Читать книгу: «Любовь, утка и пожары»

Глава 1. Идеальный «Наполеон» и неидеальный замок

Если бы мне кто-нибудь сказал, что вся моя дальнейшая жизнь, карьерные перспективы и ментальное здоровье будут зависеть от поведения обычного слоеного теста, я бы... Ну, для начала я бы проверила у этого человека регистрацию в психиатрической лечебнице. А потом, скорее всего, уткнулась бы ему в плечо и разрыдалась. Потому что прямо сейчас на кону стоял контракт века — поставка моих авторских десертов в крупнейшую сеть кофеен города «Шоко-Латте».

— Так, Леонова, выдохни. Ты богиня венчиков и повелительница духовок. Ты сможешь, — бормотала я себе под нос, ожесточенно взбивая заварной крем.

Венчик миксера мелькал со скоростью пропеллера ухаживающего за Карлсоном вертолета. Текстура должна быть шелковой. Воздушной, как легкое утреннее облачко, а не как та жижа, которую подают в привокзальных буфетах. Кастинг у руководства сети через три часа, а у меня еще конь не валялся в десертных стаканчиках. Точнее, конь-то, может, и валялся, а вот коржи для «Наполеона» требовали срочной эвакуации из жара.

Дзинь! — радостно известил кухонный таймер.

Я легким движением фокусника выдернула противень. По кухне мгновенно поплыл умопомрачительный аромат карамелизированного сахара, топленого масла и капельки ванили. За этот запах можно было продать душу, но мне требовалось продать десерты. И тут возникала технологическая загвоздка: чтобы крем не поплыл и не превратил кондитерский шедевр в унылое болото, коржи нужно было остудить за наносекунду. В моей съемной хрущевке функция шоковой заморозки отсутствовала по причине общего преклонного возраста самой квартиры, зато за окном бодрили законные октябрьские плюс восемь.

Подхватив горячий противень прихватками с принтом жизнерадостных желтых уток, я изящным пинком бедра распахнула балконную дверь. Стоит отдать ей должное: крашенная в сто слоев белой эмали деревянная конструкция поддалась на удивление легко. Я выскочила на свежий воздух, водрузила коржи на хлипкий пластиковый столик и зажмурилась от удовольствия, подставив лицо прохладному ветру. Из серии «минутка релакса перед штурмом».

Щелк.

Звук за спиной был тихим. Но в тишине осеннего двора он прозвучал для меня как щелчок взводимого курка.

Я резко развернулась, едва не задев локтем остывающий «Наполеон». Старая шпингалетная ручка двери плавно, словно в замедленной съемке, опустилась вниз. Сама по себе. Будто ее потянул какой-то невидимый призрак-сладкоежка, решивший запереть меня на свежем воздухе.

— Эй! Нет-нет-нет, только не это! — я рванулась к стеклу и дернула ручку на себя.

Дверь даже не шелохнулась. Я потянула сильнее, пальцы соскользнули с гладкого пластика, оставив на нем жирный след от крема. Замок заклинило со всей пролетарской решительностью. Намертво.

— Да ладно! Вы издеваетесь?! — я со всей силы забарабанила кулаками по стеклу. — Откройся, сим-сим! Сезам, блин! Пожалуйста!

Ноль эмоций. Хрущевка хранила гордое молчание. Ситуация стремительно приобретала черты фарса с элементами триллера. Я заперта на балконе четвертого этажа. Мобильный телефон остался на кухонном столе, прямо рядом с миской остывающего крема. Из одежды на мне — микроскопические шелковые шорты и свободная майка. Тоже с уточками. Видимо, эта птичья банда решила меня сегодня доконать. Гусиная кожа мгновенно покрыла ноги, а пальцы на ногах сиротливо подогнулись на холодном бетонном полу.

Ладно, замерзнуть насмерть под бодрые крики чаек я бы не успела. Но настоящий, липкий ужас накрыл меня ровно через три минуты, когда из кухонной вытяжки в окно повалил плотный, сизый, абсолютно неаппетитный дым.

О боги. Второе кондитерское кольцо. Я же оставила на плите топиться сахар для карамели! Забыла выключить конфорку на радостях!

— Помогите! Квартира горит! — истошно заорала я, высунувшись с балкона во двор, как заправская Джульетта, только в пижаме и с перспективой обугливания.

Двор, как назло, вымер. Ни мамочек с колясками, ни местных алкоголиков, обычно дежурящих у подъезда с утра. Единственным живым существом в радиусе ста метров была благообразная старушка, которая меланхолично тащила за собой сумку-тележку на колесиках.

— Бабуля! Пожар! — сорвала я голос, отчаянно размахивая руками. — Вызовите пожарных! Четвертый этаж, сорок вторая квартира! Горим!

Старушка остановилась. Медленно подняла голову. Посмотрела на меня, потом на дым, струящийся из форточки, затем перекрестилась и так же неторопливо двинулась дальше. Надеюсь, она пошла искать таксофон, а не просто решила, что это кара небесная за мои грехи.

Тем временем дым внутри кухни сгущался, приобретая зловещий антрацитовый оттенок. Мой идеальный заварной крем скрылся в тумане, как ежик. И тут, апофеозом моей кулинарной катастрофы, под потолком истошно завыла пожарная сигнализация. Противно, на одной ультразвуковой ноте, от которой сводило челюсти. Я прижала ладони к ушам, прыгая с ноги на ногу от холода и подступающей истерики. Залог за квартиру! Если сгорит этот чертов шпон и линолеум, хозяин меня кастрирует без наркоза. А если я пропущу кастинг — я сама себя закатаю в асфальт.

Прошло минут десять. За это время я успела проклясть день, когда решила стать кондитером, изобретателя балконных замков и лично Олега Степановича — владельца этого хрущевского филиала ада. Зубы отбивали чечетку в ритме страстного танго, а кончик носа, судя по ощущениям, уже светился в темноте спелой клюквой.

Вдруг внизу, у арки дома, взвизгнули тормоза. Огромная красная машина с включенной люстрой и воем сирены эффектно притерлась к бордюру. Из нее, словно десантники в фильмах Майкла Бэя, начали высыпать мужчины в тяжелой защитной экипировке. Они действовали так четко и быстро, что у меня на секунду отвисла челюсть.

Один из них — самый широкий, настоящий шкаф трехстворчатый, в каске с зеркальным забралом — затормозил прямо под моим балконом. Он закинул голову назад, и мы встретились взглядами. Даже через расстояние четырех этажей я почувствовала, как меня буквально пригвоздило к бетонным плитам его тяжелым, недовольным взором. Мужчина поднял руку, поправил рацию на плече и что-то скомандовал остальным.

— Квартира сорок два! — закричала я, перевешиваясь через перила так сильно, что едва не перекувыркнулась вниз. — Дверь входную ломайте, замок на балконе заклинило! Только плиту выключите, там сахар горит!

Мужчина в каске ничего не ответил. Он лишь ожёг меня еще одним коротким, убийственным взглядом, развернулся и размашистой, уверенной походкой командира пошел к моему подъезду. По его спине было отчетливо видно: он считает меня круглой дурой. И, честно говоря, в этот момент я была с ним абсолютно согласна.

Где-то через пару минут в недрах подъезда раздался такой страшный, оглушительный грохот, будто туда врезался товарный поезд. Крякнуло дерево, звякнул металл. Моя новенькая входная дверь, за которую я тряслась больше, чем за собственное здоровье, только что приказала долго жить.

Прощай, залог. Здравствуй, жизнь на вокзале.

Прошло еще тридцать секунд, и сквозь задымленное стекло кухни я наконец увидела силуэт, приближающийся к балконной ловушке. Дым внутри стоял такой, что хоть топор вешай. Кстати, о топорах... Силуэт держал в руках огромный, хищно поблескивающий пожарный колун.

Я сглотнула и на всякий случай зажмурилась.

Глава 2. Сиди мирно, утка!

Я зажмурилась так сильно, что перед глазами поплыли цветные круги. Господи, мамочка, мамуля, только бы этот дровосек не разнёс мне всю квартиру!

Вместо звона бьющегося стекла из глубины задымленной кухни раздался оглушительный, победный треск. Моя новенькая входная дверь, за которую я тряслась больше, чем за собственное здоровье, только что приказала долго жить под ударами пожарного колуна.

Прощай, залог за три месяца. Здравствуй, жизнь на вокзале.

Через пару секунд сквозь задымленное стекло балконной двери я увидела приближающийся силуэт. Он двигался быстро, несмотря на тяжелую экипировку. Раздался громкий щелчок выключаемой плиты, пшик огнетушителя, а затем силуэт вплотную подошел к балкону.

Огромная, обтянутая в брезентовую перчатку ручища легла на внешнюю ручку. Мужчина дернул её вверх, нажал плечом — старое заклинившее дерево жалобно хрустнуло, сдаваясь под напором грубой физической силы, и дверь наконец-то распахнулась.

Дым из кухни хлынул наружу, заставив меня судорожно закашляться. Спасатель легким, привычным движением сорвал дыхательную маску с лица. Я наконец-то смогла рассмотреть своего избавителя.

Мамочки. Он был не просто крупным. Он казался деталью какого-то сурового мужского памятника, которую случайно забыли на моей кухне. Из-под каски со светящимися полосами на меня смотрели глаза цвета грозового неба — холодные, невероятно уставшие и очень, очень злые. На вид ему было около тридцати двух. Жесткая, словно высеченная из гранита линия челюсти, трехдневная щетина, покрытая легким налетом копоти, и абсолютное, пугающее спокойствие профессионала.

— Пострадавшая? — его голос прозвучал как раскат грома. Низкий, рокочущий бас, от которого у меня внутри, где-то в районе желудка, мелко и испуганно завибрировало. — Травмы, ожоги есть? На что жалуемся?

— Д-дверь… — простучала я зубами, указывая пальцем вглубь коридора, откуда всё еще доносилось эхо разрушения. — Моя входная дверь. И крем. И залог…

Он даже не повернул головы в сторону коридора. Вместо этого его взгляд медленно, неторопливо скользнул по мне сверху вниз. По моим голым, покрытым пупырышками от холода ногам. По шелковым шортам, которые от ветра прилипли к бедрам. По свободной майке с надписью «Sweet Boss» и стройным рядам нарисованных желтых уток. На мгновение в его серых глазах мелькнуло что-то похожее на глубокое человеческое недоумение, но он тут же взял себя в руки.

— Понял. Эвакуируем, — коротко бросил он, делая ко мне шаг на балкон. Один-единственный, но после него пространства здесь не осталось вообще.

— Подождите! Какая эвакуация?! Там карамель! — взвизгнула я, когда его рука бесцеремонно легла мне на талию. — Мужчина, пустите! У меня кастинг через три часа! Я сама дойду!

— Тихо, — припечатал он. От этого тона мне мгновенно, впервые в жизни, захотелось вытянуться по стойке «смирно». — В помещении сильное задымление. Продукты горения токсичны. Назад.

Он не просто меня взял. Он меня перекинул через плечо, как мешок с мукой высшего сорта. Или как дефицитный окорок. Моя голова оказалась где-то в районе его поясницы, лицом к его необъятной спине, а перед глазами замелькали огромные форменные штаны и тяжелые берцы. Он уверенно развернулся и зашагал обратно в кухню.

— Пустите! Я сама ходить умею! У меня вестибулярный аппарат слабый! Вы мне спину сломаете! — колотила я кулаками по его каменной лопатке. С тем же успехом я могла бы стучать по бронетанковому люку. Единственное, чего я добилась — отбила себе запястья.

— Не сломаю. Сиди мирно, утка, — буркнул он куда-то в сторону.

В кухне двое его парней в таких же костюмах уже вовсю проветривали помещение. Из облака белой пыли вынырнуло веселое лицо помоложе:

— Командир, очаг локализован! Горел сахар в металлической посуде. Пострадавших, кроме кастрюли и репутации повара, нет.

— Проветривайте и проверяйте перекрытия, — бросил мой конвоир, не снижая скорости и даже не запыхавшись под моим весом.

Он вынес меня в коридор, безжалостно прошагал мимо живописного крошева из шпона и щепок, которое раньше было моей дверью, и выставил меня прямо на лестничную площадку. К лифту.

Только здесь он наконец опустил меня на грешную, холодную плитку. Я покачнулась, едва не запутавшись в собственных ногах, и тут же судорожно ухватилась за перила, поправляя сползшую майку.

— Вы… вы… — задыхалась я от возмущения и прилива крови к голове, глядя на него снизу вверх. При моем росте в метр 60 этот человек казался двухметровой кирпичной стеной. — Вы варвар! Вы зачем дверь с корнем выдрали?! Там же просто замок на балконе заклинило! Можно же было шпилькой аккуратно подковырнуть входную! Или через соседей!

Мужчина медленно снял тяжелые перчатки, заткнул их за пояс и устало потер переносицу. На его лице остался отчетливый черный след от сажи, сделавший его и без того суровый профиль похожим на лицо вождя краснокожих на тропе войны.

— Девушка, — его голос упал еще на пару октав, став пугающе тихим. — Регламент МЧС при угрозе возгорания в жилом фонде не предусматривает деликатное вскрытие замков шпильками, заколками и нежными уговорами. Был вызов от очевидцев. Был черный дым из окна. Была прямая угроза жизни гражданского лица. То есть вашей. Мы устранили угрозу. Вопросы?

— Вы устранили мой залог за квартиру! — я почти перешла на ультразвук. Плевать, что из соседних квартир уже начали высовываться любопытные носы старожилов нашего подъезда. — Олег Степанович меня выселит сегодня же! А кофейни? Мой «Наполеон»! Вы видели, что ваш юный поджигатель сделал с моей кухней?! Там же все в этой вашей белой пене! Мой крем маскарпоне теперь выглядит как место преступления в химической лаборатории! Вы его уничтожили!

Спасатель замер. Он посмотрел на меня так, будто я была редким видом говорящего долгоносика.

— Вы сейчас серьезно переживаете из-за торта? — вкрадчиво, с явной угрозой в голосе спросил он. — Я не ослышался? Вы могли задохнуться угарным газом на этом триклятом балконе через десять минут, если бы огонь перекинулся на занавески. Но вас, шторм меня раздери, волнует кондитерский крем?

— Да, меня волнует крем! Потому что этот крем — мой единственный билет в нормальную жизнь, а не под теплотрассу! — я яростно скрестила руки на груди, пытаясь унять дрожь. Меня колотило уже не от холода, а от бешеного адреналина. — Вы растоптали мою единственную цветущую герань на подоконнике, когда открывали окно для проветривания! Вы превратили мою жизнь в филиал апокалипсиса за пять минут! Как вас вообще зовут, товарищ крушитель? Я буду жаловаться! Напишу вашему министру! Президенту напишу!

На его губах — клянусь, на долю секунды — мелькнула тень ироничной, чисто мужской усмешки, которая сделала его лицо пугающе привлекательным. Но он тут же вернул себе выражение гранитной плиты.

— Майор Громов, — четко чеканя каждое слово, представился он. Шагнул ко мне так близко, что я полностью оказалась в его тени. От него пахло гарью, морозным осенним воздухом и каким-то очень дорогим, едва уловимым мужским парфюмом с древесными нотами. — Глеб Юрьевич. Начальник караула. Жалуйтесь куда хотите, утка. Ваше законное право. А пока — будьте любезны, зафиксируйте факт отсутствия претензий к здоровью и подпишите протокол.

Он выудил из планшета на груди слегка засаленный бланк и протянул мне шариковую ручку. Потрепанную, с погрызенным колпачком.

Я выхватила ручку из его огромных пальцев, едва не сломав свой свежий маникюр, и размашисто поставила автограф.

— Влада Леонова! Запомните это имя, майор Громов! Вы обо мне еще услышите! Я вам этот крем еще припомню!

— Очень надеюсь, что наши жизненные пути больше не пересекутся, — абсолютно спокойно ответил Глеб Юрьевич, забирая планшет. — Нам одного вызова к сумасшедшим кондитерам в квартал обычно выше крыши хватает. Ребята, сворачиваемся, тут ложная тревога. Плита потушена, утки целы.

Он развернулся на пятках и пошел вниз по лестнице, даже не удостоив меня финальным взглядом. Его команда двинулась следом, демонстративно пряча широкие ухмылки в воротники боёвок.

А я осталась стоять на холодной плитке подъезда. В одних шёлковых шортах, с синим носом, без единого шанса успеть на кастинг, с уничтоженным «Наполеоном» и — самое главное — без единого намека на входную дверь. Из моей квартиры теперь открывался прекрасный, панорамный вид на лестничную клетку.

В этот самый момент телефон истошно заорал мелодией, поставленной на одного конкретного человека. Я уже знала, что на экране высветилось имя, от которого у меня подкосились коленки: «Олег Степанович Лэндлорд».

— Ну вот и все, — прошептала я, медленно сползая по побеленной стене подъезда прямо на пол. — Конец кондитерской империи.

Глава 3. Чемоданное настроение и кастинг на обочине

Разговор с Олегом Степановичем прошел в лучших традициях низкобюджетных театральных драм. Он не просто кричал — он исполнял арию оскорбленного в лучших чувствах собственника хрущевского фонда. Тот факт, что его «элитные апартаменты с дизайнерским ремонтом конца девяностых» едва не превратились в филиал крематория, довел мужчину до состояния тихого кипения, которое мгновенно вылилось на мою многострадальную голову.

Ультиматум был краток, как выстрел: два часа на сборы. Два часа, Влада, или я вызываю наряд полиции и тебя вышвыривают вместе с твоими венчиками и уточками. И плевать он хотел на то, что залог за три месяца вперед остался в его пухлых карманах в качестве «компенсации морального ущерба и стоимости новой двери».

Поэтому ровно через сто двадцать минут я сидела на автобусной остановке, сиротливо поджав ноги под себя. Мой мир сжался до размеров огромного пластикового чемодана на колесиках, в который я в панике запихала половину гардероба, и двух пузатых спортивных сумок. В одной из них, бережно завернутый в полотенца, ехал мой чудом уцелевший планетарный миксер — мое сердце, моя правая рука и самый дорогой предмет в моей жизни. Во второй сиротливо громыхали кондитерские кольца, силиконовые лопатки и пара банок с кондитерскими посыпками.

— Ну и ладно. Ну и пожалуйста, — буркнула я себе под нос, шмыгая покрасневшим от холода носом. — Сильные женщины не плачут. Сильные женщины... придумывают, как выжить.

Октябрьский ветер со свистом пролетал под навесом остановки, заставляя меня кутаться в наспех наброшенное оверсайз-пальто. Из-под него все еще предательски виднелись шелковые шорты, а на ногах красовались наспех натянутые кроссовки. Выглядела я, мягко говоря, как капризная беженка из кондитерского рая.

Экран мобильного телефона укоризненно мигнул, показывая время: четырнадцать тридцать. Кастинг в главном офисе «Шоко-Латте» должен был начаться ровно через полчаса. Мой «Наполеон» остался лежать на балконном столике в полуразрушенной квартире Олега Степановича — я просто физически не смогла унести его вместе с чемоданами, да и крем, покрытый ровным слоем порошка из огнетушителя, больше напоминал строительную замазку.

— Всё пропало, Леонова. Империя пала, даже не успев построиться, — я уныло уронила голову на ладони.

В кармане снова завибрировало. Я вздрогнула, ожидая очередного потока проклятий, но на экране высветилось имя моей лучшей подруги: «Марта (Не брать, если занята)». Марта была из тех людей, которые умудрялись сохранять оптимизм даже во время всемирного потопа, лениво подбирая купальник под цвет спасательного жилета.

— Владочка, привет! — защебетал в трубке ее звонкий голос, напрочь игнорируя гул проезжающих мимо машин. — Ну как ты? Ты уже на кастинге? Я тут держу за тебя кулачки, даже маникюр боюсь испортить! Руководство «Шоко-Латте» уже оценило твои шедевры?

— Марта… — я всхлипнула, и вся моя напускная броня сильной и независимой женщины мгновенно дала трещину. — Меня выселили.

— Чего?! — трубка на секунду оглохла, а потом выдала порцию чисто девичьего шока. — Как выселили? Куда? Этот старый хрыч совсем из ума выжил?

— Я едва не сожгла квартиру, — честно призналась я, размазывая слезы по щекам вместе с остатками утренней туши. — Топила сахар для карамели, меня заперло на балконе, приехал МЧС... точнее, приехал один конкретный МЧС-ник, который больше похож на Кинг-Конга в каске, выбил входную дверь, обозвал меня уткой и разрушил мою жизнь. Крем уничтожен, коржи погибли в неравном бою с угарным газом, а я сижу на остановке у метро с чемоданом. У меня через двадцать минут кастинг, Марта. А у меня из десертов — только дырка от бублика и разбитые мечты.

На том конце провода воцарилось молчание. Я прямо кожей чувствовала, как в блондинистой голове моей подруги со скрипом закрутились шестеренки, выстраивая план спасения. Марта работала пиарщиком в крупном агентстве и к кризис-менеджменту относилась как к увлекательному квесту.

— Так, стоп, без паники, — ее голос мгновенно растерял всю свою легкомысленность. — Коржи погибли, говоришь? А заварной крем?

— Крем в пене от огнетушителя. Им можно только щели в стенах замазывать.

— Плохо. Но не смертельно, — отрезала Марта. — Слушай меня внимательно, Леонова. Руководитель «Шоко-Латте» — страшный зануда и педант, но он обожает две вещи: пунктуальность и... нестандартные ходы. Если ты просто не придешь — для тебя этот рынок закрыт навсегда. Тебя внесут в черный список ненадежных поставщиков.

— И что мне делать? Прийти и станцевать перед ними? Или предложить им пожевать мою пижаму с уточками?

— Ты поедешь туда прямо сейчас. С чемоданами. — В голосе Марты зазвучали металл и непреклонная решимость. — У тебя есть твоя харизма, твои рецепты в голове и... твои честные глаза. Ты зайдешь в кабинет и расскажешь всё как есть. Устроишь им шоу. Скажешь, что твои десерты настолько горячи, что ради них пришлось вызывать спецназ МЧС! Сделай из этого инфоповод, Влада!

— Марта, ты сумасшедшая, — прошептала я, но в груди внезапно затеплился крошечный, безумный огонек надежды. — Они меня засмеют.

— Поверь мне, в бизнесе выживают только сумасшедшие. Лови такси, я диктую адрес офиса. И не смей реветь! Сделай лицо дорогой женщины, которую просто временно подкосила коммунальная стихия!

Когда я повесила трубку, у меня внутри все дрожало. План Марты выглядел как чистое самоубийство, но сидеть на остановке и ждать, пока я превращусь в ледышку, было еще хуже.

Я решительно поднялась, перехватила поудобнее ручку тяжеленного чемодана и шагнула к краю тротуара, высматривая в потоке машин знакомые желтые огоньки такси. В этот момент мимо меня, обдав облаком холодного воздуха и брызгами из лужи (к счастью, пролетевшими мимо моих сумок), пронеслась огромная красная пожарная машина. Та самая. С тем самым номером караула на борту.

Сквозь стекло пассажирского сиденья я на долю секунды успела разглядеть суровый профиль майора Громова. Он смотрел прямо перед собой, сосредоточенный и далекий от проблем мирных гражданских уток.

— Ну уж нет, майор, — прорычала я сквозь зубы, провожая машину взглядом. — Вы не сломаете мою кондитерскую империю. Вызов действительно принят.

Такси подъехало через три минуты. Водитель-армянин с искренним сочувствием посмотрел на мои баулы, кондитерские кольца, торчащие из сумки, и мой боевой, но слегка заплаканный вид.

— Девушка, на вокзал едем, да? Муж бросил?

— Хуже, — буркнула я, забираясь на заднее сиденье и пытаясь унять дрожь в коленях. — МЧС помог. Едем в «Шоко-Латте». Будем завоевывать мир.

Офис крупной сети кофеен встретил меня зеркальным блеском панорамных окон, безупречным паркетом и высокомерным взглядом девушки на ресепшене. Она посмотрела на мой гигантский пластиковый чемодан так, словно я притащила в святая святых как минимум мешок с навозом.

— Девушка, вы к кому? У нас вход с крупногабаритным багажом через служебный дебаркадер, — ледяным тоном произнесла она, поправляя безупречное каре.

— Я Леонова Влада, у меня кастинг у господина Аристархова на пятнадцать ноль-ноль, — я постаралась придать своему голосу максимум твердости, хотя внутри всё сжималось в крошечный комочек. — Багаж останется здесь, у стойки. Поверьте, в нем ценности государственной важности. Если из этой сумки пропадет хоть один венчик, МЧС вызову, и вашей стойке не поздоровится.

Упоминание грозного ведомства, подкрепленное моим безумным взглядом и размазанной тушью, сработало безотказно. Секретарь сглотнула, поспешно закивала и указала на дверь лифта:

— Пятый этаж, кабинет пятьсот два. Вас ожидают.

В лифте я судорожно пыталась привести себя в порядок. С помощью влажных салфеток стерла черные круги под глазами, пригладила растрепанные волосы и поглубже запахнула пальто, чтобы скрыть дурацких уток на майке. Я должна была выглядеть как профессионал, который просто попал в форс-мажор.

Когда я вошла в кабинет пятьсот два, там уже сидели трое мужчин в строгих костюмах и две женщины с постными лицами — судя по всему, экспертная комиссия и сам генеральный директор. На столе перед ними стояли тарелки с десертами моих конкурентов: там были идеальные капкейки, блестящие муссовые пирожные и какие-то невероятно сложные шоколадные конструкции. Настоящая выставка кулинарного тщеславия.

— О, а вот и наша последняя участница, — сухо произнес мужчина в центре стола. Аркадий Аристархов, собственной персоной. Человек с лицом породистого сфинкса и взглядом, способным заморозить азот. — Задерживаетесь, кулинар Леонова. И... где же ваши конкурсные образцы? Насколько я вижу, ваши руки абсолютно пусты.

Все взгляды скрестились на мне. В кабинете повисла удушающая, звенящая тишина. Слышно было только, как за окном шумит город. На секунду мне безумно захотелось развернуться, выбежать из этого здания, забрать чемодан и уехать к маме в Саратов. Но образ сурового майора Громова, который выставил меня из собственной жизни, словно сломанную мебель, встал перед глазами.

Если я сдамся сейчас, он победил. Кто этот тот самый он, я ещё правда не решила.

Я сделала глубокий вдох, расправила плечи и сделала три шага вперед, остановившись прямо перед судейским столом.

— Мои образцы уничтожены, — четко, без единой дрожи в голосе произнесла я. — Час назад в моей лаборатории произошел крупный пожар. Мой авторский «Наполеон» пал жертвой стихии, а входная дверь была ликвидирована топорами специального отряда МЧС.

По кабинету пронесся дружный вдох удивления. Аристархов медленно приподнял одну бровь:

— Вы шутите, Леонова? Это такая форма оригинального оправдания вашей непунктуальности?

— Никаких шуток, Аркадий Николаевич. Если хотите, я могу показать вам протокол, подписанный лично майором Громовым, — я сделала шаг ближе, опершись ладонями о край стола. — Но я пришла сюда не за жалостью. Я пришла сказать, что кондитер, который умудрился спасти свой лучший рецепт и не выронить миксер из рук, пока её квартиру брали штурмом спасатели, готов работать в любых экстремальных условиях. Мои десерты стоят того, чтобы ради них рисковать жизнью. И если вы дадите мне всего один шанс, завтра утром на этом столе будет лежать десерт, который заставит ваших клиентов забыть обо всех остальных конкурентах. Вместе взятых.

Аристархов долго, бесконечно долго смотрел на меня. Его взгляд сканировал мое исцарапанное лицо, мое пальто, мою решительную позу. В его глазах впервые за все время кастинга мелькнуло что-то похожее на живой интерес.

— Экстремальные условия, говорите? — тихо переспросил он, и на его губах появилась едва заметная, хищная улыбка бизнесмена. — Что ж, Леонова. Я люблю людей с характером. Даю вам ровно четырнадцать часов. Завтра в девять утра ваш десерт должен быть здесь. Если он окажется посредственным — вы оплатите аренду этого кабинета за сегодняшнее время. Идет?

— Идет, — твердо ответила я, хотя внутри у меня все оборвалось.

Четырнадцать часов. У меня нет ни кухни, ни продуктов, ни жилья. Только чемодан, миксер и безумное желание доказать одному конкретному майору, что утки умеют летать. Высоко и больно для окружающих.

Глава 4. Подарок от Алексея

Выйдя из зеркального здания бизнес-центра «Шоко-Латте», я почувствовала, как колени окончательно превратились в перегретое желе. Четырнадцать часов. У меня было ровно четырнадцать часов на то, чтобы совершить кулинарную революцию, завоевать рынок и… найти крышу над головой. Ах да, еще и отмыть планетарный миксер от непередаваемого аромата гари.

— Ну что, Леонова, вызов принят, — пробормотала я, выкатывая свой гигантский чемодан на гранитное крыльцо. — Теперь осталось понять, где взять работающий духовой шкаф, пять килограммов отборного сливочного масла и раскладушку.

Телефон в руке ожил с такой яростью, будто пытался прожечь мне ладонь. Марта. Ну конечно, кто же еще.

— Влада! Я видела твою геолокацию, ты вышла из офиса! Живая! Рассказывай всё, не томи, у меня сейчас тушь от любопытства потечет! — заверещала подруга прямо в ухо.

— Я получила шанс, Марта, — устало выдохнула я, прижимая трубку плечом и пытаясь поглубже спрятать руки в карманы пальто. — Один-единственный шанс. Завтра в девять утра мой «Наполеон» должен стоять на столе у Аристархова. Если он ему не понравится, я официально банкрот и бомж с кучей долгов.

— Ура-а-а! Я же говорила! Ты гений! — Марта, казалось, вообще не услышала вторую часть фразы. — Так, а в чем проблема? Пеки!

— На чём, Марта?! — я сорвалась на истерический смешок, заставив проходящего мимо парня испуганно шарахнуться в сторону лужи. — В моей бывшей квартире сейчас вместо входной двери зияет черная дыра в никуда, на кухне сугробы из химической пены, а Олег Степанович пообещал спустить на меня собак, если я приближусь к дому ближе, чем на километр! Мне негде печь. И спать, кстати, тоже негде. У тебя, напоминаю, в твоей студии ремонт, и ты сама живешь на раскладушке среди коробок с плиткой!

— Ой… Точно, — Марта на секунду зависла. — Слушай, кондитерская катастрофа ты моя, без паники. У меня есть план «Б». Точнее, у меня есть Лешка.

— Какой еще Лешка? — я нахмурилась, пытаясь вспомнить всех мужчин из обширного списка контактов моей общительной подруги.

— Ну, Леша! Алексей Попов, мой… ну, в общем, мы встречаемся, я тебе рассказывала! Он из спецназа, такой весь правильный, надежный и, главное, у него куча связей среди силовиков. У них там, знаешь, мужская солидарность и всё такое. У него огромная квартира, правда, сейчас там временно склад каких-то вещей его отряда, но… Подожди, я ему сейчас наберу. Стой на месте и не замерзай!

Трубка пискнула и отключилась. Я осталась стоять под косым октябрьским дождем, который медленно, но верно превращал мои растрепанные волосы в живописные сосульки. Чемодан мирно мок рядышком, а утиные лапки на моих домашних шортах, казалось, сочувственно поджимались от холода.

Прошло мучительных десять минут. За это время я успела трижды проклясть Глеба Громова с его топором, дважды — Аристархова с его сфинксовым лицом и один раз — кондитерское искусство в целом. Наконец телефон снова ожил.

— Владочка, всё на мази! — победоносно прокричала Марта. — Лешка — просто золото, я выйду за него замуж, решено! В общем, слушай. У самого Леши сейчас дома филиал казармы, там ночуют его ребята перед учениями, так что к себе он тебя взять не может — ты там со своим миксером просто не поместишься между бронежилетами. НО! У него есть лучший друг. Тоже холостяк, живет один в огромной ведомственной квартире, и у него совершенно пустует вторая изолированная комната!

— Марта, мне как-то неудобно… — замялась я, переступая с ноги на ногу в промокших кроссовках. — Незнакомый мужчина, силовик… А вдруг он маньяк? Или алкоголик?

— Перестань! Лешка за него ручается головой. Он тихий, спокойный, дома почти не бывает — вечно на работе, какие-то там дежурства, вызовы. Квартира у него как стерильный бокс, порядок идеальный. И главное — Леша сказал, что там шикарная, огромная кухня с новой итальянской духовкой! Его бывшая девица развела его на ремонт, а потом сбежала, так что духовка абсолютно девственна! Ты там сможешь свой «Наполеон» хоть в промышленных масштабах выпекать!

Слово «духовка» подействовало на меня как гипноз на кролика. Итальянская. Новая. С идеальной конвекцией. Ради такого я была готова поселиться хоть у самого черта в логове.

— Ладно, — выдохнула я, чувствуя, как внутри возрождается боевой дух. — Диктуй адрес. И как зовут этого святого человека, который согласился пустить к себе бездомного кондитера в пижаме?

— Адрес скину смской, это на Партизанской, элитная новостройка от ведомства. А зовут его… Слушай, Лешка как-то странно его назвал, я не расслышала из-за шума, Глеб, кажется. Ну, не важно! Он уже предупрежден, ключи оставит в сейфе у консьержа, потому что сам на суточном дежурстве до завтрашнего утра. Так что вся квартира и духовка в твоем полном распоряжении до девяти ночи! Бери такси и дуй туда!

Через полчаса я уже стояла в холле роскошного жилого комплекса. Мраморный пол, зеркала в позолоченных рамах, вежливый консьерж в строгом костюме — контраст с моей старой хрущевкой был разительным. Сонный мужчина за стойкой, сверив мой паспорт с какими-то записями, молча протянул мне тяжелый электронный ключ с брелоком, на котором была выбита цифра «142».

— Четырнадцатый этаж, квартира прямо от лифта, — вежливо улыбнулся он, покосившись на мои сумки, из которых по-прежнему угрожающе торчали кондитерские кольца.

Лифт поднял меня на нужный этаж за считанные секунды. Находясь в каком-то полузабытьи от усталости, я приложила ключ к электронному замку массивной бронированной двери. Раздался тихий клик, и дверь плавно поехала внутрь.

Я шагнула в прихожую и замерла. Квартира действительно выглядела так, словно здесь жил либо робот-пылесос, либо очень педантичный немец. Никаких разбросанных вещей, обувь выстроена по линейке, идеальные серые стены, минимализм и звенящая пустота. Настоящая берлога одинокого волка.

Но я пришла сюда не интерьеры оценивать. На цыпочках, боясь оставить грязные следы от кроссовок, я прокралась на кухню и едва не закричала от восторга. Огромное пространство, гранитная столешница и ОНА — встроенная матовая духовка шириной в добрый метр, сияющая хромированными ручками.

— О да, детка, мы с тобой подружимся, — прошептала я, благоговейно касаясь прохладного стекла.

Времени на сантименты не было. Я скинула пальто, оставшись в своих многострадальных шортах с уточками, и развила бурную деятельность. За следующие два часа я успела вызвать курьера из круглосуточного гастронома, который привез мне гору продуктов: три килограмма чистейшего тридцативосьмипроцентного масла, мешок муки высшего сорта, стручки натуральной бурбонской ванили и жирные сливки.

Кухня незнакомца мгновенно превратилась в филиал кондитерского цеха. Мой планетарный миксер, предварительно отмытый до зеркального блеска, победно рокотал на гранитной столешнице, взбивая нежнейшее слоеное тесто. Воздух в квартире начал стремительно нагреваться, пропитываясь ароматом тепла, уюта и ванильного сахара. Кипенно-белая мучная пыль легким слоем легла на безупречно чистые серые поверхности холостяцкого рая. Я летала между плитой и столом, раскатывая тончайшие, почти прозрачные коржи, и краем уха слушала, как духовка издает мерные, правильные щелчки, выпекая мой будущий триумф.

К восьми часам вечера я была похожа на восставшего из ада пекаря: щеки горели от жара духовки, на носу красовалось пятно от заварного крема, а волосы были густо присыпаны сахарной пудрой. Но результат стоил каждой потраченной калории и нервной клетки. На столе, на специальной подложке, возвышался ОН. Мой идеальный, двенадцатикилограммовый, тридцатислойный «Наполеон». Коржи хрустели от одного взгляда на них, а крем маскарпоне нежно пропитывал каждый миллиметр этого кулинарного безумия.

— Готово, — выдохнула я, вытирая лоб тыльной стороной ладони и оставляя там еще один белый след от муки. — Аристархов, ты у моих ног.

Сил не оставалось даже на то, чтобы доползти до выделенной мне комнаты. Спина гудела так, будто по ней проехался тот самый пожарный автомобиль. Кое-как прикрыв кулинарный шедевр специальным защитным колпаком, я на неслушающихся ногах доковыляла до гостиной. Там стоял огромный, невероятно мягкий кожаный диван цвета мокрого асфальта.

Я упала на него прямо в своей «утиной» пижаме, даже не потрудившись расстелить плед. Глаза закрылись сами собой, стоило голове коснуться прохладной кожи. Мысли путались, унося меня в царство, где гигантские слоеные коржи штурмовали пожарные части. Я заснула мгновенно, мертвецким, беспробудным сном кондитера-триумфатора, полностью уверенная в том, что хозяин квартиры вернется только завтра утром.

Я проснулась от странного, давящего чувства чужого присутствия. И от звука… тяжелых, размеренных шагов в коридоре.

Сердце мгновенно ухнуло куда-то в пятки. Часы на стене показывали половину двенадцатого ночи. Подождите, Марта же говорила, что он на сутках?!

Шаги приблизились к гостиной. В темноте комнаты зажегся резкий, бьющий по глазам верхний свет. Я зажмурилась, со стоном прикрывая лицо рукой, и села на диване, судорожно пытаясь сообразить, где я и кто я.

— Это еще что за явление христа народу? — раздался от двери знакомый, низкий, рокочущий бас, от которого у меня по коже мгновенно побежали испуганные мурашки.

Я открыла глаза, смахнула с лица растрепанную челку и лишилась дара речи.

В проеме двери стоял майор Глеб Юрьевич Громов. Собственной персоной. Уже без каски, в расстегнутой на груди темно-синей форменной рубашке с закатанными по локоть рукавами. На его плече висела огромная спортивная сумка, а в руке он держал… электронный ключ от этой самой квартиры.

Его серые, грозовые глаза медленно округлились, когда он разглядел сидящую на его любимом дизайнерском диване растрепанную девицу в шортах с желтыми утками, которая ко всему прочему была с ног до головы измазана мукой и кремом.

— Ты?! — выдохнул майор МЧС, и на его лбу прорезалась глубокая, опасная складка.

— Вы?! — взвизгнула я, инстинктивно подтягивая подушку к груди, словно щит. — Что вы здесь делаете?! Это квартира друга Алексея!

Глеб медленно, со зловещим стуком опустил сумку на пол, не сводя с меня своего убийственного взгляда.

— Утка, ты совсем страх потеряла? — вкрадчиво, с явной угрозой произнес он, делая шаг в комнату. — Это квартира Алексея? Это МОЯ квартира. А Попов — мой подчиненный, который, судя по всему, завтра пойдет чистить пожарные гидранты зубной щеткой. Начиная с пяти утра.

Он перевел взгляд на кухонный проем, откуда до сих пор тянулся отчетливый, приторно-сладкий аромат ванили, и его лицо приобрело выражение человека, у которого только что угнали танк.

— Что… что ты сделала с моей кухней? — прошептал Громов, направляясь туда тяжелой, зловещей походкой терминатора на пенсии.

Я подскочила с дивана и бросилась за ним, готовая грудью защищать свой «Наполеон». Шоу начиналось, и, кажется, градус в этой квартире обещал подняться выше, чем в итальянской духовке.

Глава 5. Мучные сугробы и пакт о ненападении

Если бы взглядом можно было испечь бисквит, то майор Громов прямо сейчас приготовил бы как минимум трехъярусный свадебный торт. Причем без использования духовки.

Он стоял на пороге собственной кухни, и его брови медленно, но верно стремились к линии роста волос. Я семенила следом, судорожно сжимая в руках диванную подушку и прикидывая траекторию полета Глеба Юрьевича, если он решит пойти на меня на таран.

Масштаб бедствия, надо признать, впечатлял. Моя кулинарная страсть всегда требовала пространства, а в условиях экстремального цейтнота я и вовсе превратилась в тасманского дьявола от кондитерского искусства. На безупречно серой, матовой гранитной столешнице, которая, кажется, еще утром помнила лишь одинокую чашку эспрессо, сейчас лежал тонкий, но уверенный слой муки высшего сорта. Напоминало первый легкий снежок в Альпах. Мой верный миксер победно возвышался посреди этого великолепия, весь залепленный остатками крема. В раковине сиротливо громоздилась гора грязных венчиков, силиконовых лопаток и кастрюлек из-под карамели.

Но главным украшением этого хаоса был ОН. Под прозрачным пластиковым куполом, сияя безупречными тридцатью слоями хрустящего теста, покоился мой двенадцатикилограммовый «Наполеон». Он выглядел как король, случайно зашедший на цыганский базар.

Глеб медленно перевел взгляд с горы грязной посуды на торт, потом на мучной налет на рейлингах, а затем повернулся ко мне. В его серых глазах читалось такое монументальное, библейское спокойствие, от которого захотелось немедленно залезть обратно на балкон. Четвертого этажа. Без страховки.

— Это что? — тихо, почти ласково спросил он.

— Это «Наполеон», — пискнула я, делая шаг назад и поглубже втягивая голову в плечи. — Авторский. На маскарпоне и натуральной ванили. Между прочим, стручки везли из Мадагаскара.

— Я спрашиваю, что это за филиал мелькомбината в моем доме, утка? — Глеб сделал шаг вперед, и я спиной уперлась в дверной косяк. От него по-прежнему пахло дымом и холодом, но теперь к этому коктейлю примешался отчетливый аромат моей свежей выпечки. — Мне обещали, что сюда приедет тихая, адекватная девушка, которая просто переждет форс-мажор в комнате для гостей. Мне не обещали депортацию хлебозавода в мою квартиру.

— Во-первых, я очень тихая! — возмутилась я, обретая былую дерзость. — Я пекла абсолютно молча! Даже музыку в наушниках включила, чтобы не шуметь! Во-вторых, духовка у вас просто потрясающая, конвекция — сказка, коржи пропеклись идеально...

— Леонова, — припечатал майор, и я тут же прикусила язык. Откуда он, кстати, знает мою фамилию? Ах да, я же сама ее на бланке протокола нацарапала. — Время — половина двенадцатого ночи. Я отпахал две смены подряд. Я вытаскивал людей из покореженного автобуса, а потом еще три часа координировал тушение склада на промзоне. Единственное, чего я сейчас хочу — это принять душ и упасть в кровать. Но вместо этого я прихожу домой и обнаруживаю, что у меня на кухне прошел мучной циклон, а на диване спит девица в шортах с птицами.

— Это утки, — машинально поправила я. — И они приносят удачу.

Глеб глубоко вздохнул, закрыв глаза. Кажется, он мысленно считал до десяти. Или выбирал, куда именно выбросить мой миксер — в окно или сразу в мусоропровод.

— У тебя ровно пять минут, чтобы собрать свои баулы и покинуть помещение, — ровно произнес он, открывая глаза. — Торт можешь забрать с собой. Или оставить на съедение консьержу. Мне плевать.

— Что?! — у меня внутри все оборвалось. — Вы с ума сошли?! Куда я пойду ночью с двенадцатикилограммовым тортом и тремя чемоданами?! На улице дождь! Меня же первый попавшийся патруль заберет за бродяжничество и незаконный оборот кондитерских изделий!

— Это не мои проблемы, Леонова. Я не благотворительный фонд «Спаси повариху». Ключи на стол — и на выход.

Он развернулся, намереваясь уйти в коридор, но паника — великий двигатель прогресса. Я подскочила к нему и, позабыв о всяком чувстве самосохранения, вцепилась обеими руками в его крепкое, обтянутое синей тканью плечо. Мышцы под моими пальцами мгновенно превратились в стальные канаты. Глеб замер, медленно повернул голову и посмотрел на мои руки так, словно на него запрыгнула бешеная белка.

— Глеб Юрьевич, пожалуйста! — взмолилась я, глядя на него снизу вверх самыми несчастными глазами, на какие только была способна. — Завтра в девять утра этот торт должен стоять на столе у генерального директора «Шоко-Латте». От этого зависит моя жизнь. Если вы меня сейчас выставите, коржи отсыреют на влажном воздухе, крем поплывет, и я потеряю всё. Контракт, карьеру, веру в человечество!

— Руки убери, — глухо отозвался майор.

Я поспешно отдернула ладони, оставив на его безупречной форменной рубашке два аккуратных белых отпечатка муки прямо на плече. Глеб скосил глаза на свои новые «погоны», и его челюсть снова сжалась до хруста.

— Извините, — прошептала я, пряча руки за спину. — Я всё отмою. Клянусь! Я отмою всю кухню до блеска. Она будет чище, чем операционная в вашей ведомственной поликлинике! Я перемою каждую ложку. Я не издам ни звука до утра. Я забаррикадируюсь в комнате для гостей и буду дышать через раз! Только не выгоняйте меня ночью. Пожалуйста.

Громов молчал. Он смотрел на меня сверху вниз, и в его грозовом взгляде боролись усталость спасателя, педантичность холостяка и… что-то еще, чего я не могла разобрать. Наверное, простое человеческое сострадание, которое у сотрудников МЧС обычно вшито в подкорку.

— Планшет на столе видела? — вдруг спросил он, кивнув в сторону гостиной.

— Какой планшет?

— Мой. Личный. Я забыл его дома утром, — Глеб прошагал к кухонному столу, скрестив руки на груди. — Так вот, Леонова. Если на нем окажется хоть одна крупинка твоей сахарной пудры — ты вылетишь отсюда вместе со своим Наполеоном, Кутузовым и всеми утками мира. Поняла?

— Поняла! — я закивала так усердно, что едва не заработала сотрясение мозга. — Планшет чист! Я к нему даже не прикасалась!

— И второе, — майор сделал шаг ко мне, сокращая расстояние до опасного минимума. Он был настолько выше и шире, что я снова почувствовала себя беззащитным птенцом, попавшим под радар бомбардировщика. — Чтобы через полчаса здесь был первозданный порядок. Я иду в душ. Если, когда я выйду, я наткнусь хотя бы на один грязный венчик… Пеняй на себя.

— Двадцать минут! Мне хватит двадцати минут! — победоносно заявила я.

Глеб ничего не ответил. Он лишь тяжело вздохнул, подхватил свою сумку с пола и скрылся в направлении ванной комнаты. Через пару секунд оттуда донесся обнадеживающий шумок льющейся воды.

— Так, Леонова, врубаем режим «турбо-ведьма», — скомандовала я самой себе и бросилась к раковине.

Следующие двадцать минут превратились в безумный марафон по уборке. Я терла, мыла, полировала и соскребала муку с такой скоростью, что мои руки напоминали размытые лопасти вертолета. Я умудрилась не издать ни единого громкого звука — даже кастрюли опускала в раковину так нежно, словно это были хрустальные туфельки Золушки.

Когда за дверью ванной стих шум воды, кухня Глеба Громова сияла так, будто ее только что установили строители. Ни одной соринки. Ни одного следа муки. Только гигантский торт под колпаком скромно намекал на то, что здесь произошло кулинарное чудо.

Я стояла посреди этого серого великолепия, тяжело дыша и вытирая пот со лба. В этот момент дверь ванной открылась, и в коридор вышел хозяин квартиры.

Мамочки поднебесные.

На нем были только свободные серые спортивные штаны, низко сидящие на бедрах. Никакой рубашки. Никакой футболки. Настоящая анатомическая выставка для любительниц погорячее. Широкие плечи, рельефная грудь, кубики пресса, которые выглядели так, будто их высекали из мрамора лучшие скульпторы Возрождения. По его влажной коже все еще стекали капли воды, а на правом боку, чуть выше бедра, белел длинный, старый шрам — явный след какого-то боевого прошлого или опасного спасательного вызова. Его мокрые темные волосы были растрепаны, что делало сурового майора похожим на хищника, вышедшего на охоту.

Я сглотнула. Громко. Кажется, этот звук разнесся по всей стерильной квартире.

Глеб остановился на пороге кухни, вытирая шею белым полотенцем. Его взгляд критически осмотрел поверхности. Никакой муки. Он удовлетворенно хмыкнул, а затем перевел взгляд на меня. Я по-прежнему стояла в своей утиной пижаме, растрепанная, с розовыми щеками и... во все глаза разглядывала его пресс.

— Леонова, — вкрадчиво произнес Глеб, и на его губах снова появилась ленивая, убийственная мужская усмешка. — Экскурсия по моему телу в стоимость проживания не входит. Насмотрелась? А теперь шагом марш в свою комнату. И чтобы до утра я тебя не видел.

Мое лицо мгновенно вспыхнуло всеми оттенками спелой малины. Я резко развернулась, едва не запутавшись в собственных ногах, и пулей припустила в гостевую спальню, на ходу бросив:

— Спокойной ночи, товарищ майор! Торт не трогать, он заговорен на успех!

Захлопнув дверь комнаты, я прижалась к ней спиной, чувствуя, как сердце колотится в груди со скоростью отбойного молотка.

— Так, Влада, успокойся, — прошептала я в темноту. — Пресс у него, конечно, зачетный. Но он суровый солдафон, который выбил твою дверь. Завтра утром ты забираешь «Наполеон», уезжаешь на кастинг и больше никогда, слышишь, никогда его не увидишь.

С этой мыслью я забралась под теплое одеяло огромной гостевой кровати. Пахло здесь свежестью и кондиционером для белья. Сил не было вообще. Стоило мне закрыть глаза, как я провалилась в глубокий сон, даже не подозревая, что у судьбы на наш счет были абсолютно другие, куда более экстремальные планы.

Глава 6. Операция «Эвакуация торта» и сломанная шпилька

Утро встретило меня бодрящим ароматом крепкого кофе и оглушительной, звенящей тишиной. Я открыла глаза, испуганно уставившись в незнакомый потолок цвета, и не сразу сообразила, где нахожусь. Но стоило мне повернуться на бок и наткнуться взглядом на огромный пластиковый чемодан, как вчерашний день лавиной обрушился на мою бедную голову.

Балкон. Дым. Майор Громов. Шерстяные утки. Новая итальянская духовка. И... двенадцатикилограммовый «Наполеон», который прямо сейчас ждет своего часа на чужой кухне.

Я судорожно схватила телефон с прикроватной тумбочки. Семь часов утра. Кастинг у Аристархова в девять ноль-ноль. Времени в обрез, учитывая, что мне еще нужно как-то доставить этот кулинарный шедевр в целости и сохранности через утренние городские пробки.

Я выползла из-под теплого одеяла, на ходу пытаясь привести в порядок растрепанные волосы, которые после вчерашнего мучного безумия стояли дыбом, как у безумного профессора. Из вещей у меня с собой был весьма специфический набор: пара парадных костюмов для встреч, которые я успела запихать в чемодан в последние минуты перед депортацией, и всё та же пижама. Выбор пал на строгий, но элегантный брючный костюм цвета спелой черники и кремовую блузку. Я должна была выглядеть как успешная бизнес-леди, а не как беженка с хлебозавода.

На цыпочках, затаив дыхание, я приоткрыла дверь гостевой спальни и высунула нос в коридор. Тихо. Никаких звуков шагов двухметрового терминатора. Похоже, Глеб Юрьевич либо еще спал после своих эпических двух смен, либо уехал на очередной вызов спасать мир от очередной глупой утки.

Я облегченно выдохнула и направилась на кухню.

Кухня встретила меня безупречным зеркальным блеском гранита, который я вчера полировала с яростью одержимого енота. На столе, под прозрачным куполом, гордо возвышался мой кондитерский король. За ночь коржи идеально пропитались кремом маскарпоне, но при этом сохранили ту самую заветную хрустинку. От одного взгляда на него у меня выделилось столько слюны, что можно было затопить соседей снизу.

Рядом с тортом на идеальной серой салфетке стояла чашка свежесваренного эспрессо. А под ней... аккуратно сложенный вчетверо белый листок бумаги.

Я замерла, подозрительно косясь на записку. Взяла бумажку двумя пальцами, развернула. Почерк у майора Громова был под стать ему самому — крупный, четкий, рубящий, словно буквы выбивали топором на гранитной плите.

«Утка, кофе на плите. Торт не трогал, хотя соблазн проверить, заговорен ли он на успех, был велик. Ушел на пересменку в часть. Дверь захлопни, замок электронный. С мукой в моем доме покончено раз и навсегда. Надеюсь, твой Аристархов не подавится. Г.Ю.»

— Ну надо же, какой заботливый суровый солдафон, — фыркнула я, но внутри почему-то разлилось приятное, теплое чувство. Кофе, кстати, оказался потрясающим — крепким, с плотной пенкой и без единого намека на кислинку. Майор знал толк в правильном допинге.

Быстро перекусив остатками вчерашних сливок и допив кофе, я приступила к самой сложной части плана — транспортировке. Двенадцатикилограммовый торт на подложке — это вам не коробка с обувью. Его нельзя наклонять, нельзя трясти, а любая резкая кочка на дороге может превратить тридцать слоев хрустящего совершенства в унылую кашу.

Я упаковала «Наполеон» в специальную термо-коробку, которую предусмотрительно захватила с собой из старой квартиры. Коробка оказалась огромной и жутко неудобной. При моем росте в метр шестьдесят я выглядела так, будто тащу перед собой мини-холодильник.

Кое-как перехватив коробку поудобнее, я спиной толкнула входную дверь Глеба, услышала, как за моей спиной победно клацнул электронный замок, и потащила свое сокровище к лифту. Чемоданы и спортивные сумки я решила пока оставить в коридоре его ЖК — консьерж обещал приглядеть за ними пару часов. Сейчас главным был торт.

На улице по-прежнему моросил противный октябрьский дождь. Асфальт блестел от влаги, а ветер так и норовил сорвать с меня пальто. Я аккуратно спустилась по мраморным ступеням крыльца элитной новостройки, держа коробку перед собой, как священный Грааль. До кастинга оставалось сорок минут, такси должно было подъехать с минуты на минуту.

И тут вселенная решила напомнить мне, что моя черная полоса еще не закончилась.

Я сделала всего один неосторожный шаг по мокрому тротуару. Правая нога предательски поехала на скользком осеннем листе. Раздался резкий, сухой хруст, который отозвался болью где-то в районе моей многострадальной кондитерской гордости.

Моя любимая, дорогая шпилька на правом итальянском сапоге, купленном на последние деньги для важных встреч, надломилась у самого основания.

— О боги, нет! — вскрикнула я, теряя равновесие.

Вестибулярный аппарат, который вчера так активно критиковал майор Громов, выдал экстренное торможение. Мой корпус повело влево, коробка с тортом опасно накренилась. Я замахала левой рукой, пытаясь удержаться на одной ноге, как хромой фламинго на диете. Секунда — и я неизбежно полетела бы лицом в грязную лужу, похоронив под собой двенадцать килограммов маскарпоне.

Но падения не произошло.

Чьи-то железные, невероятно сильные пальцы мертвой хваткой вцепились в мое плечо, буквально выдергивая меня из затяжного пике за секунду до катастрофы. Вторая огромная ладонь мгновенно подхватила снизу термо-коробку, возвращая её в идеально горизонтальное положение.

Я испуганно выдохнула, уткнувшись носом во что-то очень плотное, шерстяное и пахнущее до боли знакомым коктейлем из кедра, мокрого асфальта и свежего ветра.

— Леонова, ты вообще способна передвигаться по этой планете без ЧП? — раздался над моей головой знакомый рокочущий бас.

Я подняла глаза. Майор Громов. Собственной персоной. Он стоял передо мной в своей форменной демисезонной куртке, из-под которой виднелась чистая рубашка (уже без моих мучных отпечатков). Его волосы были слегка влажными от дождя, а в серых глазах прыгали чертенята искреннего, неприкрытого веселья.

— Вы?! — выдохнула я, все еще балансируя на одной целой шпильке и намертво вцепившись в его куртку. — Вы же ушли на пересменку!

— Ушел. Но вспомнил, что оставил в прихожей рапорт, за которым мне все равно возвращаться через час, — Глеб перевел взгляд на мою правую ногу, которая сиротливо висела в воздухе, а затем на сломанный каблук, так же сиротливо валяющийся на асфальте. — Ну и что мы имеем? Минус дверь, минус герань, минус сапог. Леонова, ты ходячее оружие массового поражения.

— Это не смешно! — я сердито шмыгнула носом, пытаясь высвободиться из его захвата, но майор держал меня крепко, как спасенное имущество. — У меня такси через две минуты! У меня кастинг! Я не могу прийти к Аристархову босиком или хромая, как пират Сильвер! Это крах!

В этот момент к бордюру лениво подкатила белая «Киа» с шашечками. Таксист посмотрел на нас через стекло, явно оценивая масштаб драмы.

Глеб посмотрел на такси, потом на меня — растрепанную, злую, стоящую на одной ноге кондитершу с гигантской коробкой в руках. Он тяжело вздохнул, и на его лице появилось то самое выражение, с которым спасатели обычно лезут на дерево за особо кусачим котом.

— Отменяй такси, утка, — коротко бросил он, легко отбирая у меня термо-коробку одной рукой, словно она весила не двенадцать килограммов, а граммов двести.

— Зачем это? — нахмурилась я.

— Затем, что в таком виде тебя пустят только в травмпункт, а не в совет директоров. Жди здесь и не шевелись. Если упадешь — торт я забираю себе в качестве компенсации за моральный ущерб.

Он развернулся и размашистым шагом направился к припаркованному неподалеку огромному, брутальному черному внедорожнику, который выглядел так, будто на нем можно штурмовать небольшое суверенное государство. Глеб аккуратно поставил коробку на заднее сиденье, запер машину и пошел обратно ко мне.

Я осталась стоять на месте, покорно поджав правую ногу и чувствуя себя самой нелепой девушкой в этом элитном квартале. Дождь усиливался, капли стекали по лицу, порча мой идеальный макияж «дорогой женщины».

Громов подошел вплотную. Без лишних слов он наклонился, подхватил меня под коленями и спиной, легко взмывая мое тело в воздух. Я испуганно ойкнула, инстинктивно обвивая руками его шею.

— Вы что делаете?! Пустите! — зашипела я, хотя внутри всё предательски замерло от того, насколько близко оказалось его лицо. Я видела каждую крошечную подпалину на его щетине, чувствовала жар, исходящий от его тела сквозь куртку.

— Эвакуирую пострадавших с места коммунального бедствия, — буркнул Глеб, уверенно шагая к своему внедорожнику через лужи. — Сиди мирно и не ворчи, Леонова. Время без пятнадцати восемь. Если мы сейчас же не выедем, твой Аристархов уедет пить свой эспрессо без твоего заговоренного «Наполеона».

Он открыл пассажирскую дверь машины свободной рукой, аккуратно усадил меня на высокое кожаное сиденье и, прежде чем закрыть дверь, внимательно посмотрел мне прямо в глаза.

— Ремни пристегни. Поедем с ветерком, утка.

Глава 7. Эскорт специального назначения

Внедорожник Глеба внутри оказался точным продолжением его квартиры: пахло кожей, хорошим табаком и какой-то неумолимой, чисто мужской дисциплиной. Никаких легкомысленных ароматизаторов-елочек или разбросанных фантиков. На панели приборов аккуратно крепилась профессиональная рация, периодически похрипывающая какими-то дежурными кодами.

Я сидела на пассажирском сиденье, сиротливо поджав под себя ногу в покалеченном сапоге. На заднем сиденье, пристегнутая ремнем безопасности как особо важный дипломат, ехала коробка с моим «Наполеоном».

Глеб запрыгнул на водительское сиденье, захлопнул дверь, отсекая шум проливного дождя, и повернул ключ в замке зажигания. Двигатель отозвался утробным, хищным рыком, от которого у меня по позвоночнику пробежала приятная волна ментальной безопасности. Майор быстро бросил взгляд на часы на приборной панели, потом на экран навигатора. Город намертво застыл в багровых девятибалльных пробках. Октябрьский ливень превратил утренний час пик в тотальный апокалипсис.

— Центр стоит, — Глеб крутанул руль, выруливая со двора. — На набережной авария, мост заблокирован. Твой навигатор обещает нам чистых полтора часа дороги.

— Полтора часа?! — я едва не подпрыгнула на кожаном сиденье, намертво вцепившись в ремень. — Но у меня тридцать пять минут! Аристархов — маньяк пунктуальности. Если я опоздаю хотя бы на тридцать секунд, он даже крышку коробки поднимать не станет! Глеб Юрьевич, пожалуйста, сделайте что-нибудь! Вы же спасатель! Спасите мою карьеру!

Громов иронично покосился на меня, плавно перестраиваясь в плотный, еле движущийся поток машин на проспекте.

— Леонова, я спасаю людей из огня и завалов. Пробки на дорогах — это не чрезвычайная ситуация, а суровые будни мегаполиса. Я не могу разогнать эти три сотни кредитных ведер силой мысли.

— Ну у вас же есть эта… ну, мигалка! Или сирена! Или спецсигналы! — я замещала руками, как ветряная мельница. — Включите! Скажите по рации, что у нас… ЧП государственного масштаба! Что если этот торт не будет доставлен, в городе наступит сахарный кризис!

Глеб приглушил рацию и издал тихий, утробный смешок, от которого у него на щеках снова обозначились те самые чертовски привлекательные складки.

— Незаконное использование спецсигналов в личных целях — это как минимум лишение прав и вылет со службы с волчьим билетом, утка. Ты предлагаешь майору МЧС пойти под трибунал ради куска слоеного теста?

— Это не просто тесто, это «Наполеон»! — в отчаянии выкрикнула я, утыкаясь лбом в холодное стекло пассажирского окна. За стеклом уныло мокли серые многоэтажки, а машины впереди нас продвигались на два сантиметра в минуту. На глазах снова начали закипать слезы. — Всё. Это конец. Можно разворачиваться и ехать на вокзал.

Майор молчал примерно полминуты. Я слышала только мерный стук дворников, счищающих потоки воды со лобового стекла. На очередном перекрестке, когда мы уперлись в наглухо запертый хвост автобуса, Глеб вдруг резко переключил передачу, достал мобильный телефон и быстро набрал какой-то номер по громкой связи.

В динамиках раздались гудки, а затем хриплый, заспанный мужской голос:

— Громов, шторм тебя раздери, если ты звонишь сказать, что забыл у меня в дежурке свой блокнот, я тебя самого в гидрант упакую. Я только лег.

— Здорово, Огнев, — спокойно произнес Глеб, удерживая руль одной рукой. — Твоя кондитерская катастрофа сейчас сидит у меня в машине и собирается затопить мне салон слезами. Мы стоим на площади, центр перекрыт из-за ДТП. У нее кастинг через двадцать пять минут в главном офисе «Шоко-Латте». Если она опоздает, твоя Марта мне плешь проест.

На том конце провода воцарилась секундная тишина, сменившаяся шуршанием одеяла и бодрым матерным междометием.

— Леонова, что ли? — оживился Огнев. — С тортом своим? Так они на Партизанской стоят? Слушай, Громов, у меня там патрульный экипаж ребят из нашего батальона как раз дежурит на съезде с моста. Оформляют кого-то. Давай я им звякну, они вас встретят на развязке и протащат через спецполосу? Мне Марта за эту девчонку весь мозг чайной ложкой съела, она у нее как младшая сестра.

Глеб скосил глаза на меня. Я сидела, затаив дыхание, боясь даже вздохнуть, чтобы не спугнуть это внезапное тактическое чудо.

— Давай, — коротко бросил майор. — С меня причитается. Конец связи.

Он швырнул телефон на консоль, резко выкрутил руль вправо и, нарушая все мыслимые правила вежливого вождения, втиснулся в узкий переулок между домами.

— Держись, утка, — бросил он, и в его голосе впервые за утро прорезался тот самый азарт, с которым мужчины обычно идут на штурм. — Сейчас проверим, насколько прочны твои кондитерские кольца.

Следующие двадцать минут я запомню на всю жизнь. Черный внедорожник Глеба летел по питерским закоулкам, как боевая машина пехоты. На съезде с набережной нас действительно уже ждал припаркованный у обочины патрульный автомобиль с включенными сине-красными маячками. Увидев машину Громова, водитель патруля коротко крякнул сиреной, пристроился впереди нас, и под оглушительный вой спецсигналов мы буквально прорубили себе дорогу сквозь стоящий в пробке мост по разделительной полосе.

Я вжималась в сиденье, чувствуя, как адреналин крупной дрожью бьет по пальцам. Торт на заднем сиденье опасно шуршал коробкой на поворотах, но Глеб вел машину с пугающей, хирургической точностью. Он контролировал каждый занос, каждое движение руля, оставаясь абсолютно спокойным, словно мы ехали не на кастинг с полицией, а на мирную прогулку по парку.

Ровно в восемь часов пятьдесят четыре минуты внедорожник с визгом тормозов замер прямо у главного входа в зеркальную высотку «Шоко-Латте». Патрульная машина, сделав прощальный взмах маяками, растворилась в дожде.

— Приехали, Леонова. Восемь пятьдесят четыре. У тебя шесть минут, — Глеб заглушил мотор и повернулся ко мне.

— Спасибо… — прошептала я, чувствуя, как у меня мелко дрожат губы. — Вы… вы просто невероятный, Глеб Юрьевич.

— Рано радоваться. Сапог твой где? — майор выразительно посмотрел на мою правую ногу.

О Боги. Я совсем забыла. Каблука-то нет.

— Я… я доковыляю. Как-нибудь на носочках, — я потянула за ручку двери, но Глеб опередил меня.

Он вышел из машины, открыл заднюю дверь, подхватил мою огромную термо-коробку и, захлопнув салон, обошел внедорожник. Прежде чем я успела сообразить, что происходит, пассажирская дверь распахнулась, и Громов бесцеремонно выудил меня из салона, снова перехватив одной рукой под коленями.

— Вы с ума сошли?! — зашипела я, когда мы двинулись к стеклянным дверям офиса. — Нас же увидят! Там камеры! Там ресепшен!

— Леонова, заткнись, а? — устало попросил майор, уверенно толкая плечом тяжелую стеклянную дверь. — Я обещал Огневу доставить тебя в целости. Доставка кондитера на шпильках в аварийном состоянии входит в комплект.

Мы влетели в роскошный холл. Та самая высокомерная девушка-секретарь с безупречным каре, увидев нашу процессию, медленно поднялась со своего кресла. Ее глаза округлились до размеров кофейных блюдец. Перед ней предстала эпическая картина: суровый, безумно сексуальный мужчина в куртке МЧС при полном параде несет на руках растрепанную девушку в черничном костюме, которая одной рукой намертво вцепляется в его шею, а во второй держит гигантский белый короб.

— Девушка, лифт вызовите. Быстро, — скомандовал Глеб таким тоном, что секретарь, растеряв всю свою спесь, судорожно ткнула пальцем в кнопку вызова, даже не спросив про служебный дебаркадер.

Лифт долетел до четырнадцатого этажа за три секунды. Когда двери раздвинулись, мы оказались прямо перед кабинетом. Часы на стене показывали ровно восемь часов пятьдесят девять минут.

Глеб наконец аккуратно опустил меня на ковровую дорожку, бережно передав мне в руки коробку с тортом. Я кое-как сбалансировала на левой ноге, придерживаясь спиной за стену.

— Ну всё, утка. Твой выход, — Глеб сделал шаг назад, поправляя воротник куртки. Его серые глаза смотрели на меня с какой-то странной, едва уловимой теплотой. — Иди и порви своего генералисимуса. А я подожду тебя внизу. Нам еще твои чемоданы с консьержем делить.

Я посмотрела на него, чувствуя, как внутри закипает бешеная, ничем не прошибаемая уверенность в собственной победе. С таким тылом за спиной проиграть было просто невозможно.

— Есть, товарищ майор, — улыбнулась я, поглубже вдохнула ванильный воздух и, толкнув тяжелую дубовую дверь, шагнула в кабинет Аристархова прямо на одной шпильке.

Глава 8. Сладкий триумф и горький кофе

В кабинет Аркадия Николаевича Аристархова я влетела ровно в девять ноль-ноль — секунда в секунду. Моё появление вряд ли напоминало триумфальное дефиле топ-модели. Скорее, это был выход раненого, но не сломленного бойца кулинарного фронта. Я прыгала на одной левой ноге, судорожно прижимая к груди гигантскую термо-коробку, как самое дорогое сокровище нации, а правая нога болталась в воздухе, демонстрируя миру сиротливый обрубок итальянской шпильки.

За длинным столом из темного дуба уже сидела вчерашняя комиссия. Все пять человек в строгих, застегнутых на все пуговицы костюмах, с лицами судей верховного трибунала. Сам Аристархов сидел в центре. Его безупречный серый пиджак не имел ни единой складки, а холеные пальцы лениво вращали пустую фарфоровую чашку. При моем появлении он медленно перевел взгляд на настенные часы, затем на меня, и одна его бровь привычно поползла вверх.

— Тридцать слоев хрустящего безумия прибыли по расписанию, Аркадий Николаевич, — тяжело дыша, произнесла я и с глухим стуком опустила коробку прямо на полированную поверхность стола, бесцеремонно отодвинув в сторону чьи-то папки с отчетами.

— Насколько я вижу, Леонова, вы не только пунктуальны, но и… нетипично обуты, — сухо заметил Аристархов, окинув взглядом мой аварийный силуэт. — Что случилось с вашим вторым каблуком? Тоже пал жертвой МЧС?

— Жертвой питерского осеннего листа и законов гравитации, — отрезала я, упрямо вскинув подбородок. — Но торт не пострадал. Ни один миллиметр крема не сдвинулся с места. Могу я презентовать десерт?

Аристархов сделал легкий кивок ладонью — жест истинного императора кофейного бизнеса.

Я глубоко вздохнула, пытаясь унять дрожь в пальцах, и аккуратно потянула за замки термо-коробки. Пластиковый купол плавно поехал вверх, и по кабинету пятьсот два мгновенно, лавиной разлился умопомрачительный, густой и тягучий аромат. Запах настоящей, живой бурбонской ванили, домашнего топленого масла и карамельного шлейфа за секунду выветрил из помещения весь офисный дух дорогого парфюма и кондиционированного воздуха. Две женщины из комиссии синхронно потянули носами, а мужчина-технолог слева от директора даже подался вперед, поправляя очки.

Мой «Наполеон» выглядел основательно. Тринадцать тончайших, золотистых коржей, прослоенных белоснежным, шелковым кремом маскарпоне, образовали идеальный куб. Сверху торт был густо присыпан хрустящей слоеной крошкой и украшен тонкими нитями янтарной домашней карамели. Он буквально дышал теплом и уютом домашней выпечки, но при этом выглядел как десерт из мишленовского ресторана.

— Это… классика в авторском прочтении, — я сбалансировала на одной ноге, опершись рукой о край стола. — Никакого растительного жира. Только тридцать восемь процентов жирности сливок, натуральный сыр и тесто, которое я раскатывала вручную сегодня ночью. На итальянской духовке, между прочим. Ну, то есть, на духовке… одного хорошего человека.

— Хватит лирики, Леонова. Нам нужен вкус, а не история ваших ночных приключений, — холодно перебил Аристархов, хотя я заметила, как его взгляд на секунду задержался на безупречном срезе торта. — Коллеги, приступайте.

Секретарь, та самая, что со страхом в глазах провожала нас с Глебом у лифта, поспешно занесла в кабинет набор десертных тарелок и серебряных вилок. Технолог аккуратно, словно сапер на минном поле, отрезал первый кусочек. Нож прошел сквозь тридцать слоев с тихим, потрясающим хрустом, от которого у меня внутри все сжалось в тугой узел.

Пять человек взяли вилки. Пять кусочков одновременно отправились в рот. В кабинете воцарилась гробовая, звенящая тишина. Я замерла, намертво вцепившись пальцами в край дубового стола. На правой ноге уже сводило мышцы от напряжения, но я не замечала боли.

Прошла минута. Две. Женщина-маркетолог закрыла глаза, и на ее строгом лице появилось выражение глубокого, почти греховного блаженства. Технолог задумчиво прожевал, посмотрел на срез, снова на вилку и медленно покачал головой.

— Ну как? — не выдержала я, нарушая все правила делового этикета. — Сахар не перебит? Коржи не размякли?

— Текстура идеальная, — глухо произнес технолог, снимая очки и преданно глядя на Аристархова. — Аркадий Николаевич, это… это лучший крем маскарпоне, который я пробовал за последние десять лет. Слоеное тесто держит форму, не размокает от влаги, но при этом тает на языке. Это стопроцентный хит для нашей премиальной линейки.

Все повернулись к генеральному директору. Сфинкс кофейной империи медленно отломил вилкой крошечный кусочек от своей порции, отправил в рот и замер. Его лицо не выражало абсолютно ничего. Никаких эмоций. Робот. Чистокровный бизнес-робот. Он проглотил десерт, аккуратно промокнул губы белоснежной салфеткой и посмотрел на меня своим ледяным взглядом.

— Сколько времени вам нужно, Леонова, чтобы поставлять нам по пятьдесят таких тортов в день? — ровно спросил он.

У меня внутри словно взорвался салют. Пятьдесят тортов в день! Это же… это же гигантские объемы! Это контракт на миллионы!

— Мне… мне нужен цех, — мой голос на секунду предал меня, дав петуха, но я быстро взяла себя в руки. — И пара помощников на замес. Моё оборудование готово к транспортировке. Если мы подписываем договор сегодня, первая партия будет в ваших кофейнях через три дня.

— Отлично, — Аристархов поднялся со своего кресла, застегивая пуговицу пиджака. — Мой юрист подготовит типовой контракт к двенадцати часам. Аванс на аренду цеха и закупку сырья мы переведем в течение суток. Но учтите, Леонова: если сорвете сроки хотя бы раз — штрафы вас разорят. Вы готовы играть по-крупному?

— Вызов принят, Аркадий Николаевич, — я широко улыбнулась, чувствуя, как по венам растекается чистый, концентрированный триумф.

— И еще одно, — директор кофейной сети тонко, почти незаметно улыбнулся углами губ. — Купите себе новые сапоги. В нашей компании приветствуется твердость на ногах во всех смыслах этого слова. Свободны.

Из кабинета я практически вылетела. Ну, точнее, выпрыгнула на своей единственной шпильке, бережно неся пустую термо-коробку. Секретарша на ресепшене проводила меня взглядом, в котором теперь читалось дикое, неприкрытое уважение. Еще бы — девица на одной ноге зашла к шефу и вышла с контрактом века.

В лифте я наконец-то позволила себе победный танец — нелепо попрыгала на левой ноге, тихонько взвизгнув от восторга. Мы сделали это! Я сделала это!

Но стоило дверям лифта открыться на первом этаже, как мой победный пыл немного угас. В роскошном, залитом светом холле бизнес-центра, прямо у панорамного окна, сидел ОН.

Майор Глеб Громов.

Он успел где-то раздобыть огромный бумажный стакан с кофе и сейчас лениво листал что-то в своем телефоне. Его огромная фигура в темно-синей куртке МЧС выглядела среди этих гламурных менеджеров и бизнесменов в идеальных пальто как скала посреди песочницы. Несколько проходящих мимо девушек в узких юбках сворачивали шеи, откровенно разглядывая сурового спасателя, но майор не обращал на них ни малейшего внимания.

Увидев меня, хромающую, но сияющую как начищенный медный таз, Глеб медленно поднялся, выбросил пустой стакан в урну и засунул руки в карманы куртки.

— Ну что, утка? — рокочущим басом спросил он, подходя ближе. — Судя по твоей довольной физиономии, твой Наполеон всё-таки завоевал эту Москву? Ну или хотя бы этот офис?

— Мы победили, Глеб Юрьевич! — я не выдержала, подскочила к нему на своей одной ноге и, потеряв равновесие, практически упала на его широкую, надежную грудь.

Громов среагировал мгновенно — его огромные ладони перехватили меня за талию, удерживая на весу. От него снова пахло этим зубодробительным коктейлем из кедра, дождя и силы.

— Тише ты, шторм ходячий, — буркнул он, но я готова была поклясться, что его сердце под моей ладонью сделало пару лишних, быстрых ударов. — Опять сапоги ломать собралась? Контракт подписали?

— Контракт наш! — выдохнула я, глядя на него снизу вверх. Наши лица снова оказались слишком близко. Я видела, как потемнели его серые глаза, как его взгляд на долю секунды опустился к моим губам, а потом снова вернулся к глазам. — Они хотят пятьдесят тортов в день. Аванс завтра. Я… я официально успешный ресторатор-поставщик!

— Поздравляю, — тихо произнес Глеб. Его руки на моей талии сжались чуть сильнее, чем требовалось для простой поддержки, а потом он резко, словно вспомнив о чем-то, аккуратно поставил меня на пол. — Ну, раз ты теперь богатая и успешная, поехали забирать твои чемоданы. Консьерж там, небось, уже всю твою муку по карманам рассовал.

— Поехали, — согласилась я, чувствуя, как щеки снова предательски заливает румянец. — Только… Глеб Юрьевич?

— Что еще, Леонова?

— А можно… ну… до машины снова на ручках? А то у меня левая нога уже окончательно забастовала.

Майор МЧС тяжело, театрально вздохнул, закатил глаза к стеклянному потолку бизнес-центра, но спорить не стал. Он просто наклонился и в один прием подхватил меня на руки, прижимая к своей брезентовой куртке.

— Леонова, ты худшее, что случалось со мной за всю историю моей службы, — проворчал он, шагая к выходу под завистливые вздохи секретарши.

— Я знаю, майор, — весело шепнула я ему на ухо, покрепче обнимая его за шею. — Я знаю. Это только начало.