Комментарии, 113 отзывов

Я знал, что рано или поздно это произойдет, и вот, наконец, я дочитал до того Набокова, который мне понравился без оговорок. Несомненно, что лучше всего Набоков пишет именно о литературе. В сборнике "Весна в Фиальте" лучшие два рассказа - "Тяжелый дым" и "Набор" - тоже о литературе (эти два рассказа, пожалуй, вообще лучшее что я прочел). Сюжеты "из настоящей жизни", вроде того, что о развратнике женившемся на вдове ради ее дочки, девочки, "когда еще ничего не оформилось", достойны занимать в творчестве Набокова не больше абзаца, и очень жаль, что именно из них состоит его публичный образ, и что на них ушло так много Набоковского дара. Кстати, в чем именно дар Федора Константиновича (Набокова)? В том, чтобы иметь точку зрения "всюду и нигде" и препарировать русскую литературу, немцев, человеческие слабости без тени жалости или безжалостности? Или в том, чтобы видеть (и выпятить) пошлость в подвиге Чернышевского и не видеть пошлости в шашнях с хозяйской дочкой Зиной? Говорят, что слово "пошлость" не переводится с русского на другие языки. По-моему, "пошлость" можно объяснить словом "дурновкусие", а вкус, он, конечно, во рту чувствующего.

"От стихов она требовала только ямщикнегонилошадейности..."

Я тоже. И не только от стихов.

Правы были те люди, которые говорили мне, что не нужно начинать знакомство с Набоковым с "Лолиты". Жаль, что они говорили это уже после того, как "знакомство" состоялось... Но не суть. Думается мне, если бы на книгах проставлялись уровни сложности, у Набокова они были бы максимальными. И тот факт, что в процессе чтения мозг мой взрывался яркими, волшебными, порой до слёз смешными, "брил­ли­ан­то­во­лун­но­ли­ли­то­во­си­зо­ла­зо­ре­вог­роз­но­сап­фи­рис­то­си­не­ли­ло­выми" фейерверками, не отменяет того, что он всё-таки взрывался. Но так даже лучше, мне нравится, когда так.

Я всегда знала, что не-знакомство с творчеством В. Набокова - моё большое упущение. И вот "Дар" прочитан, осмыслен, я в восторге. Такая умная проза, ценная не только русскому, но и европейскому читателю.

Главы романа, каждая завершенная, каждая со своим стилем и преобладающим тоном, производят разное впечатление. Глубоко поразила глава про отца, все эти истории про бабочек (сам Набоков, собственно, лепидоптерологией и увлекался), цельность характера отца, пробивающаяся во всяких мелочах, пренебрежение к политике. Даже фигура востоковеда, который все умолял путешественника привезти из далеких тибетских гор "хоть какую-нибудь" свадебную песню, "хоть какой-нибудь" узор или наряд, казалась не пародией, а очень жизненной деталью.

Биография Чернышевского, она же четвертая глава... Уж и не знаю, чем она так возмущала советскую публику, может быть, дело все в том, что меня не заставляли роман "Что делать?" в школе читать, и поэтому я Чернушевского знаю из курса истории. А историю нам преподавали либерально, и такая человечная история про очкарика, которому все время изменяла жена, который все время на что-то надеялся, был кумиром революционеров и в то же время таким беспомощным кумиров, - нет, это отменное искусство, так написать о личности.

А несостоявшиеся диалоги между Кончеевым и Годуновым-Чердынцевым? Несмотря на всю их желчность (разве можно так не любить абсолютно всю русскую литературу?), это гениальная психологическая деталь, мне очень близкая и понятная.

И если на первых страницах мне хотелось обвинить автора в наглом слизывании не только с прустовской "Комбре", но и с "Большого Мёльна", то потом очарование языка, чувство стиля, само повествование увлекли меня. Нет, это определенно оригинальный русский роман, которым мы должны гордиться, который надо читать в рамках школьной программы. И Набоков, да, действительно, стал тем писателем, по которому Россия изнывает.

"Дар" я читала долго: начинала три раза, причем каждый раз сначала, читала иногда по 6 страниц в час, перечитывала отрывки по несколько раз, возвращалась. В аннотации к книге написано, что этак книга - "вершина русскоязычного периода творчества". Эта холодная пафосная фраза похожа на правду, так как текст очень текучий, трудный, он полон литературных ребусов и загадок (про ребусы и загадки я нашла у Апресяна, к тексту которого обратилась после самого "Дара"), главный персонаж, как мне показалось, - сама литература, причем и поэзия, и проза. Вначале я долго входила в роман, примерялась к его спокойному ритму, переставала ожидать динамики и начинала наслаждаться текстом, потом (с середины книги, наверное, с начала текста про Чернышевского) втянулась, увлеклась и тут и дочитала. Трудно сформулировать какие-то впечатления от книги, так как они пока что относятся к процессу чтения, а не к "сухому остатку" от книги. Но эта книга и есть книга-процесс: в ней Набоков играет словами, главный герой сочиняет стихи и книги, в ней нет действия, есть повседневность, творчество, прошлое и будущее, огромное количество описаний и процессов. Пока все. И цитата еще:

"Хотите теперь - поговорим о ваших стихах?» «Нет, пожалуйста, не надо, - со страхом сказал Кончеев. - У меня есть основание думать, что они вам по душе, но я органически не выношу их обсуждения. Когда я был мал, я перед сном говорил длинную и мало понятную молитву, которой меня научила покойная мать, - набожная и очень несчастная женщина, - она-то, конечно, сказала бы, что эти две вещи несовместимы, но ведь и то правда, что счастье не идет в чернецы. Эту молитву я помнил и повторял долго, почти до юности, но однажды я вник в ее смысл, понял все ее слова, - и как только понял, сразу забыл, словно нарушил какие-то невосстановимые чары. Мне кажется, что то же самое произойдет с моими стихами, - что если я начну о них осмысленно думать, то мгновенно потеряю способность их сочинять. Вы-то, я знаю, давно развратили свою поэзию славами и смыслом, - и вряд ли будете продолжать ею заниматься. Слишком богаты, слишком жадны. Муза прелестна бедностью».

«Дар» — сильный и красивый роман. Шероховатые своей непонятностью термины из энтомологии и литературы лишь приятно бодрят после упоительно живой вереницы событий, людей и вещей. Сочный, ароматный язык, дивная игра воображения — это Набоков. Такой роман, едва закончив, хочется снова перечитать, зная, что где-то да упущено одно из тех сотен красивых сравнений, глубоких мыслей, что щедро рассыпаны по книге.

Такие вы выдумщики, я не могу! Вас послушать, так любой зачёт сдашь на "пятёрку"; Мудрость, не скрытая за забором; Любой голодающий получит к ней доступ; Я такой же, такой же; в основе Всего всё еще лежит Свобода: "дай нам, Господи, хлеб духовный". — Хожу на борьбу вместе с Философией; Раньше к этой особе относился особо, будто к сыру высшего сорта; Но плесень порой лишь плесень; сигнал, что продукт испорчен; "Не зря живёт человек, он учится на историческом опыте"; Восхваление опыта и любовь ко всему новому; Быть собой важно, самость — смазка для шкатулки с миниатюрной танцовщицей. — Эта шкатулка — дар Творца; Каждый её звук воспринимает на свой лад; Точнее, воспринимал; Раньше, но не сейчас;

Толпа, толпа — как можно слиться с толпой?

Только нарциссу о таком мечтать; Общество — налёт серебра, которого повсюду навалом; За слоем банального может скрываться и платина; Может, конечно, но придётся стараться. — Вот вам и тайна дара; Танцовщица исполняет один и тот же танец; Толпа ликует, танцовщица тонет в фальшивых овациях; Загадка, которую никогда не спрячешь; Этот скелет в шкафу никуда не умещается; И в этом банальность Зла; Оно решило выйти в люди, чтоб слиться с толпой, чтоб стать частью серой массы. — Все говорят о призрачном отличии индивида и толпы; Трюизм, потерявший былую силу; Дар, пылящийся на полке антикварного магазина.

Забавно: если вообще представить себе возвращение в былое с контрабандой настоящего, как же дико было бы там встретить в неожиданных местах, такие молодые и свежие, в каком-то ясном безумии не узнающие нас, прообразы сегодняшних знакомых;.. .Сквозь лес метафор, сравнений, описаний и осложнённых (на полстраницы) предложений я пробиралась довольно долго. Такое чувство, что автор специально водит читателя за нос. Я почувствовала себя ведомой им, Набоков полностью контролировал ситуацию, рассказывая свою историю. Историю писателя Ф.К. Годунова - Чердынцева. Писателя-эмигранта, проживающего в Берлине. В этой книге вы не найдёте динамичного сюжета, резких поворотов истории. Этот роман стоит читать тем, кто готов затеряться в описаниях, отступлениях и рассуждениях. На мой взгляд таких писателей стоит читать хотя бы ради ознакомления

Набоков сложен, сложен невероятно, чудовищно, он метароманен - ибо цель его лишь текст, и внутри текста ещё один гипертекст, который, не уверен, но всё же имеет своим назначением затмить содержание - есть ли оно? - а если и есть, то какой в нём смысл, если всё в этой книге облекается в буквы, буквы складываются в слова, слова в безумной, нечеловеческой красоты предложения, и всё это вместе - в дар, дар, дар человека, создавшего это, даже Это, с большой буквы, ибо маленькой явно недостаточно.

Если же объективно, это переломный роман. В нём Набоков достигает совершенной и абсолютной сложности метатекста, идеального русского языка - и это последний роман на русском. Прочие произведения он пишет по-английски, и они - не умаляя набоковского изящества - много проще с точки зрения прочтения, в том числе даже "Лолита", которую Набоков перевёл на русский сам.

"Дар" - это такая же квинтэссенция Набокова, как "Трудно быть богом" - квинтэссенция Германа.

9/10.

«Раз в жизни, только раз, я поблагодарил критика, и он ответил: «Что ж, мне действительно очень понравилось», - вот это «действительно» меня навсегда отрезвило.»

Жизнь парадоксальна, верней жизнь так устроена, что её очень легко сделать парадоксальной. Так, к примеру, поток сознания Джойса точнее было бы назвать потоком подсознания, а сам «Улисс» который является чуть ли не гимном форме невероятно труден для осмысления. Именно подсознательность потока сознания (Джойса) делает его физиологичным, ещё и физиологичным. Если мужчина то это эрекция, если женщина то - менструация. И если это и выглядит предвзято, то, в любом случае, достоверно, ну кто из нас, на самом деле, хоть раз об этом не думал. Да, напрашиваются обвинения в графомании и порнографии, но разве саму нашу жизнь нельзя в этом обвинить. Это такой новый уровень реализма, гиперреализма. В этом есть своё очарование, мы читаем «Улисса» что бы соприкоснуться с настоящей реальностью, потому что самостоятельно её увидеть, в своей жизни, нам не хватает таланта (ума). Набоков и раньше использовал поток сознания, ведь не Джойс же его на самом деле придумал: развитие западной культуры в целом привело к потоку сознания как инструменту, литературному инструменту отображения действительности; и именно в «Даре» поток сознания не просто форма, причём даже форма подражательная, это было бы глупо скрывать, но и главное подтверждение идей автора. Смысл «Дара» в том, что наша жизнь состоит из сотен, если не тысяч, случайностей и если расшифровать хотя бы одну случайность, к примеру - синее бальное платье лежащее на стуле в доме, в котором сдают в аренду комнаты,- то это может привести к настоящей любви. Отсюда и вывод книги, что все случайности даны нам не просто так, и нужно уметь их видеть (расшифровывать). Это особый дар, тот самый дар которым обладает герой книги.

За мостом, около скверика, двое пожилых почтовых служащих, покончив с проверкой марочного автомата и вдруг разыгравшись, на цыпочках, один за другим, один подражая жестам другого, из-за жасмина подкрались к третьему, с закрытыми глазами, кротко и кратко, перед трудовым днём, сомлевшему на скамье, чтобы цветком пощекотать ему нос. Куда мне девать все эти подарки, которыми летнее утро награждает меня - и только меня? Отложить для будущих книг? Употребить немедленно для составления практического руководства «Как быть Счастливым»? Или глубже, дтошнее: понять, что скрывается за всем этим, за игрой, за блеском, за жирным, зеленым гримом листвы? А что-то ведь есть, что-то есть! И хочется благодарить, а благодарить некого. Список уже поступивших пожертвований: 10.000 дней - от Неизвестного.

Этот дар делает человека более уверенным в жизни, он лучше понимает как устроена жизнь, как устроен противоположный пол. Таких мужчин и женщин в быту называют адекватными. Именно своей уверенностью они и поражают окружающих. Герой книги - Фёдор Годунов-Чердынцев, пишет биографию Чернышевского, и читая эту биографию, в четвёртой главе, мы видим, что Чернышевский не обладал этим даром, он был слеп перед судьбой, и не смотря на огромный талант, воспользоваться им, по настоящему, он не смог, скорей наоборот, всё чего он добился было сделано не благодаря, а вопреки таланту. Не обладая этим даром, Чернышевский разрушил свою жизнь, как литературно-политическую так и семейную. Именно жизненная неловкость Чернышевского стала основным «героем» этой биографии.

Есть в «Даре» сцена когда герой, голый в плавках, возвращается домой. И то, как уверенно и достойно он себя чувствует, голый среди одетых, является лучшим, и наглядным подтверждение этого дара. Можно только догадываться как бы, эту же сцену, описал, к примеру, Кафка, который даже одетым чувствовал себя как раздетый, как жертва.

Когда он вышел из леса и стал переходить улицу, смоляное прикосновение асфальта к босой ступне оказалось приятной новинкой. Дальше, по панели, было тоже интересно идти. Легкость сновидения. Пожилой прохожий в черной фетровой шляпе остановился, глядя ему вслед, и грубо сказал что-то, – но тут же, в виде благого возмещения убытка, слепой, сидящий с гармоникой спиной к каменной ограде, пробормотал, как ни в чем ни бывало, просьбу о малой милости, выжимая многоугольный звук (странно все же, – ведь он должен был слышать, что я бос). Два школьника с кормы трамвая окликнули голого мимоездом, и затем воробьи вернулись на газон, между рельсов, откуда их спугнул гремящий желтый вагон. Начал капать дождь, и это было так, словно кто-то прикладывал к разным частям его тела серебряную монету. От газетной будки медленно отделился и перешел к нему молодой полицейский. «Так по городу гулять воспрещается», – сказал он, глядя Федору Константиновичу в пупок. «Все украли», – объяснил Федор Константинович кратко. «Этого случаться не должно», – сказал полицейский. «Да, но все-таки случилось», – сказал, кивая, Федор Константинович (несколько человек уже остановилось подле и следило с любопытством за диалогом). «Обокрали ли вас или нет, ходить по улицам нагишом нельзя», – сказал полицейский, начиная сердиться. «Однако я должен же как-нибудь дойти до стоянки таксомоторов, – как вы полагаете?». «В таком виде – не можете». «К сожалению, я неспособен обратиться в дым или обрасти костюмом». «А я вам говорю, что так гулять нельзя», – сказал полицейский. («Неслыханное бесстыдство», – комментировал чей-то толстый голос сзади). «В таком случае, – сказал Федор Константинович, – вам остается пойти за такси для меня, а я пока постою здесь». «Стоять в голом виде тоже нельзя», – сказал полицейский. «Я сниму трусики и изображу статую», – предложил Федор Константинович. Полицейский вынул книжечку и так вырвал из нее карандаш, что уронил его на панель. Какой-то мастеровой подобострастно поднял. «Фамилия и адрес», – сказал полицейский, кипя. «Федор Годунов-Чердынцев», – сказал Федор Константинович. «Перестаньте делать виды и скажите ваше имя», – заревел полицейский. Подошел другой, чином постарше, и полюбопытствовал, в чем дело. «У меня в лесу украли одежду», – терпеливо сказал Федор Константинович и вдруг почувствовал, что совершенно влажен от дождя. Кое-кто из зевак убежал под прикрытие навеса, а старушка, стоявшая у его локтя, распустила зонтик, едва не выколов ему глаз. «Кто украл?» – спросил вахмистр. «Я не знаю, кто, и главное, мне это совершенно безразлично, – сказал Федор Константинович. – Сейчас я хочу ехать домой, а вы меня задерживаете». Дождь внезапно усилился и понесся через асфальт, по всей плоскости которого запрыгали свечки, свечки, свечки. Полицейским (уже вконец свалявшимся и почерневшим от мокроты) ливень, вероятно, показался стихией, в которой купальные штаны – если не уместны – то, во всяком случае, терпимы. Младший попробовал еще раз добраться до адреса Федора Константиновича, но старший махнул рукой, и оба, слегка ускорив чинный шаг, отступили под навес колониальной лавки. Блестящий Федор Константинович побежал среди шумного плеска, завернул за угол и нырнул в автомобиль.

В этом диалоге голый герой смотрит на полицейских как на детей, ещё не научившихся жизни. Они видят неразрешимую проблему, хотя для героя никакой проблемы нет, для него всё легко решаемо, он даже готов шутить, ну и в конце начинает лишь раздражаться.

Долго беспокоил меня стоящий на полке томик с помещенной на нем фотографией В. Набокова; с того рода фотографией, что неизменно прирастает к главному герою по тем же странным законам, заставляющим составителей аннотаций использовать неповоротливый эпитет "автобиографический". Впрочем, сам автор опровергает автобиографичность в своем предисловии... Но умные филологи всё-таки ловят автора на печатных машинках, и словечко всё же появляется во всех отзывах и рецензиях.

О чем эта книга? О становлении писателя, развитии литературного творчества отдельного автора и вообще целой эпохи. О словесной охоте, о написанных книгах и о темах для будущих книг.

Как ребёнку, мне нравится игра автора: пытается запутать читателя в диалоговых сценах, заставить вычислять, кому принадлежит та или иная фраза, хмурить лоб из-за того, что собеседники сливаются в одно, а диалог вырождается в монолог, чтобы потом объявить, что главный герой просто придумывает, о чем бы мог говорить с человеком, с которым беседы никакой быть не может. И как после игра утончается и повторяется...

Восторгает поэтический склад прозы, разворачивающийся русский язык Годунова-Чердынцева, прерываемый комментариями Набокова. Завораживает, как этот язык покрыл огромные пространства от улиц и вокзалов Парижа и Берлина до пустынь и скал Монголии и Тибета. Всё-таки приятно, что на русском в надлежащее время было написано о сновидческих поисках детства или о поисках бессмертия, обретаемого конечно же в писательском искусстве.

Сложно написать что-то о четвертой главе романа, но и проигнорировать её невозможно. В пятой главе все возможные мнения о четвертой главе уже старательно выписаны (или наоборот: все мнения о Жизни Чернышевского выписаны из пятой главы). Иногда кажется, что автор ставит себя (в смысле своего героя) чуть выше своего окружения и культуры этого окружения (это самым ярким образом чувствуется всё в той же четвертой главе и в её обрамлении), но вспомним, что сам Федор Константинович описывает себя как молодого россиянина; или в другом месте говорит о возмужавшем даре, т.е. о чем-то лишь только что преступившем порог дерзкой юности. Его покушение на "светлую эпоху шестидесятых годов" - ещё юношеское исследование, в котором вместе с насмешкой над полуграмотными критиками, заселившими ту эпоху, всё же есть (и это видно!) жалость к Чернышевскому. И этот полутон - ключ, который мог бы спасти целые поколения русских читателей. Но всё пошло, как известно, несколько иначе... Потомки восприняли писанину критиков слишком серьёзно и, как заметил в комментариях к Бесам Достоевского уже немецкий писатель со свойственной грубостью этой нации, повели отцов на мыловарню.

Но и это не сюжет книги. Как в классическом детективе фабула проясняется только на последней странице. До этого он тщательно маскировался, размывался, вытеснялся в лирические отступления, ненужные (как казалось) комментарии. На протяжении значительной части романа ведется подспудная работа Владимира Набокова, чтобы свести Федора Годунова-Чердынцева с Зиной Мерц. И когда все это собирается в одну нить, Федор благодарит судьбу за проделанную работу, за все задействованные ею средства, за данный ему дар... Но в последних строчках судьба (всё-таки Набоков) оставляет их в комичном положении: в насмешку ли, по недосмотру ли. Но это всё конечно же значит что-то большее...