Как жа таперича жить-та?! Уходить жа нада!
— Как жила, так и будяшь. Чаво реветь-та?
— Выгнал он ишть мене. Иди, говорит, я хозяйку привел.
— А ну-ка, пойду гляну на ту хозяйку. Чаво за бабу привез. Городская либошто?
Люба скорбно покачала головой:
— Ня знай.
Бабка Фрося вышла из хаты и пошла во двор к соседу. Там, вольготно рассевшись на скамейке, подставляла свое лицо солнцу незнакомая баба.
Окинув взглядом пришлую, Фрося поняла, что деревенская, но пытается это скрывать. А Фросю не проведешь на мякине.
— Здоровеньки быть вам! — приветствовала Фрося.
Женщина медленно повернула к бабке свое лицо и, не встав со скамейки, ответила:
— Слава Богу, живы! И вам того же!
Бабка хмыкнула и подумала, что вроде девка справная, здороваться умеет, но почему не встала? Может хворая?
— А я тетка Фросинья. С робятами Федиными сидела вот, да Любава нам подсобляла.
— Да видали уж, — хмыкнула женщина. — Она чего ж у вас хромая-то?
— А тебе пошто енто надо?
Пришлая как-то сразу показалась Ефросинье и некрасивой, и злой, и не такой ладной.
— Ты Федору кто будяшь?
— Жена, — выпалила пришлая. — Уж месяц как живем. Уговорил он мене в деревню. Да я страсть , как опять не хочу в говне-то возиться.
Часть 4
А Федор тем временем почти бегом побежал на речку, только сейчас мужик понял, что страсть как соскучился по ребятне. Не было и дня, чтобы он не вспомнил сыновей. Особенно скучал по Семке, последышу. Мария будто чувствовала, что добром эта беременность не кончится, и не хотела рожать Сему.
— Федя, схожу до Макарьевны… — обмолвилась она мужу, намекая, что хочет избавиться от бремени.
— А от енто видела?! — и муж покрутил огромным кулачищем перед носом у Марьи. — Мотри у мене!
Мария родила сына, но стала чахнуть и через три года угасла совсем.
«Лишь ба ня было никаво на реке! Чтоба хочь обняться с робятами моими, никаво ня пужаясь. Игнат, Ванька, Семка, Петька», — Федор улыбался, думая о своих пацанах.
Сыновей он увидел издалека и удовлетворенно отметил, что они, как он и хотел, одни на берегу. Видно, мужики в колхозе заняты да в артели. Мальчишки удили рыбу, и даже у малого была удочка. Подойдя поближе, Федор затаился за кустами, чтобы послушать со стороны разговоры пацанят.
— Исть больно охота. Чаво севодни тетка Люба-то стряпать будят? Вань, знашь ли нет? — спросил у старшего Игнат.
— А я почем знаю. Можат, похлебку сварить из вчярашней рыбы.
— Да не, — вмешался Петька, — она жа яе вялить будять.
— Каво? Похлебку? — спросил Игнат, и все покатились со смеху.
Федор тоже тихонько рассмеялся. В душе у него разлилось тепло, он снова вспомнил свою покойную жену. Игнат был шибко на нее похож.
— Да не, рыбу! — беззлобно замахал на братьев руками Петя.
— Значат, картоха будять с хлебом: каравай-то вчерась пякла. Молока бабка Фрося дасть. Ох, скусна.
— Так и я вама ишшо гостинцев привез! — вышел Федор из укрытия, и тут же все четверо сорванцов на нем повисли с криками радости.
— От, пострелята мои, выросли-то как! Семка, ты ужо Петьку догоняшь скора.
— Батька, тятя, батя!
— радостно орали пацаны. — Заждалися мы тебе!
Федор от переизбытка чувств, чтобы не расплакаться перед сыновьями, подкинул несколько раз Семку, затем, поставив его на землю, махнул рукой в сторону дома:
— А ну, айдате домой. Я вам тама мамку привез.
— Мамку? — глаза пацанов от удивления распахнулись. Мальчишки замерли на секунду, не понимая, что говорит отец.
— Мамка, мамка моя вернулась, — стал истошно орать Сема и кинулся бежать в деревню быстрее всех.
Остальные пацаны, выйдя из оцепенения, побросав удочки и рыбу, кинулись за ним.
Ванька обогнал Сему и бежал впереди всех. Слезы застилали глаза ребенка, сердце бешено колотилось, и он думал: «Как жа так? Ишть я сам видал, как закопали мамку. Как жа так?»
Когда ребята с запыхавшимся отцом забежали во двор, навстречу им поднялась незнакомая тетка. Она жмурилась от солнца и улыбалась.
— Вота, — еле проговорил отец, а чуть отдышавшись добавил, —мамка ваша таперича.
Братья остановились как вкопанные. Первым громко обиженно и безутешно разревелся Сема:
— Мамка иде моя? Ты обещалси. Мамка иде? — повторял ребенок.
Петька и Игнат не могли долго сдерживаться и тоже расплакались. Ванька приказал себе не выпускать ни одной слезы. Еще чего! Пусть батя видит, что он уже совсем большой. Мужик! Он же его за старшего оставлял.
Ванька понял, что чудес не бывает, и батя просто привез из города тетку, с которой хочет жить дальше. Он не раз слышал, как бабка Фросинья говорила Любаве, что Федору нужна баба, жить дальше. Ваня думал, что Люба и есть та баба, но сейчас мальчонка понимал, что ошибался.
— Бать, а у нас уже есть мамка! — сообщил Ванька тихо и внутренне сжался, ожидая, что батя сейчас отвесит ему хорошего подзатыльника.
Пацаны в страхе прижались друг к дружке. Все понимали, что сейчас Ваньке достанется. Федор грозно посмотрел на него, а это не сулило ничего доброго.
— Мамку вама могу только я выбрать. Ишть чаво удумал, стервец. Мамка у их есть! У вас, можат, и есть, да ишть она мене ня жена. А Лизавета — жена мене. ПонЯли? Аль нет?
Успокоившийся было Семка снова разревелся, уткнувшись Ваньке в живот. Худенькие плечики ребенка вздрагивали, Ваня гладил братишку по головке и приговаривал:
— Ну будять реветь-то, будять.
Лизавета стояла растерянная молча. Она испуганно наблюдала эту картину, теребя пуговки своей блузки.
— Федь, ты подарки-то достань! — вдруг подала она голос.
Федор с благодарностью глянул на нее и подался к узлу, который стоял на скамейке.
— Вот вама, вот!
Он достал черный картуз и подозвал к себе Ваньку.
Тот нехотя подошел к отцу и взял подарок:
— Благодарствую! — проговорил тихо и отошел, не проявляя никакой радости.
— Ты примерь хочь! — вскрикнул отец.
Он вытаскивал из узла подарки и сладости, когда услышал голос тетки Фросиньи:
— Здоров будь, Федя!
Мужик развернулся к бабке Фросе, вскочил, поклонился.
— Благодарствую, тетка Фросинья! Должок с мене!
Он залез в узел и достал муслиновый яркий платок, преподнес бабке. Та охнула, засияла и взяла подношение.
— Дак если ба ня Любка и вовек нама ня выжить. Хворала я, Федя, да шибко долга. Ванятка у Сосновку бегал, плямянница моя смотрела нас, усе она делала, усе на ей было. И робяты привыкли к ей. Ты, Федя…
— Тетка Фросинья, да видал я Любаву твою. Чаво жа мене жениться, штоль, на ей в благодарность? Ну я жа яе ня просил. Тебе просил, а яе нет. Тебе подсобляла она. Ну и хорошо. Чаво ты, тетка Фрося? Сама ишть понимашь, чаво говоришь-то?
Бабка надела новый платок поверх того, что был у нее на голове, завязала потуже и, ни слова не говоря, отправилась в свою избу.
— Ну давайте у хату, — позвал своих пацанов Федор, мрачно глядя вслед удалившейся бабке Фросе, — вечерять будем.
Потом сурово глянул на Лизу:
— Лизавета, ты чаво встала как ня родная? Давай заходь, жрать давай. Хозяйствуй, таперича ты тута хозяйка.
Лиза как-то недобро посмотрела на Федора, но в хату зашла. Ребятня невесело потянулась за ней.
_______
— Ну чаво там? — беспокойно спросила Любаша.
Бабка махнула рукой:
— Ничаво хорошева. Домой ступай завтре.
Слезы вмиг набежали на глаза Любы, и она прошептала:
— С пацанятами попрощеваться бы!
— Завтре, усе завтре. Севодни Федька ужо злой да набычаный как сыч на болоте. Давай-ка тебе поклажу собирать. Рыбы вон скольки насохло. Бяри давай! Ваши жа с ентих пор так и не ходють к ряке-то?
— Ня ходють, — подтвердила Люба, все еще плача, и принялась складывать свой нехитрый скарб в узел. — Ох и недобрая баба та, худо ребятишкам с ей будять!
Любаша скорбно покачала головой и утерла слезы.
— Хочь ба голодныя ня сиделя, и то ладна! Тетя, ты ужо подкармливай их.
Ефросинья покачала головой, заплакала, обняла племянницу:
— Сердешная ты моя! И я думала, чай шастье твое пряшло. Ан нет! Прости ты мене!
— Да за што жа, тетя?
— Захворала так някстати! Ты ба и ня знала ничаво: жила ба дальша как раньша.
— Ня прощать мене вас нада, а у ноги падать да благодарить. Енти дни быля самые щастливые у моей жизни! Усю жизню помнять буду!
Часть 5
А в избе Федора шли приготовления к ужину. Да только не новая Федина жена на стол собирала, а Ванятка с Игнашкой. Ребята нехотя поставили на стол кулеш в чугунке, приготовленный Любавой, большими ломтями нарезали хлеб, испеченный ею же, поставили плошку с сахаром, разложили ложки, начищенные до блеска.
Лизавета брезгливо смотрела на это действо, понимая, что уже завтра Федор заставит ее готовить на всю эту ораву, убирать за ними и стирать. Вон сколько барахла развешено во дворе! Шутка ли: четверо пацанов! Хотя откуда в такой нищете много одежды? Поди, по одной рубахе у каждого.
Ну зачем он прогнал эту хромоногую? Пусть бы она продолжала готовить и убирать. Тем более, что она, кажется, расстроилась, когда Федор ее выгнал. И мужа у нее никакого нет и никогда не было, врет она все! А у Лизаветы Феденька уже четвертый. До него был Егорка. Эх, хороший мужик, получше Федьки! Связался олух с дурной компанией, ну и пырнули ножичком в тихом переулочке: как потом слышала Лиза, вроде стащил он у кого-то что-то или не поделился. Да и шут с ним. Лиза не печалилась ни единого дня и траур не носила. С чего бы? Жизнь-то, она короткая, несется как телега по ухабам: то вверх подбросит, то вниз кинет, а то и вовсе выкинет. Стоит ли обращать внимание на всякие происшествия?
Федора она сразу приметила, он в трактир пришел, где она подавальщицей подрядилась. Как Егорка помер, так жить не на что стало. Вот и пришлось податься! Да только Федя молодец, сразу ее оттуда забрал и дома сидеть наказал. Деньги исправно носил, Лиза снова стала хорошо жить, а через три месяца вдруг заскучал и в деревню свою засобирался.
Как только Лиза его ни уговаривала и ни ублажала, но он уперся как осел. В деревню надо — бубнил каждый день.
Нет, Лизавета никак не могла снова без мужика остаться. А на горизонте никого не было. Да и кто появится, коль дома целыми днями сидеть. Опять подавальщицей идти? Ни за что она не хотела возвращаться в постылый грязный дурнопахнущий трактир, поэтому поехала с Федором.
«Ня хотела подавальщицей, а кто я здеся буду? — с грустью окинув ребят взглядом, подумала Лиза. — И ня токма подавальщица, а ишшо и кухарка, прачка, уборщица! Усе сразу. Эх, хорошо он мене провел!»
Федор, словно поняв, о чем думала Лиза, сказал:
— Лиз, ты енто… ня боись! Робяты — хорошия у мене. Мотри: усе самя делають и тебе помогать стануть. Я прикажу, и будуть. Не боись, Лизок. А я ужо тебе на печи-то как любить буду!
Федор обнял Лизу и, не смущаясь сыновей, помял ей грудь. Лиза откинула его руку и прошипела:
— Ня боюсь я ничаво. А ты ручишша-то свои ослобони. Чаво лезешь? Ишшо давай прямо чичас вот хочь на ентом столе…
— Дура ты, Лизка, у мене! — прогундосил Федор, но руки от груди убрал.
«Енто тебе так токма кажется, што у тебе! Я ня у каво! Я сама по себе!» — мысленно ответила ему Лиза
Ваня исподлобья наблюдал за отцом и мачехой. Он вспомнил, как бабка Фросинья рассказывала про какую-то деревенскую девчонку и про ее мачеху, которую привел отец, а Ваня спросил тогда:
— Бабка Фросинья, а кто енто — мачаха?
— А енто, санок, такая зараза, которая как змеюка подколодная в дом влезет и не вылезет взад-то. Усех перекусат и пережалить. От так, Ванятка.
На утро ребята всей гурьбой пришли к бабке Фросе. Завидев Любашу, они кинулись к ней.
— Ня уходи! — попросил Ваня. — Ты обещалась, што ня бросишь нас никада. Живи у бабки Фроси! Чаво тебе у Сосновке делать?
— Нельзя, Ваня. Чаво я тута глазья твоему отцу мозолять буду? До хаты пойду своей. Тама у мене огород ужо завял давно… — Люба погладила всех по головушкам, смахнула слезу.
— Я с тобой уйду! — твердо сказал Ваня.
— Чавой-то? — испугалась Люба. — Господь с тобой. А ну-кося, вспомни, чаво мать-покойница сказывала? Ня бросать братавьев-то.
— Так мы усе до тебе пойдем.
Люба покачала головой.
— Негоже, Ваня. Батька он ваш. Понимашь? А я някто.
— Ты таперича мамка наша.
Люба вздрогнула, порывисто обняла Ваню.
— Ну ладно, робяты! — она встала. — Пойду я, пора мене.
Семка начал реветь и хвататься за подол Любиной юбки.
— Семушка, я приду как-нябудь. На Рожество Прясвятой Богородицы приду. Обещаюсь.
— Ня брешешь?
— Вот те крест, — улыбнулась Люба.
— А када Рожество ейное?
— Месяца два, однако, — бабка Фросинья утерла слезы, приласкала мальчишку и размашисто перекрестилась.
— Долга, как долга ждать-то! — закручинился Ваня, а вслед за ним и все пацаны.
Любашу провожали вместе до околицы. Федор видел, как они всей гурьбой ушли с ней. Он разозлился, хотел выскочить и не пускать, но Лизавета остановила его:
— Пущай сходят! Чаво такова? А ня разрешишь — озлобятся. Пущай.
Федор послушался Лизу, услышав в ее совете бабью мудрость. Ну вроде как привыкли его пацаны к этой хромоногой Любаве, пусть пойдут, все равно ж вернутся.
— Ну ты, енто, Лизка, чаво опять вырядилась-то? Сымай ужо юбку свою, а то вмиг изгваздаешь: работы шибко много у тебе. Огород, стряпать нада, хату прябрать, хочь и чисто тута.
Федор огляделся и удовлетворенно отметил идеальную чистоту в избе.
— Дак тута тебе и делать нечаво. Ишть хромоножка усе сделала. Только што стряпать надоть.
— А есть из чаво стряпать-то? — недовольно спросила Лиза. Было понятно, что ей неохота ничего делать.
— Ня знай, — пожал плечами Федор. — Чичас явятся, у Ванятки и спросим.
Но мальчишки не спешили домой, они всей гурьбой пошли на берег, там у них были припасены удочки и котелок, иногда Любаша приходила к ним на речку и варила уху из только что выловленной рыбы. Женщина обычно приносила с собой хлеб, зеленый лук, картошку. Ох и вкусная же была та уха! Сначала все дружно ели, а потом Любаша рассказывала им интересные истории, мальчишки слушали ее, открыв рты, так им было интересно слушать то ли сказки, то ли легенды. И откуда она их знала? Как-то Игнат спросил у нее:
— Ты откуда их знашь? Сама, что ли, придумывашь?
Люба не ответила, рассмеялась и спросила:
— Нравитси?
Игнаша смутился и ответил:
— Сама знашь, што нравитси!
Если Любава была занята по хозяйству, то уху из первой выловленной рыбки варил Ваня. У него тоже вкусно получалось.
Проводив Любашу, загрустившие ребята решили провести время на берегу. Домой совсем не хотелось из-за тетки Лизы. Люба сразу стала своей, родной, а эта не станет никогда. Мальчишки не говорили это вслух, но каждый из них испытывал именно это.
— Будем здеся все дни проводить, — сказал Ванька.
— Так енто пока тяплынь, а потома, как полетят белы мухи? — с тоской спросил Игнат.
— А тама поглядим!
Ваня и сам не знал, как все сложится, но находиться в доме с чужой теткой, которая ему, да и братьям, вовсе не понравилась, не хотелось.
Тщетно прождав пацанов, Федор стал сам шарить по полкам в поисках харчей: не густо. Нашел немного муки, крупы, картошки. Вот чего было вдоволь — так это вяленой рыбы. Но Лиза, увидев ее, недовольно скривилась и даже закрыла нос ладошкой.
— Ты чаво это? Ня деревенская, штоль? Пойду-ка я у сельпо, куплю чаво-нябудь да поишшу пацанят. Вот жа пострелята: ушли и нету. Ну ничаво, как к хромоножке той прявыкли, так таперича и к тебе привыкнуть. Ты поласковей с ими-то!
Лиза кивнула, не желая спорить с Федором, а сама подумала: не очень-то будешь ласкова с теми, кто тебе такой неласковый прием оказал.
Часть 6
Федор направился в магазин, деньги у него были, купил кое-каких продуктов на первое время. Да особо-то брать нечего было: крупы да соли приобрел, масла постного, сахару кускового. Сможет ли Лизка приготовить из этого? В городе побогаче набор был. Надо бы мыло и спички, которые он привез с собой, выменять у тетки Фросиньи на молоко и картошку.
Федор заволновался: «Совсема у хате харчей нет. Как тут без меня жили пацанята, чаво ели?» — он вспомнил, что мальчишки вроде как не исхудали даже, а наоборот, подросли.
Выйдя из сельпо, он живо смекнул, что ребятишки, скорее всего, на речку побежали, больше некуда. Мужик двинулся на берег искать своих пацанов. Решил отправиться на то же место, где нашел их вчера.
Семка и Петька сидели около костра, Ванятка деловито помешивал ложкой в котелке, Игната не было видно. Наверное, он где-то в осоке продолжал рыбачить.
— Ванятка, — обратился Федор к сыну, неслышно подойдя сзади.
От неожиданности все мальчишки вздрогнули и повернулись на голос отца.
— У мене крупа есть, возьми брось у котел, погушше будят ушица. Чаво наловили? Карасей? Ну-ка, дайте мене удочку тожа, — Федор, не дожидаясь ответов, сыпал вопросами.
Мальчишки остолбенели в растерянности.
— Ну чаво притихли? — спросил отец. — Удочку дайте.
Петька подхватился и дал отцу свою удочку:
— На, бать!
Но Федор не спешил уходить от ребят, а посмотрел на Ваньку и сказал:
— Ушица — дело доброе! Эх, мы тожа с пацанятами усе лето на реке толклися. Я, Пашка Смурной, Трофимка, Васятка…
— Енто какой-жа Васятка? — поинтересовался откуда ни возьмись подоспевший Игнат. Видно, услышал басовитый, слегка хриплый голос отца. — Он жа без руки.
— Так енто он чичас безрукий, с войны такой явилси, а када яму стольки скольки тебе было, таки обе на месте у яво были.
Федор присел на траву, мальчишки тут же подвинулись к нему поближе. Отец обнял своих ребят. Ваня долго сдерживался, сосредоточенно мешая уху, но вдруг не выдержал, отложил ложку, тоже сел рядом с Федей и прижался к нему.
Так мальчишки просидели, набираясь тепла и силы от своего отца, достаточно долго. Они вдыхали давно забытый запах его махорки вперемежку с густым запахом мужского пота, чувствовали каждой частичкой своей кожи его, отцовскую мощь. Они снова были под защитой.
Ах если бы не эта тетка Лиза! Как бы хорошо могло все сложиться!
Федор тоже вдыхал чуть сладковатый молочный запах своих ребят, прижимая к себе их худенькие тельца.
Он, будто прочитав мысли Вани, обратился к нему как к старшему, потому как понимал, что в его отсутствие ребята слушались Ванятку, и он для них непререкаемый авторитет.
— Иван, — начал Федор, специально выбрав именно такое обращение как ко взрослому мужику, — вы енто… с Лизаветой-то… поласковей! Прошу вас, ради мене!
— Ладна, бать! Не серчай на нас. Мы шибка к тетке Любе привыкли! Хорошая она! Бать, а можат…
— Иван, — прервал его отец, — ня рви ты мене душу. Лиза мне полюбилась. Понимашь мене?
— Бать, таки мамка совсема нядавно жа померла, а ты ужо…
— Так и вы ужо! — недобро посмотрел отец. — Вам жа тожа хромоножка полюбилась.
— Понял, бать… — опустил голову мальчишка.
Малые сидели ни живы ни мертвы, понимая, что сейчас решается их судьба, и будет так, как решат старшие — отец и Иван.
— Ну чаво тама, Ванятка, ушица созрела у тебе? — встрепенулся Федор, встал, следом за ним вскочили и ребята.
— Да, бать, давай, ты первый отведай варева маво.
Ваня подал отцу ложку.
— Эх, хороша! — Федор зачерпнул ложкой, осторожно потянул губами ароматный суп, зажмурился от удовольствия, кивнул.
Голодная ребетня дружно принялась хлебать уху.
— Ну давайте у хату теперь! — позвал ребят Федор после еды. — Чаво, тута до вечера сидеть собралися? Айдате.
Отец встал и пошел в деревню, абсолютно уверенный, что сыновья двинутся за ним.
Пацаны потянулись гуськом, похватав выловленную рыбу, на берегу остался лишь Игнат, чтобы прибрать котелок и удочки.
Стряпать Лизавета умела, а как же, деревенские девки все умеют, да неохота ей было. Родилась она в поселке Верхнее в достаточно зажиточной семье. Отец был строгий, держал в черном теле свою жену и трех дочерей. Лизавета была самая старшая. Чем больше отец строжился, тем больше Лизе хотелось сделать что-нибудь ему наперекор. Такой она была с малолетства. Но если в нежном возрасте мелкие пакости сходили ей с рук, то лет с десяти отец стал жестоко наказывать неслушницу.
Как-то в поселок приехали косари, своих парней не хватало, поэтому пригласили из соседнего поселка Нижнее. Среди хлопцев был красавец Никанор. Девки тоже ходили на покос, а с ними и Лиза. Весь день они с Никанором в гляделки играли, а вечером он подкараулил ее и утянул в свежий стог сена. Никанор оказался очень умелым любовником: он так ласкал Лизкину грудь, как никто и никогда, а уж она познала почти все руки в родной деревне. Девка с четырнадцати лет баловалась с парнями. Правда, кроме груди, никуда больше не допускала.
А с Никанором Лизавета расслабилась и отдалась парню вся, изнемогая и трясясь в неге.
В свой последний вечер в Верхнем разморенный Никанор, лежа после любви и посасывая травинку, болтанул:
— В город подамси. Надоело все тута.
— Я с тобой! — тут же подскочила полураздетая Лиза.
Ее большая грудь колыхнулась, Никанор завороженно уставился на нее, жадно схватил губами сосок, и молодые снова растворились друг в друге.
Лизка умела любить, Никанору это нравилось. Она не была похожа ни на одну из его деревенских любовниц. Бабы хотели от него либо слишком много — женись, или лишь одного — ребеночка. После войны мужиков в деревне почти не осталось, молодые ребята быстро становились мужчинами.
— Да пошто ты мене у городе? — проговорил он отдышавшись. — Тама знаешь, бабы какия! Я вот давеча ездил…
— Никанорушка, — перебила его Лиза, — возьми мене. Я тебе усе делать стану. Стряпать, стираться, убирать. Никанорушка…
— Да-а-а-а, — протянул Никанор, — сиськи у тебе знатныя. Давненько ня видел я таких. У баб — обвислыя, а у девок — с фигушку. Больно я сиськи люблю, а у тебе оне справныя.
— Ага, ага, — зачастила Лиза, — токмо твои будут.
Она думала о том, что после того, что она совершила, в деревне ей не место.
Хотя и замуж выходить особо не за кого. Всего и мужиков-то: сопливых ровесников человек пять, да взрослых мужиков с войны калеками пришедших.
И тех бабы давно разобрали. Да бабы и на молодых хлопцев поглядывали. Надо было быть очень проворной, чтобы вперед взрослой бабы отвоевать себе мужика.
Вот Лизка и старалась, да ничего у нее не вышло. Молодые парни с удовольствием баловались с ней и не более того. Замуж никто не звал.
— Тольки севодни я уйду спозаранку, — перебил Лизкины мысли Никанор.
— Таки я готова. Чаво голому собратьси, только подпоясатьси.
— Харчей собери. Нязвестно, чаво тама у городе первое время будят.
Поздно ночью Лизка пробралась в хату, сложила в платок шмат сала, краюху хлеба, картошки, сахару, тыквенных семечек в полотняном мешочке, завязала узлом и тихо как мышка почти выбралась из хаты. Уже перешагнув порог, она услышала сонный голос матери:
— Ктой-то тама шарахаетси?
— Это я, маманя, Колька, — сделав голос чуть погрубее, ответила Лиза, — на двор я.
— О Господи, чаво не спитси, — недовольно пробурчала мать и тут же уснула снова.
Лизка, с гулко бьющимся чуть не выпрыгивающим сердцем, добежала до околицы, только пятки сверкали. Там ее ждал Никанор. Подхватив беглянку, он тут же повалил ее на траву и овладел, приговаривая:
— Када ишшо придетси! Как тама у городя у нас сложатся… Някто ня знат.
