Цитаты из книги «На маяк», страница 6

«Значит, вот он какой – маяк?»

Мистер Рэмзи, спотыкаясь на ходу одним тёмным утром, распростёр руки, но, так как миссис Рэмзи вдруг умерла прошлой ночью, он просто распростёр руки. Они остались пустыми.

То, что передается по наследству, всегда легко отнять.

В чем смысл жизни? Вот и все. Вопрос простой; вопрос, который все больше тебя одолевает с годами. А великое откровение не приходит. Великое откровение, наверное, и не может прийти. Оно вместо себя высылает маленькие вседневные чудеса, озаренья, вспышки спичек во тьме;

Надо именно то ухватить, что от тебя ускользает. Ускользает, пока думаешь про миссис Рэмзи; ускользает, когда думаешь о картине. Вертятся фразы. Виденья. Красивые фразы. А ухватить надо – вот: само это трепетание нервов; и то, что еще не застыло в форме и непредставимо пока, – передать.

– Какие чудные ботинки! – выпалила она. И устыдилась. Хвалить ботинки, когда тебя призывают целить душу! Когда тебе показали кровоточащие руки, истерзанное сердце и молят о жалости – вдруг прочирикать жизнерадостно: ах, да какие же чудные ботинки! – за это она заслужила (и уже ожидала – в виде раскатов гнева) совершенного уничтожения.

Ему бы хотелось заставить Эндрю приналечь на занятия. Если нет - прости-прощай поощрительная стипендия. "А-а, эти стипендии!" - сказала она. Мистер Рэмзи считал, что глупо так говорить о серьезных вещах, о стипендии. Он бы очень гордился Эндрю, если бы тот добился стипендии, - сказал он. А она в точности так же будет гордиться, если он ее не добьется, - отвечала она. Тут они вечно не соглашались, но это не имело значения. Ей нравилось его отношение ко всяким стипендиям, ему нравилось, что она так гордится Эндрю, что бы Эндрю ни вытворял.

- И все же, - сказала Лили. - Подумайте о его работе!

Когда сама она "думала о его работе", всегда она ясно видела перед собой большой кухонный стол. Это все Эндрю. Она его спросила, про что пишет книги отец. "Субъект и объект и природа реального", - сказал Эндрю. И на ее: "О, господи, да как же это понять?" - "Вообразите кухонный стол, - сказал он, - когда вас нет на кухне".

И вот всегда, когда думала о работе мистера Рэмзи, она воображала кухонный струганый стол. Сейчас он пристроился в развилке грушевого дерева, потому что они вошли уже в сад. И болезненным усилием воли она себя заставила сосредоточиться не на серебристо-шишковатой коре, не на рыбках-листочках, но на фантоме кухонного стола, дощатого, струганого, в глазках и прожилках стола, из тех, что словно кичатся своей прямотой и твердостью, который, дрыгнув всеми своими четырьмя, в$одворился в развилке грушевого дерева. Разумеется, если ты целыми днями созерцаешь угловатые сущности и промениваешь дивные вечера, оправленные фламинговым пушком облаков, серебром и синью, на белый сосновый стол о четырех ножках (чем и заняты изощреннейшие умы), тебя уже, разумеется, нельзя мерить обычной

меркой.

И они побрели по саду привычным маршрутом, мимо теннисного корта, куртины, к тому проему в густой изгороди <...> в который синие воды бухты глянули синей, чем всегда.

Их что-то тянуло сюда каждый вечер. Будто вода пускала вплавь мысли, застоявшиеся на суше, вплавь под парусами, и давала просто физическое облегчение. Сперва всю бухту разом схлестывала синь, и сердце ширилось, тело плавилось, чтобы уже через миг оторопеть и застыть от колющей черноты взъерошенных волн. А за черной большой скалою чуть не каждый вечер, через неравные промежутки, так что ждешь его - не дождешься, и всегда наконец ему радуешься, белый взлетал фонтан, и пока его ждешь, видишь, как волна за волной тихо затягивают бледную излучину побережья перламутровой паволокой.

н сдался; он дрогнул. Вся его суетность, вся уверенность в собственном

великолепии, когда, как стрела, как сокол стремясь во главе своей рати, он

несся долиной смерти - погибла, рассеялась. Под ярый снарядов вой, смело

кидаясь в бой, он несся долиной смерти, над краем беды и вот расстроил

ряды - Лили Бриско и Уильяма Бэнкса. Он дрогнул; он сдался.

Ни за что, ни за что сейчас нельзя было с ним заговаривать, потому что

по некоторым неопровержимым признакам, по тому, как он отводил глаза, как

весь съежился, сжался, будто прятался, чтоб ему не мешали вновь обрести

равновесие, она поняла, что он разобижен и оскорблен. Она гладила Джеймса

по голове; перенеся на него свое отношение к мужу, следя за маневрами

желтого карандаша по белой манишке господина из каталога, она думала, как

было бы дивно, если б он стал великим художником; почему бы нет? У него

такой прекрасный лоб. Затем, подняв глаза на опять проходящего мимо мужа,

она с облегчением убедилась, что беда миновала; победила прирученность;

вновь завела свой баюкающий напев привычка; а потому, когда на повороте он

намеренно остановился возле окна и шутливо нагнулся - пощекотать голую

ногу Джеймса каким-то там прутиком, она ему попеняла, что спугнул "бедного

юношу Чарльза Тэнсли". Тэнсли надо писать диссертацию, - сказал он.