Комментарии, 149 отзывов

казалось бы, банальный сюжет: дети упрашивают отца поехать всей большой семьей на маяк. но совершенно неясен финал, стоит тебе начать читать роман.

уже на первой главе наталкиваешься на гнев. джейс, сын мистера рэмзи, услышав, как отец коротко отказался пойти на маяк, захотел его убить:

"окажись под рукой топор, кочерга или другое оружие, каким бы можно пробить отцовскую грудь, джеймс бы его прикончил на месте".

совершенно ясно, что такое чувство гнева и даже желание убить отца не могло появиться лишь из одного его отказа, вероятно, что-то между ними случалось и ранее, что в конце-концов вылилось в осознанно принимаемое желание убить отца. но что? что за психологическая травма у джеймса? как же все-таки актуален и по сию пору конфликт отцов и детей, и как многогранно его можно раскрыть!

для вулф главное не хронологическая последовательность действий и даже не сами события, а люди, точнее, их чувства и мысли. потому это тот самый прекрасный модернистский текст, в который нужно вчитываться, а не пробежаться глазами - так можно упустить всё.

но важнее все-таки дом. он пуст.

"увидела гостиную, увидела кресла, — жуткое зрелище. их потроха валяются по всему полу; верно Эндрю на днях выразился; ну а какой смысл, спрашивала она себя, покупать хорошие кресла, чтоб они тут гнили зимой, когда дом бросают на попечение местной старухи и он буквально насквозь промокает?"

дом пустует. в нем никто не живет. а дальше была война. кому есть дело до какого-то дома, пустынного и холодного?

в том, как изображает войну вулф, то есть никак ее не изображает, есть воистину что-то устрашающее. описывая пейзаж, она в скобках, как бы между прочим, сообщает о том, что на войне погиб один из сыновей мистера рэмзи. даже после смерти стольких людей природа осталась безмятежна и спокойна. будто бы ничего и не было.

коротко описывается смерть одной из героинь. ее возлюбленный "просто распростер руки. они остались пустыми".

как коротко и без пафоса описана нескончаемая утрата.

Этот роман, он о владении. Не то слово. Этот роман, он об одержимости. Совсем не то слово. «Владение» всё-таки было лучше. Без излишних эмоций.

Этот роман о том, как бывает в жизни. О том, как вроде бы чужой человек тобой завладел, поселился у тебя в голове и невозможно от него избавиться. Есть люди с таким талантом – завладевать чужими мыслями, влюблять, не давать покоя, цементировать какие-то даты, секунды, события, никчёмные фразы; талантом - когда ты вроде бы уже окончательно освободился от их власти - возвращаться к тебе, трогать тебя и заставлять таять. Они всплывают с обрывком какого-то давнишнего диалога, тянут за собой интонации, смех, какие-то места, где что-то происходило.

Это роман-размышление о таком человеке. О том, как он подчинял воздух вокруг; и мысли вокруг.

Как-то мне понравилась фраза в одном жж-блоге. Там было сказано, что самое удивительное в «Докторе Хаусе» - неправдоподобно живой интерес героев сериала к частной жизни другу друга.

Есть две подобные, и приятные надо сказать, иллюзии и в этом романе. Он объединяет всех тех, кто не может изгнать героиню из своего мозга, в нечто полуединое, неопределённо общее. Она когда-то, где-то встретилась им. С кем-то она жила и рожала детей, а кто-то увидел её из окна. И все они, вне зависимости от глубины знакомства и влюблённости, были одинаково сильно заражены. В реальности каждый из нас живёт отдельно, немного скрытно и носит в себе эту заразу тоже немного скрытно. Но по законам этого текста, по законам всех текстов Вирджинии Вулф, где мысли и память твоего соседа прозрачны, как собственные, а всё связано со всем, Катя и Стас, Маша, Пётр и, может быть, в каком-то смысле даже Андрей переставали бы быть только собой, но превращались бы в носителей этой общей заразы, вируса другого человека. Я же сказал, приятная иллюзия.

Есть книги, которые не воспринимаешь, как сюжет, изложенный словами, скорее как фон, как музыку, что появляется из дуновения ветра, капели, свиста. Может, это плач флейты, зурны, дудука...но никак не сложные виражи изощренного музыканта.

"На маяк" - это плетение кружев, работа паука, последствия эрозии души, но не традиционный роман, где борьба добра со злом должна завершиться перевесом одной из сторон. Здесь чудовищное равновесие, китайский дуализм, философия быта. Здесь нет черного и белого, лишь игра света на дрожжащих листьях.

Эгоистичный нюня-философ, что зябнет, клубочком свернувшись на пороге жизни, просыпаясь от похвалы до похвалы; застывшая янтарем строгая красота мадам Рамзи, что в своём стремлении быть лучшей, осыпает жесты, улыбки, добренькие поступки на каждого случайного прохожего, пока не становится, наконец, печальным деревом с голыми ветвями, что не даёт ни тени, ни покоя птичьим крыльям, ни пищи ни уму, ни желудку. Художница Лили Бриско, что отвоевывает простор для полотен у женской судьбы, старая дева, которая все не решается признать: выбор сделан, а мнется на краю пропасти, переступая с ноги на ногу.

Думаете, любовный треугольник? В качестве, возмутителя спокойствия здесь выступает маяк - как символ не столько перемен, сколько обновления себя, душевной линьки. Для каждого маяк - либо земля обетованная, либо геенна огненная. Ведь маяк, вполне по-фрейдистски, вызывает даже Эдипов комплекс, а кроме того желание жить, откладывать на завтра, надеяться и мучительно обретать себя.

Здесь нет героев и антигероев, кроме разве что стихии жизни, что однако промчалась мимо, оставив обиженное ощущение у рыцарей, которые нашли дракона убитым. Семья Рэмзи - заложники рутины, одновременно её властители и наблюдатели, личности, что состоялись лишь в мгновениях, но не познали цельности бытия.

Если честно, никак не могу успокоиться: настолько потрясена «психологической поэмой» Вирджинии Вулф – «На маяк». Не могла даже предположить, сколько же неожиданностей преподнесет это произведение.

Такая пронзительная грусть, неожиданно захватывает тебя, с каждой строчкой все глубже и глубже, связывает, даже заковывает своими личными воспоминаниями, так сильно щемит сердце и не может успокоиться от нахлынувших воспоминаний. И твоя собственная память, потревоженная, разбуженная гениальным «потоком сознания» Вулф заставляет тебя трепетать и вспоминать, вспоминать, вспоминать… До бесконечности.

«Тоска набухала». « Мы гибли, каждый одинок». «Сердце перестукнуло, оборвалось и заныло». « Ведь бывают же такие минуты, когда нет ни мыслей, ни чувств. Но когда нет ни мыслей, ни чувств – где ты тогда»? Это Вирджиния Вулф.

14 мая 1925 года Вирджиния Вулф записала в своем дневнике: «У меня окончательно сложилось желание заняться романом «На маяк». Он должен быть довольно коротким; в нем будет подробный портрет отца; и матери; и Сент-Ивза; и моего детства; и всего того, без чего нет моих романов – жизни, смерти и т.д. Однако в центре будет отец, сидящий в лодке, декламирующий. Мы гибнем, каждый сам по себе, а он в это время бьет умирающую макрель. Но я должна обуздать себя. Сначала нужно дать «Маяку» закипеть, добавляя по несколько фраз между чаем и обедом, пока он не забурлит. В нем все время должно слышаться море». В «Маяке» я бы хотела еще мельче раздробить чувства».

Моя теория бытия состоит в том, что реальное действо практически не существует – и время тоже не существует. И еще. Метод гладкости неправильный; ничего гладкого не бывает даже в мыслях

5 мая 1927 года. « Книга вышла. Мы продали 1690 экземпляров. Теперь книга на своих ногах». Два года творческих поисков, мучительных переживаний, самокопаний и усталость. И масса сомнений.

Да, такие книги, которые берут твою душу в плен, пишутся годами, пропуская их через свое сердце, писатель самоотверженно отдает часть себя, а умный, чуткий читатель принимает этот дар. Когда человек читает, его мозг напоминает пропеллер самолета, невидимый, быстрый и неосознанный, но такое состояние достигается весьма редко. А что еще делать комару, попавшему на острие травинки? Писать. Вулф.

"На маяк" - это классический английский роман (т.е. описывающий жизнь доброго семейства и близжайших друзей дома), сокращенный до невозможных размеров. Во времени: вместо судеб одного-трех поколений - два дня с промежутком в 10 лет; в пространстве: нет никаких материков, городов и дорог, только небольшой дом с садом на неизвестном (но обитаемом) острове, а чуть дальше от берега маяк. Персонажей у Вулф тоже не так много, даже и запутаться не в чем: миссис и мистер Рэмзи, их дети, Лили Бриско и еще три-четыре имени. И в целом размах, к счастью, не джойсовский - всего 200 страниц книжки карманного формата.

Но то, к чему нужно быть готовым и к чему сложнее всего привыкнуть, - Вулф не оставляет читателю ни толики старой английской прозы. Ни фразы, ни тона, ни шутки. Нет четких портретов, родословных, нет диалогов и слов повествователя, классической прозы - нет. Это роман-эмоция, роман-мысль, роман восприятия, роман с восприятием. Автор не рассказывает нам о чувствах миссис Рэмзи или Лили Бриско, да и сами герои ничего не говорят, они просто переживают, проживают это время, а читатель это со-чувствует. Он просто видит мир глазами персонажей, нет никаких объективных оценок, так же как нет посредника между читателем и героем (вот уж истинная смерть автора).

Ведь бывают же такие минуты, когда нет ни мыслей, ни чувств. Но когда нет ни мыслей, ни чувств - где ты тогда?

Эта фраза из третьей, заключительной части как нельзя лучше описывает все произведение. Для Вулф человек - это не статус, деньги, работа, это даже не его семья; человек - это его мировосприятие.

***

Я бы посоветовала прочитать "На маяк" хотя бы ради фантастических сравнений и неожиданно замеченных мелочах из жизни:

... и она не успевала за ними, как не успевает за разогнавшимся голосом растерянный карандаш ...

... снова глядя на урну с красными никнущими геранями, которые так часто оттеняли ход его мыслей и хранили их на листах, как попавшие под руку в угаре чтенья клочки бумаги хранят наши записи ...

... и тут в ее мыслях застряла колючка; и, распутав душевный колтун, она обнаружила - вот: одна женщина когда-то ее обвиняла ...

Хочется заметить, что перевод 89 года отличный. Не читала в оригинале, но по крайней мере могу сказать, что русский текст читается как великолепное художественное произведение, а не как подстрочник школьного сочинения (чем зачастую кажется современная зарубежная литература в переводе на русский).

Все преходяще: красота, жизнь, смерть, любовь, и от наших потуг зависит столь мало... что мы готовы еще и еще раз дать шанс еще чему-то, пусть в житейском, неглобальном смысле, повернуть оглобли судьбы, авось вынесет нелегкая!

Как от "Миссис Делоуэй" я пребывала в недоумении, пытаясь ухватиться хоть за что-нибудь, так здесь было просто приятно читать, следуя за каждым шагом героев, движениями души и мыслей. Вроде бы ни о чем и обо всем. Здесь нет какой-то главенствующей мысли, они приходят и уходят, глаз останавливается на них, чтоб подумать и переварить, и все ж это правда, все то, о чем думается, что наблюдается, чем возмущаются или радуются все обитатели, проходящие чередой перед нами.

А еще в чем-то "на маяк!" звучит, как "в Москву, в Москву!", лелея за этим призывом - что? попытку что-то изменить? или хотя бы увидеть, что за ней стоит...

Моя главная претензия к Вирджинии Вулф - невнятные концовки. В этом романе особенно. Осталось стойкое ощущение незаконченности, словно из книги кто-то вырвал последнюю страницу. И снова в центре повествования - Женщина. И снова у нее рой мыслей и целый ворох вопросов. Гениальный муж, который не способен решать проблемы, стоящие за рамками философии, а потому все они сваливаются на ее плечи. Дети, к каждому из которых необходимо подбирать свой ключик. Гости, которые - упаси Бог! - заскучают. Книга делится на три части. Переход от первой ко второй крайне неожиданный, не вытекающий из предыдущих событий. Третья часть предсказуема и оставляет немного горькое чувство. Наверное, так и было задумано.

«Надо писать из самых глубин чувств» В. Вульф. «Дневник писательницы»)

«Моя книга треплет меня, словно старый флаг. … я пишу быстро и свободно, как еще никогда в жизни не писала; гораздо быстрее — раз в двадцать — любого прежнего романа. Думаю, это доказывает, что я на правильном пути; и все, что созрело в моей душе, выйдет наружу»,

-- так написала в своем дневнике Вирджиния Вульф о будущем романе, посвященном памяти родителей.

По замыслу писательницы «он [роман] должен быть довольно коротким; в нем будет подробный портрет отца; и матери; и Сент-Ивза; и моего детства; и всего того, без чего нет моих романов — жизни, смерти и т.д. Однако в центре будет отец, сидящий в лодке, декламирующий».

Надо сказать, что, несмотря на казалось бы беззаботное и безоблачное детство, Вирджинию (как, впрочем, и других членов ее семьи) связывали довольно-таки сложные и вовсе не безоблачные, как это может показаться на первый взгляд, отношения с отцом. В семье Лесли Стивен (так звали отца Вирджинии) был тираничным и эгоистичным. Мать же, урожденная Джулия Дакворт, напротив, была покладистой и чуткой. После ее смерти отец впал в глубокую депрессию, и это состояние не могло не отразиться на его взаимотношениях с детьми.

«Сентментальный», -- такую характеристику получил роман «На маяк» от некоторых литературных критиков – современников Вирджинии Вульф. И хотя это слово применительно к собственному творчеству претило ей («слово «сентиментальный» мне поперек горла», -- писала она), писательница все же соглашалась:

«Но тема-то как раз сентиментальная; отец, мать и ребенок в саду; смерть; поездка на маяк. Однако не исключено, едва я примусь за нее, как обогащу ее во всех смыслах; она станет гуще; у нее появятся ветки — корни, — о которых мне пока неизвестно. Наверняка все персонажи перекипят в моем вареве; детство; и еще то безличное, к чему меня подталкивают мои друзья, полет времени и соответственно нарушение единства в предварительном плане».

СПОЙЛЕРЫ… СПОЙЛЕРЫ… СПОЙЛЕРЫ… СПОЙЛЕРЫ… СПОЙЛЕРЫ…

* * * Вечная, как само мироздание, тема: мужчина и женщина, любовь и брак, муж и жена, родители и дети. Властность и покорность, мужской эгоизм и женская чуткость, стремление понять этот мир разумом и постичь его чувством…

Миссис Рэмзи. Кажется, Само Женское Совершенство воплотилось в образе этой женщины! Любящая и кроткая жена мистера Рэмзи, мать восьмерых детей, вдохновительница и покровительница начинающих ученых, гений домашнего очага, благотворительница бедным и при всем при этом умудрившаяся каким-то чудом сохранить дивную красоту в свои пятьдесят лет! Образ несколько идеализированный: такими, наверное, были (или старались казаться) женщины викторианской эпохи. И вместе с тем правдоподобный: такие женщины встречаются и сейчас, и будут всегда! Правда, их становится все меньше и меньше…

Мистер Рэмзи. Властный, тираничный, эгоцентричный, всецело поглощенный своими научными теориями (ведь он ученый-философ!) и собственной персоной и вместе с тем немного комичный в глазах окружающих и даже вызывающий жалость не только у женских персонажей романа, но и (осмелюсь утверждать!) у женщин-читательниц. Ведь он, что ни говори, при всем своем незаурядном уме и независимости суждений нуждается как, может быть, никто другой в моральной поддержке и энергетической подпитке. И находит все это главным образом у женщин: у жены, которая не только ощущает все перепады его настроений, но может даже предусмотреть их; у Минты Дойл, которая (правда нисколько не заботясь о том, а благодаря исключительно своему женскому чутью) приводит мистера Рэмзи в веселое и рыцарское состояние духа своей молодостью, красотой, беззаботностью, милой наивностью и очаровательной глуповатостью (напускной, однако)! И даже у эмансипированной Лили Бриско, несмотря на все ее нежелание быть объектом душевных излияний мистера Рэмзи, сжимается сердце и возникает желание утешить его! И тем не менее мистер Рэмзи вызывает восхищение! Восхищение своим независимым и острым умом, высоким интеллектом, оригинальностью и смелостью суждений, а главное – какой-то основательностью, внутренней силой и обаянием, которые исходят от него и которых так не хватает окружающим его людям! Может быть именно поэтому ему и прощается все: и резкость, зачастую переходящая в грубость, и раздражительность, и нетерпимость по отношению к другим, и эгоизм?

* * * Загородный дом на берегу моря. Теплый сентябрьский вечер. Миссис Рэмзи сидит у окна и читает сыну сказку о золотой рыбке… Как будто сама Праматерь сошла с небес и воплотилась в образе этой женщины! Правда, читает машинально (хоть и с выражением), а мысли ее о другом: о муже, о детях, о доме, о бедняках, о починке крыши, о посадке цветов, о предстоящем ужине, о смысле жизни… Она, между прочим, не меньший философ, чем муж, и, постигая мир чувством, в своей философии продвинулась может быть даже больше, чем он… И пока она читает книжку своему малышу, мысли ее текут плавным потоком… (Надо сказать, что почти весь текст романа и состоит из потоков мыслей его персонажей.) Иногда, к ее досаде, они прерываются внезапным вторжением в спокойное их течение мужа, мистера Рэмзи: то это какая-нибудь бессмысленная для окружающих реплика или же цитата, то резкое слово, обращенное к ней или детям… Подойдет, разрушит идиллию и – снова углубляется в свои проблемы! Но через некоторое время взгляд его опять останавливается на жене и сыне, теперь уже ища у них поддержки и одобрения своим мыслям, себе, своему Я и… прощения за причиненную резкость… Но вот миссис Рэмзи остается, наконец одна (временная передышка перед ужином, на который приглашены гости). Теперь уже ничто и никто не мешает предаваться размышлениям (правда, руки ее в это время все равно заняты: она вяжет чулочки для сынишки смотрителя маяка). И вдруг, неожиданно для самой себя, восклицает: «На все воля Божья!» (хотя в Бога она не верит). Как будто предчувствует приближение катастрофы…

* * * И в самом деле: на все воля Божья! Или злая воля! Пройдет совсем немного времени, и миссис Рэмзи внезапно умрет. И мистер Рэмзи обхватит свою голову руками: неутешный вдовец с восемью детьми! А потом умрет в родах и старшая дочь мистера Рэмзи, красавица Пру… А потом на войне погибнет (мгновенно, подорвавшись на мине) старший сын Эндрю, на которого отец возлагал такие большие надежды… И дом придет в уныние и запустение – никто уже из семьи Рэмзи не приедет сюда на лето. И только одинокий философ (возможно это мистер Рэмзи, хозяин этого дома, несчастный вдовец и отец) будет прохаживаться по берегу моря, обращая непонимающий взор к волнам и вопрошая: почему? за что? А ветер будет гулять и гулять по опустевшим комнатам полуразрушенного дома, будет бессовестно заглядывать в самые укромные уголки… И порвет, разозлившись, зеленую шаль миссис Рэмзи, оставленную и забытую своей хозяйкой… И потреплет страницы книг, хранящих, быть может, вековую премудрость, но равнодушных к бедам этой семьи и не дающих ответа на вопрос: «почему?, за что?»

* * * Понадобятся годы, прежде чем дом начнет потихоньку оживать, оправляться от горя, постигшего его хозяев. И вновь наполняться людьми. Приедет Лили Бриско, художница, приедут сын и дочь четы Рэмзи, приедет сам их отец… Не будет только хозяйки дома, преданной жены и любящей матери. Но в память о ней мистер Рэмзи организует такую когда-то желанную для детей поездку на маяк…

* * * Не все так однозначно и упрощенно в романе, как представлено в моей рецензии. Несмотря на почти отсутствие сюжета, роман достаточно сложный и читать его совсем непросто. Каждый, в силу своей индивидуальности, может проинтерпретировать текст по-своему.

«На маяк» -- это роман-импрессия, роман-размышление: о текучести и об изменчивости всего в этом мире, о бессмысленности человеческого существования… Правда, последнее ставится под вопрос: Смысл все же, наверное, есть: жизнь, проведенная хотя бы в поисках смысла. Для миссис Рэмзи это -- создание семейного очага и помощь бедным, для мистера Рэмзи -- выработка собственной философской теории, для Лили Бриско – стремление выявить и запечатлеть на холсте то сущее, изначальное, что кроется за внешней изменчивостью вещей. Может быть поэтому так отчетливо вдруг увидела художница сюжет для своей картины: женщина, сидящая у окна и вяжущая чулочки для сынишки смотрителя?

* * * Из «Дневника писательницы»: Среда, 28 ноября 1928 года День рождения папы. Сегодня ему было бы девяносто шесть лет, да, девяносто шесть лет; ему могло бы быть девяносто шесть лет, как другим людям, но, Бог милостив, этого не случилось. Его жизнь полностью поглотила бы мою. И что тогда было бы? Я не писала бы, у меня не было бы книг — невероятно. Я привыкла каждый день думать о нем и о маме; но когда я писала «На маяк», то как-то усмирила свои мысли. С тех пор он приходит ко мне время от времени, но по-другому. (Я верю, что это правда — что я была болезненно захвачена ими обоими и мне было необходимо написать о них.) Теперь он приходит ко мне как ровесник. Надо будет почитать ему что-нибудь. Интересно, услышу ли я опять его голос, почую ли его сердцем?

Все хотят поехать на маяк, а в ожидании поездки просто живут - двигаются куда-то, что-то делают и думают, думают, думают. Голова вообще не может не думать, а мысли сменяют друг друга одна за другой и, бывает, что не знаешь, как из начальной темы возможно было прийти к тому, что возникло сейчас. И над этим тоже думаешь. Так и здесь - на бумаге образы и мысли, возникающие у персонажей романа, их перетекание, их возникновение, причины их появления.

Люблю, когда пишут красиво. Люблю, когда прибегают к сравнениям, живописным определениям, изысканным метафорам, подробным описаниям. Особенно, если это делается мастерски, в своем стиле, не шаблонно. Умело используемые литературные приемы очень украшают текст. Вирджиния Вулф это умеет. Так, как умеет только она. И, конечно, стилистика - блестяще.

И все же это произведение мне показалось несколько нудноватым. Всё происходит вокруг фигуры миссис Рэмзи - женщины незаурядной и какой-то нереальной. И персонажи раскрываются не в поступках, а в мыслях - так мы узнаём их характеры, взгляды, отношения к тем или иным людям. Это интересно. Но постоянный поток мыслей и образов всё-таки утомляет. Хотя некоторые моменты были понятны и близки. Например, очень тонко показаны те самые сомнения, неуверенность, которые частенько овладевают творческих людей, когда они стоят перед чистым холстом или склоняются над пустым листом бумаги. И это вечное сравнения своих работ с чужими: как правило, своё не нравится, поэтому вызывает удивление, когда кто-то хвалит полученный результат.

Мне показалось, что особой ниточкой через весь роман проходит роль женщины, её судьба, её возможности. И какая-то незавидная выходит участь - быть при муже, при семье, служить, соглашаться. Как клетка. Женщине многое не дано, т. к. она - женщина. Вроде история знает множество выдающихся женщин, но это воспринимается как исключение. Стереотипы - это трудно поддающаяся изменениям субстанция.

"На маяк" - блестящий образец женской литературы. Это роман красив настолько, насколько возможно разукрасить описание повседневности. Но эта череда эпизодов, пусть и облеченная в изящную словесную оправу, делает эту книгу Верджинии Вулф слишком монотонной и скучноватой. И очень странный и сложный набор ощущений и чувств остался после того, как была прочитана последняя страница.

Что ты есть? Что у тебя на уме?

Витиеватые словесные маяки Вирджинии Вулф не сразу замаячили передо мной, читателем без филологического образования). Когда-то я читал её критично-лаконичные слова в предисловии к одной из любимых моих книг - «Грозовой перевал», они и стали приманкой. Впоследствии, начало знакомству положила странная андрогинная фантазия «Орландо», оставшаяся совершенно непонятой, будто собранное из мыслей множества авторов одно стихотворение положенное в прозу.

«На маяк» - укрытая разросшейся травой человеческих представлений о вещах, плутающая в заколдованной автором фантазии тропа, которая не ведет к какому-либо выходу. «Маяк» - царство выпущенных из человека эмоций и иллюзий. Трудно ощутить близость к ней, слишком уж мало чеканной расчерченности в этой замкнутой книге, нет плохого и хорошего, нет красоты в традиционном понимании этого слова, есть ее растворенное во впечатлениях, в «смысловом импрессионизме» сиюминутное мгновение. Нечто похожее я чувствовал, читая «Мадонну в черном», там тоже вещь была связана не с предметом, а с его человеческим представлением. Но то было в счет восточного подхода, что же проступает в Вирджинии Вулф я пока не понял, не настолько начитан.. Она не похожа на остальных и это притягивает.

И вроде путеводной нитью служит сюжет, но кто скажет, ради чего они есть - его участники, они тоже завязли в тянущемся как мед повествовании. Зачастую за вязью ветвящихся и ветвящихся ощущений чувствуешь, что потерялся в этом, конечно же, выдуманном мире. И странная похвала - нередко приходится признаваться, что читая становится непонятна причина существования закономерного мира за гранью тебя, развернувшегося вокруг, расставленного на полках вех и ясных действий… Кажется, что она создана для самоопределения. Для чтения зажмурившись, для чтения без точек над i. Если человек есть то, что он думает, тогда это не книга, а просто мечта интроверта)

Я часто думаю о музыкальных соответствиях литературы. Для Вулф звучания, да простят меня Стивен Долдри и Филипп Гласс, совершенно не нахожу.