Читать книгу: «Деньги»
I
В комнате висела тяжелая, подавляющая тишина. Лампа под зеленым абажуром время от времени начинала играть, тихо, томительно, однообразно. Её музыка, напоминавшая жужжание комара, раздражающе действовала на слух и нервы художника Брагина, путала его мысли и сжимала сердце смутным предчувствием какой-то близкой беды.
Когда, после небольшой паузы, лампа снова, чуть ли не в десятый раз, заиграла, Брагин не выдержал, вскочил и нервно зашагал по комнате. Истощенное лицо его конвульсивно дергалось, и руки никак не могли попасть в карманы брюк.
– Я не понимаю, как вы выносите эту проклятую музыку! Она может до исступления довести, чёрт знает, до чего!
Карич с удивлением посмотрел на него, снял очки, потер пальцем переносицу и, надев их снова, посмотрел на него и добродушно улыбнулся.
– Привык, – мягко и спокойно сказал он: – даже люблю. В этом жужжании, знаете ли, есть что-то этакое… мирное, доброе, располагающее к раздумью…
Он помолчал немного, следя из-под очков своими выпуклыми, близорукими глазами за нервно шагавшим из угла в угол Брагиным и, вздохнув, прибавил:
– А это у вас нервы… Вам бы полечиться, Александр Иванович…
Брагин остановился посреди комнаты и посмотрел издали на собеседника недоумевающе-подозрительным взглядом – не смеётся ли он над ним? Но убедившись, что тот говорил совершенно серьезно, он только усмехнулся и безнадежно махнул рукой.
Ему хотелось сказать Каричу что-нибудь злое, едкое, или крикнуть какое-нибудь горькое, больное слово, потому что смешно же, в самом деле, говорить о лечении, когда самому нечего есть и жена с ребенком голодают!
Но, как это часто бывает с неврастениками, он почему то сразу успокоился, сгорбился и, подойдя к столу, на краю которого стоял недопитый стакан с чаем, залпом выпил его и с тяжелым вздохом опустился на стул…
Лампа перестала играть, как-будто поняла, что разговор шел о ней. Но Брагин уже забыл о ней, и устало, как будто про себя, заговорил о своих неудачах, тупо уставясь глазами в пол.
– Сегодня опять с утра ходил, ходил, ходил – до изнеможения! Сил нет больше! Жить становится невыносимо, кажется, еще день, два – и придёшь к той мёртвой точке, где единственным выходом является самоубийство… А может быть, уже пришёл к этому…
– Ну, что вы! – испуганно возразил Карич, вскинув глаза и глядя на него поверх очков: – У вас талант, вы – человек с большим будущим… Я глубоко верю в то, что искусство, в конце-концов, вознаграждает своих жрецов за все муки и лишения…
– После смерти! Да! – раздраженно сказал художник: – Когда человек подохнет с голоду, тогда, вдруг, вспоминают, что он был талантлив, устраивают ему пышные похороны, ставят дорогой памятник и пишут о нем в газетах… Нет, довольно с меня! К чёрту искусство! Мне нужен кусок хлеба, а не искусство, и я жалею, что раньше был так слеп и глух и напрасно потратил столько времени…
Он встал, прошелся по комнате и, усмехнувшись кривой, жалкой улыбкой, взволнованно продолжал:
– Впрочем, и жалеть то особенно, кажется, нечего, – проговорил он, утомленно, закрывая глаза. – Вот, уже три месяца, как я отрекся от искусства, а положение мое нисколько не улучшилось. И притом, унижения, унижения сколько!
В голосе у него зазвенели слёзы, и, как-будто устыдившись их, он замолчал, остановился у окна и несколько минут смотрел в непроницаемую тьму ночи, нервно передергивая плечами.
Карич сидел глубоко в кресле и грустно смотрел на него, барабаня пальцами по ручкам кресла.
– И то сказать, – успокоившись немного, снова заговорил Брагин, глядя в окно: – нас, ищущих работы – сотни, тысячи, – он повернулся лицом к Каричу: – где взять для всех работу?
Тот пожал плечами и ничего не ответил. Брагин заметил, что в его лице мелькнуло и тотчас же пропало холодное выражение иронии или насмешки. Художнику и раньше нередко приходилось ловить у приятеля на лице это выражение, и тогда ему казалось, что Карич прикрывал маской добродушия и грусти эгоистичность и жестокосердие своей натуры, которая лишь изредка показывала на мгновение свое настоящее лицо. Впрочем, Брагин не был в этом убежден, и объяснял это тем, что Карич носил очки, сквозь которые, иногда, просто не разглядишь выражение глаз…
Художник молча подошел к столу и устало опустился на стул. Плечи его сгорбились и его лицо, худое, землистого цвета, с впалыми, лишенными растительности щеками, с висящими книзу усами и редкой клинообразной бородкой – казалось лицом безнадежно больного, обреченного на близкую смерть человека.
– Вам бы следовало запастись рекомендацией какого-нибудь влиятельного лица, – проговорил Карич, протирая платком очки и, блуждая по комнате близорукими глазами: – рекомендация – это всё! Взять хотя бы меня. Особенным образованием и способностями я не отличаюсь, и, наверно, в числе тридцати кандидатов на место в Коммерческом банке были люди, более достойные, чем я, но у меня оказалась самая веская рекомендация…
Брагин, казалось, его не слушал и задумчиво разглядывал свои сапоги, вид которых с каждым днем становился все более плачевным.
– В Коммерческом банке, – проговорил он как бы про себя: – две недели тому назад меня почти приняли. Там у меня есть знакомый бухгалтер, который и просил за меня. На другой день я уже должен был придти на занятия. Вечером, вдруг, получаю письмо. Бухгалтер сообщает, что на моё место принят другой, явившийся с рекомендацией главного акционера этого банка. Хотел я пойти к этому счастливцу, просить его отказаться, да потом раздумал. С какой стати он должен уступить мне место!
– По моему, – сказал Карич: – он должен был отказаться. Ведь, место уже было за вами…
Брагин криво усмехнулся.
– Ну, знаете, в такое благородство я уже не верю. Всего насмотрелся… Мне только досадно, что я сам не запасся рекомендацией того же лица. Через вас мог бы… Ведь, вы, кажется, знакомы с графом Шульгиным?
– У того было письмо от Шульгина? – быстро спросил Карич, круто повернувшись к художнику.
– Да, графа… – Брагин не договорил и остался с открытым ртом, пораженный неожиданной догадкой…
Карич снова ушел глубоко в кресло и, опустив голову, смущённо постукивал пальцами по ручкам кресла. Подняв глаза и встретив удивлённый взгляд художника, он холодно сжал зубы, и в его лице Брагин опять заметил то же выражение иронии или злорадной насмешки. Художник покраснел, хотел что то сказать, но только пошевелил губами и скривил их жалкой улыбкой. Он понял, что место в банке у него перехватил Карич и что объясняться с ним теперь по этому поводу – бесполезно. По холодному, чёрствому выражению лица Карича было ясно видно, что он ни за что не уступит Брагину, отнятое им у него место…
Брагин встал и, пересилив неприязнь, протянул Каричу руку. Тот как-будто не ожидал от него такого великодушия, вскочил и горячо пожал его руку, словно благодарил художника за то, что он не продолжал неприятного разговора.
В эту минуту лампа снова заиграла. Брагин нетерпеливо повел плечами и с неожиданно вырвавшимся раздражением проговорил:
– Выкиньте вы эту проклятую лампу!
Карич деланно засмеялся и, провожая его, с преувеличенной предупредительностью проговорил:
– Непременно, непременно выброшу!
На лестнице Карич нагнал художника и, сунув ему в руку трёхрублевую бумажку, бросился наверх, не дав Брагину времени поблагодарить его…
Художник спустился на третий этаж и позвонил. Ему открыла дверь жена, молодая женщина, с бледным, истощенным, но красивым лицом, глаза которого странно блестели, как-будто от вечно заливавших их слёз.
– А я уж беспокоилась, – сказала она усталым голосом: – где ты был?
– У Карича, Наташа…
Он сбросил пальто, шляпу и, пройдя во вторую комнату, молча сел на кровать и стал раздеваться. Молодая женщина поставила свечку на комод и стояла против него, глядя на него выжидательно и грустно. Наконец, она не выдержала и тихо спросила:
– Ты ничего не достал? Завтра хлеба и Котику молока не на что купить…
Брагин вынул из кармана три рубля и молча протянул жене. У неё лицо как будто просветлело.
– У кого взял?
– Карич дал, – неохотно ответил он…
Уже лежа в постели, Наташа, вдруг, проговорила:
– Карич хороший человек… Я всегда думала, что у него доброе сердце…
Брагин ничего не сказал, только усмехнулся и повернулся лицом к стене…
– Сегодня опять приходил дворник… – продолжала тихо молодая женщина: – кричал, грозил выселением…
Брагин притворился спящим и не отзывался. «Придется картину продать», с тоской думал он, «чтобы заплатить за квартиру»…
II
День был серый, ненастный. Брагин шел по улице, втянув голову в поднятые плечи, которые передергивало чувство осенней мягкости и тоскливости. Тяжелый, мокрый туман как будто проникал через пальто и платье и охватывал тело мелкой, холодной дрожью.
Широкая, людная улица имела странный, необычный вид. В густом тумане, как призраки, сновали пешеходы, проезжали извозчики, смутно выделялись громады многоэтажных, многооконных домов, и казалось, что это не настоящие дома, люди, лошади, а только их неясные отражения в каком-то сером, мутном зеркале. Тяжелый туман как будто душил жизнь улицы, окутывая все густой мглой, в которой шум городского движения звучал, словно за стеной, глухо и уныло…
Брагин вошел в первый, попавшийся ему на пути, эстампный1 магазин и, подойдя к стойке, стал быстро разворачивать свой свёрток. Приказчик – франтоватый, с завитыми усами, паренек, увидев картину, безучастно спросил:
– Продаете? – и тотчас же отвел глаза в сторону, делая вид, что Брагин и его картина нисколько его не интересуют.
– Да, продаю, – смущенно проговорил художник, трепеща при мысли, что его картина может не понравиться и ее не купят.
Приказчик нехотя придвинул к себе полотно, посмотрел с минуту, скептически сжав губы, и понес его к конторке2, за которой стоял толстый, краснолицый старик, по-видимому, владелец магазина. Тот надел на нос очки и стал долго, внимательно рассматривать картину.
Это быль портрет жены и ребенка Брагина. Лицо молодой женщины и личико трехлетнего мальчика были бледны, истощены, выглядели больными, с лихорадочно блестевшими глазами, в глубине которых темнела затаенная печаль жизни, полной нужды, лишений, страданий физических и нравственных. С клокотанием слёз в груди писал Брагин этот портрет, в котором, против его воли, он выразил скорбь неудавшейся жизни, обреченной на гибель…
Брагин не так трепетал бы за свою картину, выставив её на суд общества, печати и товарищей, как трепетал теперь, боясь, что, в магазине её забракуют…
– Сколько? – спросил приказчик, возвращаясь к нему с картиной.
Работая над этой картиной, Брагин мечтал продать ее за двести-триста рублей. Теперь же он нашел возможным попросить за нее только сорок рублей и, сказав свою цену, он тотчас же испугался и торопливо прибавил:
– Могу за тридцать уступить…
– Десять рублей, – сказал приказчик и, не дожидаясь ответа, стал быстро заворачивать картину в бумагу, готовясь вручить ее художнику.
– Дайте хоть двадцать! – с отчаяньем в голосе просил Брагин.
Вместо ответа приказчик протянул ему сверток. Брагин беспомощно посмотрел по сторонам и махнул рукой, в знак согласия…
Вышел он из магазина с двумя пятирублёвыми золотыми в руке, и у него было такое чувство, словно из его груди вырвали сердце и оплевали его. Он обессилел, и с трудом волочил ноги, которые, казалось, были налиты свинцом. В груди теснило от густого тумана и тоски сжимавшей сердце…
Дома Брагина ждала новая неприятность. Он уже второй месяц не платил за квартиру, и управляющий домом подал на него в суд на выселение. На столе в столовой лежала повестка мирового судьи, вызывавшего его через три дня в суд. Жена сидела у стола и беззвучно плакала. Мальчик забился в угол и смотрел оттуда большими, серьёзными глазами…
Брагин, как пришибленный, опустился на стул…
– Нужно пойти к управляющему, – тихо сказала Наташа, – поговорить с ним…
Брагин встал и взволнованно заходил по комнате. Он уже не раз говорил с управляющим и знал, что это совершенно бесполезно. Единственным результатом этих разговоров было только лишнее унижение.
И, однако, промучившись два часа бесплодном придумывании способа для избежания выселения, он решился последовать совету жены и пошёл к управляющему…
В конторе управляющего не было. Дворник, исполнявший обязанности писца, сказал, что тот сейчас придёт. Брагин сел на стул у стены и стал ждать.
Минут через десять в контору вошёл управляющий – тонкий, фатоватый субъект с рыжей бородкой и торчащими кверху усами. Увидев Брагина, который при его входе поднялся со стула, он сразу сделал сердитое лицо и грубо спросил:
– Вы деньги принесли?
Брагин смутился и замялся.
– Нет… но я… хотел бы с вами поговорить…
– Если нет, так незачем было и приходить! – оборвал его тот, глядя на него в упор холодными, зелёными глазами. – Вы не платите денег – мы выселяем вас из квартиры. Кажется, ясно! О чём же тут разговаривать?
– Но, послушайте… – прерывающимся от волнения голосом проговорил художник. – У меня больная жена… маленький ребёнок… Куда мы денемся?
– Мне до этого нет никакого дела! Что вы ко мне пристаёте с вашими женой и ребёнком? Мне деньги нужны, а не жена и ребёнок!
«Деньги… деньги…», – бормотал Брагин, сходя по лестнице вниз и переставая понимать настоящее значение этого слова. Оно представлялось ему чем-то страшным, кошмарным, отвратительным, какой-то скользкой, грязной гадиной, ползавшей у него в голове через все мысли, по всем извилинам мозга…
Брагин не пошёл домой, а вышел за ворота и бесцельно побрёл по улице. Густой, мокрый туман, заполонявший улицы, казалось, наполнил и его душу, мозг и всё в нём было серо, беспросветно, мутно, как эта тяжёлая мгла осеннего ненастья…
Проходя мимо эстампного магазина, он невольно остановился, увидев в витрине свою картину. Она была уже вставлена в тяжёлую, широкую раму из тёмной бронзы, придававшую ей вид драгоценности, заключённой в роскошный футляр. Сбоку на раме висел маленький билетик, на котором значилось: «Печаль» 300 р.
Брагин схватился за голову. «Триста рублей! Возможно ли?» Его охватила лихорадочная дрожь, и, не отдавая себе отчёта, он стремительно вошёл в магазин.
– Вы продаёте мою картину за триста рублей, – сказал он приказчику, едва справляясь со своим волнением, – а мне дали за неё… десять!
Из-за конторки вышел владелец магазина и строго уставился на него глазами.
– Что вам угодно? – резко спросил он, наступая на Брагина.
Художник вздрогнул и, отступив, так же взволнованно, но тише, проговорил:
– Вы не хорошо… недобросовестно поступили со мной… Картина, по вашей оценке, стоит триста рублей, а вы…
Купец смерил его с ног до головы презрительным взглядом и спокойно, отчеканивая каждое слово, сказал:
– Я не знаю, кто вы, и о какой картине вы говорите. Ваша претензия, молодой человек, похожа на шантаж! Да-с! Лучше не доводите дела до вмешательства полиции, иначе вам придётся плохо!
Он в упор смотрел на Брагина своими холодными, стальными глазами, и художник почувствовал на своем лице холод, подобный тому, какой должен ощущаться от прикосновения какого-нибудь мокрого, скользкого гада. Ему стало жутко и противно и, ни слова не говоря, он вышел из магазина, передёргивая от чувства гадливости плечами…
Сзади него послышался сдержанный, угодливый смешок приказчика…
«Ужас, ужас, что делают деньги с людьми!» – думал Брагин, уныло бредя по улице: «Какое-то проклятие тяготеет над человечеством в образе денег, дьявол, рассыпавшийся по миру золотыми и серебряными кружками!»
III
Незаметно для себя, он вошел в ворота дона, где была его квартира и стал медленно подниматься по лестнице. На десятой ступени он почувствовал под ногой какой-то твердый предмет, машинально остановился, нагнулся и поднял небольшой сверток, похожий на книжку, завернутую в белую бумагу.
Продолжая подниматься вверх, Брагин равнодушно разворачивал сверток, и вдруг остановился, как вкопанный. Колени его задрожали, и он должен был опереться о стену, чтобы не упасть. Белая бумага упала к его ногам и в руках у него лежала толстая пачка радужных сторублевых бумажек.
Первое впечатление находки было настолько сильно, что у Брагина потемнело в глазах, в ушах зазвенело, и он быль близок к обмороку. В эту минуту он не испытывал никакой радости от внезапно свалившегося на него богатства. Он был, только поражен, ошеломлен неожиданностью, удивительным случаем, давшим ему в руки такую крупную сумму денег. И минуты две стоял он так на лестнице, прислонясь к стене и глядя дрожавшую в его руках пачку кредитных билетов почти сумасшедшими глазами…
Но тотчас же, вслед за остолбенением, явился страх, вызванный мыслью: не видел ли кто-нибудь, как он поднял деньги? Он посмотрел вверх и вниз по лестнице, прислушался. Голосов и шагов не было слышно. На самой верхней площадке жалобно мяукала кошка, со двора доносилось глухое, стонущее воркование голубей и слышался мерный шорох, производимый дворником, загонявшим метлой со двора в сточную канаву дождевую воду…
Брагин улыбнулся, сунул деньги в боковой карман пальто и с сильно бьющимся сердцем стал подниматься на третий этаж.
Около двери своей квартиры он вдруг подумал о том, что жене его, подверженной сердечным припадкам, нельзя сразу, без подготовки, сказать о находке. Это может сильно взволновать её и вызвать припадок. Кроме того, у него явилось сильное искушение посчитать наедине деньги, узнать, каким состоянием обладает он. И отдёрнув уже протянутую к звонку руку, он отошёл от двери и стал быстро спускаться вниз.
Сбежав с последних ступеней, он вспомнил о брошенной им на лестнице бумаге, в которую были завернуты деньги. Эта бумага могла быть уликой в том, что деньги найдены одним из живущих по этой лестнице жильцов. Брагин испугался и бросился обратно, прыгая через две-три ступени, схватил бумагу и, скомкав сунул её в карман. Сердце его бешено стучало, он задыхался от волнения, руки и колени дрожали. Он с минуту отдыхал, держась за перила, стараясь овладеть собой и подавить волнение. Немного успокоившись, он придал себе спокойно-равнодушный вид, чтобы кто-нибудь из случайных встречных не мог заподозрить, что у него случилось что-нибудь особенное, и стал медленно спускаться по лестнице.
В это время на площадке второго этажа шумно открылась дверь, и кто-то стремительно побежал вниз по ступеням. Брагин задрожал, инстинктивно посторонился и замер. Мимо него пронёсся какой-то парень в сапогах бутылками, с клеёнчатым картузом на голове. Художник заметил только его мертвенно белое ухо и подумал о том, что и лицо парня должно быть таким же мертвенно бледным. «Не он ли потерял деньги?» – мелькнуло у него в мозгу, но он тотчас же рассмеялся этой мысли: Откуда у этого парня могли быть такие деньги! Какая нелепая мысль пришла ему в голову!
Во дворе никого не было. Дворник, сгонявший воду, был уже за воротами и там, слышно было, с кем-то разговаривал, должно быть, с тем парнем, который только что сбежал по лестнице. Оглядевшись кругом, Брагин прошёл на чёрный двор и забрался в узкий, полутёмный проход между отхожим местом и стеной соседнего дома. Здесь, постояв немного и прислушавшись, он вытащил из кармана деньги и принялся считать их дрожащими от страха и волнения руками.
Считать пришлось недолго. Пачка состояла из десяти небольших, одинаковых пачек, в каждой из них было по десять сторублёвых бумажек. Всего в руках у Брагина было десять тысяч рублей.
Эта цифра снова вызвала у него головокружение, но уже лёгкое и приятное. Чувство неудержимой радости распирало его грудь, стучало в висках, дрожало во всех мускулах и фибрах тела.
Десять тысяч рублей! Ведь, это – благополучие всей жизни его, жены и ребёнка! Всегда оплаченная квартира, ежедневный обед, освобождение от мелких, но страшно назойливых и мучительных долгов, а главное – возвращение к искусству, собственная студия, возможность спокойной работы и тихого творчества – мог ли он когда-нибудь мечтать обо всем этом!
Он протирал глаза, перелистывал кредитки, чтобы ещё и ещё раз убедиться, что это не сон, а самая настоящая, самая удивительная, непостижимая действительность…
Он снова и снова пересчитывал кредитные билеты, наслаждаясь их шелестом и видом и тихонько, счастливо про себя посмеивался. Во дворе, вдруг, послышались чьи-то быстрые, тяжёлые шаги. Брагин вздрогнул, торопливо сунул деньги в карман и, затаив дыханье, прислушивался к звукам шагов, пока они не стихли под воротами.
Ему стало неприятно от собственного страха, заставившего его быстро спрятать деньги, словно они были им украдены. И внезапно пришедшая ему в голову мысль о том, что ему всегда придётся быть осторожным с этими деньгами, чтобы как-нибудь не проговориться, или чем-нибудь не выдать себя – немного охладила его радость. Прежде, чем выйти из своего убежища, он высунул из него голову и посмотрел по сторонам. Он боялся, чтобы кто-нибудь не увидел его и по его лицу не догадался о том, что он нашёл деньги, о которых, вероятно, знал уже весь двор.
Убедившись, что двор пуст, он тихонько выбрался из тёмного прохода и медленно, как ни в чём не бывало, направился к своей лестнице. Жене он решил пока ничего не говорить. Это могло её сильно взволновать и привести к сердечному припадку. Но ещё больше он опасался того, что она кому-нибудь проговорится или сделает какую-нибудь оплошность, благодаря которой откроется, что он присвоил себе найденные им деньги…
IV
Жена Брагина, открыв дверь и взглянув на его взволнованное лицо, испуганно спросила:
– Что случилось?
Её здоровье было так расшатано, нервы так сильно расстроены нуждой, страхом за завтрашний день, душевной болью за мужа и ребенка, что она каждый день, каждый час ожидала какой-нибудь беды, катастрофы, несчастья.
– Отчего ты так бледен?
Брагин деланно засмеялся.
– Ничего не случилось, Наташа… На меня только неприятно подействовало одно обстоятельство, которому, право, не стоит придавать большого значения…
– Какое обстоятельство? В чем дело? – продолжала она спрашивать, бледнея и начиная дрожать всем телом.
– Ах, Боже мой! Ну, чего ты так пугаешься? Я же говорю тебе, что самое незначительное обстоятельство, о котором не стоило бы и говорить! Речь идет о моей картине, которую я сегодня продал… за десять рублей…
– Ну так что же? – нетерпеливо и тревожно торопила жена, хватая его за руку.
– Да успокойся же! Ничего особенного нет… Она продается в магазине за триста рублей… Что с тобой? Наташа?!
Молодая женщина выпустила его руку, пошатнулась и, закинув назад голову с посиневшим лицом и закатившимися глазами, стала медленно падать назад, хватая руками воздух. Брагин подхватил ее на руки, внес в комнату и положил на кровать. Она лежала без движения, и только из горла ее вырывался тяжелый хрип, и на губах у нее вскипала розовая пена…
Припадок продолжался целый час. Проклиная свою неосторожность и позабыв о находке, бледный, испуганный, Брагин хлопотал около жены, приводя ее в чувство уже давно известными им средствами. Припадок был из легких, и Наташа, придя в себя, чувствовала только сильную слабость в теле и шум в голове…
Брагин успокоился, и к нему снова вернулась радость, наполнившая все его существо теплой приятной дрожью. Он нервно ходил по комнате, улыбался, потирал руки, присаживался к жене и снова вставал и начинал ходить. И чтобы замаскировать свое радостное волнение перед женой, которая удивленно и подозрительно следила за ним глазами, он, тихонько посмеиваясь, проговорил, как будто объясняя, почему он так возбужден:
– Твой муж, Наташа, по-видимому, талантливый художник! Ведь, в триста рублей оценена картина! А? Наташа?
Молодая женщина грустно улыбнулась.
– Я всегда верила в твой талант, – тихо сказала она и, закрывая глаза, попросила: – не говори мне больше об этой картине…
Брагин утешал ее, обещая написать такую же и еще много других картин, которые по достоинству не будут уступать той. И говоря это, он радостно думал о том, что теперь он, действительно, напишет много прекрасных картин…
– Что это за шум на лестнице? – спросила, вдруг, Наташа: – поди-ка посмотри… Не пожар ли?
Брагин вздрогнул и побледнел. Жуткий страх сжал ему сердце от внезапно мелькнувшей мысли о том, что, каким-нибудь образом, во дворе стало известно о его находке, и теперь идут к нему, чтобы отобрать деньги. Он выбежал в переднюю и с сильно бьющимся сердцем прислушался, не открывая двери. На лестнице стоял гулкий шум от шагов двух или трех пар ног и чьих-то громких, возбужденных голосов. Шаги и голоса быстро удалялись и скоро внизу затихли. Послушав еще с минуту, Брагин, успокоенный, но все еще бледный, вернулся к жене…
– Как ты побледнел! – удивилась она, приподнимаясь и садясь на кровати. – Что там такое случилось?
– Ничего. Прошли какие-то люди, – нетерпеливо ответил он: – ты заразила меня своим страхом, и мне почудилось, Бог знает, что…
С этой минуты Брагин уже не знал покоя. Малейший шум на лестнице заставлял его вздрагивать, бледнеть, прислушиваться. Он мучительно ломал себе голову, куда бы спрятать деньги, чтобы, в случае внезапного обыска, их не могли найти, и не мог во всей квартире отыскать достаточно укромного для этой цели места. Деньги, лежавшие у него в боковом кармане пиджака, вызывали в нем страшное беспокойство, лишь только на лестнице раздавались чьи-нибудь шаги. Он с замиранием сердца ждал звонка, и когда шаги затихали вверху или внизу лестницы – облегченно вздыхал и снова отдавался ощущению своей радости, которая уже была немного отравлена тревогой и страхом…
Через час после припадка маленькая семья сидела за обеденным столом. Брагин почти ничего не ел, сидел как на иголках, то улыбался, то бледнел. Время от времени он засовывал руку в боковой карман и ощупывал атласистые бумажки кредиток, и от прикосновения к ним по его телу пробегала дрожь, как от электрического тока. «Неужели Наташа ничего не чувствует»? – думал он, внутренне улыбаясь. «Она так чутка, и притом, у нее иногда бывали такие верные предчувствия»…
Он пытливо посмотрел на нее, и она, как будто отвечая на его мысль, в свою очередь пристально глядя на него, тихо сказала:
– Послушай, Саша… мне кажется, ты что-то скрываешь от меня… У тебя какое-то странное выражение на лице, и ты как-то особенно сегодня нервничаешь…
Брагин заставил себя засмеяться и беспечно возразил:
– Вот, глупости! Я такой же, как и всегда. Тебе показалось. И что у меня может быть, чего я не мог бы сказать тебе?
И, шутя, прибавил:
– Вот, разве, если бы я нашел десять тысяч рублей, то, пожалуй, сразу не сказал бы, а раньше подготовил бы тебя…
Она засмеялась и, по-видимому, поверила ему. Но, изредка, бросала на него пытливый, немного беспокойный взгляд, по которому Брагин видел, что она чувствует в нем, в его настроении что-то странное, необычное…
После обеда Наташа лежала на кровати с какой-то книгой в руках и читала, а Брагин играл со своим сыном в столовой, строя ему на столе из кубиков дом.
– Вот, дом и готов! – говорил он весело, потирая руки. – Принадлежит этот дом, скажем, нашему домовладельцу, Латугину. Здесь три этажа: вот это – первый, это – второй, это – третий этаж. Теперь вообрази, что я нашел десять тысяч рублей… постой! – прервал он самого себя шепотом, прислушиваясь к шуму шагов на лестнице.
Он сразу побледнел и насторожился. Мальчик смотрел на него большими глазами и тоже испуганно прислушивался. Шум скоро стих, и Брагин, успокоившись, продолжал, наполовину понизив голос:
– Вообрази, что я нашел десять тысяч и пришел нанимать в этом доме квартиру, конечно, в бельэтаже… Что? Ты смеёшься? Ты думаешь, что это невозможно, чтобы я нашел десять тысяч рублей? Ха-ха! Ну, брат, скажу я тебе, ты ошибаешься! Все возможно на этом чудесном свете!
– Ты бредишь десятью тысячами, – смеясь, отозвалась из спальни жена: – я уже второй раз слышу от тебя эту цифру!
– Это – моя мания! – ответил Брагин, довольный, что хоть таким образом он может поговорить о мучившей его радости. – Я непременно должен найти десять тысяч рублей!
– Меньше ты не хочешь? – засмеялась жена.
– Ни на копёйку меньше! – с комической серьезностью ответил Брагин.
«Если бы она только знала, что у меня уже лежат в кармане эти десять тысяч!» – Подумал он, сам весь холодея от сознания громадности своего счастья и связанного с ним неодолимого, жуткого страха…
V
К вечеру этот страх усилился. Брагин каждую минуту ожидал звонка, обыска, прятал деньги, тайком от жены, в комод, переносил их в шкаф, потом в ящик с красками и, наконец, снова положил их в боковой карман своего пиджака. Напряженность ожидания возрастала с каждой минутой, и он вздрагивал и бледнел не только от звуков, доносившихся с лестницы, но и от каждого шороха и стука, производимых в другой комнате женой или ребенком. Казалось, нервы его совершенно обнажились, и каждый звук, касаясь их, производил в них мучительное, невыносимо-болезненное сотрясение. Наконец, он не выдержал, надел пальто и шляпу и ушел из дому, сказав жене, чтобы она не ждала его и в свое время ложилась спать…
Наступали сумерки, и на лестнице было почти темно. Спускаясь вниз по ступеням, Брагин услышал ниже себя торопливые шаги. Кто-то быстро бежал наверх. На второй площадке показался чей-то темный силуэт. Художник едва различил в сумерках фигуру и лицо Карича.
Поравнявшись с ним, Брагин остановился и протянул ему руку. Его поразило то, что Карич был без пальто, без шляпы, с мокрыми, прилипшими ко лбу волосами. Всмотревшись в его лицо, он заметил, что оно бледно. Глаза Карича смотрели на него сквозь очки как-то странно, как будто не узнавая его.
– Что случилось? – спросил художник, пожимая его холодную, мокрую руку: – Почему вы без пальто и так бледны?
Тот слабо улыбнулся, провел рукой по лбу и мокрым волосам и поправив на носу очки, тихо сказал:
– Ничего… глупая история…
И вдруг, наклонившись к уху Брагина, с ужасом в глазах, быстро зашептал:
– Деньги потеряны! Вы понимаете – десять тысяч рублей! Я искал их на лестнице, во дворе, на улице… но разве; можно найти? Они уже давно у кого-нибудь в кармане – десять тысяч! А? Ха-ха!
Брагин отшатнулся от него, инстинктивно положив руку на грудь, где у него, под пальто, в кармане пиджака, лежали деньги. Холодный пот выступил у него на лбу, он почувствовал, что бледнеет и теряет силы.
– Десять тысяч? – с трудом овладевая собой, спросил он, тоже почему-то шепотом.
Карич, по-видимому, заметил его волнение и удивленно вскинул на него глаза. Брагин увидел, что от внимания приятеля не ускользнуло также и его невольное движение рукой, которую он положил себе на грудь. И смутившись, художник сделал вид, что застегивает этой рукой пуговицу пальто и потом тихо опустил ее вниз.
Карич тоже смущенно потупился и молчал, как будто обдумывая что-то. В сумерках его лицо выглядело мертвенно бледным. Брагину показалось, что он исподлобья, поверх очков, подозрительно смотрит на него.
Художник насторожился и притворно-равнодушным тоном проговорил:
– Да… история…
Карич продолжал молчать и не поднимал глаз, как будто ожидая, что он еще скажет. Его молчание поднимало в груди Брагина смутную, тяжелую тревогу.
«Узнал ли он как-нибудь, или только догадывается?» – с тоской думал он, не зная, как окончить разговор, чтобы поскорей уйти. Хотелось заставить его сказать что-нибудь, чтобы прервать это тягостное молчание, и, симулируя обыкновенное, обывательское любопытство, художник громко спросил:
– А вы не знаете… кто потерял?!
Тот поднял, наконец, голову и посмотрел на него тяжелым, испытующим взглядом. Их глаза встретились – и Брагин почувствовал, что Карич почти заглянул в его тайну. Художник вздрогнул и, не выдержав его взгляда, отвел глаза в сторону.
– Разве я вам не сказал? – тихо спросил Карич, беря его за руку. Ведь, деньги потерял я!
– Вы?! Но откуда…?
Он хотел спросить, откуда у того появилась такая большая сумма денег, но от волнения у него сжалось горло и голос пресёкся. Карич понял его и, усмехнувшись, торопливо объяснил:
– Что же тут удивительного? Граф Шульгин поручил мне внести их в банк, на его текущий счёт. Сегодня я не успел и взял их с собой, чтобы сделать это завтра… граф хорошо знает меня и часто даёт разные поручения, доверяя мне и большие суммы…
Он отклонился от Брагина и смотрел на него в упор, как будто наблюдая на лице художника действие своих слов.
Брагин остолбенел от неожиданности и молчал, чувствуя, что у него подкашиваются ноги и не в силах совладать с дрожью руке. Карич придвинулся к нему почти вплотную, и сильно сжав ему руку, тихо, серьезно спросил:
– Послушайте… не вы ли нашли деньги?
Брагин вздрогнул всем телом, как под ударом хлыста, и испуганно поднял руки, как будто защищаясь от нападения:
– Что вы! Что вы! Я в первый раз с утра выхожу сейчас из дому!
Карич сразу переменил тон и, усмехнувшись, похлопал его по плечу.
– Я пошутил… не пугайтесь…
Лицо его стало глубоко грустным, и он тихо продолжал:
– Вы сегодня еще больше нервничаете, чем вчера, и мне показалось… Впрочем, вполне понятно, что вас так взволновало мое несчастье. Вы, конечно, понимаете, что у меня нет другого выхода, как в эту же ночь покончить с собой…
Он стиснул руку Брагина, хотел еще что-то прибавить, но раздумал, махнул рукой и бросился наверх по лестнице, как будто торопясь уйти, чтобы не разрыдаться перед художником…
Брагину показалось, что он летит в какую-то бездну, полную непроницаемой тьмы. В глазах замелькали искры, в ушах засвистело, зашипело. И почти теряя сознание, он опустился на ступени и бессильно уронил на грудь голову…
Слышно было, как будто сквозь сон, как Карич добежал до площадки четвертого этажа и там дернул ручку звонка. С минуту длилось глубокое молчание, потом загремел засов, дверь открылась и снова тяжело захлопнулась…
Яркий свет резанул ему в глаза. Он очнулся и поднял голову. Это внизу дворник открыл электричество, и свет засиял по всей лестнице. Брагин встал, чувствуя сильную слабость во всём теле и, медленно передвигая ногами, стал взбираться наверх, придерживаясь руками за перила…
VI
И пока он поднимался по лестнице, в голове у него шла усиленная работа, которая, у двери его квартиры, вдруг пришла к страшному концу. Ему стало совершенно ясно, что Карич уже знает, кто нашел деньги. Припомнив то короткое, но жуткое мгновение, когда, в разговоре на лестнице, их взгляды встретились, и Карич заглянул глазами как будто в самую сокровенную глубь его души, Брагин нервно передернул плечами и до боли стиснул пальцы рук. В то мгновение он выдал себя с головой – это не подлежало никакому сомнению…
Он стоял у двери и, положив руку на ручку звонка, продолжал думать. Мысли цеплялись одна за другую и свивались в тесный круг, из которого не было никакого выхода. Если бы он не выдал себя Каричу – разве он мог бы удержать у себя деньги, зная, что тот их потерял и из-за них лишит себя жизни? И если даже предположить, что Карич не покончить с собой, все же деньги придется вернуть ему, потому что тот знает уже, кто их нашел, и примет меры к тому, чтобы они были ему возвращены…
Его потянуло к Каричу. Нужно было, во что бы то ни стало, каким-нибудь образом, установить, знает ли Карич, что деньги у Брагина, или не знает, и в таком ли тот состоянии, чтобы покончить с собой. Как это можно установить – Брагин не отдавал себе отчета. Но решил сейчас же пойти к приятелю.
Дрожа от сильного озноба, он поднялся на четвертый этаж и позвонил. Дверь открыл ему сам Карич, который, увидев его, усмехнулся и тотчас же сделал серьезное лицо.
– Это вы? – сказал он таким тоном, как будто ожидал его прихода именно в это время, – пойдемте ко мне…
Брагин молча снял пальто, галоши и шляпу и пошел за ним по узкому, полутемному коридору.
В комнате Карича горела та же лампа, которая вчера так сильно раздражала Брагина своим неприятным, звенящим жужжанием. Художник мельком посмотрел на нее, опускаясь на стул у письменного стола. Карич поймал его взгляд и с усмешкой сказал:
– Простите, не успел переменить лампу…
Он опустился против Брагина в свое глубокое кресло, снял очки и стал тщательно протирать их стекла носовым платком. Брагин молчал, не зная, с чего начать, и начиная волноваться. Глядя на Карича, на его спокойствие, с каким он протирал свои очки, художник почувствовал, что тот о самоубийстве мало помышляет. Его спокойное, уже порозовевшее лицо нисколько не походило на лицо самоубийцы, готовящегося через несколько часов покончить счеты с жизнью. В нем даже не было обычной, тихой грусти, которую Брагин привык видеть в Кариче, напротив, в его глазах светилась какая-то скрытная, глубоко затаенная радость.
У Брагина сжалось сердце. Он понял, что Карич далек от самоубийства потому, что рассчитывает отобрать у него деньги.
И, как будто подтверждая его мысль, Карич, покончив с очками и надев их, тихо, но твердо спросил, уставившись в него невозмутимо серьезными глазами:
– Вы принесли деньги, Александр Иваныч?
Брагин побледнел и потерялся. Он не ожидал такого прямого вопроса, и слова Карича произвели на него впечатление грома, упавшего ему неожиданно на голову. Входя в эту комнату, он тотчас же понял, что с деньгами ему придется расстаться если не сегодня, то завтра наверно, но всем своим существом он протестовал против этого и всячески отпирался бы, лгал, клялся, лишь бы еще, хоть на несколько минут отдалить ужас отдавания денег. Вопрос же Карича застал его врасплох, спазма перехватила ему горло, и он ничего не мог сказать, только беззвучно шевелил дрожавшими от волнения губами…
Карич тихо погладил его руку и мягко, участливо проговорил:
– Не волнуйтесь так? Александр Иваныч. Ведь, я же знаю, что вы безукоризненно честный человек, и ни минуты не сомневался в том, что вы вернете мне деньги…
Все было кончено. Больше говорить было не о чем… Брагин зачем-то приподнялся на стуле и снова опустился. Хотел что-то сказать и открыл рот, который тотчас же скривился мучительной гримасой рыдания. Нервы его, напряженные до последней степени, не выдержали, он весь затрясся и, закрыв лицо руками, глухо зарыдал…
Карич выбежал из комнаты и через несколько минут вернулся со стаканом воды. Художник, стуча зубами о края стакана, залпом выпил воду и потом несколько минут сидел, закрыв глаза рукой, и часто вздрагивал всем телом…
Мало-помалу им овладело тупое, холодное спокойствие. Он встал, молча вынул деньги и положил их на стол. Карич быстро посмотрел на него, на деньги – и по его лицу вдруг пробежала какая-то тень, придавшая ему острое, почти хищное выражение, которое сделало его похожим на лицо купца в эстампном магазине, когда Брагин заявил тому претензию по поводу своей картины. И теперь художник почувствовал на своем лице от взгляда Карича тот же неприятный холод, как будто к нему прикоснулся мокрый, скользкий гад…
Но это продолжалось всего одну секунду. В следующее мгновение лицо Карича уже сияло радостью, он схватил руки Брагина, крепко пожимал их и говорил растроганным голосом:
– Поверьте, я не останусь у вас в долгу! Вы буквально спасли мою жизнь… Я вам так благодарен, так благодарен!
Брагин был в каком-то столбняке, не понимал, о чем тот говорит, и старался высвободить свои руки из рук Карича, прикосновение которых было ему, почему то неприятно до отвращения. Он пятился к двери, Карич шел за ним и все говорил, но слова его как-то ускользали от внимания Брагина? и в ушах только раздавался их неприятный, фальшивый тон. Чувство громадной, невозвратимой потери огромной тяжестью лежало на его душе и обессиливало его тело. Он не заметил, как спустился по лестнице и попал к себе на квартиру. Хотелось ни о чем не думать, ничего не чувствовать, впасть в глубокое, беспросветное забытье… Придя домой и не отвечая на расспросы жены, встревоженной его болезненным видом, он разделся, лег в постель и тотчас же заснул, как убитый, тяжелым, без всяких сновидений, сном…
VII
Было часов десять утра, когда Брагин проснулся от сильной головной боли и тяжелого чувства большого, непоправимого несчастья. Где-то раздавалось какое-то глухое непонятное жужжание, и художник не мог сразу понять, откуда оно идет и что оно означает. В первую минуту показалось, что это вода в кухне бежит из крана в раковину. Но, послушав немного, он стал различать слова, сыпавшиеся быстро, одно за другим, почти без перерыва. Изредка слышался другой голос, вставлявший небольшие реплики, и в нем Брагин узнал голос своей жены. Голоса неслись из той части передней, где находилась выходная дверь, и, судя по гулкости их звуков, Наташа с кем-то разговаривала на лестнице у раскрытой двери. Незнакомый женский голос быстро рассказывал:
– Вчера-то? Еще бы! Было, отчего расстроиться! Пришел к нему этот самый артельщик, или кто его знает, кто он такой, отворила я дверь – вижу? парень, бледный, как сама смерть, весь так и трясется. Только и мог сказать: «Карич… господин Карич»! Повела его в комнату господина Карича, а сама-то и замешкалась в коридоре, не помню, по какой надобности. Слышу – парень рассказывает и плачет, говорит и плачет… «Десять тысяч рублей, говорит, потерял. Граф Шульгин, говорит, послал с ними к нам, чтобы вы, значит, внесли их в банк на текущий счет… А я, говорит, по дороге, зашел к знакомым, по той же лестнице, во втором этаже, и у них-то и хватился, что денег в кармане нет»…
Карман-то, оказалось, был худой…
Брагин поднялся и сел на кровати. Побледневшее лицо его, с широко раскрытыми глазами, выражало ужас, который охватил его тотчас же, как только он вник в доносившиеся к нему с лестницы слова. Деньги потерял не Карич, а кто-то другой! Карич его обманул!
– Выскочил он на лестницу, во двор, на улицу, туда, сюда – денег нет! Словно сквозь землю провалились! Тут-то он и кинулся к господину Каричу. Как рассказал он это – господин Карич сейчас же – вон из комнаты, да на лестницу, как был, без пальто, без шапки. Парень за ним, идет и плачет. Побежали искать деньги. Через час господин Карич вернулся. Слышу, говорит, на лестнице: «Пойди, говорит, к графу и заяви! Ничего не поделаешь!» Это он парню-то сказал. А у самого, как вошел в переднюю, лица не было… Потом, слыхала я, долго ходил по комнате, с час, по крайней мере, а после лег отдыхать. Да вдруг, как вскочит, да на лестницу, в чем был, словно ума лишился. Вижу, человек покой потерял, опять искать побежал… И то сказать, деньги большие, да и парня, видно, жаль ему было… Вернулся уж вечером, как стемнело. Весь мокрый, под дождем то промок, а сам ничего, смотрит на меня с усмешечкой и руки потирает. Нашли? – спрашиваю. «Нет», – говорит. И хитро таково усмехается. Ну, думаю, хитрит что-то… А нынче утром и показывает мне деньги-то. Я так и обомлела. Этаких-то деньжищ видать мне еще не приходилось. «Иду, говорить, к графу, деньги отдавать»… То-то награду получит! И дай ему Бог, человек он хороший, не играет, не пьет, не скандалит, примерный у меня жилец… Да, что-ж это я, Господи, стою тут с вами! Делов у меня куча, а время-то не ждет…
Дверь в передней захлопнулась, звякнул замок. Осторожно, стараясь не шуметь, Наташа прошла в кухню. В столовой что-то быстро застучало – это Котик побежал к матери…
Брагин в изнеможении откинулся на подушку. Его ужас как-то сразу упал, и только огромная тяжесть совершившегося несчастья продолжала невыносимо давить на сердце. И несчастье заключалось не в том, что Карич его обманул и что Брагин отдал деньги не тому, кто их потерял. Они, все равно, и через Карича попадут в руки настоящего их владельца. И не оттого было так тяжело, что Карич, а не Брагин получит от графа вознаграждение в триста или пятьсот рублей. После того, как у Брагина в кармане лежало десять тысяч, которые он несколько часов считал своими – триста или пятьсот рублей казались ничем. В сознании обладания десятью тысячами рублями – было могучее очарование богатства, обеспеченности, в перспективе же получения даже пятисот рублей, если только Карич окажется настолько честным, чтобы отдать их Брагину – он видел только жалкое, кратковременное избавление от голода и жестокой нужды…
