Читать книгу: «Странные дела»

Глава 1

Театр города N

Минут пять я топтал тротуар перед зданием театра, никак не решаясь войти внутрь. Нелепая конструкция напоминала наполовину зарытое в землю яйцо. Сходство дополняла приличных размеров трещина, которая начиналась у самого основания и по диагонали проходила по всему фасаду, как будто перед тем, как закопать яйцо в землю, его долго варили и скорлупа лопнула. Насладившись видом колонн и ступеней центрального входа, я решил обойти заведение и осмотреть его со всех сторон. Ничего примечательного — яйцо оно и есть яйцо… разве что с окнами.

— Ну, хватит, — сказал я себе, — не зря ведь ты ехал в такую даль.

Нужно было уже на что-то решиться, тем более я просто извёлся, прежде чем нашёл этот чёртов театр. И городок вроде небольшой — две улицы встречных, три поперечных… но, несмотря на это, прохожие, у которых я спрашивал адрес, собирали складки на лбу, смотрели куда-то вверх или вбок и в конце концов пожимали плечами. Все как один. И что же? В итоге театр оказался в самом центре города N — центрее не бывает. «А ещё провинциалы! — подумал я тогда. — А говорят, что в глубинке люди добрее и отзывчивее, нежели в столицах. За руку доведут и перед входом поставят. Хрен там! Видимо, и сюда добрались метастазы урбанизации».

Я последний раз взглянул на потешную архитектуру, зыркнул по сторонам и направился к центральному входу. В вестибюле мечтательно кимарила тощая вахтёрша, посапывая острым носом. Когда я входил, то не заметил отсутствия дверного доводчика, и дверь за моей спиной оглушительно хлопнула и задребезжала. Я вжал голову в плечи, ожидая звуков падающего на мраморный пол разбитого стекла. Вахтёрша даже не вздрогнула, как будто ждала чего-то подобного; просто медленно приоткрыла впалые глаза, и мечтательность на её лице сменилась непробиваемым высокомерием.

— Дома тоже так хлопаете? Полюбуйтесь, вы же нам дверь сломали. Так и есть! Сломали!

Голос у неё был кухонно-дребезжащим и вместе с тем — властным. Она поднялась со стула и сделала несколько шагов в мою сторону, глядя вовсе не на меня, а на дверь, определённо высматривая следы урона.

В столичном театре, в котором мне довелось служить последние годы, двери были снабжены доводчиками. Безусловно, в этой дыре даже не слышали ни о чём подобном. «Сейчас начнёт меня полоскать, — подумал я, — хорошо знакома мне эта порода людей. Ей бы ещё благодарных зрителей — ох, она бы оторвалась на мне». Там, в Москве, меня знали все служащие и многое прощали, а здесь… Только я на порог — и тут такая оказия.

Дребезжащий голос вахтерши, гулко отразившись от стен, наконец растворился в где-то в утробе театра. Наступила гнетущая тишина. Вахтёрша определенно наслаждалась моментом. Если вам доводилось служить в театре, то вы должны знать, что вахтёрша здесь — не последний человек, и ссориться с ней в первый же день я не советовал бы никому. Да и у меня не было никакой охоты.

— Смотрите, она теперь не открывается, наверное.

— Да с чего вы взяли?

— Да уж я знаю наверняка. Не открывается. И стёкла вот-вот повыпадают. Нет, вы посмотрите, посмотрите.

Решив проявить участие, я повернулся и начал внимательно искать следы повреждений. Затем состроил озабоченное лицо и дёрнул дверную ручку, проверяя прочность конструкции. В тот момент, когда я уже было собрался сказать, что всё, мол, нормально, одно из стёкол предательски вывалилось из рассохшейся деревянной рамы и спланировало вниз. Время неимоверно растянулось, и я довольно долго следил за полётом выпавшего стекла, пока оно не ударилось о пол и не разлетелось на мелкие осколки.

— Вот ведь дрянь, — обречённо прошептал я.

— Давайте, поломайте нам всё тут… и так уже театр разваливается.

Я повернулся, собираясь решительно высказаться насчёт доводчика, но не успел и слова сказать. Вахтёрша стояла передо мной, с измождённым, но при этом с плохо скрываемым довольным видом, и указывала тонким, как игла, перстом на рассыпавшиеся по полу осколки.

— Кто теперь будет это убирать? А стекло вставлять кто будет? Вы вот тут ходите, дверьми хлопаете и не думаете вообще… и даже представить себе не можете, сколько вас тут таких вот ходит.

Она театрально взмахнула рукой, характеризуя этим жестом всех входящих в двери яйцеподобного театра. При этом её длиннющие пальцы некрасиво растопырились. Так некрасиво, что меня передёрнуло. Но пора было уже закругляться с этой бытовой мизансценой. Я собрался с духом и начал говорить, стараясь сохранять остатки спокойствия.

— Пускай хозяйственник вставит. С первой получки деньги верну. Собственно говоря, я к вашему главному режиссёру… к Звягину. Меня Андрей зовут. Я Кондратьев. Я ваш новый актёр… из Москвы.

Услышав, что я из Москвы, вахтёрша поморщилась.

— Понятно тогда…

Что там ей было понятно, я выяснять не собирался. Просто спросил, как пройти к Звягину. Она застыла в полной драматизма позе Аркадиной из «Чайки» и махнула рукой в сторону лестницы.

— Там, по левой стороне будет дверь с табличкой. Господи, как мне теперь это всё собрать? Дверьми там только не хлопайте, товарищ артист из Москвы.

Я пообещал не хлопать и зашагал по коридору.

Глава 2

Компот, футбол и семя Демиурга

Главреж Анатолий Петрович Звягин встретил меня приветливо и для начала попросил рассказать о моей предыдущей работе, о ролях, о желательных и нежелательных амплуа, о специфике столичной театральной жизни и так далее.

Честно говоря, такого приёма я не ожидал. По всей видимости, Звягин или забыл, или ввиду занятости не счёл нужным прочесть характеристику с моего последнего места работы. А там, видимо, было что почитать, раз мне уже отказали в нескольких московских и одном питерском театрах, в которые я обращался. Сам то я характеристику не читал, но догадывался приблизительно о ее содержании. Поэтому сегодняшнюю попытку можно было считать настоящей удачей. «Ну что ж, грех не воспользоваться», — подумал я и наплёл главрежу с три короба. Конечно, в пределах разумного.

Часть правды в моём коротком рассказе всё же была: сразу после Щепки я устроился в драматический театр и получил довольно увесистую роль. Была и доля везения — я попал на подмену, так как мой предшественник слёг с ангиной. Режиссёр тащил меня дальше, я уже было стал подавать надежды, но тут власть в театре поменялась, и меня потеснили на задворки. В общем, я восстал, но был тут же подавлен в зародыше. А вместе с тем вообще лишён каких бы то ни было перспектив. Но зарплату мне сохранили на прежнем уровне.

Как мне показалось, Звягин всё это проглотил. Спросил только, чего это я уволился с такого денежного места. Я ответил, что, мол, творческие разногласия с руководством настолько вогнали меня в депрессию, что я начал глушить её алкоголем. Это место в моём рассказе вызвало действительно живой и неподдельный интерес у Звягина. А может, виной тому были мои эмоции, которые внезапно нахлынули на меня во время рассказа. Эмоции были настоящими, потому что отчасти всё это было правдой. Услышав про алкоголь, Звягин оживился и тут же сказал:

— О, с этим у нас проблем не будет!

Главный режиссёр оказался уже далеко не молодым, но достаточно живым и лучезарным персонажем; в течение всего разговора он не переставал улыбаться, всё время потирал пухлые ладони, чесал за ухом или тормошил волосы на затылке. Несмотря на полноту, он постоянно вскакивал с места и почти вприпрыжку расхаживал по кабинету. Из-за его нескончаемой мельтешни я вынужден был всё время крутиться на стуле и в конце концов чуть не свернул себе шею. Ещё я обратил внимание на его довольно странную манеру слушать собеседника: в течение моего повествования он периодически отпускал непонятные мне реплики, которые никак не ложились в канву моего рассказа, а иногда тон этих его реплик звучал по меньшей мере странно. Например, когда я рассказывал о смене власти в театре, он вскинул руки к потолку и прошептал несколько раз: «Прелестно, прелестно…» Когда же я поведал о своей депрессии, он улыбнулся и сказал: «Когда же они заиграют нормально, черти?» Порой мне казалось, что он вообще меня не слышит, а думает о чём-то своём. Когда я рассказывал о своей учёбе в Щепке, он оборвал меня на полуслове.

— А хотите компоту?

— Что, простите?

Мне показалось, я ослышался.

— Компоту, — повторил главреж. — Софья Павловна замечательный компот варит, вишнёвый.

Анатолий Петрович Звягин снова почухал себя за ухом и добродушно уставился на меня. Компоту я не хотел, кто такая эта Софья Павловна, не знал, да и знать не желал. Из всех работников театра я был знаком только с одним персонажем женского пола. И что-то подсказывало мне, что именно она могла оказаться той самой пресловутой Софьей, готовящей замечательный вишнёвый компот. А с её рук я поостерёгся бы пить даже водку.

Я вежливо отказался от угощения и ответил, что очень устал с дороги. Мне бы хотелось узнать, как обстоят дела с обещанным общежитием, забрать из камеры хранения сумку с вещами, устроиться и немного поспать. А после обеда зайти в театр, чтобы ознакомиться с предстоящей работой и заодно уже испить Софьиного компоту, если режиссёр так настаивает. Выслушав мои пожелания, Звягин на мгновение задумался и, блуждая взглядом по углам кабинета, спросил:

— Футбол вчера не смотрели?

Мне опять показалось, что я ослышался. Я даже потормошил пальцем в ухе. Меня начинала раздражать его манера говорить о посторонних вещах, в то время как нам нужно было многое обсудить. «Ну да, так и есть. Он точно меня не слушает», — сказал я себе. В который уже раз я напомнил ему о своём вчерашнем времяпровождении, пытаясь сделать это по возможности более тактично.

— Нет, футбол я не смотрел. Я к вам почти сутки в поезде ехал.

Пожалуй, впервые за всё время разговора Звягин нахмурился и снова почесал за ухом. Посмотрел на меня и сказал:

— А зря.

— Что именно? Зря ехал?

Звягин не ответил, махнул рукой, обошёл стол и плюхнулся в кресло. Снова его лицо расплющилось в улыбке, и я уже испугался, что он начнёт пересказывать мне ход вчерашнего матча или предложит отведать замечательных рыбных котлет от звукорежиссёра. Но вместо этого он нажал на кнопку селектора и сказал в микрофон:

— Антоша, зайди, пожалуйста.

Звягин утонул в мягком зелёном кресле, кожа которого устало скрипнула, и, светясь улыбкой, уставился на меня. Я отвернулся в сторону и разглядывал вздувшуюся краску на стене кабинета, желая только одного — скорейшего появления Антоши. Время шло, Антон явно не спешил, и пауза затянулась. Изучив стены, я принялся за потолок, затем за оконную раму и, наконец, встретился взглядом со Звягиным. Он сидел всё в той же позе и с тем же выражением безграничного счастья на физиономии. Если бы он только что не мотался по кабинету, преисполненный непонятной мне радости, можно было подумать, что режиссёра хватил внезапный паралич. На всякий случай я решил проверить, жив ли мой собеседник.

— Странная архитектура у вашего театра, Анатолий Петрович. Он на яйцо похож, — произнёс я.

— Так и есть. Яйцо. Это своего рода символ… так сказать — от конкретного куриного к его квинтэссенции, к мировому пониманию этого предмета. В сущности, оно заключает в себе четыре стихии: воздух, огонь, воду и землю. И достраивает всю эту схему до пятой — до эфира. А из эфира чёрт-те чего может народиться. В Вавилоне из яйца появилась богиня Иштар. У греков — Елена. У древних египтян — Исида. Жрецы египетские ведь не кушали яйца… именно поэтому, да.

— Не знал, — ответил я, благодаря Создателя за то, что разговор пошёл не о футболе, который я терпеть не могу.

— Опять же… — не унимался Звягин, — извечный вопрос: что первично — яйцо или курица. Почти как у Шекспира, вы не находите?

Я пожал плечами, перебирая в памяти проблемы, терзавшие героев английского классика. Единственным известным мне вопросом был вопрос принца датского, но я не припоминаю, чтобы в авторском тексте речь шла про яйца. Тем временем Звягина понесло. Он рассказал и про Брахму, развившегося под яичной скорлупой, и про семя Демиурга, из которого якобы возникло первое яйцо.

— И кроме того, — яростно замахал руками главный, — кроме того, нахождение внутри подобной сферы делает каждого из нас похожим на некий эмбрион. Вы не находите?

Я кисло улыбнулся.

Я думаю, Звягин вспомнил бы и о Кощеевой смерти, не появись в приоткрывшейся двери голова, покрытая рыжей всклокоченной шевелюрой.

— Вызывали?

— Антоша, зайди. Тут товарищ приехал из столицы. Будет у нас работать…

Антоша, не заходя в кабинет, ещё больше вытянул шею и уставился на меня из-за полуоткрытой двери. Улыбнулся…

— Надо бы пристроить человека на проживание, — важно сказал Звягин, — сделаешь?

Антон что-то невнятно и радостно промычал и при этом отрицательно замотал головой.

— Вот и славненько, — расплылся в улыбке главный.

— Я пойду? — спросил я.

Тот утвердительно зажмурился и ещё больше растянул уголки рта, отчего его пухлые губы стали немного тоньше, а от разреза глаз к ушам виски исполосовали мелкие добродушные морщинки. Я постарался побыстрее покинуть кабинет, пока Звягин не вспомнил ещё что-нибудь эпически поучительное про яйца. Или про вчерашний матч.