Читать книгу: «Партизаннаме»

Утверждено на заседании ученого совета ГБОУВО РК КИПУ (Протокол № 10 от 29 февраля 2016 г.)

Рецензенты:

– С.С.Щевелев. Доктор исторических наук, профессор, заведующий кафедрой новой и новейшей истории Таврического федерального университета им. В.И. Вернадского.

– Т.В. Пастушенко. Кандидат исторических наук.

– Т.Б. Быкова. Кандидат исторических наук

© В.Е Поляков, 2020

Введение

Так получилось, что тема партизанского движения вошла в мою жизнь в уже далеком 1971 году Тогда еще были живы непосредственные участники этих событий. У кого-то я побывал дома, кто-то вместе с нами ходил к партизанской могиле в Васильковскую балку Уже став профессиональным историком, кандидатом наук я вновь вернулся к этой теме. Пришел в архив, и на несколько лет вновь окунулся в атмосферу партизанского бытия. Если раньше, я непосредственно общался с людьми, то в архиве, вновь встретился с ними, но уже читая наградные листы, объяснительные записки, приказы, доносы, дневники и другие документы. На каждом из них в правом углу было написано: «Секретно» или «Совершенно секретно»!

Результатами моих исследований стала успешная защита докторской диссертации, три десятка научных статей, четыре изданных книги: две в Москве, одна в Крыму и одна в Германии. В Москве они вышли с претензионным названием: «Страшная правда о Великой Отечественной. «Партизаны без грифа «Секретно», к которому я не имел никакого отношения, так как выбор названия, по договору, был прерогативой издательства.

Чем больше я узнавал о партизанском движении в Крыму, о подлинной роли крымских татар в этой борьбе, о реальной жизни населения в оккупированном Крыму, то понимал, что нужна еще одна книга, своего рода «Партизаннаме», в которой о крымских татарах можно было бы рассказать более подробно.

Даже спустя три четверти века после войны многое оставалось непонятным. Например, на мой простой вопрос о том, сколько крымских татар прошло через партизанское движение, ответа не было. С удивлением я осознал, что даже работники архива действительно этого не знали. Были разрозненные данные о ноябре 1941, промежуточные данные на какой-нибудь конкретный день 1942 года, 1943 года, на 16 апреля 1944 года, но обобщающих данных не было. Проанализировав все имеющиеся архивные источники, я пришел к выводу, что ответить на этот вопрос можно только в том случае, если удастся создать поименный список всех крымских татар участников партизанского движения с точной фиксацией их времени нахождения в отряде.

Современный читатель приучен к тому, что обычно автор формулирует проблему, знакомит с задачей исследования, а затем дает готовый ответ. Это азбука любого научного исследования. Своего рода задача, в которой есть «Дано», указан алгоритм решения и приложен «Ответ».

Мой многолетний педагогический опыт работы со школьниками, учащимися, студентами убедил меня в том, что никогда не следует давать готовых ответов, а постараться научить анализировать, мыслить и, уже затем, самостоятельно делать те или иные выводы.

Вот почему приглашаю читателей вместе с автором пройти вновь весь этот путь по изучению и осмыслению партизанского движения в Крыму и, соответственно, роли в нем крымских татар, а уже затем совместно или самостоятельно сделать те или иные выводы.

Целью настоящей работы автор ставит:

1. Рассказать о подлинной истории партизанского движения в Крыму и участии в нем крымских татар.

2. Рассмотреть механизм дезинформации общества в отношении как крымских татар в частности, так и партизанского движения в Крыму в целом.

3. Рассмотреть подлинные причины депортации народов Крыма.

4. Поименно назвать всех крымских татар – участников партизанского движения на его трех основных этапах.

Как когда-то говаривала моя караимская бабушка Эстер Вениаминовна Туршу: «Кысмет олса!»¹.

Глава 1
Накануне

Начало Великой Отечественной войны традиционно связывают с внезапным нападением на Севастополь и полным неведением руководства страны, Крыма о возможности начала войны.

Сегодня есть возможность, несколько по-иному, взглянуть на эти события. Вот что в 1961 году писал Первый Секретарь Крымского обкома ВКП(б) 1941 года В.С.Булатов: «Как член военного Совета Черноморского флота, по разрешению ЦК партии в течение 10 дней был на флоте. 20 июня эскадра пришла в Одессу, в том числе и флагманский корабль «Эльбрус». На рассвете 21 июня на рейде Одессы началось необычное оживление иностранных торговых судов, многие из которых спешно, не окончив грузовые операции, стали покидать порт и уходить в сторону Босфора.

Болгарских, греческих, итальянских, румынских судов насчитывалось больше полутора десятков. Обо всем этом доложили командующему, когда мы завтракали в кают-компании флагманского корабля «Эльбрус». Доложили в Москву, но нас успокоили и приказали продолжить учение по плану. На последнем этапе учения мы отрабатывали высадку десанта» [92, л. 9].

Как можно судить из этого откровения, ни для командования Черноморского флота, ни для руководства Крымского обкома война не была неожиданностью.

В отличие от абсолютного большинства территорий Советского Союза в Крыму оказался едва ли не самый большой промежуток времени между началом войны и оккупацией – сто тридцать один день. Поэтому ни о какой внезапности или нехватки времени для подготовки к партизанской войне говорить не приходится.

Давайте, перенесемся в те далекие годы, знакомясь с протоколами самого главного института власти той поры – заседаний бюро Крымского обкома ВКП(б).

Начнем с последнего мирного дня. Так совпало, что оно проходило именно 21 июня 1941 года. Рассмотрены вопросы о нормах отпуска кормов в животноводстве. Обсуждается газета «Красный Крым», так как в статье некоего т. Портного «отдельные недостатки колхоза показаны как типичные явления колхозной действительности», за что объявлен выговор цензору т. Квитчаному. Утверждается план проведения праздничных мероприятий посвященных дню военно-морского флота, которые пройдут 26 июня.

Следующее заседание проходит через две недели 5 июля 1941 года. О том, что началась война можно понять только потому, что рассматривается вопрос об обучении женщин работе на тракторах. Утверждается добрый десяток вновь назначенных ответственных работников в связи с тем, что ранее работавшие на этих местах люди ушли в Красную армию.

Каждое заседание два-три десятка человек исключают из партии. Причины разные: пьянство, воровство, аморальное поведение, скрытие непролетарского происхождения, не проявление бдительности при работе с врагами народа…

24 июня 1941 года в соответствии с решением Политбюро ЦК ВКП(б) СНК СССР было издано постановление о создании на добровольных началах в прифронтовой полосе истребительных батальонов для борьбы с диверсантами и десантными группами.

15 июля 1941 издается приказ Командующего войсками Крыма генерал-лейтенанта П.И. Батова о назначении подполковника А.В. Мокроусова командующим всеми отрядами народного ополчения Крыма [10, л. 27].

Появление этого приказа всеми историками воспринимается, как нечто совершенно обыденное и само собой разумеющееся. В действительности всё гораздо сложнее. Прежде всего, давайте вдумаемся, что такое «отряды народного ополчения», о которых говорится в приказе.

«Народное ополчение – добровольческие военные и военизированные формирования – рабочие отряды, группы самообороны, коммунистические батальоны, отряды партийно-советского актива и др., формировавшиеся из лиц, не подлежащих первоочередному призыву по мобилизации» [118, с. 479].

В сознании советских людей народное ополчение, обычно, ассоциируется с обороной Москвы, когда из жителей столицы было сформировано двенадцать дивизий, которые стали на защиту родного города и отстояли его, в прямом смысле, ценой собственной жизни.

Надо отметить, что в связи с тем, что в Москве ополченцы сразу же отправлялись в действующую армию то такой должности, как «Командующий всеми отрядами народного ополчения» там не было и появление её в Крыму требует пояснения. К тому же необходимо более подробно рассказать о человеке, которого поставили на этот необычный пост или, что вполне вероятно, этот пост был придуман специально под него.

Сопоставляя все опубликованное, опираясь на воспоминания очевидцев, нужно признать, что судьба А.В. Мокроусова была действительно незаурядна.

Родился Фома Матвеевич Мокроусов 9 июня 1887 года. Псевдоним “Алексей Васильевич” появится много позднее и со временем вытеснит настоящее имя и отчество.

В период прохождения воинской службы на эсминце «Прыткий», он участвовал в революционном движении. Спасаясь от ареста, бежал за границу. Мыкался по Швеции, Дании, Англии, Австралии, Аргентине. Работал на судах торгового флота. В 1917 году сразу же после февральской революции возвратился в Россию, в Петроград, где с головой окунулся в водоворот революционных событий. Во главе отряда моряков в октябрьские дни именно он руководил захватом Центрального телеграфа.

В 1918 году в Севастополь приезжает из Петрограда большая группа революционеров, своего рода “экспортёров революции”. Одним из них был Алексей Мокроусов. Энергичный, решительный, повидавший едва ли не весь мир, он становится одним из наиболее ярких лидеров матросской массы. Примечательная его партийная принадлежность – анархист!

Севастополь становится одним из первых городов России, в котором политическая борьба вышла за рамки словесных баталий. Именно здесь осуществился призыв трибуна революции Владимира Маяковского: «Ваше слово, товарищ Маузер».

Расстрелян Челеби Джихан – председатель Курултая крымскотатарского народа. Кровавая бойня происходит в Ялте, Симферополе, Евпатории – там убивают офицеров, купцов, врачей, учителей…. Убивают только за то, что человек носит котелок, только за то, что на руках нет мозолей… А фактически убивали за принадлежность к иному классу, к другому сословию. А.В. Мокроусов принимает в расправах самое активное участие, а затем во главе отряда моряков отправляется на Дон, где занимается «расказачиванием», то есть убийством казаков. Впоследствии в романе «Тихий Дон» Михаил Шолохов напишет о зверствах матросов – мокроусовцев.

Потом А.В. Мокроусов командовал бригадой 1-й Заднепровской дивизии. Командир дивизии его соратник по Петроградским событиям, бывший наркомвоенмор Павел Дыбенко. Уникален состав комбригов этого соединения.

1-я бригада – Н.А. Григорьев, в недавнем прошлом петлюровский «полевой командир», в самом скором будущем руководитель одного из крупнейших антисоветских восстаний.

3-я бригада – Н.П. Махно, в недавнем прошлом каторжанин, анархист, в самом скором будущем вождь самого крупного крестьянского восстания против Советской власти.

2-я бригада – А.В. Мокроусов, анархист, в самом скором будущем командующий повстанческой армии зеленых в Крыму [181, с. 39].

Зная трагическую судьбу Н.А. Григорьева и Н.П. Махно можно только диву даваться, как А.В. Мокроусову удалось пройти по самому краешку пропасти и не стать «злейшим врагом советской власти», как остальные комбриги.

Затем он командовал бригадой в 58-ой стрелковой дивизии, которая воевала то с белыми, то с петлюровцами, то с Нестором Махно. На заключительном этапе гражданской войны А.В.Мокроусов возглавлял повстанческое движение против белых в Крыму, но об это мы поговорим позднее.

Если бы А.В. Мокроусов погиб в Гражданскую войну подобно Анатолию Железнякову, Василию Чапаеву, Сергею Лазо… он, бесспорно, был бы канонизирован и причислен к лику большевистских святых. А уж если бы стал вопрос о ком из них создавать киношедевр типа «Чапаев» или «Котовский» то любой кинорежиссер без колебания бы выбрал в качестве киногероя Алексея Мокроусова, вся жизнь которого – это сплошное приключение. В годы гражданской войны он неоднократно переодевался в полковничью форму, и смело въезжал в занятые противником населенные пункты. Вёл переговоры по телеграфу с командованием белых, в Судаке захватил банк…

Закончилась гражданская война, но подлинный её герой, легендарный комбриг Мокроусов в армии оставлен не был. По-видимому, учли тот факт, что он – анархист. В ВКП(б) он вступит только в 1928 году.

С 1921 года А.В. Мокроусов на административно-хозяйственной работе областного масштаба. К началу войны он заведует крымским заповедником. Работает с интересом, творчески.

“1937 год” А.В. Мокроусову, пережить было не суждено. Комдивы и комбриги гражданской войны – опасные свидетели прошлого, превращались либо в “лагерную пыль”, либо уничтожались. К тому же за А.В.Мокроусовым тянулся шлейф анархизма, эмиграции, а это такая пища для фантазии следователей.

Сохранились следующие документы о тех непростых днях: «Секретарю Крымского обкома партии. Сообщаю, что Мокроусов прошел недавно обмен партийных документов. Однако у нас есть полное основание подозревать его в троцкизме. Райком партии сделал запрос о правильности прошедшего Мокроусовым обмена партдокументов. Подпись. Секретарь Алуштинского РК ВКП (б) Умеров. 1936 г. [2, л. 31].

Телеграмма. Секретно, срочно. Москва. ЦК ВКП(б). Отдел организационно-партийной работы. Маленкову. Считаем необходимым сообщить, что по нашим материалам Мокроусов тесно был связан до последнего времени с разоблаченным контрреволюционером, троцкистом, курьером по террористическим делам Троцкого – Гавеном. Эти материалы разработаны и будут предметом специального обсуждения на бюро ВКП(б) Зам. заведующего организационно-партийным отделом Крымского ОК ВКП(б) Гаркуша. 21 октября 1936 г.»[3, л. 137].

Но состоялось чудо. А.В. Мокроусову предложили поехать “добровольцем” в республиканскую Испанию. Весь этот “смутный“ период он находится там, в качестве военного советника.

Гражданская война в Испании завершается полным поражением республиканцев. По возвращении домой А.В. Мокроусов как бы «завис в воздухе». Судьбы «испанцев» тех лет были полярными: или гибель в застенке, или стремительное возвышение. И здесь А.В. Мокроусов исключение – ни влёта, ни падения.

Начинается Великая Отечественная война. А.В. Мокроусов, похоже, никому не нужен, и тогда он идет в военкомат добровольцем. Его зачисляют в строевую часть – рядовым! Не будем гадать, как сложилась бы его судьба в дальнейшем, а воспользуемся мемуарами бывшего командующего войсками Крыма в 1941 году Павла Батова:

«Однажды в кабинет вошла энергичная блондинка, на вид лет тридцати пяти.

– Яжена Мокроусова – Ольга Александровна, – сказала она. – Вы знаете моего мужа?

Удивленно смотрю на нее. Но память уже кое-что подсказывает.

– Это тот Мокроусов, знаменитый партизан двадцатых годов? Яне имел счастья знать этого героя, но наслышан о нем.

– Все-таки генерал, вы его знаете, он мне говорил, что встречал вас в Испании. Вас ведь там звали Фрицем Пабло, правда?

– Батюшки мои, а его-то как там называли?

– Савин.

– Вот теперь знаю и даже хорошо знаю вашего мужа, славного военного советника одной из пехотных дивизий Арагонского фронта. Где же он?

– Взял свой вещевой мешок и пошел в Первомайск на призывной пункт… А я подумала, что, может быть, Алексей будет здесь нужнее, и вот пришла.

Звонок в Первомайск к генералу Никанору Евлампиевичу Чибисову (командующему войсками Одесского округа). Через несколько дней я уже обнимал своего друга и соратника» [145, с. 15].

Как мы видим, П.И. Батов отзывает А.В. Мокроусова в распоряжение штаба 51-ой армии и, уже под конкретного человека, создаётся новая должность – командующий отрядами народного ополчения.

23 июля назначается начальник штаба народного ополчения И.К. Сметанин – бывший работник военкомата, а затем и комиссар – секретарь Крымского обкома ВКП(б) Н.Г. Соколов.

В Крыму, который в тот период находился в глубоком тылу всё, что было связано с народным ополчением, напоминало фарс. В обком стала поступать радужная информация о том, как идет запись в народное ополчение. Из райцентра Ленино сообщалось, что «к 15 июля записалось 1600 мужчин и 509 женщин. Запись продолжается».

В Ялте цифры были вообще ошеломляющие: «Записалось 6310 человек из них 3505 женщин» [10, л. 35].

Чем будет заниматься народное ополчение люди, вероятно, понимали смутно. В структуру нового формирования входили пожарные посты, противохимическая защита, посты воздушного наблюдения, истребительные отряды, которые должны были ловить парашютистов и так далее… Самое главное заключалось в том, что всё это должно было осуществляться рядом с родными домами, а не на фронте. Так, во всяком случае, решило большинство «ополченцев».

Не смотря на то, что ополчение должно было создаваться, как мы уже знаем на добровольной основе, среди материалов об исключении из партии, я обнаружил следующую запись:

«15.07.41 Парторганизация симферопольского мясокомбината исключила из рядов членов ВКП (б) Пичужкина Ивана Васильевича, 1887 года рождения, «За невступление в ряды народного ополчения». Все последующие инстанции утвердили исключение, но уже с другой формулировкой: «За проявление великодержавного шовинизма и за неустойчивость» [8, л. 48].

Не будем гадать, что скрывается под понятием «великодержавный шовинизм».

20 августа 1941 года на заседании бюро обкома впервые упоминается об опасности, которая нависла над Перекопом. На основании решения Ставки Верховного Главнокомандования о создании особой 51-й армии создаётся правительственная комиссия для проведения мероприятий по обороне участков Перекопского и Чонгарского перешейков.

Пункт 4-й гласил: «Приступить к переселению всего населения в местности к северу по линии Ишунъ – Тюн – Джанкой, разместив их в местностях, освободившихся в связи с эвакуацией из Крыма немецкого населения. Закончив эту работу не позднее 23 августа» [8, л. 11].

Факт депортации этнических немцев на заседаниях бюро ранее не рассматривался. Вероятно, решение принималось на другом уровне. Депортация крымских немцев, оказывается, не носила сплошной характер. По каждому району был отдельный список на 10–15 человек, которым, с разрешения секретаря райкома, была предоставлена возможность остаться в Крыму. Как правило, это были представители партийно-хозяйственной номенклатуры немецкого происхождения.

12 сентября 1941 года разведывательные группы противника появились на перекопском направлении. 15 сентября был захвачен Геническ, а на следующий день враг подошел к Чонгарскому мосту и Арабатской стрелке. В этот день именно там оказался вездесущий журналист Константин Симонов. Его впечатления были совершенно безотрадны. Видел он, что бойцы наши вооружены из рук вон плохо, артиллерии нет, окопы – это только то, что еще не окончательно разрушилось после гражданской войны. И самое поразительное – на Перекопе и Чонгаре почти не было наших войск.

Объяснить этот, в общем-то, необъяснимый факт можно тем, что командование отдельной 51-ой армии, а, прежде всего лично генерал-полковник Ф.И. Кузнецов, зациклились на идеи высадки в Крыму крупного морского, или воздушного десанта противника. На возможность такого развития событий их постоянно ориентировал и Генеральный штаб. Вот почему дивизии 51-й армии были равномерно рассредоточены по всему крымскому побережью, и только 3-я Крымская оставалась в центре, в Симферополе, в качестве резерва. На Перекопском и Чонгарском направлениях, как и везде, находилось по одной дивизии.

Противник же создал мощную группировку, в которую вошли румынский горный корпус, артиллерийская группа резерва Верховного командования, авиационная группа 4-го воздушного флота и собственно части 11-ой армии. В сентябре это составляло около 124 тысяч человек, около 2-х тысяч орудий и минометов, 150 самолетов-бомбардировщиков.

Наше командование, в целом располагая в людях почти таким же количеством, выдвинуло против наступающего противника всего лишь 30 тысяч бойцов и командиров. Можно только поражаться мужеству воинов 156-й стрелковой дивизии генерала П.В.Черняева, которые утром 24 сентября выдержали обрушившийся на них удар.

В Симферополе, в штабе 51-ой армии не почувствовали той смертельной опасности, которая нависла над Крымом. Бойцы 3-й Крымской дивизии занимались тем, что собирали в полях листовки с фотографией, якобы оказавшихся в плену сыновей Сталина и Молотова.

В находящемся в чуть менее ста километрах от места боев штабе отдельной 51-й армии продолжалась обычная, мирная жизнь. В это трудно поверить, но по воскресеньям штаб был пуст – все командиры спокойно отдыхали с семьями. Заместитель командующего генерал П.И. Батов, лично побывав на Перекопе, уже осознал масштабы грозящей катастрофы и требовал усиления северного направления. Его поддерживали член Военного Совета А.С. Николаев и 1-й Секретарь Крымского обкома партии В.С. Булатов, который даже направил письмо в Ставку с просьбой заменить Ф.И. Кузнецова на его посту. Бесполезно. Только 26 сентября, через две недели с начала наступления противника на Перекопе, когда 156-я дивизия почти полностью погибла в неравных боях, и фронт был прорван, Ф.И. Кузнецов решился отдать приказ на переброску частей 3-й Крымской дивизии на подмогу защитникам Перекопа.

Катастрофа в Крыму стала очевидна всем, но выводы последовали исключительно в духе времени. Были отстранены от должностей командующий армией генерал-полковник Ф.И. Кузнецов и член Военного Совета армии корпусной комиссар А.С. Николаев, командир 172-й сд И.Г. Торопцев. Вместо него был назначен полковник И.А. Ласкин. Снят с должности и подлинный герой защиты Перекопа – командир 156-й стрелковой дивизии генерал П.В.Черняев.

Части отдельной Приморской армии, наконец, получили приказ об эвакуации из обреченной Одессы. Как известно, операция эта прошла блестяще, но в Крыму приморцы появились слишком поздно – фронт уже был прорван.

А теперь вновь вернёмся в Симферополь. Здесь события развиваются по какому-то параллельному сценарию.

8 сентября 1941 г. на заседании бюро обкома ВКП(б) обсуждали проблемы сева. В специальном постановлении подчеркивалось, «что проведение осеннего сева и взмета зяби в условиях войны является боевой политической задачей и требует от всех организаций проведение сева в сжатые сроки» [8, л. 30].

По-прежнему десятки людей исключали из партии. Всё чаще в качестве причины указывается «самовольный выезд без снятия с партийного учёта».

Удивительным образом этот параллельный мир проецировался и вниз по иерархической пирамиде власти. Вот как описывал эти дни будущий прославленный партизанский командир Михаил Македонский, который в ту пору был начальником райдоруправления Бахчисарайского района. Он пришел к секретарю райкома ВКП(б), с совершенно очевидным вопросом:

«Для чего мы продолжаем строить дорогу, и занимаем на ней столько людей? Как бы не получилось, что построим её для врага?

Раз и навсегда запомни. – перебил меня Черный – Эта земля наша, и мы ее вечные хозяева» [155, с. 6].

16.09.41. Принимается решение эвакуировать из Крыма весь скот, но вспашку и сев продолжать. Реальность, тем не менее, пытается вторгаться и в этот «параллельный мир».

4.10.41. «… поддавшись провокационным слухам о том, что якобы немецко-фашистские войска прорвали фронт и проникли на территорию Ах-Шеихского района, секретари райкома Макаров, Цирульников, Попов, пред райисполкома Джефаров и начальник райотдела НКВД Могильников сожгли здание, где размещались районные организации, позволили разграбить продовольственный и промтоварный магазины, а сами бежали из района.

За проявленную трусость, паникерство и уничтожение государственного имущества Макарова, Цирульникова, Могильного снять с должностей, исключить из партии, отдать под суд военного трибунала». [8, л. 88].

Ах-Шейх находился на самом северо-западе полуострова и в отличие от Симферополя, там, происходящие на Перекопе события воспринимались, как мы видим, несколько по-иному.

С формированием крымских дивизий и переподчинением их армейскому командованию, надуманность должности «Командующего отрядами народного ополчения» стала очевидна. А.В. Мокроусов и его штаб оказались не у дел. Вот тогда 23.10.41. принимается постановление Крымского обкома ВКП(б) о назначении А.В. Мокроусова командиром партизанских отрядов Крыма, с освобождением его от обязанностей командира народного ополчения. Комиссаром назначается 1-й секретарь Симферопольского горкома партии С.В. Мартынов, начальником штаба И.К. Сметанин. В этом же постановлении указывалось о выделении на партизанское движение 2 млн рублей [139, с. 75].

До оставления нашими войсками Симферополя оставалась всего одна неделя. В своих дневниках И.Г. Генов писал: «25 октября 1941. Если бы Центральный штаб, а также штабы районов и отрядов были созданы хотя бы месяц назад, можно было бы сделать во много раз больше. На вопрос когда будут утверждены штабы районов, Мокроусов ответил как-то неопределенно:

– Ясам только что утвержден» [150, с. 23].

Теперь, дорогой читатель. Попробуйте мысленно поставить себя на место организаторов партизанского движения.

Фронт на Перекопе вот-вот рухнет, времени почти нет. С чего начать?

Люди! Будущие партизаны. Здравый смысл подсказывает, что в формирующиеся партизанские отряды следует направлять лесников, охотников, туристов, а также местных жителей, то есть тех людей, которые знают будущий театр военных действий, которым известны дороги и тропы, родники, речушки…

Увы, при выборе людей был осуществлен совершенно другой метод. Решением Крымского обкома ВКП(б) каждый район Крыма должен сформировать свой партизанский отряд, в который можно включать только членов партийно-советского актива района.

Естественный вопрос, который стал перед организаторами – на какой срок придется уходить в лес? Дорогой читатель, попробуйте ответить на него сами, но при этом помните, что если бы кто-то из вас сказал бы о том, что оккупация Крыма продлится 900 суток, то его сочли бы или сумасшедшим или паникером. Поэтому общее мнение сводилось к тому, что более трех месяцев оккупация не продлится. В соответствии с этим никаких ограничений ни по возрасту, ни по полу для будущих партизан не было. Задача ставилась простая и понятная: переждать в лесу три месяца, а потом вновь вернуться на свои высокие должности в райком партии, райисполком и прочих районные учреждениях и организациях.

Поскольку мы заговорили о главной составляющей партизанского движения – кадрах, то рассмотрим и национальную составляющую этого вопроса. До сих пор он был один из самых неизученных. Причин тому много и, вероятно, основная – это то, что во все годы Советской власти, при кажущейся доминанте интернационального воспитания, все вопросы, касающейся какого-нибудь одного определенного народа, рассматривались как нежелательные.

В основу административного деления Крымской АССР, как известно, был положен национальный принцип. В 1930 г. были созданы национальные сельсоветы: русских 207, татарских 144, немецких 37, еврейских 14, болгарских 9, греческих 8, украинских 3, армянских и эстонских по 2. Кроме того, были организованы национальные районы. В 1930 г. таких районов было семь: пять татарских (Судакский, Алуштинский, Бахчисарайский, Ялтинский и Балаклавский), один немецкий (Биюк-Онларский, позже Тельманский) и один еврейский (Фрайдорфский). Во всех школах этих районов дети нацменьшинств учились на своем родном языке.

Поскольку партизанское движение по всей оккупированной противником территории Советского Союза формировалось исключительно на основе партийно-советского актива, то, давайте, проанализируем стенографический отчет последней предвоенной партийной конференции, чтобы сравнить с тем, что мы имели на начальном этапе партизанского движения.

Таблица 1.

Национальный состав делегатов XXI областной партийной конференции ВКП(б)

Собственно крымская партийная организация была представлена 401 депутатом. Русские – 55 %; крымские татары – 15.2 %; евреи -12.7 %; украинцы – 12.2 %. На оставшиеся одиннадцать народов, среди которых были характерные для Крыма единичные вкрапления: армян, болгар, караимов, крымчаков, немцев приходилось всего 3 % и оставшиеся 1.9 % – оказавшиеся в Крыму пять белорусов, а также по одному: казанский татарин, литовец, чуваш.

Приблизительно также должен был выглядеть и национальный состав партизанского движения Крыма, тем более что очень многие участники этой последней предвоенной партийной конференции действительно стали партизанами, но «гладко было на бумаге…». Время на формирование партизанских отрядов уже не было. Как за соломинку, хватаются за идею И.Г. Генова о наборе в отряды бойцов истребительных батальонов, но при этом оговаривается условие, которое и ещё более усугубляет и без того безысходное положение: «… их придется брать в последнюю очередь. Истребительные батальоны будут нести службу до конца, а дел у них много: вести борьбу с вражескими парашютистами, диверсантами, охранять важнейшие промышленные объекты, государственные учреждения» [150, с. 13].

31 октября 1941 г. то есть за сутки до вступления противника в Симферополь А.В. Мокроусов издаёт приказ № 1, в котором объявляет о вступлении в должность командующего партизанским движением. Назначает командиров, комиссаров и начальников штабов всех пяти партизанских районов. При этом фигурируют фамилии людей, которые в лесу никогда не появятся, так как, вероятно, они даже не знали о своём новом назначении.

Примечателен параграф 3 этого приказа: «Проведенная мною проверка состояния работы показала: Дисциплина в отрядах поставлена слабо, имеются случаи пьянки, пререкания с начальниками и пр.

Продукты, снаряжение, оборудование, боеприпасы и вооружение завозится крайне медленно и ещё хуже оно развозится в глубинные пункты. Охрана и учёт завезённого продовольствия и имущества поставлены слабо, периодического наблюдения за состоянием, как продуктов, так и имущества нет.

Обстановка требует окончания всех работ максимум в десять дней. Заготовку продуктов в количественном выражении проводить по нормам красноармейского пайка из расчёта предполагаемого количества людей, объявленного мною начальникам районов» [196, с. 167].

Давайте обратимся к воспоминаниям партизан в той, части, как закладывались эти базы.

«Они начали закладывать базу всего в километре от деревни, в небольшом лесочке, в ста метрах от дороги и в двенадцати километрах от места, отведенного под лагерь. И все это на глазах у населения. Не лучше положение и в других отрядах» [150, с. 17].

«Закладка баз ведется так: что ни продукт – то база, и все у дорог».

«Продуктов завезено много, но до сих пор ни одной базы не заложено. Их даже и не собираются закладывать. Видимо, надеются, что противник сюда не доберется».

«Командир отряда хотел все продукты базировать в пещерах. Я запретил это делать: пещеры все знают. Так как времени в нашем распоряжении мало, дал указание завозить продукты в глубину леса и там оставлять до прихода отрядов» [Там же, с. 24].

«Опыт учил, что лагеря следует размещать как можно дальше от населенных пунктов, проезжих дорог, в глухом и скрытом месте, удобном для обороны, нападения и маневра, а также вблизи водных источников. Но если следовать всем этим правилам, то во втором районе больше трех отрядов разместить негде…» [Там же, с. 11].

Впрочем, были примеры и достаточно грамотного подхода к делу. Вот что рассказал Абибуллаев Нури, 1928 года рождения. «Жил я в деревне Мамут-Султан. Когда немец был уже на Перекопе, председатель колхоза сказал моему отцу: «Дай телегу и лошадь. Нури будет делать то, что мы скажем. Я приезжал на колхозный двор, там грузили картофель, муку, табак…. Я уезжал в Тавель. Там у меня забирали телегу, а я оставался под дубом и ждал, когда пригонят пустую телегу. Я не знал, куда и зачем всё это увозилось. Я делал в день две ходки, а обратно мужчины грузили дрова, которые привозил домой» [100].

То, что каждый отряд самостоятельно готовился к жизни в лесу, нашло отражение в их экипировке. Так, курортная Ялта обеспечила своих бойцов прекрасными спальными мешками. Но лучше всех были экипированы бахчисарайцы. Как вспоминал бывший секретарь Бахчисарайского райкома ВКП(б), он же комиссар отряда В.И. Черный: «На трикотажной фабрике я заказал двести свитеров, шерстяных носки и шлемы под шапки. Кожевенный завод изготовил сотни три постолов» [163].

Как отметил посетивший их отряд И.З.Вергасов: «Бахчисарайцы имели теплые ушанки, полушубки, на ногах у всех постолы – в том числе и у комиссара. Обувались они таким образом: шерстяной носок, портянка из плащ-палатки, и все это плотно зашнуровывалось, так что ни вода, ни снег не страшны. В лесу такая обувь оказалась самой практичной» [147].

Прочитав эти строки, я вспомнил своего отца Полякова Евгения Матвеевича, детство и юность которого прошли в Бахчисарайском районе, в селе Ханышкой. Мне много раз доводилось ходить с отцом на охоту и каждый раз, когда мы останавливались, чтобы снять с сапог комья грязи, отец рассказывал мне о постолах – об обуви его мечты, обуви к которой никогда не липнет грязь. Признаться честно, я думал, что отец фантазирует, и был поражён, когда в таких же восхитительных выражениях прочитал о постолах у Ильи Вергасова.

Впрочем, у Николая Колпакова о постолах другое мнение: «Они легкие, не натирают ноги, но зимой размокают и спадают с ног, а летом засыхают и становятся лыжами. Взбираясь на гору, скользят назад, а с горы летишь, как на лыжах, не помогали никакие приспособления» [152, с. 20].

Вот что вспоминал моряк Леонид Вихман: «В лесу был большой двухэтажный дом. Туристическая база. Отряд человек 300. Много женщин. Нас накормили. Питание исключительное было. Любая закуска, вино. Все что хотите было. Столы, стулья. Обслуживали девушки в белых халатиках, тарелочки, рюмочки, графинчики» [72, л. 88].

Н.П. Дементьев: «Было это в первую неделю ноября. Мы шли по лесу и недалеко от лагеря видим: лежит деревянная бочка, килограмм на 30–40. Открыли её – красная икра! Объелись ею так, что потом животы болели» [105, с. 4].

Мы уже знаем общую картину с закладкой продовольствия, а как были вооружены отряды? Вот, что писал Андрей Сермуль: «У нас имелись английские винтовки, трофеи гражданской войны, японские «Арисака» с ножевым штыком, довольно длинным; польские винтовки «Маузер» немецкого производства с орлами на прикладах. Ни одного автомата не было, даже самозарядных винтовок в отрядах не имелось». [158, с. 18].

В данном случае речь идёт о 3-м Симферопольском отряде. Не думаю, что какой-нибудь районный отряд мог получить от властей большее.

Комиссар Зуйского отряда Н.Д. Луговой сетовал: «В дни формирования отряда дали нам винтовки. Но что это за винтовки? Какие-то трофейные: японские, финские, ещё какие-то. Патронов к ним по сотне! Израсходуешь боезапас и всё – выбрось её, эту трофейку – патронов-то никто не даст больше. Требовать более основательного вооружения мы и не пытались, понимали: для армии не хватает оружия, о партизанах, что тут говорить?» [153, с. 16].

Надо признать, что положение со стрелковым оружием было ужасным по Крыму в целом. Бойцы, из сформированных Крымских дивизий, в основной массе отправлялись на Перекоп без винтовок, что уж говорить о будущих партизанах, которым, как мы уже видим, власти вообще не уделяли внимание.

Вероятно, следует пояснить читателю, почему в Советском Союзе, который располагал огромными запасами вооружения, в нужный момент не оказалось пистолетов, винтовок, автоматов, пулемётов… Дело в том, что в предвоенные годы была принята военная доктрина, которая заключалась в том, что «Воевать будем на чужой территории и малой кровью». В соответствии с ней, все склады вооружения, боеприпасов, вещевого довольствия, горюче-смазочных материалов, продовольствия… были сосредоточены непосредственно на западной границе. В первые дни войны они оказались в руках противника.

Состояние дел с закладкой продовольствия, обеспечением оружия нам уже известны, осталось разобраться с последней и вероятно самой важной составляющей – с человеческим фактором.

То, что будущие отряды, практически до самой оккупации Крыма оставались «слугой двух господ» Крымского обкома ВКП(б) и «военных» крайне отрицательно сказалось на всём подготовительном периоде. Кроме того, буквально в последний момент заместитель наркома внутренних дел Смирнов распорядился на основании приказа Командующего 51-й армией из истребительных батальонов сформировать стрелковый полк и немедленно направить его на фронт. Отобрали в него самых боеспособных бойцов.

Когда час «X» настал, и оккупация Крыма стали реальностью, то, как вспоминал А.А. Сермуль: «Северский построил истребительный батальон и объявил, что с этого момента он становится 3-м Симферопольским партизанским отрядом. Кто желает остаться – шаг вперед.

Больше ста человек не согласились идти в партизаны, сложили на землю оружие и ушли…» [158, с. 15].

В сущности такая же картина была и в других отрядах. Вот как описывает переход от истребительного отряда к партизанскому М.А. Македонский: «Пусть те, кого страшит партизанская борьба, выйдут из рядов и вернутся обратно. В лес пойдут только добровольцы.

От колонны отделилась кучка людей. Они боязливо сложили оружие около дороги и, вобрав головы в плечи, тихо пошли назад» [155, с. 11].

Вопрос о «кучке» оставим на совести редакторов, так как у Андрея Сермуля, писавшего свои мемуары уже в постсоветское время, эта «кучка» оказалась «больше ста человек».

Вот что вспоминал Н.Д. Луговой: «За день – два до вторжения фашистов он (Литвиненко) зашёл ко мне в райком.

– Останусь с вами. Буду тут воевать!» [153].

То, что командир Зуйского партизанского отряда Андрей Литвиненко только за двое суток до оккупации принял решение остаться в лесу, мягко говоря, изумляет.

Приводит Н.Д. Луговой и состав своего отряда. Этот перечень должностей типичен для любого отряда той поры:

«Первый секретарь райкома – комиссар; председатель райисполкома – командир. В отряде оказался еще один председатель райисполкома, правда, Красноперекопского, который стал секретарём партбюро отряда. Прокурор района – начальник штаба; начальник райотдела НКВД – заместитель командира по разведке. На рядовых должностях: бывший помощник секретаря райкома; заведующая отделом пропаганды и агитации; три райкомовских инструктора; заместитель председателя райисполкома; заврайздравом; заврай-финотделом; народный судья; заведующая общим отделом райисполкома; зам районного прокурора; уполномоченный народного комиссариата заготовок; начальник отделения связи; председатель райсовета ОСОВИАХИМА; секретарь райкома комсомола; девять председателей колхозов; три председателя сельских советов; один председатель сельпо; три учителя; два механика; агроном; врач» [153, с. 53].

Глава 2
Первый этап партизанской борьбы в Крыму (ноябрь 1941 г. – октябрь 1942 г.)

1 ноября 1941 г. немецко-румынские войска вошли в Симферополь. Мы же продолжим знакомство с документами Крымского обкома ВКП(б).

В углу очередного листа написано: «Севастополь». Заседание проходило 10 ноября 1941 года. Обсуждалось поведение командира партизанского отряда т. Бродского и комиссара т. Гринберга, которые увели отряд в Севастополь. Виновные получили по выговору и были направлены в армию политбойцами [17, л. 155].

На следующем заседании (23 ноября 1941 г.) рассматривается поведение командира отряда т. Пархоменко и комиссара т. Коваленко, которые также привели свой отряд в Севастополь. Пархоменко исключили из партии, Коваленко получил выговор [Там же, л. 160]. О каких отрядах идёт речь понять не возможно.

Прежде чем делать выводы о том, что же действительно произошло в крымском лесу в ноябре-декабре 1941 года, давайте определимся с терминами (названиями партизанских отрядов) и немного вспомним, как всё задумывалось изначально.

Как мы уже знаем, за основу была положена следующая схема: во главе стоит Крымский штаб партизанского движения, далее вся горно-лесная часть делится на пять районов, а уже в районе размещаются несколько партизанских отрядов.

В связи с тем, что партизанские отряды создавались абсолютно всеми районными комитетами ВКП(б), то совершенно стихийно за ними закрепились названия административных районов формирования: Бахчисарайский отряд, Зуйский отряд, Карасубазарский отряд и т. д. Как известно, стихийное название – самое точное.

По замыслу организаторов партизанского движения число отрядов в Крыму должно было быть двадцать девять, но оказалось, что к началу оккупации на 1 ноября 1941 года в лес прибыло только двадцать четыре отряда. Красноперекопский, Лариндорфский, Фрайдорфский, Куйбышевский по разным причинам сформированы не были. Уже 2 ноября прекратили существование Тельмановский и Сакский партизанские отряды, но зато к 15 ноября были сформированы шесть отрядов из числа оказавшихся в лесу красноармейцев. Примечательны их названия: 1-й Красноармейский, 2-й Красноармейский…

Вот как характеризовал эти же первые дни полковник М.Т. Лобов, человек, не имевший к организации партизанского движения никакого отношения: «Потеря людей в отрядах шла главным образом, за счет массового дезертирства местных партизан и очень незначительной части военных в ноябре-декабре 1941. НКВД Крымской АССР и Крымский ОКВКП(б) очевидно не совсем четко и продуманно подготовили и организовали партизанское движение в Крыму: провал всех явок, которые были приготовлены; гробовое молчание подпольщиков, якобы оставленных в населенных пунктах; в начале не было связи с местным населением, отсутствовал свой актив, своя агентура; значительно трудно было работать среди колеблющегося болгарского населения, и исключительно трудно было работать среди татарского населения; в отрядах ничтожно мало людей из горных и предгорных районов, в основном партизаны были из городов и степных районов Крыма» [139, с. 151].

Сотрудник НКВД Илья Харченко писал: «Биюк-Онларский отряд, при первом обстреле группой немцев в 15–20 человек, разбежался по лесу и в результате ушло 60–75 % личного состава по домам, в том числе секретарь РКВКП(б) и председатель РНК» [20, л. 95].

При «расквартировании» будущих партизанских отрядов в горно-лесной зоне Крыма в Крымском обкоме партии были убеждены, что противником будет оккупирован весь полуостров, а фронт будет проходить где-то за пределами Крыма.

Немецкое командование, по-видимому, предполагало, что все защищавшие Перекоп советские войска будут отходить именно к Севастополю, и потому сразу же, как только образовалась брешь в нашей обороне, опережая наши части, устремилась к Бахчисараю, чтобы не допустить отступавшие войска к базе Черноморского флота. Как показали дальнейшие события, части 51 армии стали отступать к Керчи, а недавно прибывшая в Крым Отдельная Приморская армия, действительно пошли на Севастополь.

Лес оказался наводнён отступающими красноармейцами, краснофлотцами, пограничниками. Отношения командиров партизанских отрядов к кадровым военным тех первых дней было не однозначным. Принимать или не принимать в отряд новых бойцов, каждый командир решал самостоятельно. Отдельные отряды, которые в результате дезертирства испытывали острый дефицит в бойцах, принимали окруженцев в свои ряды. При этом часто случалось так, что прожив день-другой, гости забирали продовольствие и уходили на Севастополь, да еще прихватывали с собой часть партизан. Иные отряды, а таковых было большинство, не только отказывались принимать «чужаков», но силой забирали у них оружие.

Впрочем, весьма распространён был и своеобразный бартер. Так в деревне Карасу-Баши остановилась на ночевку какая-то красноармейская часть. Партизаны предложили им продукты, а взамен потребовали оружие и боеприпасы. Как потом рассказывал сам командир отряда М.И.Чуб: «Наш отряд получил сто винтовок, пулемёт, несколько автоматов. Мы создали хороший запас патронов и гранат» [164, с. 28].

Как писал И.К. Сметанин: «Вооружение и боеприпасы добывались партизанами на дорогах отступления 51-й армии, главным образом у дезертиров, а также вооружение пополнялось бойцами Красной Армии, пришедшими в партизанские отряды с трофейным оружием, в результате чего к 10–15 ноября 1941 все отряды вполне удовлетворительно были обеспечены вооружением и боеприпасами» [20, л. 62].

Более драматично описал эти дни сотрудник НКВД И.В.Харченко: «Отдельные командиры и комиссары отрядов это пополнение встретили отрицательно, не принимая их в отряды. Обезоружили целые группы военных и отправили их на все четыре стороны, мотивируя: «Мы не знаем, кто вы такие, у нас людей полный комплект, малые запасы продовольствия, а поэтому – уходите от нас, куда хотите. По существу вели «массово-разъяснительную работу» – сдаваться целыми группами в плен врагу» [20, л. 96].

А вот что писали впоследствии Сталину командующий Северо-Кавказского фронта маршал С.М. Буденный и член Военного Совета адмирал И.С. Исаков.

«В лесу эти группы натолкнулись на враждебное отношение к ним со стороны партизанских руководителей. Оказывается, по линии партизанских отрядов было дано указание – пришедших в лес бойцов и командиров в отряды не принимать и разоружить их как дезертиров. Так погибло немало бойцов и командиров, которые не желали сдаваться в плен немцам и рассчитывали продолжить борьбу, находясь в лесах Крыма. Командир партизанского отряда 2-го района Губарев и военком Штепа разоружили группу бойцов в 25 человек и вытолкнули их из отряда. В одном километре от отряда эта группа разоруженных бойцов была расстреляна румынами» [17, л. 9-20].

Когда стало очевидным, что уходить армейцам некуда, вместо того, чтобы распределить людей по отрядам А.В.Мокроусов отдал приказ о формировании из них отдельных Красноармейских отрядов. К 10 ноября 1941 года процесс формирования отрядов считается фактически завершенным. Как выяснилось в последствие, вот какие отряды приняли в свои ряды оказавшихся в лесу военнослужащих: Акмечетский – 17 чел.; Алуштинский – 70 чел.; Ах-Шейхский – 23 чел.; Балаклавский – 14 чел.; Бахчисарайский – 22 чел.; Биюк-Он-ларский – 90 чел.; Джанкойский – 18 чел.; Евпаторийский – 40 чел.; Зуйский – 4 чел.; Ичкинский – 21 чел.; Колайский – 59 чел.; Севастопольский – 12 чел.; Сейтлерский – 17 чел.; 1-й Симферопольский -40 чел.; 2-й Симферопольский – 44 чел.; 3-й Симферопольский – 200 чел.; Ялтинский – 27 чел. [22, л. 37–38].

13 ноября 1941 года Центральный штаб был вынужден официально признать наличие шести Красноармейских отрядов и отдельного комендантского взвода, сформированного также из военнослужащих. Всего в ноябре 1941 года в партизаны влилось 1315 военнослужащих, что составляло 35 % общего числа партизан. Среди них было 438 командиров и политработников. Если на одного командира в вермахте приходилось 29 рядовых, то в Красной армии – 6! Можно было бы предположить, что в такой же пропорции они должны были появиться и в крымском лесу. В действительности в ноябре 1941 года на одного командира приходилось только три рядовых [130]. Из этого можно сделать вывод о том, что, когда регулярные части Красной армии оказались не в штатной, а в форс-мажорной ситуации, то ровно половина рядового состава РККА, получив возможность выбора: продолжать вооруженную борьбу или нет, не захотела идти в партизаны.

Появление большого количества военнослужащих характерно для всего партизанского движения СССР. Шел пятый месяц войны, и Крым не был первой областью, в котором создавались партизанские отряды. Подобное развитие событий можно было предвидеть, но не предвидели. Не имея запасов продовольствия, и не получая его от партизан, красноармейские отряды вынуждены были с первого дня пребывания в лесу добывать его у населения ближайших сел. Поскольку эти «экспроприации», носили системный характер, население всех сел горного и предгорного Крыма, вне зависимости от национальной принадлежности жителей, было вынуждено с оружием в руках защищать свое имущество и продовольствие, а фактически – право на жизнь.

В тот период те немногочисленные секретари крымских райкомов партии, которые в статусе комиссаров отрядов воевали в своих родных местах, пытались воспрепятствовать этому. Возглавляемые ими отряды имели хорошие взаимоотношения с селами своих районов базирования. Со многими жителями они были связаны родственными и другими узами. Эти села помогали партизанам продуктами, информацией, но для Красноармейских отрядов все это не играло никакой роли, так как им нечего было есть!

В возникшем конфликте А.В. Мокроусов стал на сторону военных, так как видел в нападениях на села проявление боевой активности, в то время как отряды, сформированные из партийно-советского актива, в основной массе предпочитали избегать участия в боевых действиях.

То, что формирование партизанских районов осуществлялось практически в условиях цейтнота, привело к тому, что многие из людей, чьи кандидатуры были утверждены, как комиссары или начальники штабов районов по самым разным причинам в лес так и не прибыли. Образовавшиеся вакансии А.В. Мокроусов стал заполнять оказавшимися в лесу командирами и политработниками РККА.

В условиях осени 1941 года все отряды существовали автономно. Каждый использовал свои запасы продовольствия. Не имел никакой связи с Центральным штабом и лишь эпизодически со штабом района. Если и доходило до отрядов какое-нибудь указание, то оно уже безнадежно устаревало и невольно способствовало росту «сепаратизма». Осознав это явление, И.Г. Генов дал ему свое определение: «появление батьков». Вероятно, по аналогии с батькой Махно и другими вожаками нерегулярных отрядов периода Гражданской войны.

Трудно сказать, какими бы мерами боролся бы с этим явление И.Г. Генов и полностью поддержавший его в этом вопросе А.В. Мокроусов, но на их счастье в лесу оказался огромный резерв командно-политических кадров из числа прибывших в лес окруженцев. И тогда И.Г. Генов первым применил испытанное оружие административно-командной системы – «перетряхивание кадров». Он без колебаний стал снимать командиров и комиссаров отрядов, назначая на их места кадровых военных. Его «почин» подхватил А.В.Мокроусов, в дальнейшем доведя его почти до абсурда.

Как отмечал в своих дневниках Н.Д. Луговой: «Уже через шесть дней после начала партизанских действий начались «чистки».

Н.Д. Луговой привел поименный список командиров и комиссаров отрядов, которые были отстранены от должностей с 6 ноября 1941 по 12 июня 1942 года – тридцать два человека [153, с. 330]. Среди них были и крымские татары. В своей кадровой политике первого этапа А.В. Мокроусов опрометчиво настроил против себя весь партийно-советский актив Крыма, так как снимаемые им с должностей командиры и комиссары – это секретари райкомов партий, председатели райисполкомов. Такого не прощают!

4 декабря 1941 года А.В. Мокроусов издал свой знаменитый приказ № 8, в котором дал крайне негативную оценку существующему партизанскому движению. Он обвинил командование отрядов в намерении отсидеться в лесу [14, л. 4]. По мере поступления приказа № 8 в отряды он вызывал шок среди партизанских командиров. Особенно поразила угроза расстрела командования отрядов за бездеятельность [153, с. 36].

Официальная информация о начале боевых действий крымских партизан относится к 4 ноября 1941 года. Во всяком случае, именно с этой даты начинается запись в журнале боевых действий Крымского штаба партизанского движения. По донесению командира 4-го партизанского района И.М. Бортникова группа Евпаторийского отряда из засады убила одного офицера и четырех мотоциклистов [22, л. 4].

В начальный период столкновения между партизанами и оккупантами происходили спонтанно. Успех был на стороне того, кто замечал противника первым. Еще не зная о партизанах, румынские и немецкие солдаты вели себя в лесу довольно беспечно. Столкновения происходили в непосредственной близости от мест расположения отрядов. Партизаны еще не ищут боя, не навязывают его противнику. Все происходит неожиданно. Ничего не подозревающий противник сам случайно оказывается на пути партизан. Вот почему во всех последующих приказах А.В. Мокроусов требует проведения боевых операций вдали от своих баз. Всем понятно, что бой в непосредственной близости от своего лагеря – вынужденный.

«5 ноября заметили группу немецких разведчиков. Подпустили на расстояние выстрела дробовика. Впереди всех лежал Шаров, и он первый разом из двух стволов намертво повалил одного из немцев. Остальные сразу же убежали. Автомат убитого стал первым трофеем» [155, с. 27].

«8-го ноября рота солдат противника вышла из деревни Ени-Сала по направлению к Караби-яйле. Двигалась без разведки. Партизаны подпустили их поближе, а затем внезапно открыли огонь. Оставив десять солдат убитыми и унеся несколько раненых, противник спешно покинул лес. Партизаны потеряли двух человек» [150, с. 35].

«Офицер и пять солдат шли беспечно по лесу, громко разговаривали. Партизаны заметили их первыми и открыли огонь. Офицера и двух солдат убили. Остальным удалось бежать» [там же, с. 47].

«В лес пришел румынский батальон. Мне с тремя бойцами поручили найти его месторасположение. Мы нашли, доложили. 19 человек во главе с капитаном Лариным устроили ему засаду. Партизаны залегли на отвесном склоне над рекой Суат. Они имели 1 пулемет, 3 автомата и стрелковое оружие. Подпустили врага метров на сорок и по команде Ларина неожиданно открыли огонь. Румыны не видели партизан, растерялись и заметались в панике, а затем побежали, оставив убитыми 35 человек и около десяти тысяч патронов, шесть лошадей» [30, л. 33].

Ялтинский отряд выдвинул передовую заставу на Кызыл-Таш. Партизаны не заметили подхода противника. Приняли бой в невыгодных условиях, отстреливались прямо из землянки. В результате четверо партизан из пяти погибли, спастись удалось только одному, который и рассказал о случившемся [147, с. 42].

Командир 2-го партизанского района И.Г.Генов прекрасно знал эти места, так как в молодости был здесь чабаном. Вот его впечатления от первого посещения, входящего в его район Колайского партизанского отряда:

«Стали подниматься на высокую и крутую гору Гяур-Кая. Шли среди густого леса по очень узкой и извилистой тропе, которая привела нас к обрывистой скале. Отсюда колайцы меньше всего ждали нападения. Мы спустились с горы, обошли выставленные посты и никем не замеченные вошли в лагерь отряда» [150, с. 70].

Предвидение И.Г. Генова оказалось пророческим, но сбылось на примере другого отряда его района – Ичкинского.

Противник в составе до батальона, внезапно напал на позиции отряда. Партизаны его подход прозевали и в бой вступили лишь на подступах к лагерю. Противник занял господствующую в этой местности высоту Аю-Кая. Целый день ичкинцы оборонялись, а к вечеру отошли на гору Среднюю. Захватив партизанский лагерь, противник остался в нем на ночь, а утром, основательно разрушив все строения, покинул лес. Партизаны потеряли убитыми шесть человек [Там же, с. 49].

Многие отряды практиковали тактику выживания. Первый бой Судакского отряда состоялся только 17 декабря 1941 и то после того, как противник сам напал на партизан [30, л. 160].

То, что леса вокруг Балаклавы и Севастополя станут линией фронта, не мог предположить никто. По расчетам организаторов партизанского движения: Первого секретаря обкома ВКП(б) В.С.Булатова и начальника Крымского управления НКВД Г.Т.Каранадзе база Черноморского флота должна была без боя оставлена противнику. Поэтому в окружавших Севастополь лесах стали закладывать продовольственные базы для будущих партизанских отрядов.

Концентрация войск противника в 5-м районе оказалась такова, что ни о какой партизанской деятельности не могло быть и речи. К примеру, в местах базирования продуктов находилась вражеская батарея, а сам партизанский лагерь должен был располагаться в районе Мекензиевых гор, где проходила линия фронта.

Естественный вывод из сложившейся ситуации – это срочный перевод отрядов 5-го района подальше от линии фронта. Но тогда возникает вопрос о том, где взять для них продовольствие?

Вот почему в этой ситуации действия командира Сакского отряда, и поддержка его со стороны командира 5-го района В.В. Красникова, давшему ему разрешение на уход в Севастополь не представляется мне ни преступным, ни малодушным, как это оценивал А.В. Мокроусов и все историки партизанского движения. На мой взгляд, с учетом кардинально изменившейся ситуации, В.В.Красников поступил правильно. Вверенные ему люди не умерли с голода, не погибли бессмысленно в неравной борьбе, а влились в ряды защитников Севастополя и в дальнейшем честно исполнили свой воинский долг.

Оставаться же без продуктов в перенасыщенном войсками районе безрассудно. К сожалению, А.В.Мокроусов этого не понимал, он продолжал требовать, чтобы отряды действовали в предписанных районах базирования.

Вот как все это трактует Крымский обком партии: «Во второй половине января 1942 начальником 5-го района Красниковым получена директива Мокроусова о переводе Севастопольского отряда ближе к фронту и месту прежнего расположения баз». В боях 6–8 февраля из 134 человек Севастопольского отряда погибло 119 человек, включая командира Пидворко и комиссара Шакуна, спаслось только 15 человек». Примечателен вывод: «Отряд погиб в результате беспечности и нераспорядительности командования, как района, так и отряда» [22, л. 44].

Косвенно эти события нашли отражение в отчетах немецкого командования: «С 16 по 28 февраля 1942 были обнаружены и обезоружены:

Шабедин – комиссар Бахчисарайского диверсионного батальона;

Ибраимов – инструктор обучения Бахчисарайского района;

Тайров – начальник отдела розыска НКВС. Тайров поджег склад с продовольствием в Бахчисарае;

Амедов – комиссар диверсионного батальона «Албат»;

Пидворко – руководитель партизанского отряда «Севастополь»;

Гуриенко – начальник штаба партизанского отряда «Севастополь»;

Ибраимов, Тайров, Пидворко, Гуриенко, а также одна партизанка-шпион были публично повешены в Бахчисарае» [93, л. 19].

Вероятно, речь идет о командире Куйбышевского отряда, бывшем инструкторе Куйбышевского райкома партии Ибраимове и начальнике штаба этого же отряда Аметове – председателе Куйбышевского райсовета.

Примечательно, что в трудах крымских историков эти люди числятся дезертирами [188, 203].

После того, как противнику не удалось с ходу овладеть Севастополем, а находящиеся в непосредственной близости к фронту партизаны существенно мешали снабжению войск, немецкое командование решилось снять с фронта войска и покончить с партизанами. Прочес леса начался 10 декабря 1941 года. Первые тревожные вести пришли из Колайского отряда. В 6 часов утра послышались выстрелы и взрывы гранат в районе второй заставы. Вскоре все стихло. В штабе выстрелам не придали значения, а через час противник с трех сторон напал на лагерь. Вражеских солдат увидели только тогда, когда они были возле землянок. Бой длился около трех часов. Оказалось, что разведчики, возвращаясь с задания, зашли на заставу и там решили отдохнуть. Фашисты шли по их следу и, обнаружив землянку, забросали сонных партизан гранатами.

В архиве среди прочих документов сохранилась записка, датированная 14 декабря 1941 года: «Базы Ак-Мечетского отряда уничтожены. Продуктов нет. Голодаем. Командир 4-горайона Бортников». «После разгрома явилось 25 человек, пропало 48. Базы разгромлены. Погибли начальник штаба капитан Тамарлы, комиссар отряда Бело-бродский» [196, с. 180].

Большинство отрядов, маневрируя в складках местности, сумело выйти из под удара.

Давайте попробуем подвести итоги прочёса. Первый и самый главный вывод очевиден: покончить с партизанским движением в Крыму противнику не удалось. Тем не менее, последствия прочеса для партизан были ужасны. Не было ни одного партизанского отряда, которому не довелось бы вести бой в своём расположении. Каратели впервые применили тактику тотального уничтожения или приведения в негодность всего, что могло пригодиться партизанам в их лесной жизни. Взрывались землянки, расстреливались котелки, ведра.

Не справившись с задачей уничтожения партизан, каратели, тем не менее, создали реальные предпосылки для уничтожения партизанского движения в целом, подорвав его и без того слабую продовольственную базу.

В этот раз в составе карательных подразделений действовали исключительно румыны. Они не знали леса, передвигались преимущественно по дорогам, по берегам рек, по проторенным тропам… и только поэтому, маневрируя, партизанам удалось сохранить свое боевое ядро.

Но самый главный фактор, который не позволил противнику покончить с партизанами в конце зимы 1941 года, заключался в том, что привлеченные против партизан войска были нужны под Севастополем, где 17 декабря 1941 года начался новый, уже второй штурм города.

А теперь обратимся к немецким документам:

«Обобщенные данные разведотдела 11-й Армии о трофеях и потерях в боях против партизан:

1. Разгромлено 16 баз партизан.

2. Трофеи: 75 гранатометов, 3 станковых пулемета, 1 ручной пулемет, 5 автоматов, 736 винтовок, 7 складов с продовольствием, 1 склад боеприпасов, 56 ящиков боеприпасов для гранатометов, 18 пулеметных лент, 2500 патронов и 23 ящика патронов, 124 ручные гранаты, 5 немецких и несколько румынских касок, 2 мешка мин, 3 грузовые машины, 4 лошади, 1 разбитая радиостанция, 540 ручных гранат, теплая одежда, 1 санитарный ящик, 5 немецких шинелей, немецкие карты и консервы, овощи, бараны, свиньи. Кроме того, еще оружие, боеприпасы и другое военное снаряжение.

3. Уничтожено: 6 грузовых автомашин, 2 легковые автомашины, 4 повозки, 4 склада с продуктами (выделено – Авт.), 1 радиостанция, 3 емкости с маслом, 2 емкости с бензином, 16 пулеметов,

Большое количество оружия, боеприпасов, ручных гранат и другого оборудования.

4. Захвачено в плен партизан и несколько подозреваемых гражданских лиц – 490 чел.

5. Убито партизан: -470 чел.

6. Немецкие потери: убитых – 45 чел., раненых – 72 чел., пропало без вести – 1 чел.» [120, с. 6].

При четком понимании того, что любая официальная отчетность далека от истинного положения дел, тем не менее предоставленный документ не вызывает чувства недоверия.

В нашей мемуарной и исторической литературе, все продовольственные базы уже давно были «разграблены татарами». В действительности, как мы видим, они прекратили своё существование в результате первого прочеса.

Сохранились в неприкосновенности продовольственные базы:

П-й район – Зуйского и Джанкойского отрядов;

III-й район – Евпаторийского отряда;

IV-й район – Ак-Мечетского отряда [139, с. 86].

Значение крымских татар в партизанском движении Крыма особенно на первом этапе трудно переоценить потому, что никто, так как они, не знал крымские горы, тропы, родники, пещеры… Будучи бойцами Алуштинского, Бахчисарайского, Зуйского, Судакского, Ялтинского отрядов они вызывали истинное восхищение всех, кому довелось с ними общаться.

В начальный период «на вес золота» ценились такие партизаны-проводники: Аметов Абибулла, Аметов Ибраим, Аппазов Мемет, Аширов Абдулл, Бенсеитов Умер, Бережной Андрей, Велиев Смайл, Ислямов Сеит, Кособродов Константин, Кузьмин Иван, Макаров Алексей, Мамутов Асан, Мурадосилов Абдурахман, Рябошапко Григорий, Халилов Эмир…

Вот как описывал свои впечатления об одном из проводников Илья Вергасов.

«Впереди – проводник по имени Арслан. За этим человеком гоняются, потому он скрывает свою фамилию. Проводнику около двадцати пяти, фигура как из бронзы литая, выносливость потрясающая, ходок – днем с огнем такого не найдешь. Помимо всего-удивительное чутье местности, прямо кудесник какой-то. Принюхается, раздувая тонкие точенные ноздри, и возьмет абсолютно верное направление. Вслед за проводником шел сам командир…» [147, с. 169].

Вероятно, Илья Вергасов описывает Ибрагима Аметова, который был проводником в Алуштинском, Бахчисарайском, а затем во

2-ом отряде, 2-го сектора. Его жену с двумя детьми все же схватили гестаповцы и вскоре казнили. Командование чрезвычайно ценило Ибрагима Аметова. В числе самых первых он был награжден орденом Красного Знамени и медалью «За оборону Севастополя».

Голод надвигался не по дням, а по часам, становясь самым беспощадным врагом крымских партизан.

Недостаток, а потом и полное отсутствие продовольствия выступили катализатором многих противоречий. Вот что писал в политдонесении за декабрь 1941 г. комиссара 2-го партизанского района Е.А. Попов: «Врайоне 600 стойких партизан. Отряд Чуба потерял все свои базы. Интересно отметить, что главными нытиками являются так называемые «ответственные». Так, например, прокурор Красноперекопского района т. Хаджинов открыто высказывает недовольство и проявляет недисциплинированность; начальник районного НКВД Тютерев мрачен и проявляет полную бездеятельность; райуполномоченный НКВД Леонов заявляет о нежелании активно работать; заврайзо Шотин отказался принимать присягу партизан; секретарь РКВКП(б) Золотова особой пользы отряду не приносит. Характерно отметить, что носителями отрицательных настроений являются в большинстве своём коммунисты и в меньшинстве – беспартийные» [15, л. 14].

Этот период характеризуется массовым дезертирством из многих отрядов. Выскажу крамольную мысль о том, что ряд командиров сами провоцировали людей к тому, что бы они уходили из отряда. К примеру, командир Сейтлерского отряда. «Куликовский на каждом шагу орал и запугивал партизан расстрелами, выпроваживая на все четыре стороны. Не прочь избить партизана» [29, л. 116].

Подлинная причина такого поведения, помимо личных качеств того или иного командира, крылась в том, что продуктов не хватало и уменьшение числа едоков было всем во благо. К тому же острой необходимости в таком большом количестве партизан не было. Примечательно, что если в Бахчисарайском отряде выход боевых групп был поставлен по графику: одни воюют, другие готовятся, третьи отдыхают, то там дезертирство носило исключительно случайный характер. В тех отрядах, где люди не были заняты постоянной боевой работой, дезертирство было естественным спутником партизан, так как уходили далеко не всегда трусы и шкурники. Уходили и от произвола командира, уходили в другие отряды именно ради желания воевать.

«Копайский отряд – дезертировало 18 человек, Ичкинский – 60 человек, Карасубазарский -50 человек, Зуйский – 3 человека, Джанкойский – 46 человек, Сейтлерский – 50 человек» [22, л. 31].

На этом фоне нельзя не проследить определенную закономерность, дело в том, что из всех выше перечисленных отрядов только один – Зуйский не утратил свои продовольственные базы. Во всех остальных уже был голод.

С потерей продовольственных баз резко изменилось положение Центрального штаба. Еще в начале ноября А.В. Мокроусов отстранил от должности и перевел рядовым бойцом заведующего снабжением штаба Т.Д. Якушева. Примечательна причина смещения – за пьянство [15, л. 4]. Пока еще было, что пить и чем закусывать, но к декабрю ситуация изменилась кардинально. У Центрального штаба не было продуктов. Мокроусов, который ранее не покидал своего «логова», и не был ни разу ни в одном из отрядов отправился в самый «хлебный». К моменту его появления во 2-м партизанском районе, которым командовал его старый соратник, верный друг и единомышленник Иван Генов, А.В. Мокроусов уже был наслышан о том, что Зуйский отряд полностью сохранил свои продовольственные базы.

Вероятно, каждый, читающий эти строки, должен проникнуться чувством гордости за людей, которые в этом всеобщем бедламе, сработали удивительно безукоризненно. Им удалось не только сохранить базы, но, как оказалось, по своей инициативе они заложили их из расчета на год партизанской деятельности, в то время, как Крымский обком партии ориентировал все отряды производить закладку всего на три-шесть месяцев.

Реакция партизанского руководства оказалась совершенно неадекватной. К моменту прихода А.В. Мокроусова на Яман-Таш, уже двадцать пять отрядов утратили свои базы и потому на их фоне, командование Зуйского отряда было вправе гордиться тем, что их люди сыты, успешно ведут боевые действия, отряд пополнился военнослужащими.

В действительности произошло следующее: «Мокроусов вышел на середину землянки, рослый, широкоплечий, большие потемневшие глаза блестели сухим, мятущимся огнем; обращаясь к работникам своего штаба, возмущенно говорил:

«Вы посмотрите, товарищи, какие уродливые формы принимает нынешнее партизанское движение? Они завели свои базы. Обзавелись, видите ли, патефонами! Сидят на этих базах, боясь потерять их. А воевать не воюют. Это что же такое?! Взорвать надо все эти базы! Взорвать! Тогда отряды пойдут добывать хлебушек и будут воевать» [153, с. 77].

В ультимативной форме А.В. Мокроусов потребовал, чтобы отряды района захватили ближайшее крупное село Баксан. Задача была не только не выполнимая, но и бессмысленная.

Но командир отряда А.А. Литвиненко и комиссар Н.Д. Луговой уже не посмели ослушаться. Пример, отстраненных от должностей командиров и комиссаров отрядов был слишком нагляден.

Партизанская тактика проста и извечна: неожиданно напал из засады и быстро ушел. А.В. Мокроусов требовал, что бы отряды не только захватывали села, но и по опыту гражданской войны оставались в них хозяевами.

«До поздней ночи совещались три партизанских командира, три комиссара, три начальника штаба как взять Баксан? А главное: как удержаться в том злополучном Баксане? Он ведь в котловине! И связан шоссейными дорогами с Зуей и Розенталем, с Аргином и Карасубазаром? А там гарнизоны. На грузовиках! Окружат в два счета!» [153, с. 80].

Несколькими днями раньше Зуйскому отряду, тоже выполняя приказ А.В.Мокроусова, удалось успешно захватить на пару часов Баксан и благополучно, до прибытия регулярных частей его покинуть. Эффект захвата даже нельзя назвать «нулевым» – он был отрицательным. Как мера противодействия в селе сформировался отряд самообороны.

11 февраля 1941 года Зуйский, Биюк-Онларский и Сейтлерский отряды разными маршрутами выступили к Баксану: биюконларцы по Долгоруковской яйле, зуйчане по Караби Яйле, сейтлерцы через Орта-Сырт. Сейтлерцы наткнулись на дружный ружейно-пулеметный огонь – по ним били из окопов. Лезть на рожон было бессмысленно, и отряд отступил. Биюк-онларцы опоздали с выходом к Баксану на час, и, захватив на окраине села пять коров, сразу же развернулись и ушли в лес. Не слыша стрельбы на флангах, повернул назад и Зуйский отряд.

Неудачу со взятием Баксана А.В. Мокроусов использовал, как повод, чтобы поставить во главе «хлебного отряда», «своего человека». 23 февраля 1942 он снял командира Зуйского отряда Андрея Литвиненко и назначил на его место капитана Николая Ларина. Н.П. Ларин довольно скоро осознал, что попал в «государство в государстве». Особенность момента заключалась в том, что главой этого государства был комиссар Николай Луговой. И в прошлом, и в настоящем секретарь Зуйского райкома партии, на территории которого воевал отряд. Н.Д. Луговой сам формировал отряд, под его контролем закладывались базы. Фактически, сам Н.Д. Луговой и назначил командира отряда, предложив этот пост председателю райисполкома, когда окончательно понял, что назначенный обкомом человек уже не появится. Вероятно, было бы правильно, если бы он стал командиром сам. Впоследствии Н.Д. Луговой будет бессменным комиссаром у восьми (!!!) командиров Зуйского отряда, комиссаром сектора, а затем командиром бригады – первым лицом в партизанской иерархии на территории Крыма в 1943 году.

27 февраля 1942 года капитан Н.П. Ларин вступил в командование Зуйским отрядом. Кадровый командир, недавний выпускник академии, человек высокой не только военной, но и человеческой культуры, он быстро осознал, «Who is who». Когда, через несколько дней, ему передали письменный приказ А.В. Мокроусова о смещении Н.Д. Лугового с поста комиссара, он попросту спрятал приказ в карман и никому не показал.

7 марта поступил приказ А.В. Мокроусова силами трех отрядов вновь взять Баксан. Организацию нападения Н.П. Ларин взял на себя. На этот раз все началось более организовано. Отдельные группы даже ворвались в село и успели побросать гранаты в ближайшие дома, но «В Баксане был гарнизон 500 человек. Крупнокалиберные пулеметы, станковые, мелкокалиберные пушки. Все это размещено в дотах. На чердаках и в стенах каменных домов бойницы. Деревня была маленькой крепостью. Партизан ворвавшихся в деревню обстреливали со всех сторон, отряды понесли большие потери» [30, л. 34].

Начался трудный, мучительный отход в лес. Капитан Н.П. Ларин был тяжело ранен, но его не бросили, а вынесли. Отступали не по дорогам или тропам, а косогорами. Когда вернулись в лагерь и подсчитали погибших 15 человек, 10 человек вернулись в отряд ранеными, и это только по Зуйскому отряду.

Тем не менее, в «Отчете» 1946 года попытка захвата Баксана отнесена в позитив: «…было уничтожено тридцать полицейских и пять румын. Потери из отряда № 14 два партизана легко ранены» [23, л. 184]. Вот и верь документам партархива.

Помимо того, что нападения на крупные села приводили к бессмысленной гибели партизан, они имели и крайне негативные последствия в отношениях с местным населением. После каждого такого «партизанского налета», к горькому сожалению, множилось число «самооборонцев». Люди против своей воли были вынуждены брать в руки оружие и защищать родной дом.

Разведка доносила: «В рядах самооборонцев брожение усугубляется. Неохотно идут против партизан. Без приказа не идут. Разговоры такие среди баксанских самооборонцев: «Если партизаны нас не тронут, мы их не будем трогать!» [11, л. 64].

К сожалению, трогали! Не менее драматично развивались события вокруг села Коуш, которое по требованию А.В. Мокроусова тоже должны были захватить отряды, но уже 3-го и 4-го партизанских районов.

Вновь обратимся к архивным документам: «8 декабря 1941 года была проведена операция агентурной разведки д. Коуш, где сожжен дом старшины, остальные предатели убежали. В деревне 120 дезертиров. Изъято 250 шт. барашек и продукты из Ах-Шейхского отряда, награбленные населением. При уходе партизан женщины вынесли без просьбы два хлеба» [15, л. 4].

Впрочем, есть и другая версия происшедшего, которую мы воспроизведем по тексту Постановления бюро Крымского обкома партии: «В д. Коуш группа партизан бывшего 4-го района в пьяном виде устроила погром, не разбираясь, кто свои, кто враги» [139, с. 180].

6 января 1942 года. Донесение начальника 3-го партизанского района Северского: «В деревне Коуш отряд попал в засаду. Потерял убитыми и ранеными 14 человек. Разбор и причины будут доложены дополнительно. Начальника штаба Солдатенко необходимо снять, как виновника провала операции в с. Коуш. В отряде Калашникова необходимо провести большую работу по обстрелу» [15, л. 19].

И на это событие есть иная точка зрения. Вот что писал комиссар Бахчисарайского отряда Василий Черный: «Разлагательская работа оккупантов в массах значительно облегчалась совершенно неудовлетворительной работой среди населения, которую вели партизанские отряды, а под час даже вредными действиями отдельных партизанских групп партизанского отряда и штаба 4-го района в населенных пунктах Коуш, Стиля, Биюк и Кучук Озенбаш, беззастенчиво ущемлявших интересы населения этих деревень под маркой борьбы с предателями и изыскания продуктов питания» [139, с. 198].

А теперь взглянем на ситуацию с другой стороны. Первоначально глазами жительницы села Коуш той поры Ашировой Фатимы Аблякимовны, 1918 года рождения. С 1939 года она проживала в этом селе, где работала акушеркой.

«В ноябре 1941 в селе появляются немцы, назначают старосту. Ночью появляются партизаны и убивают его. Немцы назначают нового. Партизаны появляются и убивают и его. Немцы назначают нового…

Во время налета партизан от взрывов в больнице вылетели все стекла. Так как больница находилась на самом краю села, то ночами часто наведывались гости. Однажды ночью постучался человек в форме советского солдата. Я дала ему одежду мужа, еду и он ушел. Приходили партизаны и просили еду. Мужчин в селе было очень мало, хотя до войны жило 123 человека.

Отношения с партизанами окончательно испортились после того, как жители села вышли на сенокос. Вдруг появились партизаны. Они обстреляли косарей. Несколько человек погибло, среди них мой зять» [101].

Есть и более уникальные воспоминания: человека, который находился «по другую сторону баррикад». Ибрагимов Зеки, 1923 г.р. после оккупации Ялты работал в охране порта. Он вспоминал, что «настал момент, когда всех охранников ялтинского порта перевели на казарменное положение и заставили учиться ползать по-пластунски, окапываться, стрелять.

Однажды устроили соревнование – куреш. Я уложил всех своих соперников и меня назначили командиром отделения.

Когда курс обучения закончился, нас погрузили на автомобили и повезли в село Коуш. Как объяснили, на охрану населения от партизан. В свои неполные восемнадцать лет я впервые выехал за пределы Ялты. Вид Коуша поразил. Шесть домов были сожжены. Видны следы бомбежки. Уже в селе нас переодели в немецкую форму. Гимнастерки были старые, со следами крови. Вероятно, их передали из немецкого госпиталя.

Большинство местных жителей панически боялись партизан. Мне сразу не понравилось отношение к крымским татарам со стороны немцев. Несколько раз услышанное в свой адрес «швайн» вызвало ненависть. В село прибывали все новые и новые подразделения немцев, румын, «добровольцев» самых разных национальностей. Однажды подняли по тревоге, и повели в лес. Шли цепями. Кругом звучали выстрелы, ухали мины, то слева, то справа бил пулемет. Засвистели пули. Рядом упал Партизан из моего отделения.

Никогда раньше я не имел с партизанами никакого общения и потому не испытывал к ним ни ненависти, ни сочувствии. Все, что происходило вокруг, подавляло, да и перспектива получить пулю не известно за что, не радовала» [106].

Накануне Керченско-Феодосийской десантной операции 16 декабря 1941 г. разведуправление Северо-Кавказского фронта, забросило в лес несколько групп разведчиков, которые должны были не только снабжать фронт разведывательной информации, но и действовать на коммуникациях противника. При этом разведуправление Северо-Кавказского фронта, совершенно не опиралось, на уже имеющиеся партизанские отряды Крыма, скорее всего они даже не знали об их существовании.

Поскольку военных разведчиков выбрасывали «в слепую», большинство из них гибло, даже не приступив к выполнению задания.

Изучая «Германские документы о борьбе с крымскими партизанами в 1941–1942 гг.» с удивлением прочитал следующее: «…нам известны высказывания, что противник готовится к высадке своего десанта в районе Керчи. 25.12.1941 г.» [120, с. 13]. Как мы видим, немцы уже знали о готовящемся десанте, партизаны – нет.

8 января 1942 года в Зуйский партизанский отряд привели четырех советских парашютистов, которые рассказали, что они десантники. Действуют по указанию командования Крымского фронта. Группа в тридцать человек оказалась сброшенной прямо на села Салгирской долины. Трижды попадали в окружение и пробивались с боями. Где-то в лесу бросили рацию. Организованный партизанами поиск помог найти еще семерых десантников, но рацию так и не нашли.

«В 1942 в лес забросили разведчиков территориального управления НКВД: лейтенанта Киселева и радиста Полозова, еще двух или трех человек. Связи с Большой Земли тогда не было, мы ничего не знали и вот, возвращаясь из разведки, наша группа наткнулась на одного из них. Он в белом масхалате с немецким автоматом, наши крикнули ему: «Хенде Хох!», он подумал, что немцы и – стрелять, наши – по нему, ранили в плечо, а когда подбежали добивать, он кричит им: «Ребята, я свой!» Распахнули халат, а там действительно наше обмундирование» [153].

В действительности все было немного не так, во всяком случае, вот как пересказала эту историю супруга радиста Полозова – Любовь Кузьминична, к слову сказать, с 1942 года работавшая радистом 4-го управления НКВД. Её радиостанция находилось в сердце НКВД в здании на Лубянке. Именно с ней связывались все партизанские радисты. Возглавлял 4-е управление генерал-лейтенант Павел Судоплатов.

Ее будущий супруг Сергей Васильевич Полозов, уроженец Москвы, 1922 г.р. С началом войны был зачислен в знаменитый ОМСБОН (отдельную мотострелковую бригаду особого назначения ВВ НКВД СССР), откуда в группе разведчиков был десантирован в Крыму. Возглавлял группу В.А. Арапов – профессиональный разведчик, свободно владеющий немецким языком. В составе группы крымчане: грек Николай Михайлиди, армянин Александр Зубочикянц, еврей Григорий Шиман и ранее служивший в Севастополе Валентин Давиденко. Никогда не бывал в Крыму только радист – лейтенант Сергей Полозов.

Высадка прошла не очень удачно. С.В. Полозов повис на дереве, какое-то время болтался на стропах. Обрезал их, и упал на землю. Оказалось, что приземлился на плато Чатыр-Дага. Довольно быстро нашел В.А. Арапова. Под приметным деревом спрятали рацию, и пошли искать партизан. Встретились часа через четыре, но, когда оказались в землянке Северского, в ту пору командира партизанского района, то поняли, что им не верят. Двое других десантников уже находились у партизан, но на положении пленных. Г.Л. Северский выделил охрану и С.В. Полозов сходил назад за рацией. В присутствии Г.Л. Северского установил связь с Москвой. Только после этого лёд недоверия растаял. Как, часто рассказывал С.В. Полозов жене, положение партизан было очень тяжелым – голод. Группа пробыла в лесу с апреля по сентябрь 1942 года, а затем самолетами была вывезена на Большую землю. В Краснодаре уже в военном госпитале один из разведчиков скончался [112].

В расположении 2-го района оказались разведчики Северо-Кавказского фронта и среди них радист В.И. Добрышкин, которые вели наблюдение за шоссе и по рации передавали то немногое, что видел. Когда И.Г. Генов стал передавать информацию, собранную не армейскими, а партизанскими разведчиками, то в разведуправлении фронта были поражены такому подарку.

Как впоследствии писал Ф.И. Федоренко: «Казалось, этот случай (успешная работа разведчиков) подтолкнет фронт к быстрейшей «радиофикации» партизанских районов, ведь в каждом из них разведку возглавляли опытные кадровые командиры чекисты. Как не воспользоваться таким обстоятельством. Ничуть не бывало – 5 января Генов поставил вопрос о связи, боеснабжении, организации взаимодействия, но и два с половиной месяца спустя в этом вопросе мало что изменилось» [165, с. 65].

Обилие чрезвычайно ценной информации, которая стала поступать от крымских партизан, настолько заинтересовало разведуправление Северо-Кавказского фронта, что, наконец, оно стало лоббировать интересы партизан. Им удалось сделать то, что до сих пор было не под силу Крымскому обкому ВКП(б) – организовать с помощью авиации доставку продовольствия.

В то время, как все подразделения 11-й немецкой армии были задействованы во втором штурме Севастополя, который начался 17 декабря 1941 года и сковал все основные силы, произошла высадка крупного советского десанта. 26 декабря была освобождены Керчь, 29 декабря Феодосия. Наступившие морозы позволили использовать Керченский пролив для наращивания сил. Командование 11-й армии справедливо опасалось, что советские войска стремительным броском на север перережут единственную железнодорожную артерию, связывающую Севастопольскую группировку с материком, что поставило бы всю 11-ю армию на грань катастрофы.

46-я ид вермахта вопреки приказу, удерживать Керченский полуостров отступила, но зацепилась на Ак-Монайских позициях, или как указывают в немецких источниках на Парпачском перешейке [156, с. 263].

Появление советских десантов в Феодосии и Судаке явилось для партизанского командования полной неожиданностью. Его об этом даже не поставили в известность. Только после того, как высадившиеся в Судаке 226-й си и 554-й гсп оказались разбиты, и были вынуждены пробиваться в горы, они стали предметом едва ли не всех переговоров с командованием фронта.

Вот первая радиограмма, полученная 28 января 1942 года. «Немедленно установите связь с командиром десантного отряда Селиховым. Район Судака и действуйте по его указаниям. Ежедневно информируйте о положении отряда. Козлов, Шаманин» [15, л. 33].

Только 5 февраля 1942 года А.В. Мокроусову поступает донесение начальника 1-го партизанского района А.А. Сацюка: «Из состава десанта двух полков 226-го и 554-го найдено и присоединено к партизанам около 350 человек бойцов и командиров. Из коих 180 чел. 554-го полка во главе с командиром майором Забродских и комиссаром Вертеповым направлены в Карасубазарский отряд. 226-го полка во главе с майором Селиховым и комиссаром Бускадзе оставлены при 1-ом районе» [Там же, л. 34].

В наградном листе на Асана Мамутова было написано следующее: «В качестве проводника привел в партизаны 150 бойцов и командиров-участников Судакского десанта».

В наградном листе Смайла Велиева указывалось: «Проводник Судакского отряда. 19.02.42 умело и без потерь вывел из вражеского окружения три партизанских отряда и 350 человек красноармейцев и командиров – участников судакского десанта». За свой подвиг уроженец д. Суук-Су Смайл Велиев был в 1943 году награжден орденом Красного Знамени.

Близость фронта внесла сумятицу в души партизан. Комиссар Феодосийского отряда Ф.М. Якубовский – бывший сотрудник Феодосийского НКВД, загорелся идей прорваться через Ак-Монайские позиции к наступающим частям. Собрав группу единомышленников, он ушел в сторону линии фронта. В последствие один из бойцов его группы вернулся и рассказал, что вся группа погибла, а он чудом спасся. Ф.М. Якубовский и все ушедшие с ним партизаны до сих пор официально признаны дезертирами.

В германских документах, эти же события нашли следующее отражение: «Западнее Феодосии взято в плен 16 партизан среди них комиссар батальона (батальонный комиссар) и 3 офицера НКВД» [120, л. 21].

Решилась на самовольный переход фронта и группа бывших пограничников во главе с А.И. Панариным, в ту пору начальником штаба Феодосийского отряда. Предельно усталыми, но живыми они вернулись в лагерь. Встречали их с презрением. А.И. Панарин едва не угодил под расстрел. А вот командир Кировского отряда Г.С. Алдаров избежать его не смог.

Как гласят официальные документы, Г.С. Алдаров самостоятельно принял решение перевести отряд в другой район, так как здесь его бойцов ждала голодная смерть. Группу «дезертиров» перехватили специально посланные партизаны. А.В. Мокроусов отдал приказ о расстреле Г.С. Алдарова, который тут же привели в исполнение.

По общему мнению людей, знавших Галимзяна Алдарова, это был хороший, смелый командир, пользовавшийся заслуженной любовью своих бойцов. Смерть бывшего командира 56-го зенитного дивизиона капитана Галимзяна Алдарова, фактически стала началом открытого конфликта между профессиональными военными и А.В. Мокроусовым. Во главе оппозиции встали бывшие командиры 48-й кавалерийской дивизии, которые в свое время, при непосредственной поддержке А.В. Мокроусова, заняли ключевые посты в партизанском движении. Большинство из них сохранило чувство фронтового братства. Вероятно, А.В. Мокроусов справился бы и с возникшей «военной фрондой», но он не учел того, что у партизан появилась радиосвязь.

Сразу же после расстрела Г.С. Алдарова, Военный совет Крымского фронта получил сообщение о случившимся. Еще не вникая в суть конфликта, не становясь ни на чью сторону, Военный совет запретил А.В. Мокроусову самостоятельно выносить приговоры и сделал это прерогативой военного трибунала, председателем которого назначили бывшего прокурора 48-й о.к.д. Ф.Н. Верещагин.

И вот тут «военные» отыгрались за «холодный прием» в ноябре 1941 года. Решением трибунала были расстреляны командир и комиссар Колайского отряда Иван Губарев и Степан Штепа, по приказу которых были разоружены двадцать пять человек, которых выгнали на верную смерть за пределы расположения отряда. Возбудили уголовное дело против Николая Лугового. Не будем даже указывать повод, причина – отказ отдавать «на сторону» продовольствие Зуйского отряда.

В качестве детонатора дальнейшего конфликта выступил, уже упоминавшийся, командир 224 сп майор Николай Селихов. Выведенное им из под Судака подразделение, уже ни в коей мере нельзя было считать полком, фактически это всего лишь партизанский отряд, но отряд без проводников, без боезапасов и самое главное без продовольствия. Было бы разумно раскидать людей по другим отрядам, но Н.Г Селихов этому категорически воспротивился, и, получив поддержку командования фронта, создал прецедент – отныне в Крымских горах будет отдельная воинская часть, которая подчиняется только Командующему фронтом, но обеспечивается продовольствием крымскими партизанами.

Появление дополнительных «едоков» сразу же легло на партизанское руководство непосильным бременем. К тому же совершенно случайно десантники разорили остатки продовольственной базы Джанкойского отряда, что с подачи Н.Г Генова, вызвало бурю негодований со стороны А.В. Мокроусова.

Последним источником продовольствия оставалась база Зуйского отряда, и Н.Д. Лугового вынуждают отдать все продукты. Голод наступил и в его отряде. Бедственное положение крымских партизан, наконец, осознало командование Крымского фронта, оно принимает решение оказать крымским партизанам помощь продуктами.

Вот как описывает это событие А.С. Ваднев: «Пришло известие о том, что самолет сбросит продовольствие. Ждем его в районе Колан-Баира на высоте Средняя. Вдруг приходит какой-то командир и говорит, что продукты сбрасывают для военного отряда. Мы возмутились. Первая сброска прошла, но наше положение не улучшилось – продукты забрали в штаб района. В сброске были масло, консервы, мука и боеприпасы. Мы продуктов не увидели.

Вторая сброска была прямо над лагерем. Был строгий приказ: за утаивание продуктов – расстрел. Командир отделения Липовец все же украл первый парашют с концентратами. Его поймали. Городовиков и Кураков настаивали на расстреле, а Соловей, зная боевые дела Липовца, не соглашался. Приказ о расстреле был подписан, но расстрелять все не решались, так как гнев партизан был бы большой. Продукты стали делить между всеми отрядами» [30, л. 42].

В действительности история с Н.П. Липовцом закончилась трагически. Как указывается в его карточке учета: «Дезертировал из отряда». Поскольку после войны его имя не всплыло, то, вероятнее всего, он погиб. Примечательно и то, что упомянутые в воспоминаниях Б.Б. Городовиков и И.Г Кураков – военные. Выступивший против расстрела Ф.С. Соловей – пограничник.

Все последующие месяцы партизанской борьбы продолжалась эта ужасная, дискриминационная практика «целевых сбросов»: «военным», «спецгруппе НКВД»…

Снабжение партизан по-прежнему оставалось из рук вон плохим. Как выяснилось впоследствии, во многом это объяснялось тем, что член Военного совета фронта Лазарь Каганович был убежден, что партизаны сами должны добывать себе продовольствие у врага. В мемуарах одного из руководителей партизанского движения в СССР полковника И.Г. Старинова есть поразительный эпизод: «Я сумел попасть на прием к Кагановичу. Но как только речь зашла о крымских партизанах, он резко прервал меня, заявил, что милостыню не подает, обругал и выставил из кабинета» [161].

Если до высадки Судакского десанта и появления «группы Селихова» между командиром 2-го района Иваном Геновым и комиссаром Ефимом Поповым были вполне нормальные отношения, то с возникновением конфликта Е.А. Попов резко выступил против своего командира, безоговорочно поддержав Н.Г.Селихова. Реакция командования фронтом оказалась совершенно неожиданной для А.В. Мокроусова. Поступил приказ о смещении И.Г. Генова и назначении начальником партизанского района майора Н.Г. Селихова!

По мере того, как мы узнавали о тех или иных несправедливых отстранениях от должностей командиров, комиссаров, начальников штабов отрядов и районов, то могло сложиться представление, что все это субъективно. Что это – результат произвола одного человека, в данном случае Алексея Мокроусова, и, будь на его месте Иванов, Петров или Сидоров, все было бы по-иному. Собственно говоря, такой вывод и делает в своих мемуарах Николай Луговой. В действительности всё оказалось сложнее. Снятие Ивана Генова, одного из лучших начальников районов, наглядно показало, что дело не в каком-либо одном конкретном человеке. Дело в системе, дело в режиме. В том самом тоталитарном режиме, частью которого оставался Крымский полуостров, даже находясь под нацистской оккупацией. Отстранение И.Г. Генова – несправедливое и бессмысленное, увы, не было последним.