Читать книгу: «Бурбоны. Игры престола»

© Сенча В. Н., 2025

© Ждановская О. И., художник, 2025

© ООО «Издательство Родина», 2025

* * *

Введение. Ощущение Парижа

Вечных запахов Парижа

Только два. Они все те же:

Запах жареных каштанов

И фиалок запах свежий.

Дон Аминадо

…Если вам скажут, что на парижских бульварах, где бы вы ни побывали, всюду запах фиалок и жареных каштанов (именно в этом уверял нас Дон Аминадо), не торопитесь спорить. Ведь вступить в словесную перепалку с французом, подвергнув сомнению прелесть его столицы, – всё равно что раздразнить тигра в зоопарке, проскользнув к нему сквозь металлические прутья. Парижане обожают свой город. И понять их можно: Париж и вправду красив, особенно в центральной его части. Здесь много улочек, по которым, вдыхая «каштановый воздух» любимых проспектов, прохаживались Бомарше и Бальзак, Дюма и Гюго. Да и корсиканец Бонапарт был не прочь прогуляться по шальным парижским улочкам (особенно в дни своей лейтенантской молодости), пьяным от революционного угара. К слову, однажды его, приняв за «дворянского сынка», едва не изрубили тесаком при свете дня прямо в центре города.

И вот мы незаметно подошли к главному – к тому самому, о чём в дальнейшем и пойдёт речь. А говорить будем о Франции времён последних Людовиков и Революции, явившейся сокрушительным историческим кульбитом от Монархии к Республике. Что было дальше – тоже известно: Директория, Консулат, Империя Наполеона Бонапарта, Реставрация Бурбонов, «Сто дней», вновь Монархия… Вторая Республика… Вторая Империя… Круговерть! Некое историческое сумасшествие, обошедшееся французскому народу огромными невзгодами и неисчислимыми жертвами.

А потому, шагая по улицам и площадям современного Парижа с думами о тех трагических событиях, у меня перед глазами всё чаще мелькает другой Париж – революционный: с вооружёнными толпами, лозунгами о Свободе, Равенстве и Братстве, разрушенной Бастилией и конечно же – обагрённой кровью Площадью Революции с выставленной там «госпожой Гильотиной», работавшей в те годы с частотой ткацкого станка. Размышления обо всём этом приводят к тому, что я ощущаю себя идущим по огромному полю жаркого ристалища, разыгравшегося здесь два с лишним столетия назад.

Хотя, если копнуть глубже, вся история Парижа окутана дымом полыхающих костров и фимиамом мистики, исходящим от пропитанной кровью земли. И в этом нет ничего удивительного, ведь город начинается… с Гревской площади. Да-да, той самой, которая пять столетий (с 1310 по 1830 г.) служила местом казней. Впрочем, многие называют центром, положившим начало Парижу, крупный остров на Сене с кратким названием: Сите́. Однако остров – он остров и есть. Другое дело – побережье.

Когда-то здесь, на правом берегу Сены, стояли виселицы и так называемый позорный столб, пугая своей ужасающей данью местных обывателей. Правда, отнюдь не чинуш, равнодушно поглядывавших на виселицы из окон городской мэрии, располагавшейся тут же, буквально в двух шагах; скорее – наоборот: зрелище их вдохновляло. Ведь здесь не только вешали, но и отрубали головы, четвертовали, а то и сжигали заживо. Сколько предсмертных криков слышали эти песчаные берега ¹; сколько крови было пролито…

В июне 1574 года на Гревской площади был казнён Габриэль де Лорж, граф де Монтгомери, убийца короля Генриха II. Во время рыцарского турнира обломок копья Габриэля случайно впился королю в лицо, войдя в правый глаз и выйдя из уха. Но произошло это за пятнадцать лет до казни, когда Монтгомери предали смерти за измену. Возможно, простили бы и это (граф был очень знатен), но вдова умершего короля Екатерина Медичи сделала всё, чтобы ненавистный враг оказался на плахе.

1589-й. Перед палачом очередной убийца короля (на сей раз – Генриха III) некто Жак Клеман, двадцатидвухлетний монах, зарезавший Генриха кухонным ножом. Убийцу быстро прикончили, но ярость всех была так велика, что, притащив на площадь мёртвое тело монаха, его подвергли публичному четвертованию.

1610-й. На плахе Гревской площади Франсуа Равальяк, школьный учитель из Ангулема, ставший религиозным фанатиком. 14 мая, вскочив на подножку королевской кареты на узенькой парижской улице Рю-де-ля-Ферронри (Rue de la Ferronnerie), он нанёс два удара кинжалом в грудь королю – Генриху IV, убив того на месте. Никакие пытки не заставили Равальяка назвать сообщников. По делам оказалась и казнь: цареубийцу четвертовали с помощью лошадей. По воспоминаниям очевидцев, людская толпа не дала палачу завершить начатое: набросившись на жертву, горожане разорвали тело Равальяка на части…

Бедные французские монархи, занимавшие Трон под именем Генриха!

Но страдали и Людовики – например, Людовик XV, на которого в январе 1757 года у дворца в Трианоне с перочинным ножом набросился некто Робер-Франсуа Дамьен. К счастью, рана в боку для Людовика оказалась не смертельной. Тем не менее Дамьен был четвертован. Мучения приговорённого к смерти продолжались целых четыре часа, однако лошади так и не смогли разорвать тело жертвы. Палач Сансон был вынужден прибегнуть к хитрости, раздробив его суставы…

Гревская площадь видела не только цареубийц. Здесь издревле сжигали еретиков и ведьм. Само собой – умерщвляли всякого рода разбойников, убийц и грабителей. 28 ноября 1721 года здесь колесовали парижского разбойника Луи-Доминика Картуша. В течение четырёх дней после казни по решению властей (взиравших на происходящее всё оттуда же – из окон мэрии) к изуродованному телу подходили любопытные, преждевременно заплатив несколько су.

В мае 1766 году на эшафоте у реки отрубят голову графу де Лалли – французскому генералу времён Семилетней войны. Будучи главнокомандующим во Французской Индии, он сдал гарнизон англичанам. Позже, оказавшись в Париже, был посажен в Бастилию. Суд обвинил его в измене и осудил на казнь…

Именно здесь, на Гревской площади, 25 апреля 1792 года впервые в качестве орудия казни была использована гильотина. Казнили некоего уличного воришку Пеллетье. Толпа, наблюдавшая за происходящим на эшафоте, была разочарована: никаких тебе стонов и криков. Тук – и голова жертвы упала в корзину. Скукотища!

А потом прибрежную сцену кровавых зрелищ переместили в центр столицы – на Площадь Революции, ещё недавно называвшейся Площадью Людовика XV. В том же здании мэрии 27 июля 1794 года (9 термидора II года по республиканскому календарю) будет арестован «зловеще угрюмый и крайне желчный» Робеспьер, «чихнувший в мешок» уже на следующий день.

Однако мы не сказали ещё об одном: а где, собственно, выносились смертные приговоры? Да всё тут же, на реке: во Дворце правосудия на острове Сите. Именно здесь когда-то находилась Большая палата парламента, где Людовик XIV в высоких сапогах и с хлыстом в руке произнёс свою знаменитую фразу: «L’État c’est moi». В годы Революции в этих стенах будет заседать Революционный трибунал. В зале Свободы судили Марию Антуанетту и жирондистов; а в зале Равенства предстали перед судом глашатай Революции Дантон, убийца Марата Шарлотта Корде и неугомонный г-н Эбер…

Те, кто считают, что Париж начинался с острова Сите, ссылаются на его название (в переводе с французского «сите» – «городок», «поселение»). Мол, отсюда-то всё и пошло. И в этом, безусловно, есть толика здравого смысла: город, окружённый глубокой рекой, для любого врага всегда неприступная крепость. Вот и королевская резиденция, начиная от праотца французских монархов Гуго Капета ², а также первых Генрихов и Людовиков, несколько веков располагалась именно здесь, на острове.

* * *

С годами Париж разрастался, превращаясь в большой, красивый город. В XIV веке король Карл V перенёс свою резиденцию на правый берег Сены – в старую крепость Лувр. Правда, последующие монархи над смелым шагом Карла только посмеивались, предпочитая жить в замках Луары. И так продолжалось до 1528 года, когда Франциск I Валуа, возвратившись из испанского плена, сделал Лувр своей главной резиденцией, превратив цитадель в великолепный королевский дворец. Дело отца продолжил его сын, Генрих II. После трагической гибели последнего на рыцарском турнире (1559 г.) его вдова, Екатерина Медичи, надумала строительство рядом с Лувром нового дворца Тюильри. Генрих IV, ставший королём в 1589 году, принялся за реализацию «Большого проекта», в который, помимо капитального ремонта, входил план по соединению Лувра и Тюильри. И это было блестяще осуществлено: дворцы соединились благодаря так называемой Большой галерее, создав единый дворцовый комплекс.

Когда Людовик XIV «вознамерился воздвигнуть сверкающий алтарь своему честолюбию» Версаль, решив сделать его местом пребывания королевского двора, он временно переехал во дворец Тюильри. Потом, обосновавшись в Версале, король предоставит Тюильри малолетнему наследнику – правнуку, ставшему Людовиком XV. Но, заняв трон, последние Людовики (пятнадцатый и шестнадцатый) окончательно обоснуются в Версале, оставленном им в наследство «королём-солнцем».

Всё изменила Революция. Как только начались волнения, двор Людовика XVI спешно покинул Версаль и перебрался в Париж, во дворец Тюильри, оказавшись по факту под домашним арестом. 10 августа 1792 года восставшие парижане ворвались в королевские покои, объявив о низвержении монархии. Королевскую семью арестуют тремя днями позже, 13 августа; а через пять месяцев (12 января 1793 года) бывшего короля Франции Людовика XVI увезут на казнь.

Казнили тогда на площади Революции, в самом сердце Парижа, откуда французские монархи, прогуливаясь близ Сены, любили разглядывать в подзорную трубу левый берег реки. Да и сама площадь, как уже указывалось, называлась в честь приснопамятного Людовика XV де Бурбона. Зимой 1793 года, когда в карете в сопровождении палача Сансона туда привезут низвергнутого монарха Луи Капета, там скопится невероятное количество народа: накануне было объявлено о предстоящей казни короля. Каждому хотелось пробиться к центру, поближе к «национальной бритве» Революции, как прозвали гильотину.

В те дни казнили часто и помногу. Кровь лилась рекой, а зрелищ было так много, что они уже начинали обывателя утомлять. Но всё равно было интересно, ведь «стригли» самых что ни на есть «неприкасаемых» – короля, его приближённых, знатных дворян, а потом и бывшую королеву Марию Антуанетту, которая, поговаривали, и мухи не обидела… Но времена изменились, а с ними – и нравы.

* * *

В самом центре Монмартра (север французской столицы) находится Площадь Аббатис (Place des Abbesses), где расположена одна из двух сохранившихся в Париже станций метро (Аббес) эпохи ар нуво – со стеклянным павильоном и гимаровскими фонарями ³. К слову, это самая глубокая метрополитеновская станция в городе. В старые времена здесь было аббатство Dames-de-Montmartre. Выйдя на площадь, на вершине монмартрского холма можно увидеть великолепный купол базилики ⁴ Сакре́-Кёр (Basilique du Sacré-Cœur), или Святого Сердца. Но мы от площади Аббатис по улице Аббес (Rue des Abbesses) отправимся на запад и, дойдя до перекрёстка с улицей Лепик (Rue Lepic), свернём направо. Своё название эта парижская улица получила в честь наполеоновского генерала графа Луи Лепика, который в 1814 году якобы в этих переулках оказал сопротивление русским ⁵. Вообще-то нам не по пути, но свернуть направо стоило. Ведь именно на Rue Lepic, в доме № 54, некогда проживал несчастный Винсент Ван Гог с братом Тео, о чём свидетельствует мемориальная табличка у входа в здание.

После этого мы вернёмся к перекрёстку и продолжим путь вниз по улице Лепик. Пройдя совсем немного, доходим до площади Бланш (Place Blanche). В переводе – Белая, – площадь своим именем обязана гипсовому камню, который когда-то провозили здесь по пути из местных карьеров. Но главная достопримечательность этого места – кабаре Мулен Руж на бульваре Клиши (Boulevard de Clichy), до которого буквально два шага. Да-да, вы угадали, речь о той самой красной мельнице, в которой, если верить молве, выступают самые красивые танцовщицы мира. «Берлога» Тулуз-Лотрека, где он рисовал «Обжору-Гулю», а заодно и прочих «одалисок». Этот бульвар уникален. В доме № 6 когда-то жил художник Эдгар Дега́; здесь он и умер, на пятом этаже своего жилища. А по соседству – другой дом, № 11: в нём снимал жильё Пабло Пикассо. Здание напротив (№ 12) известно тем, что там, возвратившись из Рима, проживал русский художник Илья Репин…

А мы идём дальше по бульвару Клиши на запад. Выйдя к авеню Рашель (Avenue Rachel), сворачиваем направо и, пройдя под мостом Коленкура, оказываемся перед… кладбищем Монмартр. Официально оно было открыто в январе 1825 года, на месте заброшенного карьера, где раньше добывался гипс (помните площадь Бланш?). Хотя достоверно известно, что данный карьер в годы Великой революции широко использовался в качестве братского захоронения. Позже здесь упокоились многие известные личности, но нам интересен только один человек, могила которого находится не так далеко от захоронения автора «Дамы с камелиями» Александра Дюма-сына. И всё же, если б не юркие экскурсоводы, заманивающие сюда толпы туристов, то бродить пришлось бы до сумерек.

Скульптор, трудившийся над надгробием два с лишним века назад, постарался. Именно поэтому даже сегодня на выбитом временем и местами покрытом мхом мраморе можно отчётливо прочесть: SANSON. Именно здесь похоронен тот самый Сансон ⁶, знаменитый парижский палач, прославившийся в годы Великой французской революции.

Хотя в том, что под этим старым мрамором именно тот Сансон, есть основания усомниться. Ведь кладбище, как мы помним, появилось значительно позже. Кто знает, может, на этом месте лежит один из сыновей того Сансона, а не он сам. Но если задать кому-то из местных экскурсоводов подобный вопрос, вас обязательно успокоят, заверив, что в этих местах хоронили задолго до официального открытия кладбища. А потому, глядя на замшелое надгробие, невольно приходят мысли о бренности земного бытия. Интересно, что обо всём этом думал сам Сансон, занимавшийся при жизни столь неблаговидным (с морально-этической точки зрения) делом? А вот это неизвестно. Зато хорошо известно другое: чем был занят Шарль-Анри Сансон, находясь «при должности». А занимался он казнями.

После Монмартра перенесёмся поближе к центру Парижа.

Если выйти на площадь Мадлен, то к северо-западу от неё, сразу за церковью Святой Марии Магдалины (парижане называют её Ла Мадлен), идёт бульвар Мальзерб (Boulevard Malesherbes), названный в честь государственного деятеля, а позже адвоката Людовика XVI, защищавшего короля на судебном процессе (но так и не добившегося сохранения его жизни). Вообще, королевских адвокатов было трое: Франсуа Дени Тронше, Раймонд де Сез и Кретьен Гийом де Ламуаньон Мальзерб. Двум первым повезло больше – они выжили в неспокойные революционные годы; а вот последний сложил голову на гильотине вслед за подзащитным. Именно поэтому в честь королевского адвоката назвали целый бульвар. Но это не говорит о том, что парижские власти позабыли увековечить двух других: совсем рядом от площади Мадлен можно найти улицы в честь и Тронше (Rue Tronchet), и Де Сеза (Rue de Cèze).

Впору спросить: но почему эти улочки и бульвар находятся рядом с Ла Мадлен? О, если бы мне кто подобный вопрос задал, я бы с огромным удовольствием снял перед этим «кем-то» шляпу. Потому что вопрос оказался бы аккурат «в десятку». Дело в том, что, пройдя минут десять по бульвару Мальзерб до небольшой улочки Лавуазье (Rue Lavoisier), названной в честь известного химика Антуана Лорана Лавуазье (также угодившего на гильотину), и свернув на неё, впереди можно увидеть небольшую церковь. Это католическая часовня Искупления. Расположенная в тихом (почти сонном) скверике, она не сразу привлечёт ваше внимание, если не знать её историю.

А история этого места такова. Здесь когда-то было епископское кладбище. Ну а часовня появилась позже, при Людовике XVIII, дабы почтить память августейших родственников – Людовика XVI и его супруги, Марии Антуанетты. Почему именно здесь, спросите? Да потому, что как раз сюда, на старое епископское кладбище, в разгар Большого Террора свозили тела (и головы) казнённых на гильотине граждан. Не стали исключением и король с королевой, тела которых были привезены сюда на обитых жестью «красных фургонах». Монарших особ (с разницей в несколько месяцев) сбросили в общие ямы. Точно так же поступили с мадам Дюбарри, принцессой Ламбаль, Шарлоттой Корде, Дантоном, Лавуазье и прочими. Жертвы «госпожи Гильотины» (что-то около трёх тысяч человек) оказались в общих могилах на старом епископском кладбище. Именно поэтому здесь позже и появилась часовня Искупления. Знающие люди утверждали, что алтарь часовни находится как раз в том месте, где отыскали останки короля и королевы ⁷. В январе 1815 году, когда Наполеон находился в ссылке на острове Эльба, Людовик XVIII повелел перенести останки казнённого монарха и его жены в собор Сен-Дени, в усыпальницу французских королей. Ну а в часовне Искупления о жертвах террора сегодня напоминают скульптуры Людовика XVI и Марии Антуанетты, а также Шарлотты Корде.

14 июня 1794 года (25 прериаля II года Республики) гильотину по требованию парижан (из-за невыносимого запаха) перенесли на городскую окраину – на площадь Опрокинутого Трона (бывшую Тронную), а ныне – Насьональ (Place de la Nation), где за каких-то полтора месяца «rasoir national» («национальной бритвой») было «подстрижено» почти полторы тысячи голов. Получается, казнили не менее трёх десятков человек за день! Как оказалось, это не так уж много. В те лихие дни Шарль-Анри Сансон со товарищи (у палача было несколько помощников) в один из дней за 24 минуты отсёк 54 головы!

На сей раз «красные фургоны» тащились не в сторону епископского кладбища, а к другому погосту, что поближе к месту казни. Теперь тела закапывали на территории нынешней улицы Пикпюс (Rue de Picpus). Здесь, у дома № 35, когда-то находился монастырь августинцев. В годы Революции августинцев разогнали, монастырь реквизировали под нужды якобинцев, организовав (что было абсолютно в духе революционных нравов) в монастырских стенах тюрьму. Узилищу даже придумали название: «Дом заключения и здоровья». Насчёт здоровья стоит добавить: его (а также и жизнь) удавалось сохранить лишь тем, кто вовремя подсовывал взятку начальнику тюрьмы – господину… Впрочем, не важно, как звали того господина – важнее другое: тех, у кого не хватало золотых, бездушный мздоимец безжалостно отправлял на гильотину. Здесь, на монастырском кладбище, обезглавленные тела жертв гильотины, обобрав до нитки (в прямом смысле – разув и раздев донага), также закапывали в общих ямах. В Пикпюсе обрели покой поэт Андре Шенье, Робеспьер и Сен-Жюст.

В наши дни кладбище Пикпюс и бывшая тюрьма вновь принадлежат монахам. О былом напоминает лишь мемориальная доска у входа на погост. В списке гильотинированных (говорят, далеко не полном) 1298 имён.

O tempora! O mores!..

Часть первая. Величие престола

Глава I. «Государство – это я!»

Трон предназначен для сильного.

Людовик XIV

Власть вездесуща; не потому, что она охватывает всё, но потому, что она исходит отовсюду.

М. Фуко

…Мазарини покинул бренный мир чертовски вовремя. Случилось это в третьем часу ночи 9 марта 1661 года. Кардинал будто чувствовал, что его время прошло. Хотя почти не болел: мастер политических интриг, итальянец выдохся ⁸. Впору кричать: «Le roi est mort, vive le roi!» ⁹. Только никто делать этого не будет – не по чину, да и не по праву. Разве что – по заслугам. Но и по заслугам никто не посмеет пискнуть. Потому что король только один, а прочих… Когда говорят о короле, о прочих стараются не вспоминать.

Людовик XIV любил итальянца, но только отчасти. Когда умер отец, Людовик XIII, его заменил малолетнему монарху именно Мазарини. Вот и принц Конде ¹⁰, принёсший Франции победу в Тридцатилетней войне на кончике шпаги (подаренной юному королю), пытался стать самым близким из родственником, но в результате оказался врагом.

А Мазарини… Он был мудр как филин и хитёр как лис. Выдержанный по природе и воспитанию, кардинал умел слушать и вовремя подсказать. Мазарини почти всегда был рядом и многому научил. Крёстный сумел стать для Людовика другом. Именно он готовил юнца к непростому поприщу монарха.

– Мало стать королём – нужно уметь быть им. И при этом – суметь удержать власть! – не раз повторял наставник.

Задевало другое: Мазарини был любовником его матери. При дворе шептались, что королева и кардинал тайно обвенчаны. Хотя достоверность информации вызывала сомнение даже сейчас.

Вот что по этому поводу писала в своих «Мемуарах» принцесса Пфальцская:

«Королева-мать, вдова Людовика XIII, не желая быть просто любовницей, вышла замуж за кардинала Мазарини, который не был посвящен в сан священника и поэтому не принимал обета безбрачия. А кроме того, известны все обстоятельства их совместной жизни. До сих пор в Пале-Рояле существует тайный ход, через который кардинал каждую ночь навещал королеву в ее покоях. И старуха Бове, первая камеристка королевы, ее самое доверенное лицо, была посвящена в тайну их бракосочетания» ¹¹.

Впрочем, можно было простить даже и это, а вот абсолютное всевластие – никогда! Долгие годы Мазарини пользовался выторгованной у Анны Австрийской неограниченной властью. Кто знает, не будь у Трона кардинала, возможно, не было бы никакой Фронды. Да, Мазарини вышел из поединка победителем, но он победил тех, кто воевал не с Троном, а лично с кардиналом.

Юный Людовик знал из истории семьи, как его отец, Людовик XIII, разделался с любовником своей матери, Марии Медичи. После убийства в 1610 году Генриха IV его жена завела себе фаворита – итальянца Кончино Кончини, ставшего маршалом д’Анкром. В течение семи лет этот проходимец, по сути, управлял Францией. Когда отношения королевы вышли за рамки приличия, пятнадцатилетний Людовик XIII распорядился Кончини убить. Утром 24 апреля 1617 года маршал в сопровождении полсотни лиц прибыл в Лувр. Навстречу ему вышел гвардейский капитан Николя Витри ¹², по приказу которого было произведено три выстрела: одна пуля угодила жертве в лоб, другая в щёку, а третья – пробила горло. Самозванец скончался на месте.

Но когда умирал Мазарини, Людовик не преминул с ним попрощаться, хотя по закону король не должен был присутствовать рядом со смертью. И кардинал это оценил.

– Берегите права церкви, Сир, – шептали губы умирающего. – Уважайте дворян, будьте щедры к ним… Судьи – они не должны превышать своих полномочий… Министров назначайте по их талантам… Кольбер может стать Вам, Сир, хорошим помощником…

Каждое слово крёстного король воспринимал как наставление. Мазарини был тем человеком, к наставлениям которого стоило прислушаться – ведь рано или поздно они могли пригодиться…

И всё же, крайне честолюбивый, Людовик XIV с малых лет не выносил, когда им повелевали. Однажды он поссорился с матерью и надулся. Видя такое дело, королева, обращаясь к сыну, сказала:

– Некрасиво, когда король дуется и не говорит ни слова…

На что Людовик ответил:

– Настанет день, когда я буду говорить так громко, что заставлю себя слышать!..

Анна Австрийская возмутилась ответом сына. И она решила поставить дерзкого отрока на место:

– Должна вам напомнить, сын мой, что у вас власти нет, а у меня – есть. Вас, похоже, давно не пороли. Хочу сказать, что в Амьене можно выпороть точно так же, как и в Париже…

В тот раз Людовик смолчал. Но позже не раз напоминал разговор об Амьене и Париже постаревшей матери…

* * *

В середине XVII века Франция находилась на грани всеобщей смуты: её подданным надоело жить под управлением двух иностранцев – испанки и итальянца. Именно из-за них, считали французы, низкие доходы, высокие налоги и голод в городских трущобах. И Людовик никогда не забудет тот день, когда чернь ворвалась во дворец, потребовав у матери-регентши показать им малолетнего короля. Сонному крошке-Луи тогда показалось, что незнакомые люди пришли убить его. Он готов был заплакать, но от страха не смог даже этого.

Дух хаоса витал над Парижем. Горожане устали от кардинала-регента и требовали, чтобы их наконец освободили от «Мазарана». Даже военные – и те были вечно недовольны. Маршал Тюренн ¹³, не стесняясь, заигрывал с испанцами. Дабы сохранить жизнь, Двор, срочно собравшись, сбежал в Рюель. Но французы продолжали негодовать, требуя ухода «Мазарана». В августе 1648 года разъярённые парижане, выкатив из винных погребов пустые бочки, принялись сооружать баррикады ¹⁴. На улицах загремели ружейные выстрелы…

Всё закончилось в октябре 1652 года. Именно тогда Людовик вернулся в Париж, где его встречали с поклонами в пояс и цветами. Через несколько месяцев появился и Мазарини – «как триумфатор, покрытый славой». Фронда проиграла. Но чем дальше взрослел Людовик, тем больше понимал, как всевластный «итальяшка» связывал руки.

Когда итальянец умер, Людовику XIV шёл двадцать третий год. Настала пора управлять самостоятельно. Единолично, без чье-либо поддержки. Хватит регентов – будь то мать или какой-нибудь заезжий кардинал. Пора становиться самостоятельным, не всегда же жаться к материнской юбке. Следует взять себя в руки, пытался взбодриться Людовик.

И он взбодрился. Уже на следующий день после смерти Мазарини (в семь утра 10 марта) Людовик собрал в Венсеннском замке Государственный совет и заявил:

– Господа, я созвал вас, чтобы заявить: отныне управление делами уже не принадлежит покойному кардиналу. Мне пора править самому. Вы будете давать мне советы, когда я об этом попрошу. И прошу запомнить: престол – становой хребет государства, на котором зиждется закон, порядок и благополучие королевства. Кто думает иначе – либо безумец, либо враг. Престол – как ось для колеса: без неё не двинется с места ни богатый экипаж, ни самая убогая телега. Надеюсь, вы меня поняли: Трон принадлежит мне, поэтому управлять государством я буду самостоятельно.

– Но Ваше Величество… – подал голос один из министров.

– Никаких «но»! И вот мой первый приказ: принятие всех законов – исключительно с моего повеления! Я запрещаю вам что-либо подписывать – даже копию документа! Всё – по моему указанию. Перемена декораций, господа! У меня будут иные принципы управления государством и финансами. Переговоры за рубежом тоже следует вести иначе…

Итак, Мазарини – в прошлом. Первым министром будет… он сам. Ведь первые министры думают всегда об одном – о Власти, – не понимая, что обладать истинной ВЛАСТЬЮ может только монарх. КОРОЛЬ. И никто больше! А от временщиков… один хаос.

Позже Людовик вспоминал: «Хаос царил повсюду… Все имевшие высокое рождение или высокий пост привыкли к бесконечным переговорам с министром, который сам по себе отнюдь не испытывал отвращения к такого рода прениям, более того, они были ему необходимы; многие вообразили, что у них есть право на нечто, что якобы должно соответствовать их достоинству; не было такого губернатора, который не испытывал бы отвращения к занятию текущими делами, любую просьбу сопровождали или упреками в прошлом, или намеком на будущее недовольство, о котором заранее предупреждали или которым даже угрожали. Милости скорее требовали и вырывали силой, чем ожидали… милости не подразумевали более обязательств. Финансы, обеспечивающие деятельность всего огромного тела монархии, были полностью исчерпаны, причем до такой степени, что едва ли можно было представить себе источник их пополнения» ¹⁵.

С финансами король, конечно, погорячился. Людовик был слишком юн, чтобы разобраться в сложнейшей финансовой паутине. Единственное, что он мог – рассуждать о состоянии дел в государстве по сплетням, слухам и докладам царедворцев.

Кстати, о царедворцах. Мазарини ушёл, но осталось то, что им было создано – государственный механизм. Этакий отлаженный аппарат от монсеньора Кардинала, работавший как хорошие часы. Часовщик умер, но часы продолжали исправно тикать. И вот Людовик, не разбиравшийся ни в механизме, ни в циферблате, с ребячьей наивностью решил залезть внутрь агрегата и обстоятельно там всё перебрать. Хотелось единственного: заставить часы работать исключительно по своему желанию.

Самыми важными «шестерёнками» государственного механизма (и монарх это знал) были две – вернее, двое: сюринтендант финансов Николя Фуке́, виконт де Мелен и Во; и интендант финансов Жан-Батист Кольбе́р.

Николя Фуке начинал карьеру армейским интендантом, немало преуспев на этом поприще. Старательный интендант не остался незамеченным, и в 1650 году Мазарини доверил ему высокую должность генерального прокурора Парижского парламента. Но и это, как оказалось, было только началом взлёта – некой подготовкой к главному. А главное – это деньги. Когда через несколько лет ключевую во многих отношениях должность генерального контролёра финансов разделили (на приходную и расходную), Фуке был поставлен на чрезвычайно ответственный пост ответственного за поступлениями в казну. И здесь он показал себя подлинным виртуозом своего дела. Свидетельством этого явился тот факт, что вскоре Мазарини поручил ему отвечать за все финансовые потоки государства. Таким образом, Николя Фуке, став по факту главным казначеем, оказался «главной финансовой шестерёнкой» государственной машины.

Но была и другая – интендант финансов Жан-Батист Кольбер. Кольбер – это даже не «шестерёнка», а своего рода пружина, от действий которой зависело, будет работать механизм или нет. Он считался талантливейшим экономистом. Это был тот самый Кольбер, про которого Мазарини, умирая, сказал королю:

– Государь, я обязан Вам всем. Но, смею заметить, я рассчитался, Сир, оставляя Вам Кольбера…

И Мазарини оказался прав: Кольбер показал себя отменным профессионалом. К моменту вступления его в должность контролёра финансов государственный доход составлял 89 миллионов ливров ¹⁶. И на эти деньги королевство могло хорошо жить и развиваться, если бы не одно «но»: долги! Они тянулись ещё с монархов династии Валуа – от Карла IX и Генриха III; не смог погасить их ни Людовик XIII Справедливый, ни вездесущий кардинал Ришельё.

Любой долг, если его не погашать, имеет одну особенность: он начинает расти со скоростью снежного кома. И об этом Людовик-Солнце хорошо знал, впрочем, как и Мазарини. Именно поэтому, погашая старые королевские долги, в распоряжении короля оставалось не 89, а почти в два с половиной раза меньше – всего 37 миллионов. И разбираться с этим как раз и было поручено Кольберу. К радости Людовика, с этой задачей тот блестяще справился! К концу его деятельности (Кольбер скончается в 1683 году), доход Франции вырос до 105 миллионов ливров при минимальном дефиците бюджета ¹⁷.

Однако во всём этом имелась одна неувязка: Фуке и Кольбер люто ненавидели друг друга. Маршал Тюренн по поводу Фуке однажды справедливо заметил: «Я думаю, что Кольбер больше всего хочет, чтобы он был повешен, а Летелье больше всего боится, как бы его казнь не сорвалась» ¹⁸.

Несмотря на то что Фуке входил в Высший совет, для Кольбера это ничего не значило: он упорно собирал на конкурента компромат, услужливо поставляя его на стол короля (именно этим он занимался и при Мазарини). Но Людовик доносы Кольбера до поры до времени придерживал. И на то была серьёзная причина: Фуке, регулярно пополнявший казну, продолжал оставаться незаменимым человеком. Как он ухитрялся это делать, не знали ни Людовик, ни Кольбер. Никто. Лишь сам Фуке.

Впрочем, план короля не отличался оригинальностью: он надеялся, устранив царедворца, сделаться единственным хозяином всех государственных финансов. Ведь деньги – это власть. А большие деньги – Большая Власть, КОРОЛЕВСКАЯ.

Оставалось лишь немного подождать. Когда спешишь – рискуешь опоздать…

* * *

17 августа 1661 года Николя Фуке давал в своём новом поместье Во-ле-Виконт (в пятидесяти километрах к юго-востоку от Парижа) роскошный праздник в честь короля и великосветской знати. Правда, получилось так, что этого захотел сам Людовик, ну а Фуке был вынужден всего лишь выполнять монаршую волю.

Дело в том, что принимать гостей пришлось в ещё недостроенном дворце, который (даже в таком виде) вызывал изумление. О нём уже давно шла восторженная молва; достаточно сказать, что умирающий Мазарини посетил поместье Во-ле-Виконт одним из первых. После кардинала туда приезжала вдова казнённого английского короля Карла I Стюарта Генриетта Мария Французская (дочь Генриха IV и Марии Медичи), а также дочь последней – Генриетта Анна Английская с супругом, Филиппом Орлеанским. И все остались в неописуемом восторге. Своими впечатлениями они, несомненно, поделились с королём. В июле 1661 года Людовик, не выдержав, официально объявил, что посетит дворец Фуке ровно через месяц, добавив при этом: будет с пышной свитой.

Финансист в глубокой растерянности: как быть?! Что делать?! Ведь дворец ещё не готов. Что он будет показывать королю – строительные леса?..

– Заканчивай! Termine…

Единственная слово, которое кричит взволнованный прораб:

– Termine!

Хватит, остановить работу! Всё лишнее – леса, краску, извёстку, кирпичи, инструменты – всё это срочно выносить вон в подсобные сараи – туда, поближе к лесу, чтобы не пахло, не громоздилось и не раздражало глаз. Vivant, vivant! Живей, поторапливайся!..

Ну а сам дворец – обживать. И вот уже тянется вереница повозок – это Фуке вывозит в Во из своего парижского особняка самое необходимое: хрусталь, фарфор, посуду, столовое серебро, персидские ковры, гобелены, шелка, ткани и горы всего остального, список которого не поместился бы и в толстый бухгалтерский гроссбух. В поместье Фуке вызываются известный фейерверкер Джакомо Торелли, балетмейстер Бошан, композитор Люлли, непревзойдённый кулинар Ватель… Г-ну Мольеру заказана новая пьеса ¹⁹. Сюда нужно будет привезти всю труппу – комедиантов, танцовщиц и прочих, коих уйма. В роли нимфы – несравненная Мадлен Бежар, обожаемая Мольером актриса. Она, и только она!

Стол должен поразить короля своей изысканностью: самые дорогие вина, дичь, рыба, нежнейшее мясо, заморская икра, изумительный десерт…

– Живей! Vivant, vivant…

* * *

Кстати, о королевском кушанье. Тут мсье Фуке ещё следовало угодить, ведь Людовик XIV отличался (по крайней мере, в молодые годы) общеизвестным обжорством.

О богатом человеке, родившемся в состоятельной семье, обычно говорят: родился с золотой (серебряной) ложкой во рту. Что уж говорить о Людовике де Бурбоне! И всё же поговорить стоит: ведь Луи-младенец появился на свет (не считая ложки!)… с зубами. Да-да, с двумя нижними резцами, чем он растрогал маменьку (Анну Австрийскую) и папеньку (Людовика XIII) ²⁰. Быть малышу богатым! – радовались в Тюильри. Кто не поддерживал всеобщего восторга – так это молодая кормилица, Элиза Ансель, быстро смекнувшая, какими муками это обернётся для неё.

И её опасения оказались не напрасны. Маленький зубастый волчонок буквально истязал кормилицу, впиваясь в сосок с жадностью ненасытного хищника. Через три месяца истерзанная женщина была вынуждена покинуть дворец. После одной кормилицы пришла другая, а потом и третья. Говорят, их было не менее десятка. А «волчонок» всё никак не мог насытиться, с раннего возраста проявив небывалый аппетит.

Тот факт, что кроха-Людовик родился «зубастиком», послужил причиной многих пересудов. Так, поговаривали, что отцами будущего монарха могли стать кардиналы – если не Ришельё, то уж точно Мазарини. Однако дотошные исследователи давно доказали, что ни тот ни другой к этому не причастны. Если исходить из того, что время зачатия Людовика XIV декабрь 1637 года, тогда стоит вспомнить, как в тот период Анна Австрийская ненавидела кардинала Ришельё, который совсем недавно хотел её арестовать. Ни о какой интимной связи между ними не могло быть и речи! Ну а Мазарини, даже если он и был любовником королевы с 1635 года, тем не менее с 1636 по 1639 год его не было рядом, ибо он жил в Риме.

Всё кардинально меняется, если предположить, что дата рождения дофина оказалась ложной; как уверяли некоторые историки, он родился не в сентябре, а в марте 1638 года. И два зубика являются подтверждением их версии. Эти исследователи почти не сомневаются, что тайнорожденного ребёнка представили публике лишь 5 сентября в Сен-Жермен-ан-Ле, объявив о появлении наследника, которому к тому времени уже было полгода.

В 1693 году некто Пьер Марто́ опубликовал в Кёльне сочинение, озаглавленное достаточно любопытно: «Любовная связь Анны Австрийской, супруги Людовика XIII, с сеньором С. D. R., подлинным отцом Людовика XIV, ныне короля Франции».

Во вступлении автор сообщает: «Более чем прохладное отношение Людовика XIII к женщинам, рождение Людовика Богоданного, названного так потому, что господь даровал его родителям через двадцать три года после заключения брака между ними, не считая многих других обстоятельств, настолько ясно и убедительно доказывают участие постороннего лица в его зачатии, что надо быть исключительным наглецом, чтобы утверждать, будто отцом дофина является король Людовик XIII. Знаменитые сражения на парижских баррикадах и сильнейшие бунты, прокатившиеся по стране в знак протеста против восшествия Людовика XIV на французский трон, нашли значительную поддержку у знатных людей страны и вызвали колебания среди тех, кто не сомневался в правах этого короля на престол… Следует сказать, что зубы у молодого короля отрастали по мере того, как Франция всё больше и больше превращалась в страну рабов, и по этой причине правда о его рождении распространялась только шепотом, да и то при закрытых дверях» ²¹.

Автор скандального сочинения утверждал, что Ришельё имел к рождению дофина самое непосредственное отношение. Будучи уверен в том, что после смерти Людовика XIII законный наследник короны, его брат герцог Орлеанский ²², не оставит от наследия камня на камне, кардинал надумал найти «отзывчивого человека, который бы правильно понял ситуацию и совершил бы то, чего не позволяла сделать несчастному королю половая немощь, то есть речь шла о старом как мир способе продолжения вырождающихся династий» ²³.

Если верить тому же Марто, Ришельё приказал привести ко двору графа де ла Ривьера (того самого С. D. R.), молодого сеньора, с которым Анна Австрийская открыто флиртовала на балу, а потом, взяв под своё покровительство, назначила своим камер-офицером. Известно, что один из офицеров королевы действительно носил это имя…

Впрочем, имеют место и другие мнения. Например, историк Лабарр де Райкур утверждал, что отцом Людовика XIV был не кто иной, как герцог де Бофор, «король парижского рынка». В 1674 году король заключил его в крепость Пинероль, приказав прикрыть лицо бархатной маской. А потом Вольтер эту бархатную маску превратил в «железную» ²⁴. Ну а далее – как по накатанному: А. Дюма («Виконт де Бражелон, или Десять лет спустя»; пьеса «Узник Бастилии»), В. Гюго (пьеса «Близнецы»), А. де Виньи («Тюрьма»), Жюльетта Бенцони («Узник в маске») и прочая-прочая… Кого только не называли, но тайна, по-видимому, навсегда останется тайной.

Физиолог Франсуа-Венсан Распай ²⁵, исследуя физиологическое сходство Людовика XIV с его отцом (а г-н Распай редко ошибался), приходит к неутешительному выводу, что этого самого сходства было чрезвычайно маловато. (См. Приложение № 1.)

Тем не менее предлагаю ко всему вышеизложенному отнестись крайне осторожно. Действительно, произошедшее с зубками малыша – неужели такое могло быть на самом деле?

Могло. Это даже не казуистика, хотя и редкость. Первые зубки (нижние резцы) у ребёнка появляются в возрасте полугода. Сроки прорезывания зависят от наследственности, течения беременности, состояния здоровья малыша, питания и прочих факторов. Резцы необходимы для откусывания, ведь они буквально прорезают пищу. Появление на свет «зубастиков» встречается не так часто: в среднем один случай на пятнадцать-двадцать тысяч. «Зубастик» – это младенец с так называемыми натальными зубами, которых не бывает больше трёх. И Людовик-Солнце, судя по всему, оказался среди этих редких малышей.

Есть ещё один момент – причинный. Зачастую у детей с подобным явлением отягощён анамнез. Если, скажем, матушка во время беременности страдала каким-либо инфекционным заболеванием, то это может неблагоприятным образом отразиться на ребёнке. Могло ли неважное здоровье Анны Австрийской повлиять на малыша? Вполне. Известно, что его отец, Людовик XIII, часто болел, в том числе инфекционными заболеваниями (возможно, именно оттуда берёт начало его «половая немощь»); ну а о способах лечения в ту поры говорить вообще не приходится.

* * *

Но вернёмся к Людовику XIV. Лет до сорока пяти король съедал несметное количество блюд, пока почти полностью не лишился зубов. Придворный дантист, мсье Кабане́с, лишь беспомощно разводил руками: а он-то тут при чём? Всё дело, мол, в мясе и в огромной количестве сладкого, которое поедал монарх.

Вообще, Король-Солнце был человеком своего времени и правил. Вот как доктор Ван де Лаар описывал обычный стиль поведения Людовика: «Король часто принимал гостей, сидя на своем chaise percée, на кресле-туалете. Случалось и так, что во время аудиенции или собрания совета он просто публично справлял нужду. При дворе был юнкер, которому выпала исключительная честь вытирать после этого derrière, мягкое место короля. Король никогда не делал этого сам. Скрывается ли причина дальнейших событий в этом туалетном ритуале или частой верховой езде, в сексуальных предпочтениях, в двух тысячах задокументированных кишечных промываний или клизм, которые ему всю жизнь делали через прямую кишку, или, возможно, в глистах в его кишечнике, мы, вероятно, никогда не узнаем. Так или иначе, согласно записям его врача, 15 января 1686 года у Людовика развилась опухоль в заднем проходе. 18 февраля стало ясно, что это абсцесс. Он лопнул 2 мая и сформировал так называемую фистулу ²⁶, которая, несмотря на теплые компрессы и еще большее количество клизм, никак не хотела закрываться» ²⁷.

Уже названный нами придворный дантист Кабанес однажды произвёл королю неудачную операцию по удалению верхнего коренного зуба. Кончилось тем, что вместе с «коренником» оказалась удалена и лунка-ложе зуба, что повлекло за собой сильнейшее воспаление верхней челюсти с развитием синусита, едва не закончившееся сепсисом. К счастью, пронесло, король остался жив, однако жевать, как прежде, он уже не мог. Мало того, монарх оказался, по сути, один на один с серьёзным заболеванием полости рта. Постоянные боли в дёснах верхней челюсти, частые гаймориты (обострения хронического заболевания), тяжёлый запах (не только изо рта, но и из носа), а также «фонтанирование» во время питья или полоскания рта из ноздрей – всё это серьёзно сказывалось на качестве жизни короля. Стоит лишь удивляться, как несчастному Людовику удалось избежать гангрены со смертельным исходом в более раннем возрасте.

Жорж Ленотр ²⁸ по этому поводу пишет: «…Потеряв зубы, Людовик XIV, к несчастью, сохранял аппетит, по масштабам близкий к обжорству. Отсюда – приступы подагры, диспепсия, склонность к полнокровию, головокружения… 380 человек были заняты исключительно делом пропитания беззубого короля. Вся эта армия размещалась в Большом служебном корпусе и имела несколько подразделений: Хлебная служба отвечала за все, что касалось хлеба, скатертей и столовых приборов; «Служба бокала», ведала водою и вином; Кухмистерская заботилась о приготовлении «кушанья»; Фруктовая поставляла плоды, факелы, свечи и подсвечники; Фурьерская имела дело с дровами и углем. Всем этим обширным учреждением руководил Главный дворецкий вместе с просто дворецким и начальниками подразделений. Главный контролер стола принимал провизию и следил за ее использованием… В часы трапез это «кушанье», то есть все составлявшие меню блюда, торжественно выносили из кухни: впереди процессии идет Главный дворецкий, его сопровождают тридцать шесть состоявших на службе дворян и двенадцать управляющих, все они держат в знак своего достоинства жезлы из золоченого серебра… Поскольку, встав поутру, король выпивал только чашку бульона или настойку шалфея, он довольно рано начинал испытывать голод, и обед ему обычно сервировали около 10 часов утра. Тут уж было чем заморить червячка!..

Итак, супы: диетический из двух больших каплунов; суп из четырех куропаток, заправленный капустой; бульон из шести вольерных голубей; бульон из петушиных гребешков и нежных сортов мяса; наконец, два супа на закуску: из каплуна и куропатки.

Первые блюда: четверть теленка и кусок ястреба, все весом в 28 фунтов; паштет из двенадцати голубей.

Закуски: фрикасе из шести куриц; две рубленых куропатки.

Четыре промежуточных блюда: соус из трех куропаток; шесть выпеченных на жаровне паштетов; два жареных индюка; три жирных цыпленка под трюфельным соусом.

Жаркое: два жирных каплуна; девять жареных цыплят; девять голубей; две молоденьких курицы; шесть куропаток; четыре паштета.

Десерт: свежие плоды, с верхом наполнявшие две фарфоровые миски; столько же сухих фруктов; четыре миски с компотами или вареньями» ²⁹.

А теперь вспомним, что Людовик страдал не только зубами, но и болезнью полости рта. Именно поэтому к большинству блюд к концу жизни король даже не притрагивался. Тем не менее кое-что всё-таки съедал – например, с десяток устриц, диетический супчик из варёных черепах, какой-нибудь «паштет из двенадцати голубей» и далее в том же роде, то есть «что помягче». На завтрак Людовик предпочитал мясной бульон, яйца всмятку и много подгнивших фруктов (так советовал первый медик короля мсье Фагон). А перед сном – графин с подогретой водой, три хлебца и… парочка бутылок вина.

Знакомясь с королевским меню, мне вдруг подумалось, что Франсуа Рабле был большим плутишкой: рассказывая про своего ненасытного Гаргантюа, уж не списывал ли он его с короля Людовика Прожорливого?..

* * *

Итак, замок Во-ле-Виконт. На момент описываемых событий «королю-солнцу» двадцать три года – цветущий возраст для любого мо́лодца. Тем более для монарха! Да и с зубами у него пока ещё всё в порядке, поэтому бедолаге-Фуке можно было только посочувствовать. Понимая, что в данном случае одним бычком и десятком кур не отделаться, хозяин приказывает загодя гнать в прилежащие к поместью деревни скот и забивать птицу; со всей округи туда свозятся охотничьи трофеи и рыба; тянутся фургоны с заморскими сладостями и деликатесами… Подтягиваются знатные кулинары и повара. Ведь король так ценит изящную кухню!

И вот наступило 17 августа. Поместье замирает. Лишь птичий гомон в роскошном парке. Новенький дворец отливает свежевыкрашенным фасадом, чистыми окнами, выскобленными ступенями, бьющими фонтанами. У ворот на входе в парк и у дверей замка – подтянутые, словно солдаты в строю, лакеи; все как один в отутюженных, с иголочки, ливреях и напудренных париках. Выглядят – как швейцарцы на входе в королевский дворец. Все ждут короля…

«…Музыка, фонтаны, сияние люстр и звёзды – все наперебой доставить тщились наслажденье младому королю…» (Жан де Лафонтен).

Шесть часов вечера. Тишина. И вдруг вдалеке слышится лёгкий шум – то ли конское ржание, то ли скрип кареты… Так и есть: и скрип, и ржание. Королевская карета и следующая за ней кавалькада повозок двигаются вдоль липовой аллеи прямо к крыльцу. Милости просим, Сир! Людовика встречает лично хозяин, разукрашенный как галльский петух.

– Ну что, Фуке, показывай свои владения! – вместо приветствия приказал король.

В этот самый момент ещё никто – ни сам король, ни Фуке – даже не предполагали, чем закончится это визит. А закончится он низложением гостеприимного хозяина…

Фуке постарался. К приёму короля он отнёсся очень серьёзно, ведь от Людовика зависело витавшее в воздухе назначение на должность первого министра государства. То было время, когда эта должность оставалась созвучна с именем Мазарини. О, стать преемником самого Мазарини! От радужных перспектив у Фуке кружилась голова.

«На свою беду, – пишет Жорж Ленотр, – Фуке снедаем страстью к прекрасному. Он собирает роскошную мебель, редчайшие ткани, прославленные картины, знаменитые античные мраморы. Он не просто «коллекционирует», как другие; в своей любви к искусству, в умении ошеломить красотою, пленить, поразить он почти гениален. Так, решив возвести на месте своего скромного загородного домика в Бри достойное для себя жилище, он сумел разыскать, а вернее, угадать таланты – не то чтобы в то время уж совсем неизвестные, но с еще не установившейся репутацией: в архитекторы он берет Лево ³⁰, в живописцы – Лебрена ³¹, а садовником – Ленотра ³². Со всей мощью своих дарований они строят и украшают для него сказочный дворец, вокруг которого возникает необъятный, ни с каким другим в мире не сравнимый по красоте и огромности парк. И все это появилось на свет за какие-нибудь четыре года, словно по мановению волшебной палочки, что была в руках этих любимцев фей» ³³.

Но финансист ошибся – он переусердствовал. Куда бы ни сопровождал Людовика хозяин поместья, взгляд монарха раз за разом натыкался на дворянский герб Фуке с белкой, преследующей ужа; а уж, как знал король, помещался на гербе другого царедворца – Кольбера. Особенно возмутил Людовика девиз герба: «Quo non ascendam?» ³⁴. На что намекал г-н Фуке – уж не на Власть ли?.. Этот Фуке, размышлял король, слишком нахален и самоуверен. Он – казнокрад! Но что возмущало больше всего – непозволительная роскошь, которая так и бросалась в глаза. «Да он богаче меня!» – кольнуло Людовика в сердце жало зависти. И чем дольше король обходил дворец, тем мрачнее становился. Уже к концу обхода, монарх пришёл к выводу, что царедворца-казнокрада следует арестовать прямо на месте, немедленно, чем он и поделился с королевой-матерью. Людовик улыбался, но в душе его кипел вулкан.

– Что вы, Сир?! – ахнула Анна Австрийская, услышав от сына гневные слова. – Когда Вас чествуют, это нужно уважать. Вы правы, Фуке несметно богат, и его состояние сколочено вряд ли честным путём. Но, Сир, Фуке слишком заметная фигура, чтобы его арест прошёл незамеченным. В этом деле не нужна громкая огласка… А уж как взбеленятся европейские монархи!.. Вам следует этого Фуке переиграть…

– Переиграть? – удивлённо посмотрел на мать Людовик.

– Вот именно. Где серьёзная игра и большие деньги, всё делается тихо и без спешки. Надеюсь, король способен обыграть прыткого выскочку?..

Людовик тяжело вздохнул: матушка, конечно, права, с арестом придётся повременить. Как там на гербе-то Фуке – «Quo non ascendam?»?.. Вот и посмотрим, г-н сюринтендант, кто кого…

Восхищённый увиденным, король нашёл в себе силы польстить хозяину:

– Вы меня удивили, Фуке. Версаль после этого нам покажется лачугой… Интересно, во сколько вам обошёлся этот замок?

– Извините, Сир, боюсь, мне не удастся удовлетворить Ваше любопытство, – заёрзал Фуке. – Терпеть не могу разных счетов, поэтому всегда их сжигаю…

Кондратий Биркин ³⁵ пишет: «Король уехал в десятом часу вечера, отвечая на поклоны провожавших его хозяина и хозяйки брюзгливой гримасой и оскорбительным молчанием. Многие гости остались ночевать в замке; пир продолжался до утра, но утро это сопровождалось зарею гибели тароватого хозяина. Через две недели король со всем двором отплыл в Нант, отдав перед своим отъездом приказ арестовать Фуке» ³⁶.

Сюринтендант не заметил раздражения короля, а потому продолжал жить так, как привык: на широкую ногу и ни в чём себе не отказывая. Ну а чтобы со стороны монарха не было никаких претензий, он продолжал оплачивать некоторые его личные расходы из собственного кармана. Подумаешь, тысяча ливров туда, тысяча – сюда… Деньги! Их всегда не хватает; чем больше – тем острее нехватка. Лишь тот, кто разгадает тайну денег, сможет стать властелином мира.

Фуке увлёкся. Ему вдруг показалось, что он всё разгадал – и тайну денег, и вожделенную тропинку к сердцу короля. Уверовав в собственную непогрешимость, генеральный контролёр финансов успокаивал себя мыслью, что королю нужны только развлечения, женщины, фейерверки и охота. Ну а деньги… ими будет распоряжается кто-нибудь другой – например, г-н Фуке. В этом и заключалась главная ошибка министра. Повзрослев, Людовик не желал с кем-то делиться: всё должно принадлежать королю! Но для этого следовало расчистить «авгиевы конюшни».

Должность первого министра оказалась упразднена по определению. Осталось разобраться с финансовыми воротилами. Доносы Кольбера грели душу: если кляузничает, злорадствовал король, значит, ненавидит. Вот и пусть кусают друг друга, как скорпионы в банке. Эх, бросить бы обоих в Бастилию…

* * *

Фуке ошибся, причём – дважды. Не следовало – ох, не следовало! – сюринтенданту выказывать своё великолепие. Но даже это, кто знает, могло сойти ему с рук. А вот приударить за той, на которую заглядывался сам король, со стороны зарвавшегося г-на Фуке было большой опрометчивостью. Когда Людовик об этом узнал, он расценил такой шаг своего придворного как личное оскорбление!

Речь о некой Луизе де Лавальер – молоденькой фрейлине Генриетты Орлеанской ³⁷, которую при дворе все называли Мадам. Известно, что между королём и Мадам завязалась любовная интрижка. И это закономерно: её муж… предпочитал мужчин. Первая красавица Европы, герцогиня оказалась в непростой ситуации.

Тайно влюблённый в принцессу епископ Валенсийский писал о ней: «Никогда еще во Франции не было более прелестной принцессы, чем вышедшая замуж за Монсиньора Генриетта Английская: в ее черных живых глазах светился столь манящий огонек, что не было ни одного мужчины, кто бы мог долго выдерживать ее взгляд, не испытывая при этом сильного волнения. Казалось, что в ее взоре отражалось желание собеседника. Ни одна из принцесс не была столь обаятельной и доброжелательной, что делало ее особенно привлекательной в глазах окружающих. Ею увлекались, ее любили. Про нее можно было сказать, что она сражала мужчин наповал…» ³⁸

Так вот, дабы избежать пересудов, Генриетта была вынуждена пойти на хитрость, выбрав одну из своих фрейлин в качестве некой «ширмы». Сделано это было для того, чтобы все думали, будто король, посещая Мадам, на самом деле наносит визиты не ей, а своей любовнице… мадам… э-э… Генриетта указала, по сути, на первую попавшуюся фрейлину из своего окружения, коей оказалась та самая мадам де Лавальер. Скромную и застенчивую хромоножку, которая никак не могла претендовать на то, чтобы король ею увлёкся. Кто знал, что Генриетта тем самым попадёт в просак? Присмотревшись повнимательнее к фрейлине, Людовик вдруг перестал обращать внимание на герцогиню…

Эта история началась с того, что однажды король, будучи в Фонтенбло ³⁹, случайно подслушал разговор фрейлин. Те, весело щебеча, делились впечатлениями о празднике и о балете, в котором вместе с придворными танцевал и король. Одна из девушек призналась, что ей очень понравился маркиз д’Алинкур, другой – граф де Гиш. Когда же очередь дошла до новенькой (Луизы), та откровенно возмутилась:

– Не понимаю, как можно восхищаться кем-то, когда на празднике присутствовал САМ КОРОЛЬ?! Рядом с Его Величеством все меркнут, ведь он такой привлекательный…

Услышав это, Людовик поймал себя на интереснейшей мысли: ему только что признались в любви. К сожалению, он не мог видеть говорившую, а потому решил разыскать её, пытаясь узнать по голосу. Фрейлина нашлась, оказавшись премилой и застенчивой, да ещё и набожной. Однако для короля всё это не имело никакого значения: он уже решил, что эта девушка обязательно будет его!

Как-то раз, гуляя в саду, король и его свита попали под сильный ливень. Дождь хлестал как из ведра. И тогда, не стесняясь присутствующих, Людовик снял свою широкополую шляпу и поднял её над головой Луизы, оказавшейся поблизости. Этим монарх дал понять всем, что он неравнодушен к фрейлине. Ну а герцогине Орлеанской король, оставшись с ней наедине, сообщил:

– Ne soyez pas triste, Madame ⁴⁰. Мы с вами сделали ставку в опасной игре и…

– И проиграли? – спросила герцогиня.

– Вот именно: проиграли… В таких случаях, как известно, cherchez la femme!

Герцогиня обиделась, но изменить ход событий оказалось не в её силах. Генриетта Орлеанская понимала: Людовик лукавил. В этой «опасной игре» проиграла только она одна…

Но Мадам ошибалась. Был ещё один проигравший – Николя Фуке.

Как оказалось, сюринтендант, узнав, что девица нравится королю, решил сделать её своей союзницей (а по совместительству – и доносчицей). Для начала он через мадам дю Плесси-Бельер ⁴¹ предложил Луизе двадцать пять тысяч пистолей. Как сказал сам, «в подарок». Но любой подарок подразумевает ответного жеста. В данном случае «жестом» должно было стать согласие быть «другом». Поняв это, Луиза от предложенных денег категорически отказалась, не преминув заявить посланнице Фуке:

– Merci, madame. Передайте вашему господину, что и за двести пятьдесят тысяч я поостереглась бы сделать неверный шаг…

Обо всём этом мадам дю Плесси-Бельер подробно написала г-ну Фуке:

«Я теряюсь и не знаю, что говорить и делать, когда вижу, что кто-то осмеливается идти против Вашей воли. Я до сих пор не могу прийти в себя от возмущения, когда вспоминаю разговор с этой маленькой мадемуазель де Лавальер. Чтобы добиться ее расположения, я стала расхваливать ее красоту (впрочем, сама я так не считаю), что должно было настроить ее на благосклонный лад, и намекнула, что Вы сделаете все необходимое, чтобы она никогда ни в чем не нуждалась. А в качестве задатка посылаете ей двадцать пять тысяч пистолей. Услышав мое предложение, она рассердилась, ответив, что и двести пятьдесят тысяч ливров не заставят ее сделать опрометчивый шаг. И два раза с гордостью повторила эти слова. Хотя перед уходом я и попыталась ее успокоить, не могу с полной уверенностью утверждать, что она не расскажет королю о нашей беседе. Поэтому мне кажется, что мы должны опередить ее. А для этого не стоит ли распустить слух, будто бы она попросила у Вас денег, а Вы ей отказали?» ⁴²

После этого Фуке делает ещё одну ошибку: он приглашает де Лавальер в свой замок и пытается навязать девушке деловой разговор. Но интриган явно переоценил умственные способности женщины: Луиза ничего не поняла. Думая, что сюринтендант намерен за ней поволочиться, она обо всём рассказала королю – и об ухаживаниях, и о своеобразной «предоплате». Людовик рассвирепел. Такое случилось впервые, чтобы кто-то из царедворцев буквально на глазах заигрывал с понравившейся ему женщиной. Негодяй! Болван! Мужик!.. В груди Людовика всё клокотало. Понимая, что он сильно ревнует, король не находил себе места. Фуке следовало жестоко наказать.

В «Мемуарах о Николя Фуке» Пьер Адольф Шеруэль напишет: «Если верить мемуарам современников, он решил наказать суперинтенданта за злоупотребление по службе только после того, как узнал о дерзкой попытке Фуке, который осмелился претендовать на любовь мадемуазель де Лавальер» ⁴³.

Последней каплей стали слова коварного Кольбера, который, присутствуя вместе с королём в замке Фуке, наклонился к монарху и прошептал:

– С таким богатством, Сир, господин Фуке наверняка не знает отбоя от женщин…

Кровь отхлынула от лица Людовика. Он резко остановился и, сжав рукою трость, приказал:

– Мы уезжаем…

Король не прощал обид. Ultima ratio regum ⁴⁴ Людовика XIV всегда отличался бескомпромиссностью. Он уже знал, что сделает с выскочкой, вставшим на его пути…

Как там у Грибоедова:

 
Минуй нас пуще всех печалей
И барский гнев, и барская любовь…
 

Всё гениальное просто: будь подальше от господина. Макиавелли тоже редко ошибался.

* * *

Впрочем, пока в отношении Фуке, понимал король, следовало осторожничать. Помимо того, что сюринтендант располагал огромными деньгами, у него ещё была своеобразная броня – щекотливая должность генерального прокурора. Взять такого за шиворот и упрятать в тюрьму, вытряхнув из него все деньги, означало поднять шум. Тем более что предать суду генерального прокурора мог только парламент. А уж эти продажные очкарики-болтуны за два десятка ливров вытащат из петли и отпетого висельника.

Выход подсказал Кольбер. Фуке следовало обмануть – нагло и цинично. Заодно и обобрать: не он ли сам столько лет обворовывал государство? План заключался в том, что генеральному контролёру финансов следовало предложить престижное почётное звание, якобы даруемое только родовитым дворянам, не состоящим на государственной службе.

– Так что решайте, Фуке, – сказал Людовик сюринтенданту. – Да, и ещё: следует создать резервный фонд в миллион ливров, и побыстрее…

– Слушаюсь, Сир, всенепременно. Но…

– Никаких «но», Фуке, – как отрезал король.

Наживка сработала. Ослушаться монарха означало подвергнуться опале. Фуке быстро продаёт должность генерального прокурора за миллион 400 тысяч ливров и создаёт требуемый фонд. Он всё сделал так, как от него требовал монарх. Ну а сам монарх…

Людовик ликовал! Этот простофиля-Фуке добровольно снял с себя прокурорскую мантию, оставшись без надёжной защиты. Бери не хочу его голыми руками. Да ещё оставлял солидный денежный фонд. Фуке, Фуке… Про-сто-фи-ля!..

Арест финансиста Людовик поручил конечно же Кольберу. 5 сентября 1661 года с Фуке было покончено. Его арестовал в Нанте Шарль де Бац-Кастельмор, господин д’Артаньян ⁴⁵, капитан-лейтенант первой роты королевских мушкетёров, препроводивший Фуке в замок Анжер.

«Король выбрал меня, – вспоминал д’Артаньян, – из ста тысяч других, кто были более заметны, чем я, для осуществления важного удара, о каком он походя замолвил мне словечко, тем не менее, не уточнив, что же это было такое…» ⁴⁶

Сам же Людовик XIV в письме матери (Анне Австрийской) писал: «Этим утром суперинтендант, как обычно, явился ко мне для совместной работы, я беседовал с ним то об одном, то о другом, делая вид, что ищу какие-то бумаги, пока не увидел в окно моего кабинета д’Артаньяна во дворе замка, – тогда я отпустил суперинтенданта… Около полудня д’Артаньян перехватил его на соборной площади и арестовал от моего имени» ⁴⁷.

12 сентября в Фонтенбло было официально объявлено о ликвидации сюринтендантства. Его заменили Королевским советом финансов из пяти членов. Adieu, зарвавшийся сюринтендант!

А потом состоялся суд. Король не зря опасался парламентариев и судей, считая их поголовно продажными. Так и оказалось. Фуке обвинили в растрате (служебной недобросовестности), а также в оскорблении Его Величества – за строительство укрепления Бель-Иль без королевского разрешения. Из 22 судей больше половины проголосовали против решения короля (Людовик требовал для Фуке смертной казни), высказавшись за ссылку опального чинуши. В ссылку так в ссылку. Николя Фуке после недолгого пребывания в Бастилии отправят в бессрочную ссылку в крепость Пинероль (в Альпах, на франко-итальянской границе, близ Турина). Сбежать оттуда было невозможно.

Д’Артаньян: «Все родственники месье Фуке разделили участь его опалы, точно так же, как и некоторые из его друзей. Месье де Бетюн, сын графа де Шаро, капитана телохранителей, кто женился на дочери от его первой жены, был сослан вместе с ней. Братья заключенного обрели тот же жребий, что и месье де Бетюн; аббат Фуке не составил исключения, как и архиепископ Нарбонны, епископ Агды и шталмейстер короля, хотя именно он был обвинителем собственного брата… Шталмейстер захотел было увезти свою жену вместе с собой в изгнание, но она не пожелала туда ехать…» ⁴⁸

Николя Фуке скончается в неволе в марте 1680 года. Его великолепный дворец и все владения будут конфискованы в пользу короны. Неплохой эпитафией г-ну Фуке мог бы стать великолепный афоризм Дон Аминадо: бухгалтерия двойная, а камера одиночная.

Отныне во Франции самый ослепительный свет должен был исходить исключительно от блеска величия короля. Монарх – ярчайшая звезда на небесном своде. И французы обязаны знать: Солнце на небе – одно-единственное. Nec pluribus impar! ⁴⁹

* * *

Начав с Фуке, король продолжил разрушать весь предыдущий механизм, созданный до него Мазарини. Всех вместе и каждого в отдельности – Конде, Бофора, Барте и даже Ларошфуко – всех к ногтю! Монархия должна быть нерушимой, при строжайшей иерархии. Иначе – хаос, анархия, бардак.

Вот и Высший совет – разогнать! С глаз долой!

Однако в нужный момент горячему Людовику подсказали (возможно, опять мудрая матушка): а вот этого, Сир, делать не следовало бы – не лучше ли реорганизовать?

– Что?! – не сразу понял король. – Реорганизовать?..

Ну да, «подчистить», так сказать, уклончиво намекнули монарху.

Реорганизация. Ну, это другое дело. Чтоб внимали и слушали. И чтоб не мешали управлять. Перед очами монарха должны быть все как один верные, молчаливые и исполнительные. Именно для этого крикливую братию следовало «реорганизовать». Самые зануды – родовитые (порой далеко не умные) дворяне с длиннющей родословной. Они-то и наиболее говорливые. Убрать! Да, и никаких кардиналов! Хватит, эти «святоши» слишком падки до власти: им палец в рот – откусят не руку – голову!..

Вскоре вышел указ, согласно которому в Высший совет отныне не входили лица по праву рождения. Даже королева-мать оказалась не у дел. Там, в Высшем совете, должны быть те, кто нужен, а не «болтуны». И такие появились, став своеобразным «законодательным щитом» молодого короля: Мишель Летелье (военный министр), Жан-Батист Кольбер и Юг де Лионн (госсекретарь по иностранным делам). Преданные королю люди, для которых находиться в тени короля и выполнять его волю являлось жизненной необходимостью. Каждый из них уже успел проявить себя на практике грамотным «государственником».

Вообще, эти трое явились блестящими исполнителями монаршей воли. А королю (как он считал сам) требовалось не так уж и много: абсолютная власть, стабильность в государстве и на её границах, а также финансовая независимость. Три кита, оседлав которые, он мог стать самым влиятельным европейским монархом.

И Людовик старался. Работая по шесть часов в сутки, он многого добился. Король вникал во все государственные дела и лично подписывал ордонансы ⁵⁰ (сохранённые документы подтверждают это), пусть даже если речь шла о незначительных расходах.

И никак нельзя согласиться с Сен-Симоном, который пишет о Людовике как о человеке с «умом ниже среднего». Луи XIV был очень избалован, это – да! Но, получивший хорошее образование и имевший дело опять же с образованными людьми, он совсем не походил на недоросля с куриными мозгами. Другое дело, что король с юных лет относился к собственной персоне крайне трепетно, пресекая любые попытки усомниться в своём божественном предназначении. Он с лёгкостью мог поддержать любой светский разговор и даже пошутить; обожал беседовать с хорошенькими женщинами и умными дамами, плетя при этом тонкое словесное кружево, стараясь выглядеть крайне остроумным.

Правда, у Людовика XIV при общении с царедворцами имелась одна «ахиллесова пята»: король обожал лесть. Даже грубая и неуклюжая, она вызывала в его сердце восторг. И окружающие, зная об этом, довольно часто пользовались слабостью монарха, желая добиться всякого рода преференций. Людовик льстецов никогда не одёргивал: монарх был уверен, что они, льстецы, говорили вслух то, о чём боялись сказать другие. Разве не так, что король Франции может сравниться только… с небесным светилом?!

За десять лет (с 1661 по 1671 год) доходы Людовика XIV удвоились, а поступления в казну (с 1662 г.) превосходили расходы ⁵¹. С 1665 года Жан-Батист Кольбер становится фактическим главой правительства и единовластным контролёром финансов королевства. Франция метила на мировое господство.

* * *

Свою первую большую войну Людовик XIV предпринял в 1665 году, сразу после смерти испанского короля Филиппа IV, который в первом браке был женат на Изабелле Бурбонской – дочери французского монарха Генриха IV и Марии Медичи. Изабелла являлась Людовику XIV тёщей, то есть матерью (на самом деле – мачехой) жены, Марии Терезии Испанской. Сводный брат последней, четырёхлетний дофин (являлся сыном Филлиппа IV и его второй жены, Марианны Австрийской), должен был наследовать испанский престол под именем Карлоса II. Ссылаясь на право «преимущества по старшинству», Людовик потребовал от Испании часть территориального наследства.

После того как испанцы упёрлись, в мае 1667 года войска маршала Тюренна вторглись во Фландрию (Испанские Нидерланды). Так началась деволюционная война: война за испанское наследство.

Перед тем как начать военную кампанию, король решил провести маневры и учения, после чего организовать смотр войскам. Для этого Людовик на нескольких каретах прибыл в расположение частей лично. Правда, не один, а с целой кавалькадой придворных, лакеев и, конечно, прелестных дам.

Вот как это описала мадам де Шатрие (из рода Конде):

«Передо мной открылась широкая равнина с симметрично расположенными палатками. Зайдя в палатку короля, я увидела, что она состояла из трех просторных помещений: одной спальни и двух богато убранных туалетных комнат. На обитой китайским атласом мебели сидели дамы с такими приятными лицами, что скорее могли бы привлечь неприятеля, чем его устрашить. Рядом с Его Величеством находились королева, мадемуазель де Лавальер, мадам де Монтеспан, мадам де Рувр и принцесса де Аркур, которые днем укрывались от жары в палатке. На обед им подавали блюда, которые отнюдь не были приготовлены на скромной полевой кухне. Вечером же дамы садились вместе с Его Величеством на лошадей и объезжали стрелявших из мушкетов воинов, выстрелы которых не могли никому причинить вреда» ⁵².

Первая кампания окончилась в 1668 году; за Людовиком XIV осталось нескольких крепостей. «По условиям ахенского трактата [2 мая 1668 г. – С. В.], — отмечает А. Тьер, – Франция возвратила Франш-Конте, но оставила себе Фландрию, которую Вобан укрепил» ⁵³.

Людовик, воодушевившись боевыми победами французов, решил лично поддержать своих солдат. Он выехал в действующую армию, предполагая, что чуть ли не сам поведёт храбрецов в бой. Такое поведение монарха возмутило его военачальников. Появление короля в траншеях, хоть и вызывало восторг среди солдат, однако мешало общему делу, так как королевский белый конь и его всадник с белым плюмажем на голове являлись серьёзным демаскирующим фактором. Завидев вражеского короля, противник начинал обстреливать французские позиции из всех орудий, намереваясь пойти в атаку и взять «наглеца» в плен. От осколков ядер и пуль гибли его славные пажи, но короля, казалось, это совсем не трогало.

«Действительно, – пишет Э. Дешодт, – один из его пажей был убит рядом с ним под Турне, а другой – в Лилле, в двух шагах от него. После этого он перестал подражать Генриху IV, не преминув, однако, заявить солдатам: «Раз вы хотите, чтобы я берёг себя для вас, я хочу, чтобы вы берегли себя для меня»…» ⁵⁴

Спору нет, герой. Хотя излишнее геройство не всегда полезно.

Через четыре года боевые действия возобновились. Война привлекла другие государства, пожелавшие снять пенку в чужом споре. В первую очередь – Соединённые провинции Нидерландов (Голландию) и Англию. Голландцы подтянули на помощь шведов и немецких князей. И это при том, что Карлос II согласился на нейтралитет. Когда в период второй кампании (1672–1679 гг.) французы едва не взяли Амстердам, противник, открыв шлюзы, предпочёл затопить собственные территории.

Настоящим героем показал себя брат французского короля герцог Орлеанский. Отважный вояка, он бил врага так, что голландцы, едва заслышав его имя, начинали пятиться. В один из эпизодов той войны за три недели герцог захватил более сорока городов!

Адольф Тьер: «Людовик XIV был раздражен против Голландии, он не мог не чувствовать антипатии к этой цветущей республике, не уступавшей ему в гордости. Он собрал против нее двести тысяч войска… и сам отправился в поход с Тюренном, Конде и Люксембургом, с помощью которых он совершил знаменитый переезд через Рейн, прославляемый как чудо военного искусства в то время, когда, не стесняясь, сравнивали с Цезарем короля, ездившего на войну в карете, со всем придворным штатом. Вторгнувшись в Голландию, Людовик предложил ей убийственные условия. Отчаяние породило геройство, и Рюйтер, знаменитый голландский адмирал, одержал несколько побед над английским и французским флотами. Голландцы затопили свою землю, чтоб сохранить свободу (1673 г.), и Людовик XIV вынужден был уйти из неё. Он снова завоевал Франш-Конте и приказал Тюренну опустошить Пфальц. Конде сражался с голландским штатгальтером при Сенефе (1678 г.), но единственным результатом этой битвы стало убиение 25 тысяч человек. Дюкен [адмирал. – С. В.] прославил французский флот тремя победами на Средиземном море, и Неймегенский мир утвердил за Францией ее завоевания.

Скоро, однако, штатгальтер [принц Оранский. – С. В.] пытается вторгнуться во французские владения; маршал Люксембург отбивает его атаку. В 1681 г. Страсбург взят. Король посылает бомбардировать Алжир, чтобы научить пиратов уважению к французской торговле. По его приказанию начали бомбардировать и Геную – за то, что эта республика помогала Алжиру. Он был на вершине могущества. Ни одному королю не курилось столько фимиама…» ⁵⁵

Война затягивалась. Англичане оказались верны себе: сначала воевали вместе с французами против голландцев, потом наоборот – с голландцами против французов.

А в Голландии к власти приходит правитель с диктаторскими замашками Вильгельм Оранский, ненавидящий Францию и её королей. В 1677 году происходит то, чего очень боялись в Париже: Мария, племянница английского короля Карла II (дочь его брата Джеймса Стюарта, будущего короля Якова II), согласилась выйти замуж за своего кузена, Вильгельма Оранского.

Людовику XIV ничего не оставалось, как в 1678 году заключить мир, по которому к Франции отошли лишь часть Фландрии и Франш-Конте. (Страсбург и некоторые другие города будут аннексированы позднее.)

* * *

За прошедшие годы Людовик укрепил государственное управление (подчинив его полностью себе), налоговую и финансовую системы, армию и даже флот. Почему «даже флот»? Потому что к 1661 году от военного флота у Франции почти ничего не осталось; даже если что-то и плавало-бултыхалось, то Мазарини свёл всё это на нет. Несколько старых и прогнивших линейных кораблей и галер – не в счёт. Восстановить его взялся всё тот же энергичный Кольбер, затребовавший для этого дела немалых денег.

Инспектор финансов прямо намекал королю, где можно сэкономить: «Я умоляю Ваше Величество разрешить мне заметить Вашему Величеству, что и в мирное, и в военное время Ваше Величество никогда не интересовались состоянием финансов для определения своих расходов… Надо экономить даже гроши на вещах, которые не являются необходимыми. Среди прочего я сообщаю Вашему Величеству, что ненужный обед в две тысячи франков причиняет мне крайнее огорчение…» ⁵⁶

Монарх поддержал начинание своего финансиста. Уже через десять лет французский боевой флот насчитывал 194 военных корабля, из которых 119 – линейные, 22 – фрегата ⁵⁷. К концу века флот Франции уже превышал военно-морские силы Британии и Соединённых провинций.

Но не только Кольбер ратовал за укрепление обороноспособности государства. Отец и сын Летелье приняли в этом самое непосредственное участие. Началось с военного министра Мишеля Летелье, оказавшемся большим реформатором.

«Летелье всегда был вежлив и честен, – пишет А. Дюма, – а имея ум быстрый и вкрадчивый, говорил всегда с такой скромностью, что его полагали во всём более сведущим, чем это было на самом деле. Смелый и предприимчивый в государственных делах, твёрдый в исполнении задуманного и неспособный поддаваться страстям, которые всегда мог обуздать, он был верен в житейских отношениях, много обещал, хотя мало делал, и никогда не пренебрегал своими врагами, как бы ничтожны они ни были, а всегда старался поразить их скрытно».

После того как в 1677 году король назначил Летелье-старшего канцлером и хранителем печати, его место госсекретаря по военным делам (военного министра) занял сын – Франсуа-Мишель, маркиз де Лувуа. Будучи необычайно энергичен, он стоял у истоков создания регулярной французской армии ⁵⁸. Лувуа при поддержке отца удалось провести в армии самую что ни на есть революционную реформу. Достаточно сказать, что новый военный министр навсегда покончил с так называемыми «полками-призраками».

Дело в том, что до этого воинские части находились в полном распоряжении своих командиров, которые лично набирали солдат, платили им жалованье, содержали и т. д. Обо всём этом докладывалось рапортами вышестоящему начальству. Но одно написать в рапорте, совсем другое – реальное состояние дел. Скажем, если в докладе личного состава числится тысяча человек, на самом же деле могло быть в два, а то и в три раза меньше. В этом и заключался фокус. Даже на «полк-призрак» из казны отпускались деньги, причём немалые. Само собой разумеется, в военное время подобные фокусы редко удавались, зато в мирное – на раз-два. И с этим «раз-два» было покончено.

Сформировав корпус офицеров, Лувуа создал для них Табель о рангах с учётом выслуги лет. Отныне армия формировалась на добровольных началах (со сроком службы в 4 года). Солдатами командовали боевые офицеры. Была введена новая военная форма и вооружение. Так, после появления в войсках штыка Вобана ⁵⁹ (1667 г.) копейщиков упразднили за ненадобностью. Кавалерию вооружили карабинами. Была организована служба армейских интендантов. Появились бомбардиры, канониры и гвардейские полки. Ставка делалась на железную дисциплину.

Современник вспоминал: «Не было ни одного сколько-нибудь значительного офицера французской армии, достоинства и пороки которого не были бы известны до последней мелочи военному министру… Не так давно в вещах одной девушки, которая служила горничной в крупнейшей гостинице Меца и там же умерла, было найдено несколько писем от военного министра, из которых явствует, что она обязана была осведомлять его обо всем происходящем в гостинице. За это министр регулярно платил ей жалованье» ⁶⁰.

Правда, во всём этом имелся один недостаток: маркиз Лувуа, как застоявшийся конь, рвался в бой. И это короля сильно раздражало. Людовику было достаточно сильной армии без всякой войны – тем более такой, какой оказалась война за испанское наследство.

* * *

А в Европе по-прежнему неспокойно. Брак Марии Английской с голландским герцогом Оранским для Франции не мог пройти безболезненно. Мина замедленного действия рано или поздно должна была активизироваться. Так и случилось.

В 1688 году в Англии грянула «Славная революция» – государственный переворот вигов-протестантов, в результате которого был свергнут законный король-католик Яков II Стюарт. «Революция» произошла не без участия голландского экспедиционного корпуса, выполнявшем распоряжения правителя Нидерландов Вильгельма Оранского. Он же стал и новым королём Англии под именем Вильгельма III (при совместном правлении с женой – Марией II Стюарт, дочерью Якова II).

Произошло своеобразное если не объединение двух государств, то уж точно – крепчайший союз. И первым врагом этого Союза становится, разумеется, Франция. Однако Англия не была бы Англией, если б не стравила против Людовика других – Испанию, Швецию, Священную Римскую империю ⁶¹. Коалиция, получившая название Аугсбургской лиги, была нацелена исключительно на изгнание французов отовсюду, где бы они ни находились, и даже – из их заокеанских владений. То есть – для исполнения извечной мечты всех соседей: лишить Францию статуса морской, колониальной и, если получится, то и сухопутной державы.

К слову, проблемы французского флота начались сразу после того, как пришлось вести боевые действия одновременно в Средиземном море и в океане. После смерти главного куратора флота Кольбера морских побед становилось всё меньше, впрочем, как и кораблей.

В 1690 году командование французской армией во Фландрии было возложено на герцога Люксембургского, который оказался неплохим полководцем. 1 июля под Флерюсом он наголову разбил армию принца Вальдека. Продолжением общего наступления можно считать и громкую победу флота под командованием адмирала Турвиля, который 10 июля потопил и рассеял у мыса Бичи-Хед в Ла-Манше объединённый англо-голландский флот, нанеся ему существенный урон.

Но именно это поражение заставило противника собраться. В мае 1692 года у мыса Ла Хог под Шербуром английскими эскадрами Рассела и Делаваля было уничтожено 15 французских кораблей; потери адмирала Турвиля составили 1 700 человек убитыми и ранеными.

Учитывая положение дел на театре военных действий, Людовик был вынужден пойти на уступки. В октябре 1697 года был подписан Рисвикский договор, который должен был принести Франции долгожданный мир.

Однако вновь происходит непредвиденное. В 1700 году скончался, не оставив наследства, слабоумный король Испании Карлос II. Европа вздрагивает от нервного трепета: кто наследует испанский трон? Больше всех волнуются в Париже: не отдавать же такой жирный пирог австрийцам! И тогда Людовик идёт на компромисс, соглашаясь, чтобы трон остался за курфюрстом Баварским.

И тут случается ещё более неожиданное: курфюрст Баварский (которому было всего девять лет) умирает. После этого претендентов на испанский трон остаётся всего двое: французский принц и австрийский эрцгерцог. В воздухе вновь запахло грозой. Переговоры ведут Людовик XIV и Вильгельм III (герцог Оранский). Оба готовы расчленить Испанию надвое, лишь бы не уступить её целиком недругу. Казалось, война неизбежна.

Но! Для испанцев смерть монарха также грозит серьёзными последствиями. Понимая это, они добиваются у умирающего короля подписать завещание в пользу 17-летнего герцога Анжуйского, одного из внуков Людовика XIV. И это полностью меняет дело. В том завещании имелось два важных условия. Во-первых, испанская и французская короны не должны были соединиться в одних руках. А во-вторых, Филипп был обязан жениться на австрийской принцессе. Ну а австрийский эрцгерцог мог претендовать на испанский трон лишь в случае отказа от него герцога Анжуйского (также и герцога Беррийского). В результате на испанском троне оказывается французский герцог Анжуйский, ставший королём Филлипом V.

Жорж Ленотр: «Поскольку он был младшим и ему нигде не предстояло царствовать, на его образование не слишком нажимали. Он так и остался скромным, малозаметным, ленивым и чувствительным мальчиком. Больше всего он любил охоту и меньше всего – публичные церемонии и торжества. И вот неожиданно он становится ровней своему обожаемому дедушке. Он должен теперь называть его в письмах «господин, мой брат». Отныне все и повсюду будут обращаться к нему «Ваше Величество», поскольку король уже приказал воздавать ему те же почести, что и самому себе. Какая ужасная доля! Несчастный мальчик!..» ⁶²

Ну а Вильгельм III пребывает в ярости! Он начинает закулисные интриги с императором Священной Римской империи. Однако Людовик, прознав об этом, не остаётся в долгу, тут же признав английским королём… Якова III Стюарта, находившегося в изгнании.

* * *

К личности герцога Анжуйского, «неожиданно» ставшего испанским королём, исследователи относятся по-разному. Кто-то, не стесняясь, называет его «счастливчиком»; кто-то – неудачником. Хотя на самом деле в жизни этого принца было то и другое.

Начнём с того, что в те годы оказаться французу в Испании – однозначно попасть на два века назад. Именно настолько жизнь где-нибудь в Кастилии или Андалусии отличалась от французской; ну а разудалый Париж времён Людовика XIV не шёл ни в какое сравнение с чопорным Мадридом. Потому-то попавший прямо из Версаля в испанскую столицу герцог Анжуйский почувствовал себя, мягко говоря, не в своей тарелке. Там, на французской территории, остались сто двадцать телохранителей и девятьсот гвардейских офицеров, сопровождавших принца до испанской границы. И вот Филипп один. Вернее – один на один с чужими людьми. Надо сказать, испанцы постарались встретить своего будущего короля со всеми приличествующими данному обстоятельству правилами местного этикета. То есть – по высшему разряду.

Филипп едет по улицам Мадрида в стеклянной карете, в окружении монахов со свечами в руках, распевающих псалмы. Вокруг (там, за стеклянными окнами) снуют какие-то весёлые люди… они танцуют, ликуют и поют… Принц почти не знает местного языка, а потому ничего не понимает, ему страшно. Эти узкие, грязные, неубранные улочки Мадрида – о, от них можно сойти с ума!..

Бедный Филипп, он в тоске и отчаянии! Герцог Анжуйский никак не может привыкнуть, что, став королём Испании, Индии и обеих Сицилий, отныне он не принадлежит себе. Французского принца облачают в какой-то тёмный балахон (чем не монашеская сутана?!), а вокруг шеи обвивают тесный воротник (golille), который якобы должен подчёркивать его особую величественность.

И ладно бы только это! Ведь если хорошо отобедать – можно ненадолго забыться в сладком сне и отдыхе. Но где там! Оказалось, что в Мадриде с едой было так же плохо, как и с развлечениями. Испанская кухня была хуже некуда. Из овощей – всюду горький лук, сдобренный большим количеством пряностей; а из еды – рыба, моллюски и раки. Мясо же в Испании по большим праздникам, ибо пост, как считают местные, лучшее средство для духовного очищения и избавления от телесных соблазнов. Так что и курица в Мадриде за деликатес! Да и эту курицу ещё следовало знать, чем запить. Вин в Испании оказалось предостаточно, правда, имелось одно обстоятельство: эти мрачные полумонахи с набожными глазами травили друг друга с яростью остервенелых колдунов. Выпил бокал винца – и поминай как звали! А вслед – и самого отравителя. И так по нескончаемому испанскому кругу…

Филипп впал в депрессию. Местные заволновались: того гляди, вслед за Карлосом не станет и француза. А это себе дороже… Жена! Филиппа следует женить! Кто сможет привести в чувство молодого короля, придав ему силы и уверенности в себе, если не женщина?! Первой об этом заговорила княгиня Мария-Анна де Тремуй, вдова итальянского князя Флавио Орсини. А уж вдовушка прекрасно разбиралась в сердечных делах высшей знати. И тут же доставила из Италии Марию Луизу Савойскую, принцессу Урсинскую, тринадцатилетнюю девочку.

Тогда-то и случилось чудо, о котором вскоре заговорила вся Испания: молодой испанский король и итальянская принцесса очень понравились друг другу. Озорной ребёнок, Мария Луиза быстро вернула Филиппу задорный смех, отличное настроение и уверенность в себе. Им было хорошо вдвоём; казалось, эти подростки были созданы для обоюдной любви и счастья семейной жизни. Так и жили – «poco a poco» ⁶³.

Правда, жизнь отравлял… испанский трон. Мария Луиза категорически отказалась носить здешний фартук (tonsillo), прикрывавший дамские ступни, и платья с длинным шлейфом. Ещё хуже, чем на Филиппа, подействовала на девушку отвратительная местная кухня: её просто воротило от вида испанской пищи.

– Не могу! Надоело! – хныкала принцесса, отворачиваясь от рыбы с луком, обильно сдобренной шафраном. – Хочу макарони… Мамочка, возьми меня домой…

И когда молоденькая жена начинала плакать, уже Филипп ласково успокаивал её, поглаживая шелковистые мягкие волосы… Не будь рядом заботливого мужа, этой женщине-ребёнку было бы намного тяжелее переносить жизнь на чужбине. Тем более что Филипп старался искренне помочь.

«Король пожаловался в Версаль — отмечает Ж. Ленотр. – Дедушка вмешался. Все легко уладилось, потому что молоденькие супруги были влюблены. Чувствуя враждебность окружения, они искали уединения… За любой помощью всегда обращались в Версаль к августейшему родственнику. Ответные письма дедушки сохранились. Они необычайно трогательны: его пространные рассуждения на разные темы – политические и сердечные – исполнены необычайного дружелюбия и нежности; в их интонации слышится живой голос любящего деда, полного участия и стремления помочь. Он никогда не ворчит, никогда не упрекает, он лишь советует, подбадривает, и так мило, так деликатно!» ⁶⁴

Ох, уж эти молодожёны…

* * *

Война требовала больших расходов. Государственный бюджет Франции трещал по швам! Людовику XIV приходилось идти на беспрецедентные меры: чеканить луидоры с меньшим содержанием в них золота, при этом обозначать на них ту же номинальную стоимость. По сути – заниматься государственным подлогом. Кончилось полной девальвацией луидора. (Несчастный Кольбер, он умер вовремя.)

Казна истощилась настолько, что сам король был вынужден переплавлять свою серебряную мебель и золотую посуду. Дошло до того, что Людовик предложил переплавить даже его дорогой трон. До неминуемого банкротства казны оставалось буквально пара шагов, когда (о, чудо!) в Ла-Рошель прибыла эскадра адмирала де Шабера, доставившая из испанской Америки 30 миллионов пиастров! Для Франции это оказалось спасением…

Противостояние Франции с англичанами и голландцами закончилось лишь перед смертью Людовика XIV, в 1714 году. Потери с обеих сторон были огромны. Несмотря на то что удача благоприятствовала неприятелю, требования англичан оказались настолько несоразмеримы с реальным положением дел (британцы мечтали стравить Людовика с собственным внуком), что французам пришлось отчаянно сопротивляться.

Джонатан Свифт писал: «После битвы у Рамийи французы были так подавлены своими потерями и так жаждали обрести мир, что их король решил подписать мирный договор на любых разумных условиях. Но когда его подданные узнали о наших непомерных требованиях, они вспомнили о своем достоинстве и единодушно решили помочь своему королю продолжать войну любой ценой, вместо того чтобы покориться…» ⁶⁵

После того как в 1711 году скончался император Священной Римской империи Иосиф I, Англия неожиданно согласилась замириться. В 1713 году был заключён Утрехтский мирный договор. Но война продолжалась ещё год, окончательно завершившись лишь в марте 1714 года подписанием Раштадтского мира. Французы уходили из Бельгии, но оставляли за собой Эльзас и Страсбург. Новый император Священной Римской империи Карл VI отказывался от Испании, зато в качестве компенсации получал Нидерланды, Неаполь, Сардинию и Тоскану.

Больше всех из этого противостояния выиграла Англия: она становилась «владычицей морей». Но и на суше эстафетная палочка европейского лидерства ими была дерзко вырвана из рук растерявшегося Людовика…

* * *

К концу суматошного XVII века Франция сформировалась в мощное централизованное государство, во главе которого стоял сильный король, обладавший абсолютной властью. Управляя подданными уверенно и бесцеремонно, Людовик XIV был амбициозен и могущественен. Период его правления назовут «веком абсолютизма», который уже после смерти Великого короля растянется почти на полтора столетия.

Как писала о «короле-солнце» г-жа де Севинье ⁶⁶, «самое надёжное – чтить его и бояться его, и не говорить о нём иначе как с восхищением» ⁶⁷.

Ошибочно было бы думать, что абсолютная власть в годы Людовика XIV – это полностью узурпированное королём управление государством, этакий бескровный захват власти, когда монарх всё подмял под себя. Не согласимся: не всё, и не только под себя. Но многое. Впрочем, ровно столько, чтобы не скатиться в некую тиранию или деспотию времён Навуходоносора Второго или Ирода Великого. От безграничного произвола власти Людовику всё-таки удалось удержаться, вследствие чего до полного бесправия народа не дошло.

Действительно, Генеральные штаты (États Généraux), высшее совещательное учреждение страны с тремя сословиями (духовенство, дворянство и горожане – ремесленники, крестьяне, купцы), когда-то созываемые королём для обсуждения важных вопросов, – так вот, при Людовике XIV их значение сошло на нет. Король Луи свёл решение главных вопросов на заседаниях Высшего («Conseil d’en haut»), или Государственного совета («Conseil d’État»). Людовик XIV, как уже говорилось, реорганизовав совет, существенно сузил его членство (даже дофин не мог присутствовать на его заседаниях без особого приглашения). Вот и министры оказались некими служащими то ли государства, то ли короля. За пятьдесят четыре года единоличного правления Людовик сменил только министров – семнадцать.

Тем не менее были соблюдены некие правила приличия. Так, признавался традиционализм. Например, королевским солдатам запрещалось входить в крупные города; а гарнизон Бастилии составляли только инвалиды.

И всё же королевская власть была способна достать любого. В случае надобности монарх мог отправить королевское письмо (так называемое «письмо с печатью»). Эти «lettres de cache» свидетельствовали о практически неограниченной власти Людовика XIV. Ибо они, как правило, содержали некое распоряжение-приказ, касавшееся не только государственных, но и семейных дел (ведь любая французская семья продолжала оставаться «самоуправляющейся общиной»). Очень часто королевские «письма с печатью» избавляли виновного дворянина от судебной огласки, а его семью – от всеобщего позора. Но чаще подобный документ без суда и следствия ввергал в Бастилию любого подданного королевства. Именно благодаря таким письмам в Бастилии дважды побывал Вольтер, а также будущие «возмутители спокойствия» Мирабо и Сен-Симон (который – социалист-утопист).

И это – тоже элемент абсолютизма.

Юбер Метивье отмечает: «Концентрация власти в руках монарха формировалась вначале в конфиденциальных беседах Людовика XIII с Ришелье, затем регентши Анны Австрийской с Мазарини, наконец, во встречах Людовика XIV с министрами своего Высшего совета и с каждым из государственных секретарей отдельно, со своим генеральным контролёром, послами, лейтенантом полиции» ⁶⁸.

Ну что ж, victorae non arbitrare… ⁶⁹

* * *

Солнце на небосводе – единственное гигантское светило (если, конечно, не считать звёзды). Жить в Париже становилось не только тесно, но как-то не comme il faut. Жизнь у всех на виду смущала Людовика и ограничивала в действиях. Кашлянул в одном углу – непременно отзовётся в другом. Но ведь даже у Солнца бывают затмения. А в королевском дворце – будто постоянно на сцене. Поэтому Париж начинал короля серьёзно раздражать. Суетливость Двора, посетители, любопытные горожане, крикливая дворня, толпы людей на узких улочках столицы – от всего этого хотелось, уединившись, куда-нибудь спрятаться. Каждый чих монарха тут же становился объектом обсуждений. Ну и…

Ну и те, о которых не следовало бы знать вообще никому: фаворитки. Их приходилось тщательно скрывать от любопытных глаз. Скандалы в личной жизни нежелательны даже для королей. Оттого-то, когда у монарха завязывались отношения с какой-либо дамой, он уединялся в Версаль, где находился маленький замок, отстроенный ещё приснопамятным батюшкой Людовиком XIII (который приезжал туда для тех же целей).

«После того, как было объявлено о беременности королевы, – пишет Николя Жаке, – король демонстрировал весьма умеренный интерес к этой набожной, не слишком красивой женщине. Отныне Мария Тереза жила в Лувре отдельно, в окружении своих испанских фрейлин и собачек. А поскольку король чувствовал, что необходимо иметь собственное, лишь ему принадлежащее место, куда бы он приглашал лишь тех, кого хочет видеть, его выбор пал на Версаль… Несмотря на то что распорядитель королевских охот был найден мёртвым в местном лесу, Людовик XIV дал своему доверенному лицу Жерому Блуэну, первому камердинеру короля, весьма специфическое поручение создать в Версале «новый, достаточно обновлённый парк»…» ⁷⁰

Когда в жизни «короля-солнца» появилась мадам де Лавальер, возникла необходимость замок расширить. Кончилось тем, что с 1682 года король превратил Версаль в свою главную резиденцию.

Отныне рядом были только те, в ком имелась необходимость: самое знатное дворянство, сливки французского общества. Находясь в Версале, они находились под королевской опекой. Кто хитрил и из желания сэкономить пропадал у себя в сельской глуши, серьёзно рисковал, ведь он мог просчитаться, потеряв влияние при Дворе и уважение в глазах короля.

То была своеобразная политика «короля-солнца». Пребывание в Версале, где следовало изысканно выглядеть и вести расточительный образ жизни, ставило некоторых перед серьёзным выбором. Жизнь при Дворе была многим не по карману. Проще было сидеть где-нибудь у себя в Лангедоке, чем здесь. Поэтому Людовик внимательно следил за теми, кто его окружал. Когда он обнаруживал, что кто-то хитрит, то, разочаровавшись, выносил жестокий вердикт:

– Я не вижу этого человека…

Фраза, которая с годами превратится в приговор. Тот, кого монарх больше «не видел», автоматически отстранялся от светской жизни при Дворе.

В этом и заключалась придворная политика короля. Рядом с «Солнцем» могли соседствовать только «звёзды». Ну да, ещё «Луна» (читай – фаворитка). А случайные «астероиды» не в счёт: прилетели – и улетели. Навсегда. В лучшем случае – надолго. Тот, кто находился рядом с королём, должен был вести образ жизни, предписанный Его Величеством. Неся непомерные расходы, царедворцы волей-неволей оказывались в зависимости от монарха. Зато каждый знал: «король-солнце» в беде никого не оставит. То было своеобразным правилом Большой Игры Короля. Участники этой головоломки получали самый большой бонус, называемый престижем.

Быть подле короля, пользоваться его покровительством, выполнять его большие и малые прихоти (вплоть до личных поручений!) считалось самым большим достижением – этаким престижным делом. Именно поэтому многие графы и герцоги просто мечтали, чтобы их дочери (и даже жёны!) оказались любовницами короля, ибо и это считалось неким престижем. («Нет ничего оскорбительного в том, чтобы поделиться с Юпитером».) Фаворитка Его Величества автоматически становилась богатой и влиятельной – то есть престижной дамой. А её близкие получали опять же престижные высокооплачиваемые должности.

Барон Гольбах по этому поводу точно заметил: «Чтобы жить при дворе, необходимо полностью контролировать выражение лица, чтобы не моргнув глазом принимать самые ужасные упреки… Необходимо открыто и приветливо относиться к тем, кого презираешь больше всего, нежно обнимать врага, которого хочется задушить, и лгать, не моргнув глазом» ⁷¹.

Придворные, по убеждению Гольбаха, стремящиеся заполучить королевскую протекцию, должны были осыпать Государя «своей учтивостью, вниманием, лестью и пошлыми шалостями… Он становится настоящей машиной, вернее, превращается в ничто и ожидает, что монарх сделает из него что-то, он ищет в характере короля качества для подражания; он подобен расплавленному воску, из которого можно лепить все, что угодно» ⁷².

Что это, как не Большая Игра?

Тем не менее это не мешало тем, кто во что бы то ни стало стремился быть обласканным сильными мира сего. Но для этого следовало как минимум быть состоятельным. Вот как, к примеру, решил свою проблему «бессребреника» гениальный Вольтер. В 1728 году, сговорившись с друзьями, он скупил все лотерейные билеты, потратив на это немалую сумму. А всё потому, что один из этих самых друзей шепнул, что главный приз лотереи во много раз превышал стоимость самого тиража. Позже Вольтер старался об этом помалкивать. Как ни крути, pas comilfo. Неприлично, господа…

Но вернёмся к Людовику XIV. В своих желаниях он зайдёт очень далеко. После череды таинственных смертей членов королевской семьи (когда появятся слухи об их отравлении), он сделает своих незаконнорожденных детей – герцога Луи-Огюста Мэнского и графа Луи-Александра Тулузского – принцами крови, а также «и продолжение их мужского потомства подлинными принцами крови, получающими по праву этот титул, все чины и почести и имеющими право наследовать корону…». И всё это – опять же акт абсолютизма.

* * *

Настало время поговорить о фаворитках. Находясь на Троне более семидесяти лет (с 1643-го по 1715 г.), Людовик XIV провёл неплохую жизнь. «L’État c’est moi» – это выражение «короля-солнца»; да и само выражение «Roi-Soleil» ⁷³ – тоже его сюжет. Вот и женщины: этого баловня судьбы обворожительные дамы окружали чуть ли не с детства. С ранней юности – точно. Придворные дамы буквально мечтали лишить невинности молоденького монарха. Быть первой у самого Людовика XIV! О, как это заманчиво…

И вот что об этом пишет Ги Бретон: «Некоторые придворные дамы пытались обратить на себя его внимание тем, что прогуливались перед ним в открытых платьях, едва прикрывавших их женские прелести, другие будто нечаянно приоткрывали свою грудь. Были и такие, которые дошли до того, что за закрытыми дверями делали непристойные и совсем неуместные жесты…» ⁷⁴

Анна Австрийская как могла боролась с попытками совращения сына. Некоторых (наиболее бесстыдных) дам королева-мать просто-напросто удаляла от двора. Так, например, произошло с герцогиней де Шатийон, которая не давала юноше проходу. И, надо сказать, матушка оказалась достаточно бдительной: старший сын лишился невинности почти в пятнадцать лет.

Первой женщиной, которой удалось-таки соблазнить юного короля, оказалась камеристка королевы мадам де Бове. Катерина-Генриетта Беллье, баронесса Бове, являлась придворной дамой, выполнявшей самые «щекотливые» поручения Анны Австрийской. Современники описывали её как умную, склонную к интригам и надёжную компаньонку вдовствующей королевы. Правда, старались умалчивать, что мадам Бове была безобразна, выглядев этакой косоглазой толстушкой. Дабы не пугать окружающих своим косоглазием, она периодически надевала на глазницу повязку. В награду за преданность Бурбонам и гробовое молчание г-жа Бове получит богатую собственность и приличную пенсию. Именно «красотке Бове» королева-мать и поручит заняться половым воспитанием Людовика.

Об участии камеристки в совращении юного короля подтверждают несколько мемуаристов. Вот, например, что о ней писала принцесса Пфальцская ⁷⁵ (1716 г.): «…Она была первой женщиной, научившей короля, как надо себя вести, оказавшись наедине с дамой. Ведя довольно распутный образ жизни, она знала толк в подобных делах» ⁷⁶.

А это уже «Мемуары» Прими Висконти ⁷⁷ (1676 г.): «Уверяют, что именно она лишила невинности короля, когда он был еще в самом юном возрасте. Теперь же при встрече с ней король не может удержаться от смеха» ⁷⁸.

Камеристка де Бове королеву не подвела. Однажды она подкараулила короля, выходящим из ванной комнаты и, не дав тому опомниться, увлекла его к себе. Что делать дальше, эта женщина, в отличие от юноши, прекрасно знала, ведь ей было почти сорок. «Уроки» от мадам Бове продолжались несколько месяцев, после чего монарху открылся целый мир чувственных наслаждений. Войдя во вкус, Людовик быстро понял, что может обходиться и без старухи-наставницы, всё чаще и чаще наведываясь в комнаты юных фрейлин. Когда кто-то из них запирался, король (вдумайтесь: король!) забирался на крышу и по водосточной трубе спускался к распахнутому настежь окну. Если верить г-ну Бретону, однажды он «попал в свой гарем через дымоход камина» ⁷⁹. O tempora! O mores!..

* * *

Брак Людовика XIV с Марией Терезией Испанской из династии Габсбургов (дочь короля Испании Филиппа IV и Изабеллы Французской (Бурбонской)) вряд ли назовёшь безоблачным. Это был брак государственных интересов Франции и Испании. Немаловажным фактором стало и крупное приданое за невестой в виде пятисот тысяч золотых эскудо. Правда, для этого принцесса должна была отказаться от притязаний на испанский престол. В случае неполной выплаты Франция могла претендовать на часть обширных испанских владений, в том числе – в Новом Свете. Но не это – не это! – главное. Ведь главное заключалось в другом: Франция и Испания уже два десятилетия вели непримиримую войну за европейское влияние. И если бы не вездесущий Мазарини ⁸⁰ – воевать бы этим державам до скончания века. Именно стараниями кардинала данный брак положил конец извечной вражде двух королевских домов – французского и испанского.

Вообще, с венценосной супругой они были два сапога пара. Несмотря на то что этот союз оказался достаточно прочным, Людовик и Мария Терезия беззастенчиво изменяли друг другу; правда, оба относились к этому достаточно спокойно.

Когда королева родила чернокожую девочку от слуги-нубийца, Луи, ничуть не смутившись, лишь поинтересовался у первого медика Фагона:

– Это что ещё за сюрприз такой? В чём дело, лекарь?..

– Э-э… причина, Сир, по-видимому, в том, что слуга слишком пристально смотрел на королеву, – не растерялся находчивый доктор.

– Ха-ха, взгляд его, надо думать, был весьма проникновенным, – рассмеялся король.

Впрочем, монарху было не до жены: его больше волновали фаворитки, коих было не счесть. Графини, герцогини, маркизы…

«Людовик скучает с королевой, – замечает Эрик Дешодт, – она очень мила, но в ней нет ни обаяния, ни веселости. Он начинает выказывать интерес к Генриетте Английской, жене своего брата, которая испытывает отвращение к мужу, оказывающему предпочтение лицам одного с ним пола, разукрашенному лентами и драгоценностями и благоухающему терпкими духами… Отношения короля с невесткой заходят довольно далеко. Высокого роста, худая, сутулая, с отвисшей нижней губой, но с прелестным опаловым цветом лица, она конечно же понимает свою непривлекательность, а потому старается быть любезной. Ей 16 лет. Отношения Людовика и Генриетты не остаются незамеченными. Месье жалуется матери. Анна Австрийская бранит Генриетту. Генриетта предлагает Людовику, чтобы отвести от себя подозрения, сделать вид, будто он ухаживает за одной из ее фрейлин. Они выбирают для этого Луизу де ла Бом ле Блан, девицу Лавальер, семнадцатилетнюю уроженку Турени, восхитительную блондинку…» ⁸¹

Как уверяет нас Жорж Ленотр, красота представляет собой абсолютную ценность и бесспорное преимущество. И с ним, безусловно, согласны все женщины мира. Но… не мужчины. Потому что опытный мужчина знает: в женщине главное не красота. В женщине самое ценное – шарм!

Двадцатилетняя Луиза-Франсуаза де Лавальер (правильнее де ла Вальер), герцогиня Лавальер и Вожур, – одна из первых официальных фавориток Людовика XIV (с 1661 по 1667 год). Поначалу являлась фрейлиной Генриетты Орлеанской (дочери казнённого в Англии короля Карла I), проживавшей при французском дворе. Девушка покорила сердце короля не красотой и не грацией, но тем самым неповторимым шармом, который король чрезвычайно ценил. Ведь не будь у неё этого самого шарма, монарх и не взглянул бы на такую: Луиза была хромоножкой.

Тем не менее мадам де Севинье называет её «фиалочкой, скрывавшейся в траве», которая «стыдилась быть любовницей, быть матерью, быть герцогиней» ⁸².

В 1661 году во время прогулки в Венсеннском лесу Людовик признался Луизе в любви и предложил стать его официальной фавориткой. Почему бы нет? – читалось в улыбке монарха. Но для самой Луизы предложение короля, которое другая восприняла бы за счастье, оказалось большим испытанием. Во-первых, считала она, прелюбодеяние – большой грех; а во-вторых, как на всё это отреагирует Мадам? Терзаясь, словно птичка в клетке, фрейлина поначалу пыталась уклоняться от встреч с королём, но Людовик, засыпав возлюбленную письмами, добивался свиданий. И когда монарху удалось-таки покорить очередную «крепость», Луиза оказалась меж двух огней: она продолжала оставаться фрейлиной бывшей королевской любовницы, которая теперь не давала ей спуску! Да ещё муки совести, которые терзали несчастную день и ночь.

И тогда она решается покинуть двор и уйти в монастырь босоногих кармелиток. Но не тут-то было! Король вынудил её вернуться.

К. Биркин: «Самой привлекательной и похвальной чертой в характере Ла Вальер было её бескорыстие; никогда ничего она не домогалась и не выпрашивала у короля; подарки его принимала с непритворным неудовольствием; посещая праздники, даваемые в ее честь, душевно скорбела за их роскошь, тяжким гнетом падавшую на бедный народ. Истая идеалистка, Ла Вальер была бы вполне счастлива, если бы по примеру пастушек… могла жить в хижине со своим ненаглядным, пасти овечек и плести ему венки из роз с куста, насажденного перед дверьми убогого жилища. Таковы были ее желания, конечно, неисполнимые; но король смотрел на любовь иными глазами: роскошь и великолепие были его насущными потребностями. Вместо желанной хижинки он воздвигал дворцы и увеселительные замки; вместо кустика розанов разводил огромные сады, рощи и парки, населенные беломраморными статуями, вместо овечек, беспечно прыгающих на травке, созывал тысячи гостей на балы и праздники» ⁸³.

Поначалу любовники старались скрывать свои отношения, встречаясь либо ночью на аллее Фонтенбло, либо – у графа де Сент-Эньяна, предоставлявшего свои покои влюблённому монарху. «На страже» во время свиданий, как правило, стояла Ора де Монтале, подруга Луизы. Ну а любовные отношения Людовика с Генриеттой Орлеанской к тому времени полностью сошли на нет. После того как однажды Луиза сбежала в монастырь, король, вернув беглянку обратно, был вынужден поговорить о ней с бывшей любовницей:

– Я хочу, Мадам, чтобы вы относились к Луизе со всей возможной заботой и любовью. Да, и не забывайте, что от ваших отношений к ней зависит моё отношение к вам… Не обижайте госпожу де Лавальер, не советую…

После того как Луиза забеременела, король по её просьбе купил фаворитке маленький одноэтажный особняк близ Пале-Рояля.

– Этот особнячок – он так тесен, – возмущался Людовик. – Не приобрести ли, мадам, для вас какой-нибудь дворец?

– Ваше Величество, только не это! – испугалась Луиза. – В таком случае каждый узнает о нашей тайне…

Вздыхая, король с ней соглашался.

В декабре 1663 года Луиза де Лавальер родила королю сына, которого нарекли Шарлем. По приказу Кольбера ребёнка в тот же день отняли у рыдающей матери и отнесли в дом торговца Бошама и его жены, имена которых в качестве родителей были вписаны в церковную книгу. Правда, слухов о внебрачном ребёнке короля избежать так и не удалось, ибо весь Париж только об этом и судачил.

Через какое-то время в том же особняке появился на свет ещё один сын, Филипп, отданный на воспитание некоему Франсуа Дерси и его супруге. В этот раз роды происходили в присутствии самого Людовика, который как мог утешал Луизу. То ли присутствие короля, то ли по другой какой причине роды протекали тяжело. В какой-то момент госпожа де Шуази, принимавшая роды, потеряв самообладание, воскликнула:

– Боже, она умерла!..

Король, привалившись к стене, заплакал навзрыд.

– Умоляю, спасите её! Умоляю…

Луиза выжила. Позже она родит королю ещё двух детей ⁸⁴.

Поселив-таки фаворитку в Версальском дворце, Луи сообщил законной супруге, что отныне ей придется жить бок о бок с этой женщиной. И отныне появляться везде они (король и фаворитка) будут вместе – на дипломатических приемах, в соборе и даже на охоте. Тем более что Луиза, согласно указу короля, будет возведена в титул герцогини.

Тем временем королева-мать, Анна Австрийская, умирала. Придворные лекари диагностировали у неё рак груди.

«Лечил ее знаменитый тогда врач Жандрон, лечил неудачно, – сообщают исследователи личной жизни Людовика XIV Т. Умнова и Е. Прокофьева. – Болезнь расползалась, разрушая некогда прекрасное тело. Анне сделали операцию – очень неудачно, на прооперированном участке осталась незаживающая рана, беспрестанно истекавшая гноем и источавшая зловоние. Анна Австрийская, так ценившая красоту своего тела, обожавшая изысканные ароматы, страдала под конец жизни не только физически, но и морально: она видела, что приближенные брезгуют ею. День и ночь сжигались в ее опочивальне драгоценные курения из ее коллекции – но ничто не могло заглушить запах гниющей заживо плоти. Но королева принимала страдания со смирением, подобающим истинной христианке: она считала, что таково наказание Божие за то, что она так холила свое тело…» ⁸⁵

Анна Австрийская скончалась 20 января 1666 года.

Но жизнь продолжалась: в октябре следующего года Луиза де Лавальер родила королю ещё одного сына, названного в честь отца – Людовиком ⁸⁶. Но в этот раз король отнёсся к рождению ребёнка достаточно прохладно – в те дни у него в самом разгаре был роман с мадам де Монтеспан…

Рано или поздно всё заканчивается.

«В мае 1667 года мадемуазель де Лавальер получает титул герцогини де Вожур, – пишет Жан – К. Птифис. – Это прощальный подарок Людовика; но Луиза, по-прежнему любящая короля бескорыстной любовью, не признает очевидности разрыва. Стремясь изо всех сил удержать свое положение, она страдает, вынужденная сносить грубые отказы своего любовника, который порой возвращается к ней – когда беременеет госпожа де Монтеспан. Когда король путешествует по провинции, он уже не колеблется появляться «на глазах у всех в кампании королевы и двух любовниц – все три женщины едут с ним в одной карете, отчего королева, разумеется, чувствует себя униженной. Зевак берет оторопь, когда они видят, что в королевской карете едут сразу «три королевы» – вскоре их будут называть именно так» ⁸⁷.

Когда мадам де Лавальер поняла, что король к ней окончательно охладел, она испросила дозволения принять постриг.

«Последним оскорблением, которое переполнило чашу ее терпения, – пишет Ги Бретон, – стал приказ короля присутствовать 18 декабря 1673 года в церкви Сен-Сюльпис в качестве крестной матери на церемонии крещения дочери мадам де Монтеспан» ⁸⁸.

Несносная выходка короля оказалась беспощадной пощёчиной! Получив согласие на уход в монастырь, герцогиня предпочла свету общество кармелиток на парижском бульваре Сен-Жак, став для всех сестрой Louise-Clémence ⁸⁹.

Как пишет об этой женщине Вольтер, «обращение её к Богу прославило её так же, как и её нежность». Далее он продолжает: «Она была монахинею в Париже и пребыла ею неизменно; одевалась в власяницу, ходила босая, строго постилась проводила ночи в пении молитв, нимало не сетуя о былой роскоши и той неге, в которой она проводила свою молодость. Тридцать пять лет прожила она таким образом (1675–1710). Если бы король наказал подобным заточением виноватую, его назвали бы тираном, а между тем так наказывала себя сама Ла Вальер за то, что любила его» ⁹⁰.

Луиза де Лавальер проживёт в монастыре тридцать шесть лет, поддерживая душу молитвами, а тело постами. Там же, в монастыре, она напишет книгу «Размышления о милосердии Божьем», пользовавшуюся необыкновенной популярностью среди добрых католиков. Монахини почитали Луизу за святую, однако король так к ней ни разу и не приехал. Как тут не вспомнить: Quod licet Iovi (Jovi), non licet bovi ⁹¹.

* * *

Действительно, «Юпитеру» было не до старой любовницы. У короля появилась новая очаровательная фаворитка: Франсуаза-Атенаис де Рошешуар, маркиза де Монтеспан. И любовь монарха к этой женщине будет длиться необычайно долго – целых шестнадцать лет (с 1667 по 1683 год).

Современник так описывал прекрасную Атенаис ⁹²: «Блондинка с большими голубыми глазами, нос с горбинкой (но правильной формы), красиво очерченный небольшой рот с алыми губами и великолепные зубы ⁹³ – словом, она была неотразима. Росточком маркиза была не выше короля и великолепно сложена» ⁹⁴.

Тем не менее, в отличие от мадам де Лавальер, она выглядела настоящей толстушкой, хотя это не мешало Людовику исполнять все капризы новой фаворитки. Захотела для себя, любимой, два десятка комнат – получи (Мария Терезия размещалась в апартаментах существенно меньших); пожелала, чтобы на балах шлейф несла придворная герцогиня – пожалуйста (шлейф королевы обычно придерживал придворный паж); вознамерилась в своём саду развести коз и закупить медведей – никто не запрещает, разводи и закупай; проиграла в карты тысячу-другую ливров – казна восполнит потерю с лихвой. И понять короля можно: ведь толстушка родила ему семерых детей!

Принцесса Пфальцская вспоминала: «Мадам де Монтеспан, открыто высмеивая мадемуазель де Лавальер, заставляла короля следовать её примеру. Поэтому он был с ней груб, насмешлив, а порой вёл себя просто оскорбительно. А так как в апартаменты мадам де Монтеспан он мог попасть, только пройдя через комнату мадемуазель де Лавальер, он брал с собой по совету маркизы маленького спаниеля по кличке Малис, которого передавал герцогине в руки со словами: «Держите, мадам, он вполне может составить вам компанию. С вас хватит и этого!» И, не задерживаясь, проходила в комнату маркизы» ⁹⁵.

И это при том, что у фаворитки… был законный муж – Луи Анри де Пардайан де Гондрен, маркиз де Монтеспан.

Герцог Сен-Симон ⁹⁶ подмечает: «…Виновником её блестящей судьбы был скорее её муж, чем она сама. Она предупредила его, что подозревает о любви короля к ней, потом не скрыла от него, что уже не сомневается в этом, уверяла его, что праздник, устраиваемый королём, предназначается для неё, торопила, настаивала, заклинала его, чтобы он увёз её в свою землю в Гиенне и оставил там, пока король её не забудет и не увлечётся кем-нибудь ещё, но ничто не могло убедить Монтеспана. Однако вскоре ему пришлось раскаяться…» ⁹⁷

Интересна история женитьбы Франсуазы. Несмотря на то что её будущий муж-маркиз был знатен, он не мог похвастаться богатством, поэтому для семьи Мортемаров (род невесты) не представлял большой выгоды. Но произошло почти невероятное.

Дело в том, что у Франсуазы был совсем другой жених, причём из очень хорошей семьи: Луи-Александр де Тремоль, маркиз де Нуармуатье. К несчастью, однажды он принял участие в роковой дуэли, трое участников которой были ранены и один убит. Выжившим (в том числе и маркизу де Нуармуатье), дабы избежать эшафота, пришлось бежать, поэтому ни о какой свадьбе речь уже не шла. Убитым дуэлянтом оказался брат маркиза де Монтеспана. Познакомившись с покинутой невестой, молодой человек влюбился в неё. Так возник другой роман, закончившийся появлением новой семьи.

Как уже было сказано, маркиз был небогат, но в его жилах текла кровь гордого гасконца, так что поведение жены ему крайне не нравилось. Мало того – бесило; этот малый никак не мог смириться с тем, что его благоверная делит супружеское ложе с кем-то еще, пусть даже и с самим королем. И по этому поводу он сильно скандалил. Когда монаршая чаша терпения наконец переполнилась, скандалиста с глаз долой ненадолго упрятали в Бастилию – пусть одумается.

Не одумался. Оказавшись через какое-то время вновь на свободе, маркиз приехал в свое имение и организовал там пышные похороны своей (еще живой!) распутной жены. Странные это были похороны: в гроб положили записку с именем маркизы, потом закопали. Водрузили надгробие. Причем все было организовано с соблюдением соответствующих формальностей – в присутствии народа, кюре и заупокойной…

Маркиза побаивался даже сам король. В мае 1679 года Людовик XIV писал Кольберу: «Господин Монтеспан в Париже, и следовало бы наблюдать за его поведением. Это сумасшедший, способный на экстравагантные выходки». Генеральному контролеру финансов предписывалось принять меры для того, чтобы маркиз покинул Париж «как можно быстрее»…» ⁹⁸

А что же законная супруга, королева Мария Терезия? Терпела. Она была бессильна повлиять на своего любвеобильного мужа. И ей оставалось лишь недовольно ворчать. Иногда, выйдя из себя, несчастная женщина восклицала:

– Эта шлуха меня в гроб вгонит…

* * *

Но мы забежали вперёд.

В последний день июня 1670 года умерла Генриетта Орлеанская, или Мадам. Незадолго до этого ей исполнилось всего 26 лет. Цветущий возраст для женщины; для приближённой к монарху герцогини – тем более.

Смерть Генриетты для всех оказалась неожиданной. Она умирала в страшных мучениях, поэтому все тут же заподозрили отравление. Причём никто не сомневался, что в содеянном виноват её муж, герцог Орлеанский, отомстивший жене за высылку из Парижа его любовника г-на де Лоррена. А ещё поговаривали, будто другой фаворит герцога Орлеанского, некий маркиз д’Эффиа, сговорившись с Лорреном, приславшим из Италии яд, смазал им чашку принцессы, и после того как несчастная выпила чаю, незаметно забрал её и, прокалив на огне, вернул на место. Такие вот тайны Версальского двора.

А ведь для Генриетты Орлеанской, казалось, всё только начиналось. Незадолго до случившегося герцогиня безукоризненно выполнила возложенную на неё королем дипломатическую миссию. Она выехала в Англию и в Дувре встретилась со своим братом-королём Карлом II, в беседах с которым проявила истинный дар переговорщика. Карл, будучи сторонником обратить Англию в католичество, отказался от Тройственного альянса со Швецией и Голландией, заняв сторону Людовика XIV в его завоевании Голландской республики. Правда, не безвозмездно. В случае покорения Голландии английскому монарху было обещано несколько богатых нидерландских портов, а также приличное денежное вознаграждение (Карлу приходилось постоянно клянчить деньги у парламента). В придачу к этому Людовик передал через Генриетту, что поможет отреставрировать Виндзорский замок.

Зная слабость своего брата (очаровательные женщины!), герцогиня и тут оказалась на высоте. В её свите присутствует некая Луиза Рене де Керуаль, очаровавшая Карла. Позже она станет фрейлиной супруги короля, Екатерины Брагансской, и его официальной фавориткой ⁹⁹. Как говорится, сherchez la femme.

В результате удачной посреднической миссии Генриетты Орлеанской 1 июня 1670 года был подписан выгодный для Франции так называемый Дуврский договор. Генриетта вернулась в Париж триумфатором. 26 июня она вместе с мужем (герцогом Орлеанским) остановилась в Сен-Клу ¹⁰⁰. А через три дня, 29 июня, в пять часов вечера, выпив стакан цикориевой воды со льдом, герцогиня почувствовала острую боль в боку.

– Ах, как больно! Неужели меня отравили?!

Когда сбежалась прислуга и явился придворный медик г-н Эспри, больная потребовала противоядия:

– Дайте мне что-нибудь против яда, прошу вас… Да, и проверьте чай, который я пила, он наверняка отравлен…

Доктор Эспри, разведя руками, дал ей лекарство от колик и какой-то порошок, названный «противоядием». Через несколько часов в Сен-Клу прибыл извещённый о произошедшем король.

Понимая, что умирает, Генриетта попросила пригласить священника. Призванный к постели умирающей епископ Боссюэ провёл соборование. В два часа ночи Генриетта Орлеанская скончалась.

При вскрытии герцогини присутствовали семнадцать французских и два английских врача, британский посол и сотня зрителей, которые были явно разочарованы результатами официального сообщения, в котором говорилось о «смерти от холерной болезни, вызванной подогревом желчи» – то есть от гастроэнтерита.

Говоря о роли в этой истории маркиза д’Эффиа, принцесса Пфальцская писала:

«Д’Эффиа подмешал отраву не в коричную воду, которую выпила Мадам, а “отравил” заранее ее чашку, что свидетельствовало об его необыкновенной изобретательности. Ведь воду мог нечаянно выпить кто-нибудь из придворных и отравиться, сорвав тем самым такой тщательно разработанный план. Прикоснуться же к чашке, которой пользовалась Мадам, никто из них никогда бы не посмел. Лакей, который прислуживал в тот день во дворце, рассказывал мне потом (вскоре после этого он неожиданно умер), что утром, пока Монсиньор и Мадам находились в церкви на утренней мессе, он видел, как д’Эффиа зашел в буфет и, взяв в руки чашку, протер ее изнутри бумажной салфеткой. “Господин, – спросил его лакей, – что вы здесь делаете и как вы смеете трогать чашку Мадам?” И услышал в ответ: “Я умираю от жажды и зашел выпить глоток воды, но, заметив, что чашка грязная, решил ее сначала протереть» ¹⁰¹.

Стоит напомнить, что эти воспоминания оставила для потомков Елизавета Шарлотта Пфальцская – немецкая принцесса, которая через полтора года (в декабре 1671 года) станет… второй женой герцога Филиппа I Орлеанского.

* * *

Ну а мы вновь о Людовике XIV и о его отношениях с фаворитками. На любовном фронте короля в который раз наметились перемены. С какого-то времени в Версале стали замечать существенное охлаждение монарха к маркизе де Монтеспан.

Э. Дешодт: «…Людовик, перешагнувший сорокалетний рубеж, живет словно снедаемый жаждой чувственных наслаждений. Ему годятся все, пишет принцесса Пфальцская, лишь бы это были женщины: крестьянки, дочери садовников, горничные, знатные дамы и лишь бы они делали вид, что влюблены в него. Среди последних, то есть знатных дам, отметим Элизабет де Грансе, Жанну де Рувруа, Лидию де Рошфор-Теобон, Шарлотту Элеонору де ла Мот-Уданкур и Аннуде Роган-Шабо, принцессу де Субиз, которая появляется на королевском ужине в изумрудных серьгах, дабы сообщить, что муж ее в Париже и что место свободно» ¹⁰².

Сделаем оговорку: отношения с герцогиней Лавальер и маркизой Монтеспан не прошли бесследно. Как уже говорилось, первая родила от короля четырёх бастардов, а вот вторая – восьмерых! Половина из них умрут во младенческом возрасте ¹⁰³, но остальных монарх официально признает, приравняв к принцам крови.

Джамбатиста Прими Висконти, граф де Сен-Майоль, хорошо знавший французский двор, вспоминал: «Король жил со своими фаворитками, с каждой в отдельности, как с законными семьями: королева принимала их у себя, принимала их внебрачных детей, словно для нее это был долг, который следовало выполнять, ибо все должно было подчиняться воле короля. Во время мессы в Сен-Жермене все они устраивались в поле зрения короля. Госпожа де Монтеспан со своими детьми находилась на левом балконе, лицом ко всем, а мадемуазель Фонтанж [Ещё одна фаворитка короля. – С. В.] – на правом балконе. Они молились, держа в руках четки или молитвенники, подняв глаза к небу в молитвенном экстазе, словно святые. Словом, двор – это самая прекрасная в мире комедия» ¹⁰⁴.

Для мадам де Монтеспан пришло время задуматься о вечном и замаливать грехи. Наивно было бы полагать, что Людовик XIV забыл о бывшей фаворитке. Он продолжал выплачивать Монтеспан крупные суммы. Летописец двора Данжо́ ¹⁰⁵ оставил в своём дневнике (от 12 апреля 1707 г.) запись, согласно которой Монтеспан ежегодно получала от короля 1 миллион 200 тысяч ливров ¹⁰⁶.

И вот всё позади. Больше всего досталось бренному телу бывшей фаворитки: последние годы госпожа де Монтеспан носила под платьем… подвязки с гвоздями.

Герцог Сен-Симон: «Мало-помалу она раздала бедным почти всё, что имела; она трудилась для них по несколько часов в день над работами низкими и грубыми, как рубашки и тому подобные вещи… Она всегда любила роскошный стол, теперь он был у неё самый скудный, и многократно она прибегала к посту. Молитва прерывала её общение с другими… Она постоянно подвергала истязаниям свою плоть. Её рубашка и простыни были сшиты из самой грубой жёлтой ткани, только она прятала их под обычную рубашку и простыни. Она постоянно носила наручники, подвязки и пояс с железными гвоздями, которые причиняли ей раны, и на язык свой, уколов которого прежде так боялись люди, она наложила на себя покаяние» ¹⁰⁷.

Мадам де Монтеспан умрёт от туберкулёза в мае 1707 года, в возрасте 66 лет.

* * *

На смену прекрасной Атенаис в 1684 году на любовном ложе Людовика появится новая избранница – Франсуаза д’Обинье, вдова сатирика Поля Скаррона, маркиза де Ментенон.

«В 1652 году её, 16-летнюю, выдали замуж за 42-летнего Поля Скаррона, талантливого поэта, – рассказывает Ю. Борисов. – Это была привлекательная шатенка с черными глазами и матовым лицом индианки. Она обладала такими редкими для ее возраста качествами, как сдержанность и рассудительность… И в течение восьми лет она ухаживала за тяжело больным мужем, разделяя с ним и беды и радости. Поль Скаррон свой ад прожил на земле. Паралич – видимо, следствие перенесенного в детстве полиомиелита – искривил Скаррона как букву зет. Его колени были прижаты к животу. Голова, склоненная к правому плечу, все время оставалась в таком положении: он не мог ее выпрямить. Руки почти не двигались. К ним прикрепляли специальное приспособление, с помощью которого можно было писать. Ночью он испытывал страшные боли. Мучения свои скрывал нечеловеческими усилиями. Иногда страдания становились нестерпимыми, и больной кричал. Скаррон принимал опиум, но даже это могучее средство часто оказывалось бессильным. Франсуаза нередко целыми ночами сидела около мужа, помогала его мыть, одевать, кормить. Скаррон восхищался женой. Из писем поэта видно, что он был счастлив с ней…» ¹⁰⁸

Карьера вдовы Скаррон при дворе начиналась с того, что Франсуазе было доверено воспитание детей Людовика XIV и мадам де Монтеспан. Для начала король пожаловал ей пенсию в 200 пистолей, но затем, по совету фаворитки, решил поручить ей своих побочных детей, проживавших на парижской улице Вожирар. Главная особенность воспитательницы заключалась в сохранении тайны истинного происхождения августейших питомцев. Об этом не должна была знать даже прислуга! И мадам Скаррон, конечно, согласилась.

Вот её подлинные признания о том периоде жизни: «Я лазила по лестницам, исправляя должность обойщиков, потому что вход в детские был им воспрещен. Кормилицы из опасения, чтобы у них не портилось молоко, ни к чему не прикладывали рук. Весьма часто я переходила от одной к другой, подавая им белье, кушанье; ночи проводила при больных детях, а к утру возвращалась в свою городскую квартиру и, переодевшись в другое платье, посещала знакомых моих, д’Альбре и Ришелье, именно затем, чтобы отклонить от себя всякие подозрения насчет вверенной мне тайны. Чтобы не краснеть при нескромных расспросах, я часто отворяла себе кровь» ¹⁰⁹.

Став любовницей короля, эта женщина не была столь капризной и непредсказуемой, как предыдущая любовница, зато отличалась рассудительностью и начитанностью. 30 июля 1683 года в возрасте 45 лет умирает королева Мария Терезия. Когда об этом сообщили Людовику, он произнёс исторические слова:

– Эта женщина причинила мне боль впервые в жизни…

Похоже, и эти слова короля оказались чистой воды лукавством. Прошло совсем немного времени, и он, недолго думая, решился на тайный морганатический брак с мадам де Ментенон.

Вообще, с этим браком такая история.

Во-первых, незадолго до своей кончины Мария Терезия, понимая, что дни её сочтены, попросила вызвать к себе Франсуазу де Ментенон. Когда та явилась, королева сняла с пальца обручальное кольцо (подарок Людовика!) и надела его на палец другой женщины. Присутствующие при этом придворные оказались немало изумлены (и надо сказать, было отчего!). В любом случае, стало понятно, что именно так умиравшая благословила мадам де Ментенон на её брак с королем.

И во-вторых. Получив благословение от первой жены, Людовик уже не сомневается, как ему действовать. Он должен жениться, но тайно. Именно поэтому монарх призвал своего духовника, отца Лашеза, которому поручил сделать мадам де Ментенон предложение руки и сердца от его имени. Отец Лашез выполнил поручение безукоризненно: Франсуаза ответила согласием.

И Людовик в этом ничуть не сомневался, ведь он знал эту женщину многие годы. Вот и усопшая королева не сомневалась, потому-то и решилась передать кольцо именно ей.

Ну а далее была свадьба. Она состоялась, как уверяют историки, в королевском рабочем кабинете, в присутствии архиепископа де Шамваллона и отца Лашеза. Широкой публике сообщать о чём-либо посчитали излишним; впрочем, об этом в Версале не шушукался разве ленивый…

«Ей было сорок девять лет, а королю – сорок шесть, – уточняет А. Моруа. – Прекрасная победа добродетели. Иезуит – духовник короля оказывал поддержку мадам Скаррон в твердой уверенности, что орден обретет в ней покровительницу. Ею восхищались благочестивые люди, ее почитали юные бесприданницы благородного происхождения, для которых ее заботами было открыто учебное заведение Сен-Сир… Герцогиня Бургундская, чей муж, внук короля, стал в 1711 г. дофином, ухаживала за мадам де Ментенон, которую называла «тетушкой»…» ¹¹⁰

Непростой характер и «дурные привычки» короля не сломили избранницу.

Историк Топен так охарактеризовал фаворитку: «Мадам Ментенон была женщиной не только суровой и жесткой: все в ней подчинялось приличиям и расчету. Ее набожность была не пылкой, порывистой, как у Лавальер, а сдержанной, обдуманной. Ее щепетильность всегда была выгодной для ее материальных интересов. Не лживая, но очень осторожная; не вероломная, но всегда готовая если не пожертвовать друзьями, то по крайней мере покинуть их; скорее создающая видимость добра, чем творящая добро. Без воображения, без иллюзий, эта женщина превосходила других скорее рассудком, чем сердцем. Она была вооружена против всех соблазнов. Страх скомпрометировать свое доброе имя защищал ее от всех опасностей» ¹¹¹.

Похоже, Луи налетел на «синий чулок». Чопорная, набожная, холодная, отнюдь не игривая и частенько уклонявшаяся от любовных игр – такая женщина вряд ли могла увлечь такого сладострастника, каким являлся Людовик. И это после страстной мадам де Монтеспан, чрезвычайно обожавшей «альковные шалости»! Невольно возникает вопрос: а любил ли король г-жу де Ментенон?

Если верить мадам Сюард, то – да, любил. Если не сказать больше – обожал!

«Король, несомненно, любил мадам до Ментенон, – сообщает нам мадам Сюард. – Ни дня он не мог обойтись без нее, чувствуя невыносимую тоску, если ее не было какое-то время рядом с ним. Эта женщина, всю свою жизнь сторонившаяся любви, была любима Людовиком Великим и вызывала у него трепетные нежные чувства» ¹¹².

Любовь – всегда тайна.

* * *

Как говорится, за что боролся – на то и напоролся. Мадам де Ментенон оказалась несносной ханжой. Придворных фаворитка не переносила на дух! Вот что она говорила о женщинах: «Женщины нашего времени для меня непереносимы, их одежда – нескромна, их табак, их вино, их грубость, их леность – все это я не могу переносить» ¹¹³. Не лучшим образом в её устах звучит характеристика мужчин: «Я вижу страсти самые различные, измены, низость, безмерные амбиции, с одной стороны, с другой – страшную зависть людей, у которых бешенство в сердце и которые думают только о том, чтобы уничтожить всех» ¹¹⁴.

Сделавшись главной советчицей Людовика XIV, Ментенон крутила своим царственным мужем как хотела, включая собственные назначения на министерские должности, а также решение вопросов, связанных с внутренней и внешней политикой страны.

С какого-то времени король стал обращаться к фаворитке, принимавшей участие в заседаниях Королевского совета, исключительно как «Ваша Твёрдость».

Произошло это так. Шло заседания Совета, во время которого строптивая мадам де Ментонон во всей красе показала своё упрямство. Разведя руками, Людовик был вынужден согласиться с мнением фаворитки, но при этом заметил:

– Известно, что к Папе Римскому обращаются «Ваше Святейшество»; к королям – «Ваше Величество»; к принцам крови – «Ваша Милость»… Ну а вас, ma chère, я буду называть… «Ваша Твёрдость».

С тех пор король, обращаясь к мадам де Ментенон, часто с невинным видом спрашивал у нее:

– А что думает по данному вопросу Ваша Твердость?

Но! фаворитка по-прежнему оставалась холодной в постели, всем своим видом давая понять Людовику, что телесная близость для неё не более чем игра, некая супружеская обязанность. И постепенно эта «вечно страдающая насморком» женщина стала его сильно раздражать. Он завёл ещё одну любовницу, а потом – ещё и ещё. Но Франсуаза показала себя настолько мудрой, что спокойно переносила рядом с собой другую женщину. (Если король возжелал двух фавориток – пусть будет так, на то он и король!) Подобное лицемерное поведение Ментенон возмущало даже Людовика.

Ги Бретон: «…Было бы сущей неправдой считать, что он наслаждался в объятиях мадам де Ментенон. Холодная, нервная женщина, постоянно изводившая себя мыслями о грехе, она считала неприличными любые его ласки, вызывавшие в ней лишь раздражение, а не ответную страсть, когда он желал ей доказать, что в свои сорок восемь лет он еще остается пылким мужем. В конце концов отчаявшийся Людовик XIV пожаловался исповеднику своей жены Годе де Маре, архиепископу из Шартра, который и написал Франсуазе любезное письмо, пытаясь ее уговорить достойно выполнять свой супружеский долг… Призыв архиепископа не нашел должного отклика в душе мадам де Ментенон, которая продолжала с отвращением выполнять то, что в свое время очень любила делать мадам де Монтеспан» ¹¹⁵.

К чести фаворитки, она организовала в Сен-Сире школу для дворянских дочерей, находившуюся на полном пансионе королевства ¹¹⁶.

Чем прочнее становилась власть фаворитки, тем суровее она вела себя по отношению к своим недругам. Расправа с военным министром Лувуа – полное тому доказательство.

«Вскоре после фландрской кампании, – рассказывает Кондратий Биркин, – в заседании государственного совета произошла бурная сцена (последняя) между королем и Лувуа. Министр, выведенный из терпения колкостями и воркотней старого брюзги, бросил на стол бумаги и, сказав: «На вас не угодишь!» – вышел из залы совета, хлопнув дверью. Вечером того же дня он получил письмо от маркизы Ментенон, в котором она извещала его, что король не сердится и не выключает его из совета… Действительно, на другой же день, когда Лувуа явился к королю, последний обошелся с ним довольно ласково, но министр понял, что под этою ласкою скрывается нечто для него опасное. Возвратясь домой, он сжег многие бумаги, долго ходил взад и вперед по комнате, потом выпил залпом стакан воды из кувшинчика, стоявшего на камине, и мгновенно упал в кресло, будто пораженный громом, без малейших признаков жизни. По вскрытии трупа доктора нашли признаки отравы» ¹¹⁷.

Но иногда король, что называется, «вскипал». Когда однажды отец де Лашез указал монарху, что он («почему-то»!) вычеркнул в одном из списков человека, бывшего креатурой мадам де Ментенон, Людовик, вспылив, ответил:

– Именно поэтому я его и вычеркнул! И впредь не потерплю, чтобы она вмешивалась в мои дела…

А как на это отреагировала мадам де Монтеспан? Какова была её реакция на подобные выходки короля? Абсолютно спокойная. Чего-чего, но угождать «властилину» эта женщина умела как никто.

Это же подтверждает и Данжо: «С девяти утра до полудня король закрывался в кабинете и работал со своими министрами. После мессы, которая заканчивалась в два часа дня, он навещал мадам де Монтеспан и оставался у нее до обеда. Затем заходил на минуту к дофине, работал в одиночестве или же выходил прогуляться. Часов в семь или восемь он появлялся в комнате мадам де Ментенон и оставался у нее до десяти часов вечера. После ужина он опять шел к мадам де Монтеспан. Король выходил от нее в полночь, играл некоторое время с собаками, кормя их печеньем, и ложился в постель, как правило, около часа ночи» ¹¹⁸.

Людовик XIV был мудрым монархом. А мудрый мужчина знает: перечить любимой – себе дороже…

С Франсуазой де Ментенон французский монарх прожил целых тридцать лет. То есть целую жизнь – жизнь на закате. И, уже находясь на смертном одре, Людовик откроется своей восьмидесятилетней супруге:

– Меня утешает одно, дорогая, что мы скоро встретимся вновь…

На что сварливая Ментенон, если верить очевидцам, недовольно проскрипела:

– Эгоист! Он и там назначает мне свидание…

* * *

Как бы то ни было, земной путь фавориток Людовика XIV (да и его самого), увы, не закончился с уходом их в мир иной. С потерей души тела земных грешников продолжали терзать посмертные испытания.

Тело мадам де Монтеспан подверглось осквернению буквально через несколько дней после её смерти. Как известно, в безумном религиозном порыве фаворитка завещала свои внутренности монастырю Сен-Мену, в двух лье от Бурбон-Аршамбо.

Что произошло дальше, подробно описал Ги Бретон:

«Не успело еще остыть тело, как одному молодому крестьянину поручили доставить столь бесценный дар местным монахам. По дороге юноша почувствовал, как из врученного ему сосуда исходит зловоние. А так как ему не посчитали нужным сообщить о том, что́ именно он должен отнести, крестьянин приподнял крышку, сгорая от любопытства. Решив, что стал жертвой грубой шутки нанявшего его врача, он, рассердившись, вывалил завещанные маркизой внутренности в придорожную канаву, где валялись в грязи несколько свиней. И те с удовольствием отобедали останками мадам де Монтеспан… Ослепительной маркизы больше не существовало: ее съели свиньи» ¹¹⁹.

О мадам де Ментенон. Она умрёт через четыре года после Людовика XIV, 15 апреля 1719 года, в возрасте восьмидесяти трёх лет. Само собой разумеется, никто не собирался погребать её останки в королевской базилике Сен-Дени. Забальзамированное тело мадам де Ментенон нашло упокоение в церкви Сен-Сир. В 1794 году Директория постановила уничтожить школу в Сен-Сире, что и было незамедлительно сделано. В духе того времени добрались и до захоронений. Рабочие вскрыли могилу королевской фаворитки и, как пишет Ги Бретон, «разбили надгробие, распотрошили гроб, вытащили прекрасно сохранившееся тело, надели ему веревку на шею и протащили по городским улицам. Вдоволь повеселившись, они сбросили тело в колодец» ¹²⁰.

В 1802 году местные жители установили на этом месте небольшой памятник, к которому приносили цветы. Однако через три года начальник Военного училища, размещённого в Сен-Сире, приказал уничтожить «могилу фанатички, подписавшей акт об отмене Нантского эдикта». Останки Франсуазы, сложив в ящик с надписью «кости мадам де Ментенон», забросили на чердак. Но и там, как оказалось, им не суждено было обрести долгожданного покоя.

Один французский рекрут, рассказывая о событиях 1818 года, вспоминал: «Однажды вечером после товарищеского ужина один из моих друзей Палюель заявил ради бравады, что на спор сгрызет кусочек разбитого черепа. Несмотря на протесты гостей, он выиграл это необычное пари. Правда, кажется, уже на следующий день он заболел. Во время болезни он, утешая себя, все время повторял: “Я все-таки откусил кусочек от мадам де Ментенон”…» ¹²¹

Как известно, в годы Великой французской революции восставший люд разорил усыпальницу в Сен-Дени. Мощи королей (в том числе – Людовиков XIII, XIV и XV) и членов их семей снесли в котлован; какие-то кости присыпали известью, иные – сожгли и развеяли по ветру. То же самое ожидало и останки мадам де Ментенон, которые, вызвав у революционеров прилив фанатизма, оказались испепелены и развеяны…

Как тут не вспомнить слова апостола Павла из его знаменитого послания «К Римлянам»: «Мне отмщение и Аз воздам»?.¹²².

* * *

К концу жизни Людовик Великий (Louis le Grand) столкнулся с серьёзной проблемой: кому оставить королевство? С наследниками «королю-солнцу» не повезло. Дело в том, что незадолго до его кончины неожиданно для всех (прежде всего, для самого монарха) умер от оспы (по другим данным – от ветрянки) главный претендент на корону – 49-летний Людовик Великий Дофин, старший сын от первой жены короля Марии Терезии Испанской.

Описывая Великого Дофина, Ж. Ленотр отмечал:

«Это был неуклюжий, рыхлый, ко всему безразличный юноша небольшого роста и молчаливый, как монах… Лишь самые отъявленные льстецы, да и те через силу, осмеливались утверждать, будто никто лучше дофина не мог улавливать смешную сторону вещей. К тому же принц всегда (или почти всегда) молчал, и если раз в году ему на ум приходила фантазия произнести пару слов, то восторгам по поводу изящества, с которым он выразил свою мысль, не было конца… Этого маловыразительного принца Сен-Симон обрисовал просто-напросто как человека «слабоумного, погруженного в обжорство и невежество», хотя другие находили в нем задатки гениальности… Дофин проводил свои лучшие часы в травле волков. Он так рьяно истреблял этих хищников, что королевским ловчим вскоре пришлось перейти к охоте на кроликов. Еще королевский сын любил слушать музыку: это необременительное занятие избавляло его от необходимости разговаривать и давало возможность вздремнуть» ¹²³.

Но дремал этот малый лишь на первый взгляд. Что касается женщин, то Дофин оказался весь в папочку. Относясь довольно прохладно к своей супруге (многие считали её «длинноносой»), наследник, как пишет Ж. Ленотр, «…После нескольких лет супружеского счастья, войдя во вкус, решил испытать радости с дамой, чей нос был бы привлекательнее. В результате пришлось отправить в отставку всех фрейлин дофины, поскольку ее чересчур разрезвившийся муж нанес этому нежному батальону чувствительный урон» ¹²⁴.

После того как в 1690 году скончалась от туберкулёза тридцатилетняя супруга Дофина, Мария Анна Кристина Виктория Баварская, вдовец сильно приуныл. Правда, ненадолго. Воспылав любовью к фрейлине принцессы Конти (узаконенной дочери короля Людовика XIV и его фаворитки Луизы де Лавальер) некой Эмилии де Шуэн, он перестал обращать внимания на кого-либо другого. И на то, как оказалось, имелись веские основания.

Вот что об этом вспоминала принцесса Пфальцская: «Она некрасива и мала ростом. Но у нее такая огромная грудь, которой нет ни у одной из знакомых мне женщин. И именно это обстоятельство привлекло Монсиньора, который мог хлопать по ее бюсту, словно бить в литавры» ¹²⁵.

Для Эмилии де Шуэн в стенах Версаля очень быстро нашлось подходящее прозвище: «мадам де Poitrine» ¹²⁶.

Теперь о смертельной болезни Дофина. Некоторые очевидцы полагали, что придворные врачи просто-напросто просмотрели болезнь дофина. Ему становилось всё хуже и хуже, но первый медик короля Фагон по-прежнему уверял монарха, что ничего страшного в общем-то нет, всё под контролем. И так продолжалось до тех пор, пока дофину не стало совсем плохо.

«Потомство Людовика XIV, – пишет Франсуа Блюш, – исчезает по линии первородства, как будто судьба сообразовывалась с основным законом наследования. Монсеньора, которого любили в Париже солдаты и простой люд, смерть унесла первым. 8 апреля 1711 года вечером, находясь в Медоне в своей резиденции, он почувствовал «сильную головную боль». 9-го слабость и мигрень вынудили этого неутомимого любителя псовой охоты «прервать это занятие», возвратиться и лечь в постель. Фагон и Марешаль, тотчас же прибывшие к нему, поставили диагноз: подозрение на оспу – и не ошиблись. На следующий день к вечеру на теле появились маленькие пузырьки. 12-го вечером нависла большая опасность, Монсеньор бредил «с открытыми глазами»; король запретил входить в комнату сына. На следующий день вновь появляется надежда, и даже 14-го утром надежда еще живет в каждом» ¹²⁷.

«Около четырёх часов пополудни, – рассказывает герцог Сен-Симон, – в то время как заседал совет по внутренним делам, ему стало настолько хуже, что Буден предложил Фагону собрать консилиум, указав ему, что они, придворные врачи, никогда не наблюдают ядовитых [заразных] болезней и не обладают достаточным опытом в их лечении; он торопил его созвать скорее парижских врачей, но Фагон рассердился, не стал слушать никаких доводов и наотрез оказался пригласить кого бы то ни было, утверждая, что незачем сбивать себя с толку спорами и противоречиями… Все дрожали перед Фагоном… Никто не смел открыть рта, чтобы оповестить короля и г-жу де Ментенон» ¹²⁸.

В результате отец Телье (королевский духовник) даже не успел дать несчастному дофину отпущение грехов: тот скончался без последней исповеди.

Смерть наследника потрясла монарха. И всё же у Людовика XIV ещё оставались внуки – дети умершего сына и его жены, Марии Анны Баварской: Людовик, герцог Бургундский; Филипп, герцог Анжуйский; и Карл, герцог Беррийский и Алансонский.

Но и над внуками навис какой-то злой рок. Став дофином (наследником престола), старший внук, герцог Бургундский, менее чем через год после смерти отца, в феврале 1712 года, скончался во время эпидемии кори (вместе со своей женой, Марией Аделаидой Савойской).

У этой пары осталось трое детей, все мальчики, каждого из которых родители назвали Людовиками. (Поговаривали, что ворожея нагадала их матери, что из трёх наследников выживет только один.) Наследником престола становится их сын – пятилетний Людовик, герцог Бретонский, судьбе которого было уготовано быть дофином Франции в течение всего восемнадцати дней: 8 марта он умрёт от кори вслед за родителями. После этой трагедии наследником оказывается младший сын герцога Бургундского – двухлетний Людовик. Малыша спасла от смерти его гувернантка, г-жа де Вантадур, не позволившая подходить к нему кому бы то ни было, даже докторам.

Филипп, герцог Анжуйский, как уже говорилось, после смерти бездетного короля (и двоюродного деда) Карлоса II ещё в 1700 году взошёл на испанский престол под именем Филиппа V, став основателем испанской династии Бурбонов.

А вот Карл, герцог Беррийский и Алансонский, закончит плохо: в мае 1714 года, находясь на охоте, он разобьётся, упав с коня.

* * *

В начале XVIII века Людовику XIV уже перевалило за семьдесят, он заметно старел. Потеря одного за другим наследников – Дофина, внука и правнука – не лучшим образом скажется на его состоянии здоровья. И не видеть этого могла разве что мадам де Ментенон (ставшая второй женой монарха), писавшая: «Здоровье короля невообразимо; это чудо, совершающееся каждый день. Вчера на охоте он сделал тридцать четыре выстрела и принёс тридцать двух фазанов. Сила, зрение, ловкость – ничто не изменяет ему» ¹²⁹.

О, как этой женщине хотелось, чтобы всё оставалось по-прежнему!

Утром 27 августа 1713 года Людовик призвал к себе первого президента Парижского парламента г-на де Мема и генерального прокурора г-на Дагессо. Вручая им толстый конверт, опечатанный сургучом, король сказал:

– Господа, у меня к вам абсолютно секретное дело. Я вручаю вам своё завещание. Никто, лишь я один, знаю, что в нём. Оно должно храниться в стенах парламента, что является свидетельством моего доверия. Вам, надеюсь, хорошо известно, что случилось с завещаниями моих предшественников, но мне слишком долго не давали покоя, чтобы я составил-таки это завещание. И теперь я купил себе покой. Вот оно, это завещание, заберите его! Пусть будет как будет. А я более не хочу об этом говорить…

27 июля 1715 года Людовик XIV, проведя смотр полка охраны, отправился в Марли́ ¹³⁰, где у него сильно разболелась нога. Короля в карете отвезли в Версаль, уложили в постель, вызвали докторов, произвели кровопускание.

Следует напомнить, что наиболее известными первыми медиками короля при Людовике XIV были Антуан Дакен (д’Акен, д’Аквин) и Ги-Кресент Фагон ¹³¹. Дакен являлся сыном Луи-Анри Дакена, врача Марии Лещинской (жены Людовика XV), и мужем Маргариты Гайан, племянницы Антуана Валло, бывшего первого медика короля. После смерти Валло, 18 апреля 1672 года, Дакен сменил его на этом посту. Новый придворный врач пользовал как монарха, так и его фаворитку, мадам де Монтеспан; однако после смерти последней и появления на любовном фронте короля мадам де Ментенон, личный врач впал в немилость и был удалён от двора.

Вообще, охлаждение короля к своему первому медику произошло не на пустом месте: г-н Дакен был склонен к протекционизму. Лекарь Людовика XIV (по выражению герцога Сен-Симона, «хитрый царедворец, человек богатый, скупой и жадный, всячески желавший хорошо устроить свою семью» ¹³²) раз за разом добивался «тёплых мест» для своих родственников и знакомых. Последней каплей для короля (вернее – для его любовницы, которая ратовала за смену первого медика) стала попытка Дакена заручиться поддержкой монарха в деле усадить своего сына-священника в кресло турского архиепископа. С подачи фаворитки первый медик короля был заменён другим. Интересно, что, если верить всё тому же герцогу Сен-Симону, сам доктор Дакен узнал о своём увольнении за два часа до свершившегося факта ¹³³.

Именно тогда в Версале появляется Ги-Кресент Фагон, ботаник по основной специальности и креатура мадам де Ментенон. Его дядя, Ги де Ла Броссе, основал Королевские сады; вот и Фагон одно время был директором садов. В 1669 году он стал почётным членом Французской академии наук. После смерти Людовика XIV (1715 г.) первый медик короля лишился должности, подвергшись критике за то, что не справился с последней болезнью монарха. Фагона обвиняли также и в том, что он якобы виновен в смерти молодого герцога Бургундского (внука Людовика XIV), а заодно и его жены. Тем не менее бывший придворный лекарь до последних дней являлся ответственным за Королевский сад.

* * *

О последних днях короля Людовика XIV герцог Сен-Симон вспоминал:

«В среду 21 августа у короля были четыре врача, однако они только расхваливали Фагона, каковой принял это как должное… Ужинал король в халате, сидя в своем кресле. Несколько дней уже стали замечать, что король почти не ест мяса и даже хлеба, которого он всегда ел очень немного, а уже давно – крайне мало, поскольку у него не осталось зубов. Теперь в его меню входили суп во все больших количествах, рубленое, очень мягкое мясо, да еще яйца, но ел он весьма умеренно.

В четверг 22 августа королю стало еще хуже. Его смотрели четыре других врача, которые, как и четверо предыдущих, лишь восхитились глубокой ученостью Фагона и методом его лечения, а тот дал вечером королю хину с водой, на ночь назначив молоко ослицы… ¹³⁴ В тот же четверг 22 августа, когда герцог Мэнский принимал вместо короля смотр тяжелой кавалерии… Король уже не мог сам ходить, в последние дни не одевался и велел относить себя к г-же де Ментенон, что он покидал постель, только чтобы в халате пообедать, что в его спальне и соседних комнатах ночевали врачи и что, наконец, он уже не мог глотать твердой пищи…» ¹³⁵

Два дня спустя первый медик короля Фагон предположил, что у короля воспаление седалищного нерва.

Франсуа Блюш: «То ли благодаря хинину, то ли ослиному молоку, король провел спокойную ночь с 22 на 23 августа. Как обычно, как и в каждую пятницу утром, у него был «совет совести» с Летелье. Людовику XIV все еще мешал одеться наложенный на ногу громоздкий бандаж, и поэтому ему пришлось обедать стоя и в халате. Данжо с удовлетворением отметил: «Он был достаточно весел во время обеда и шутливо говорил со мной». Вот так закончилась, не давая слишком много надежд, но и не внушая лишних страхов, первая стадия болезни Людовика XIV. Все верили или делали вид, что у него радикулит. Врачи поздравляли друг друга с улучшением и прописывали бесполезные средства лечения. Король скрывал досаду и боролся как мог» ¹³⁶.

Однако всё оказалось намного серьёзнее, чем могло показаться вначале. Первый королевский хирург Жорж Марешаль ¹³⁷ диагностировал у монарха опасную отёчность ног. Через какое-то время на опухших ногах Людовика появились тёмные пятна, началась гангрена нижних конечностей.

«Суббота 24 августа, – отмечает Сен-Симон, – прошла почти не хуже обычного, потому что все ночи проходили плохо, но вот с ногой стало куда хуже, она очень болела. По обыкновению была отслужена месса, обедал король в постели, и в это время его видели главные придворные без права входа, затем состоялся финансовый совет, потом король вдвоем с канцлером занимался делами, после этого пришла г-жа де Ментенон с приближенными дамами… Он не смог закончить ужин и сказал придворным, что просит простить его, то есть попросил уйти. После этого он лег в постель; врачи осмотрели его ногу, на которой появились черные пятна. Он послал за о. Телье и исповедался. Врачи были в смятении. Сперва они попробовали лечить его молоком и хиной с водой, потом отменили и то и другое и не знали, что делать…»

По указанию короля придворные делали вид, что ничего не происходит; во дворце играли музыканты, у фонтанов прогуливались праздные парочки, не отменялись концерты и даже проводились приёмы…

Но каждый понимал, что дни короля сочтены. Осознавал это и сам «король-солнце». Он как мог утешал мадам де Ментенон, сделав последний шаг, которым подтверждал свою абсолютную власть. Людовик XIV издал указ, заставивший вздрогнуть всю аристократическую братию: монарх своим повелением узаконивал в правах на престолонаследие своих незаконнорожденных детей. Тем же указом король назначил старшего из своих внебрачных детей – герцога Мэна ¹³⁸ – воспитателем будущего короля Людовика XV.

24 августа Людовик XIV председательствует на заседании Высшего совета лёжа в постели. Он подписывает какие-то документы, отдаёт распоряжения, с кем-то беседует… Очень – очень! – хочется жить и работать. И… чтобы всё как всегда… день за днём… день за днём…

Герцог Сен-Симон: «…Врачи осмотрели его ногу. Гангрена распространилась на всю ступню и голень, бедро тоже распухло. Во время осмотра король потерял сознание. Он с огорчением заметил отсутствие г-жи де Ментенон, которая уже не собиралась возвращаться сюда. В течение дня он несколько раз спрашивал ее, так что пришлось сообщить ему об ее отъезде. Он послал за нею в Сен-Сир, и вечером она приехала.

Пятница 30 августа была такой же тяжелой, как ночь; король испытывал сильную сонливость, а подчас впадал в забытье. Время от времени он съедал ложечку желе и выпивал воды, поскольку уже не мог пить вина. В спальне находились только самые необходимые слуги, врачи, г-жа де Ментенон, да несколько раз заходил о. Телье…

В субботу 31 августа и ночь, и день прошли ужасно: король приходил в себя лишь изредка и ненадолго. Гангрена распространилась на колено и на все бедро… Врачи соглашались на все, поскольку утратили всякую надежду. Около одиннадцати вечера король был так плох, что над ним стали читать отходную… Всю ночь он не приходил в сознание и скончался после длительной агонии в четверть девятого утра 1 сентября 1715 года, за три дня до своего семидесятишестилетия и на семьдесят втором году царствования…

При вскрытии, которое произвел его первый лейб-хирург Марешаль в присутствии всех положенных лиц и с соблюдением всех положенных формальностей, выяснилось, что внутренние органы короля не разрушены, настолько здоровы и совершенно устроены, что он явно мог бы прожить больше ста лет, если бы не те ошибки, о коих уже говорилось и из-за коих у него в крови началась гангрена. Обнаружилось также, что объем его желудка и кишок чуть ли не вдвое больше, чем у людей его комплекции, по каковой причине он был столь великим и беспримерным чревоугодником» ¹³⁹.

Его Величество король Франции Людовик XIV де Бурбон скончался. Произошло это в Версале – во дворце, построенном по его повелению, и который он так любил.

Таким образом, анализируя течение и исход болезни Людовика XIV, следует отметить следующее. Во-первых, гангрена левой нижней конечности могла быть следствием тромбоза левой подвздошной артерии. Скорее всего, так оно и было на самом деле, ибо король страдал подагрой, являющейся бесспорным фактором риска появления и развития атеросклеротических бляшек.

И во-вторых: можно ли было монарха спасти? Безусловно. Но только лет на сто позднее, когда во Франции сформировалась блестящая хирургическая школа. Во времена Наполеона I Бонапарта любой из известных военных хирургов (скажем, Доминик Жан Ларрей, Пьер Франсуа Перси или Рене Николя Деженетт) смог бы запросто произвести высокую ампутацию бедра, чем, несомненно, спас бы жизнь выдающегося монарха. Кто знает, может, после этого Людовик XIV остался бы в анналах истории как Людовик-Одноногий?..

Но вышло – как вышло. «Король умер – да здравствует король!» – кричала в те дни вся страна. Каждому хотелось, чтобы с уходом прежнего монарха наступила пора какого-нибудь обновления и изменения к лучшему.

Подытоживая правление Людовика XIV, Адольф Тьер отмечал: «Он оставил Франции два миллиарда шестьсот миллионов долга и стал причиной смерти более миллиона человек. Боготворимый при жизни, он умер в унынии и одиночестве; народ проклинал его. Семнадцатый век принято называть веком Людовика XIV, потому что этот государь придал ему блеск своим великолепием и величавой пышностью; но пользы он не принес никакой своему народу. Он сделал Францию могущественной в Европе, но поработил её дома, он был виной тому, что в течение целого века у французов не было национального духа. Нация забывала себя и смотрела только на него, слушала только его, а когда он сказал свое знаменитое «L’État c’est moi» («Государство – это я!»), она ему поверила на слово» ¹⁴⁰.

Народ встретил весть о кончине короля если не ликованием, то уж точно громким вздохом облегчения. Как пишет Дюкло, «все предавались веселью, позабыв о приличиях, а некоторые вели себя совсем непристойно, посылая проклятия вслед колеснице, перевозившей тело короля» ¹⁴¹.

Когда «король-солнце» скончается, Францию, раздираемую внутренними противоречиями и отбивавшуюся от внешних врагов, возглавит Людовик XV – пятилетний мальчик, едва научившийся читать…

Глава II. «После меня – хоть потоп!»

Тем, кто становится государем милостью судьбы, а не благодаря доблести, легко приобрести власть, но удержать ее трудно.

Макиавелли

Пребывание Людовика XV Возлюбленного на французском троне началось с периода регентства. Следует пояснить. Регент – правитель государства при малолетнем монархе. Если проще – опекун Государя. Согласно королевскому указу Карла V от 1374 года, если возраст французского короля не достиг 13 лет, должен назначаться регент – как правило, ближайший взрослый родственник, мать малолетнего монарха или какой-либо из его дядьёв. Пятилетний мальчуган, неожиданно для всех оказавшийся на престоле, не мог самостоятельно править крупной европейской державой: рядом должен был находиться кто-то из взрослых. При Людовике XIV его регентшей являлась мать, Анна Австрийская, при серьёзном влиянии первого министра кардинала Мазарини. Поскольку мать Людовика XV была больна, а единственный дядя (Филипп Анжуйский) к тому времени уже был королем Испании под именем Филиппа V, то регентом стал Филипп II, герцог Орлеанский, племянник покойного короля ¹⁴².

Людовик XIV всегда относился к племяннику Филиппу настороженно: хотя тот и был хорошим солдатом, но слыл известным кутилой, атеистом и распутником. Ничего удивительного, что король, называя герцога Орлеанского фанфароном, хотел, чтобы после своей смерти регентом стал серьёзный и рассудительный герцог Мэнский (незаконнорожденный сын Людовика XIV и мадам де Монтеспан), которого он признал принцем крови. Но затея «короля-солнца» не удалась. Регентом малолетнего монарха стал именно герцог Орлеанский – легкомысленный ловелас и безудержный распутник.

«…Слово регентство, – пишет Андре Моруа, – вызывает вместе с воспоминаниями о годах, последовавших за смертью Великого короля, представление об элегантном разврате, о вежливой порочности и о скандальном распутстве» ¹⁴³.

Лучше не скажешь. Покойный Людовик не зря опасался герцога Орлеанского. Да, бывший король не был безгрешен, но его любовные похождения не носили столь откровенной разнузданности, которая стала обыденной в период регентства. Любовные отношения Людовика хотя бы носили видимость приличия, о которой при герцоге никто даже не помышлял. Возомнив, что он чем-то похож на легендарного Генриха IV, Филипп Орлеанский стал во многом ему подражать, стремясь «походить на этого великого государя как в его пороках, так и в его добродетелях»; хотя на самом деле целью горе-регента было переплюнуть того по количеству любовниц. И он этого добился (считается, что в постели у регента перебывало не менее пятидесяти любовниц). Разнузданные пиры, скандалы и разврат – это всё при нём, герцоге Орлеанском, регенте Людовика XV.

«Это был человек весьма остроумный, – пишет А. Тьер, – но отъявленный кутила, чрезвычайно легкомысленный по части государственных дел. Французам наскучила однообразная величавость предыдущего царствования, особенно с тех пор, как начались бедствия последних годов. Избавленные от скучного придворного церемониала и религиозной нетерпимости, они предались веселому разгулу с необузданностью школьников, вырвавшихся из-под надзора угрюмого наставника» ¹⁴⁴.

Впрочем, ещё до Тьера о регенте более точно высказался знаменитый Франсуа-Мари Аруэ – тот самый Вольтер, о котором мы уже говорили. Так вот, в своей сатирической поэме «В правление отрока» (Regnante puero) он писал: «За властью этого ребенка стоит бесчеловечный тиран, известный ядом, нечестием и инцестом, безнаказанно злоупотребляющий своей почти королевской властью» ¹⁴⁵.

За своё «вольнодумство» Вольтер жестоко поплатился. Намёк на инцест между герцогом Орлеанским и его дочерью возмутил регента. Вольтер на целый год был отправлен в тюремную камеру в Бастилии. Впрочем, это его ничуть не образумило, ибо в 1725 году философ вновь оказался в тюрьме. На сей раз – за оскорбление графа де Шабо́. Хотя, говоря по правде, тот сам нарвался, неуважительно отозвавшись о псевдониме г-на Аруэ. Вольтер с ответом не заставил себя ждать: «Я первый своего имени, сударь, а вы своего – последний».

Если Людовик XIV остался в памяти подданных как достойный властитель государства, то регент Филипп II Орлеанский, казалось, появился у Трона с одной-единственной целью: разрушить всё то, что было создано приснопамятным «королём-солнцем».

Первое. Абсолютная власть «короля-солнца», который обходился небольшим количеством приближённых лиц, была сведена до власти аристократических советов. Семь советов по десять светских вельмож в каждом решали судьбу Франции. Самые жирные куски государственного пирога съедались наиболее богатыми и влиятельными. Что до остальных (не говоря уж о простых смертных), то о них никто даже не вспоминал. Надежды французов на то, что после смерти «короля-солнца» жизнь изменится к лучшему, не оправдались; мало того, пришлось ещё туже затягивать пояса.

Второе. Когда львиный прайд лишается хозяина, с появлением нового происходит трагедия: молодой лев начинает с того, что уничтожает всех львят, родившихся от предыдущего самца. Закон природы. Потому что выросшие львята обязательно загрызут постаревшего «отчима».

Примерно этими же принципами руководствовался и герцог Орлеанский, решив устранить угрозу своей власти в лице незаконнорожденных детей Людовика XIV, признанных последним принцами крови. Незадолго до своей смерти Людовик, дабы ограничить полномочия регента, переписал своё завещание. Так, отдельным пунктом было оговорено, что нацией должен управлять не один регент, но так называемый Регентский совет, состоящий из четырнадцати членов; все решения должны были приниматься большинством голосов. Однако путём закулисных махинаций герцогу Орлеанскому через парижский парламент удалось провести аннулирование этой части завещания покойного короля. И на восемь лет регент стал полноправным правителем государства при несмышлёном Государе. А королевские бастарды оказались настоящими изгоями.

Третье. Такими же изгоями в период регентства оказались даже иезуиты.

Людовик XIV отличался жёсткостью характера. В 1685 году он отменил Нантский эдикт (Édit de Nantes) – закон, даровавший французским протестантам-гугенотам вероисповедные права, уравнявшие их с католиками. Эдикт, завершивший тридцатилетний период Религиозных войн, был составлен по указанию французского короля Генриха IV Бурбона и 13 апреля 1598 года утверждён в Нанте. Состоявший из 93 статей и 36 секретных постановлений, Нантский эдикт на долгие годы восстановил межконфессиональный мир, явившись примером государственной веротерпимости.

С приходом «короля-солнца» всё изменилось, на протестантов начались гонения. В первых рядах гонителей гугенотов находились иезуиты. Достаточно сказать, что духовником короля был католик-иезуит Франсуа д’Экс, сеньор де Лашез.

17 октября 1685 года Людовик XIV подписал в Фонтенбло эдикт об отмене Нантского эдикта. В этом документе король разъяснял, что Нантский эдикт был составлен с намерением присоединить гугенотов к лону католической церкви, но так как самая лучшая и самая многочисленная часть подданных перешла в католичество, то нормативный акт оказывался ненужным. Однако последствия отмены Нантского эдикта для Франции оказались печальны: тысячи протестантов были вынуждены эмигрировать. Маршал Вобан отмечал, что Франция потеряла 400 000 жителей и 60 миллионов франков; флоты ее врагов обрели 9 000 отборных матросов, а их армии – 12 000 прекрасных солдат.

С уходом Людовика XIV отношение к иезуитам резко поменялось. Регент Филипп Орлеанский принялся беззастенчиво их изгонять. Для иезуитов наступило время «собирания камней».

Ну и четвёртое. С бастардами короля расправились. С иезуитами – тоже. «Рубикон» оказался перейдён, а регент и не думал останавливаться. Что дальше? Что было дорого «королю-солнцу»? Ну да – Версаль! Созданный Людовиком дворец и парковый ансамбль съедал чудовищные деньги, и с этим следовало что-то делать. Десять тысяч ненасытных придворных лодырей Филипп отсёк от королевской «кормушки» одним махом, отказавшись оплачивать эту огромную «ораву дармоедов». Обслуживайте себя сами, господа. Хватит обирать Двор!

А ещё рядом с регентом появился некий аббат Дюбуа – «дипломат с лицом проныры, хозяин своего слабого хозяина» (А. Моруа). Сын деревенского доктора, Гийом Дюбуа начинал воспитателем детей версальских аристократов, среди которых был и герцог Шартрский, впоследствии ставший герцогом Орлеанским. Дело в том, что «плут Дюбуа» страдал одной страстью – страстью к деньгам. Алчный человек всегда опасен: он готов предать всех и вся. Дюбуа предал Францию, согласившись работать на англичан. Оказавшись на «британском крючке», советник французского регента стал выполнять волю того, кто ему платил. Чего хотели англичане? Прежде всего – рассорить Францию с Испанией, где королём, как мы знаем, был Филипп V, родной внук Людовика XIV и дядя Людовика XV. В Лондоне буквально бредили идеей стравить двух августейших родственников-французов. Это ли не предел английских мечтаний?! Но – как? Тогда-то и пригодился алчный Дюбуа, пользовавшийся у регента полным доверием.

– Филипп Испанский не так прост, как может показаться, – нашёптывал Дюбуа в частных беседах своему воспитаннику. – Он себе на уме!..

– Что вы имеете в виду? – хмурился герцог Орлеанский.

– Он, Филипп, спит и видит себя на французском престоле! Париж – не Мадрид, Испания – не Франция. И я ничуть не сомневаюсь, что в одно прекрасное время его аппетиты будут только расти: Филипп Испанский возжелает французский Трон. Почему бы нет? Ведь он – законный внук Людовика-Солнца…

– Филипп слишком слабохарактерен для такого дела…

– Да, но вокруг него наверняка трутся опасные смутьяны…

– И что вы предлагаете, монсеньор?

– Союз. Считаю, что крепкий союз с Англией мог бы укрепить наши позиции. Тогда бы точно никто не осмелился оспаривать то, что принадлежит Его Величеству королю Людовику Пятнадцатому…

Союз с британцами? Это опасно. Хотя… чертовски заманчиво.

* * *

Случайно или нет, но все сомнения герцога Орлеанского окончательно развеялись после раскрытого в декабре 1718 года (не без участия Дюбуа) так называемого заговора Челламаре.

Любое регентство чревато всевозможными опасностями, главная из которых – шаткость положения регента. Завладеть Большой Властью – мечта не только любого проходимца, но и вполне уважаемых господ. Да что там: даже монархов.

Король Испании Филипп V (до вступления на престол – герцог Анжуйский де Бурбон) после узурпирования (как считал Филипп) власти в Версале герцогом Филиппом II Орлеанским был сильно недоволен данным обстоятельством. Обиднее всего было то, что его племянник, ставший Людовиком XV, был слишком мал, чтобы иметь в государственных делах собственный голос и вес. А потому всем управлял несносный регент-извращенец, с которым следовало держать ухо востро: версальский герцог уже давно поглядывал на испанцев отнюдь не дружелюбно.

И с этим следовало что-то делать. Например, скинуть самозванца оттуда, куда он взобрался в своих грязных сапогах. Иначе… Опасения короля Филиппа поддерживал и его первый министр – кардинал Альберони, мечтавший о полном господстве Испании на европейском континенте.

– Герцог Орлеанский крайне опасен для нас, Ваше Величество, – говорил он. – Мало того что Франция при нём погрязла в грехе и распутстве, так ещё дипломатические выкрутасы её представителей заставляют усомниться в искренности намерений французского руководства…

– Согласен с вами, монсеньор, – вздохнул Филипп. – Мой племянник слишком юн, чтобы вмешиваться в большую политику, поэтому мы вынуждены быть настороже…

– Ваше Величество, если мы не будем действовать, можем проиграть…

– Что вы имеет в виду, кардинал? – насторожился король.

– У меня есть план. Для начала, подкупив лидеров оппозиции и лояльных нам лиц, мы создадим благоприятные условия для смещения неугодного французам регента и…

– Не хотите ли вы, монсеньор, сказать, что во Франции сместят и короля Людовика?.. – строго посмотрел на кардинала Филипп.

– Именно так, Ваше Величество. Мы… захватим юного короля. Ну а герцог Орлеанский будет арестован. С юным монархом ничего не случится, он останется на троне. Зато у него поменяется регент. Им станете Вы, Ваше Величество. А ещё можно будет созвать Генеральные штаты. Хотелось бы надеяться, что население Франции отнесётся к такой перемене благосклонно. Уверен, нам удастся избежать гражданской войны. Хотя…

– Хотя – что?! – король впился глазами в лицо кардинала.

– Хотя не исключено, что избежать кровавых стычек не удастся… Герцог Орлеанский слишком горяч, решителен и резок. От него можно ожидать всё что угодно. Да и этот… мерзкий Дюбуа. От «деревянного» ¹⁴⁶ следовало бы избавиться незамедлительно…

Король молчал. План кардинала Альберони был замечателен. Но то – план. А вот как провернуть это замечательное дельце?

– Посол, – напомнил о себе кардинал.

– Что? – встрепенулся Филипп. – Какой посол? Или я ослышался?

– Нет, вы не ослышались, Ваше Величество. Я говорю о нашем после во Франции, князе Челламаре. Это верный своему отечеству и испанскому трону синьор. Я свяжусь с ним. Князь очень активен и богат, и для пользы дела он не пожалеет золота. В круг его знакомых и друзей входит довольно много знатных французов и влиятельных лиц, включая герцогиню Мэнскую, а также принцев королевской крови, боевых офицеров, зарекомендовавших себя в сражениях… Надеюсь, с их помощью нам удастся склонить общественное мнение в нашу пользу…

– Вашими бы устами да мёд пить, кардинал, – вздохнул король. – Скажу честно: мне нравится ваш план. Правда, слишком рискованный и с определённой долей авантюризма. Всё не так просто, Альберони. Малейший промах может свести весь план на нет. Мы не должны ошибиться…

Испанский король Филипп V был умён и серьёзен. Тем не менее, понимая чрезмерную авантюрность действий кардинала Альберони, был вынужден одобрить изложенный им план. Монарх понимал: других вариантов просто не существовало. Впрочем, и быть не могло. Только силой и хитростью можно было достичь желаемого результата. И, конечно, деньгами: без этого никуда. Каждый норовит кому-нибудь продаться; даже совесть готовы продавать по частям. Куда катится мир?..

На душе Филиппа было тяжело… Словно кто-то взвалил на плечи тяжёлый сарагосский валун.

* * *

Предчувствие не обмануло Филиппа. Крепость самой крепкой цепи зависит от её наиболее слабого звена. «Слабым звеном» кардинала Альберони оказалась неразборчивость в помощниках. К чести кардинала, он сделал всё как нельзя лучше. Когда первому министру сообщили, что в Париже всё готов к «тихому перевороту», осталось сделать некий последний штрих – ознакомиться со списком заговорщиков. Посол Челламаре сообщал, что в целях безопасности вышлет список специальным курьером – преданным человеком, который, как уверял, в случае перехвата сумеет смолчать даже на дыбе.

Вообще, курьеров было двое – аббат Порто Карреро и его товарищ, некто Монтелон. Что было дальше, нам рассказывает в своих «Секретных воспоминаниях» Дюкло:

«В те времена в Париже жила одна женщина по имени Фийон, известная сводница и, следовательно, давняя подруга аббата Дюбуа. Её даже несколько раз приглашали на аудиенцию к регенту, где принимали не хуже, чем других. Тогда в высшем обществе непристойности воспринимались как милые шутки. В тот день, когда аббат Порто Карреро собирался в дальний путь, у секретаря Челламаре была назначена встреча с одной из девиц, работавшей в заведении Фийон. Прибыв на свидание намного позднее, чем обещал, он, извинившись, сказал, что был занят подготовкой писем, которые возьмут с собой путешественники.

Заговорщический тон, каким были произнесены эти слова, пробудил любопытство Фийон. Вызвав к себе ловкую и хитрую девицу, она сказала ей:

– Займись получше этим красавчиком, напои его, приласкай, как ты это умеешь делать, и посмотри, что у него в карманах.

Когда секретарь напился и заснул, девица обыскала его и нашла в жилете несколько бумаг, которые она и отнесла Фийон. А та, едва взглянув на них, сразу же поняла, насколько важны добытые ею сведения. Оставив секретаря в объятиях девицы, она поспешила к аббату Дюбуа. […] Немедля был отправлен курьер, наделенный особыми полномочиями. Настигнув путешественников в Пуатье, он арестовал их и конфисковал все находившиеся при них документы, которые были доставлены в Париж 8 декабря 1718 года» ¹⁴⁷.

Вскоре с содержимым секретного пакета уже знакомился аббат Дюбуа. О, то были бесценные бумаги! И, читая их, аббат аж успел вспотеть. Что ни имя – то известная всей стране фамилия! Антигосударственный заговор в чистом виде. О чём аббат и доложил на следующий день патрону – герцогу Орлеанскому, у которого, к слову, от услышанного сполз на лоб новый парик, доставленный накануне.

Впрочем, чесать лысину у герцога не было времени – следовало действовать! С санкции регента кардинал Дюбуа собственной персоной является к испанскому послу Челламаре в сопровождении другого министра – хранителя государственной печати г-на Леблана. Объявив посланнику, что явились для проведения обыска, они тут же принялись за дело.

Посол явно нервничал.

– Господин Леблан, – едва сдерживая себя, обратился он к хранителю печати, сующему свой нос то в один ящик, то в другой. – Вот здесь, в ящике письменного стола, находятся письма исключительно приватного свойства…

– Те, что с грифом «Tibi soli» ¹⁴⁸? От заговорщиц? – ухмыльнулся мсье Леблан.

– Ну что вы, как можно?! – побледнел посол. – Здесь… здесь любовная переписка, она не для чужих глаз!

– Я же хочу просто взглянуть, а не отбить у вас любовницу, синьор Челламаре, – осадил испанского посла Леблан.

Как заметил аббат Дюбуа, г-н Леблан оказался незаменимым помощником. Именно хранитель печати вскоре и обнаружил список заговорщиков. Он находился… в переписке посла с одной знатной дамой – герцогиней… м-да.

– Ба, не может быть! – обрадовался Леблан, передавая список аббату Дюбуа.

– Мадам герцогиню тоже следует рассматривать как заговорщицу? – пошутил, обращаясь к послу, Дюбуа.

– Что вы, что вы?! – испугался Челламаре. – Умоляю вас, не упоминайте нигде имени этой женщины!.. Ведь она… этот ангел… Она… мне никогда не простит!..

Дорогой друг, читатель. Мы с вами не будем смеяться над чувствами испанского посла. Хотя, уверен, узнать имя герцогини для многих было бы крайне интересно. Любопытство не порок. А поэтому напомню: для падких до сплетен лиц имеются другие источники информации.

Что же касается задуманного испанцами плана государственного переворота во Франции, то, как вы поняли, он был сорван в самом зародыше. В выигрыше остались аббат Дюбуа (он пошёл на повышение) и… французский престол. Так бывает всегда: кто-то теряет, кто-то находит…

«Заговор Челламаре» подтолкнул герцога Орлеанского на сговор с английским королём Георгом I против Филиппа V. Жажда власти сделала своё дело: регент католической Франции поддержал монарха-протестанта против испанского короля-католика, бывшего к тому же прямым родственником Людовика XV. Стараниями государственного секретаря по иностранным делам Гийома Дюбуа Франция образовала так называемый антииспанский Четвертной союз, куда, помимо Франции, вошли Великобритания, Голландия и Австрия. Англичане ликовали: они оказались в дамках!

9 января 1719 года Франция объявила войну Испании (британцы к тому времени уже воевали). К счастью, боевые действия быстро закончились подписанием Гаагского мирного договора. Тем не менее Англия и Франция оставались союзниками вплоть до 1731 года, когда на смену «никчемного альянса» пришёл «семейный пакт» французских и испанских Бурбонов…

* * *

Когда на вершине государственной власти оказывается слабый и малоспособный человек, это чревато для подданных большими неприятностями; когда же никчемный человек к тому же ещё и авантюрист, такое всегда беда, причём не только для подданных, но и для государства в целом.

Филипп II герцог Орлеанский был не только распутником, но и авантюристом до мозга костей. И для Франции (что, впрочем, и следовало ожидать) это грозило обернуться серьёзными испытаниями. Будучи уверенным в своей правоте, авантюрист не отдаёт отчёта в своих ошибочных действиях, которые ему как раз кажутся самыми умными – если не сказать больше: гениальными! Но есть и другое: к такому очень быстро льнут такие же опасные авантюристы, способные любую (пусть даже изначально неглупую) идею довести до абсурда. Подобное и произошло с регентом короля герцогом Орлеанским.

Несмотря на многочисленные достоинства, Людовик XIV оставил своему преемнику тяжелейшее наследство в виде фантастического долга, который в 15 раз превышал годовые налоговые сборы Франции. Даже огромные доходы заокеанских колоний не могли повлиять на угрожающее положение финансовой системы государства. Французское королевство приближалось к опасной черте. Как сказал однажды Фенелон ¹⁴⁹, «…мы продолжаем существовать лишь каким-то чудом; государство – дряхлая негодная машина, которая… при первом же ударе рухнет».

Пришедший к власти герцог Орлеанский понял это одним из первых. Однако ему было не до государственных интересов, ведь он больше предавался утехам. Тем не менее: делу время, потехе – час. С огромными долгами следовало что-то делать. Но что?! Если б их было можно списать росчерком пера!..

Однажды, находясь в жуткой депрессии, герцог вспомнил о своём старом знакомом – некоем шотландце по имени Джон Ло, с которым они познакомились ещё в годы правления приснопамятного Людовика XIV.

– Зовите меня просто: Джон, – отрекомендовался при первом знакомстве за карточным столом приятной наружности иностранец, позволивший выиграть напарнику приличную кучку золотых.

Шотландец герцогу понравился, и вскоре они подружились. Часто встречаясь за ломберным столом (Ло оказался картёжником и отчаянным дуэлянтом), они много беседовали, ещё больше пили и, конечно, кутили в дамских будуарах. Джон всегда был при деньгах и, не скупясь, частенько оплачивал совместные попойки. А ещё этого обаятельного острослова редко было застать в дурном расположении духа: Ло был заводилой любой компании. Правда, шотландец иногда попадал в скандальные хроники, но ему всегда удавалось отвертеться…

Став регентом, герцог вновь вспомнил о шотландце. В резиденции герцога, в Пале-Рояле, Ло хорошо приняли, а потом и вовсе предоставили иностранцу французское подданство. И тому была своя причина: этот малый, словно Везувий, извергал тысячи различных планов – один отчаянней другого!

Проговорив однажды за полночь, герцог понял, что к нему наконец-то явился тот, кто поможет осуществить почти неосуществимое: вытянуть страну из долговой ямы. Джон Ло оказался тем, кого он так долго и безуспешно искал. В услышанное от собеседника с трудом верилось, ведь он указывал путь выхода из финансовой мышеловки. Мало того, с этим Ло можно было стать весьма богатым. И чем дольше герцог слушал этого финансиста (при знакомстве шотландец представился именно так: финансист), тем больше хотелось тому верить…

– Секрет прост, – говорил, попивая бургундское, Джон Ло. – Систему можно… обмануть!

– Как это – обмануть? – насторожился герцог Орлеанский.

– Насколько я знаю, у Франции имеется огромный внутренний долг, который всё время растёт, и который требует покрытия, не так ли?

– Именно так, – согласился собеседник.

– Однако обычными приёмами из долговой ямы не выбраться. Следует изменить кое-какие финансовые правила. Кто сказал, что эти правила неизменны? Главное для развития любой экономики – деловая активность и, как следствие, обогащение нации, не правда ли? А что если выпустить банкноты, символизирующие реальную наличность? Это будут не деньги, а… как бы деньги. Напечатав необходимое количество банкнот, можно ими покрыть долг…

– Гениально, mon cher! – воскликнул герцог. – Но как этого добиться – как, чёрт возьми?!

– Способ есть, причём – надёжный, – уверенно сказал Ло. – И заключается он в том, что бумажные деньги не обязательно должны быть обеспечены золотом и серебром. Скажу больше: они вообще не будут обеспечены драгоценными металлами…

– Подлог?! – вскричал собеседник.

– Ну что вы! Акции! Нас спасут акции!

– Акции? При чём здесь ценные бумаги?..

– Эти, как вы говорите, «бумаги», обогатят не только французов – включая нас с вами, – но и послужат экономическому возрождению Франции… О, этот день обязательно наступит!

– И всё же я вас не понимаю, mon cher. Объясните, при чём здесь акции?

– Вы чрезвычайно внимательны. Я не сказал главного. А главное в этом деле… кредиты.

– Кредиты? Признаюсь, я совсем запутался…

– И понять вас можно. Ведь в кредитах как раз и весь секрет. Кредиты заменят деньги! Нет, сами по себе деньги и драгоценные металлы, конечно, останутся, но в обиходе будут кредитные бумаги… И чем больше их будет на руках, тем богаче окажется владелец. И тогда каждый француз, показывая на вас, монсеньор, будет восторженно восклицать: «Vive le roi!..» Мы вместе сделаем Францию процветающей!..

Герцог Джону Ло поверил. И он не мог не поверить. Потому что не поверить ушлому шотландцу было просто невозможно. Но разве у регента был выбор?..

* * *

Действительно, а был ли у герцога Орлеанского выбор? Наверное, был. Выбор есть всегда. В отличие от парламента, члены которого быстро усмотрели в ушлом Джоне Ло пройдоху и мошенника, регент пошёл ва-банк: он дал финансисту отмашку действовать. И тот не заставил себя ждать.

В мае 1716 года в Париже создаётся первый французский частный банк «Banque générale», уставной капитал которого лишь на четверть состоял из реальных металлических денег, остальные (75 %) обеспечивались ценными бумагами – так называемыми billets d’etat (государственными облигациями). Акционерный капитал банка состоял из шести миллионов ливров, разделённых на акции по 500 ливров каждая. Деятельность банка включала в себя обслуживание векселей (чужих и собственных), приём вкладов и выдачу билетов на предъявителя.

Дело пошло. Что вполне объяснимо, ведь за спиной спекулянта Ло стоял сам герцог Орлеанский. Именно поэтому сборщики налогов и генеральные откупщики податей в королевскую казну платили… билетами «Banque Générale». Ничего удивительного, что капитал частного банка рос как на дрожжах (тем более что он не платил налогов). Дальше – больше. В апреле 1717 года герцог Орлеанского утвердил эдикт, в соответствии с которым над «Banque Générale» упразднялся всякий контроль, а сам банк превращался… в «Banque Royale», то есть Королевский. И это действительно гениально! Во-первых, единственным акционером «Banque Royale» было само государство; и во-вторых, его гарантом являлся… малолетний король Людовик XV.

Но и это не всё! В 1718 году мсье Ло становится (держитесь за стул!) генеральным контролёром финансов (министром финансов) Франции! А его банк – государственным. Если это не коррупция, тогда – что?

Выкупив Миссисипскую компанию, Ло создаёт акционерную торговую компанию «Compagnie d’Occident», имевшую монопольные права на торговлю и добычу полезных ископаемых в Вест-Индии и Северной Америке. (И это понятно, ведь в состав совета директоров компании входит сам герцог Орлеанский.) Поглотив конкурентов – «Compagnie des Indes Orientales», «Compagnie de Chine» и другие более мелкие фирмы, – в 1719 году компания Джона Ло превратилась в мощнейшую «Компанию Индий» («Compagnie des Indes»).

О коррупции в то ажиотажное время никто не думал: все торопливо набивали карманы – акциями и банковскими билетами. Ведь гарантом билетов являлся сам король, поэтому реальная стоимость акций Ло, покупаемых за эти самые билеты, росла как бамбук в разгар сезона: не по дням – по часам!

Ну а «сладкая парочка» Джон Ло и герцог Орлеанский потирают руки. Дело, казавшееся невыполнимым, пошло на лад. Долговые дыры государства постепенно залатывались, правда, не так быстро – тем не менее. Росла торговля, оживился бизнес, получил развитие транспорт. Изготавливая банковские билеты и оформляя кредиты под проценты, государство помаленьку создавало капитал и таким образом оживляло экономику. Этот Ло, восхищался регент, всё-таки обманул систему! Главное – ажиотаж! Чтобы каждый француз мечтал об одном: успеть приобрести акции!

Французский печатный станок работает день и ночь. Если в 1717 году акции можно было купить за 200–300 ливров, то к концу 1719 года они подорожали до 18 тысяч!

Ги Бретон: «…Прошел слух о том, что в Луизиане открыты два месторождения золота и что для их разведки Индийская компания получила от королевского банка аванс билетами в двадцать пять миллионов. И тут началась безудержная золотая лихорадка. Людей охватило какое-то безумие… Улица Кенкампуа, на которой находился принадлежавший Ло особняк, «стала не только местом встречи всех охваченных лихорадкой людей, но и своего рода сценой, на которой проявлялись их навязчивые идеи. Были нередки случаи, когда прибывшие в понедельник на запятках кареты своего хозяина слуги уезжали в субботу в экипаже своего господина»…» ¹⁵⁰

Тот же Ги Бретон добавляет, что на той же улице Кенкампуа (Rue Quincampoix) прославился некий ушлый горбун, который за деньги предоставлял свой горб в качестве столика каждому желающему, которому требовалось поставить свою подпись… ¹⁵¹

К началу 1720 года напечатанных банкнот оказалось в два раза больше, чем до этого было денег во всей Франции. Однако их едва хватает для покупки новых акций! Даёшь акции! – распространённый лозунг тех лет. Каждый уверен, через полгода-год эти акции, кривая роста которых, если судить по столичным газетам, неуклонно движется вверх (причём чуть ли не вертикально!), подскочит настолько, что обогатишься на всю оставшуюся жизнь. Обогащайся, кто может! (Знакомый лозунг, не правда ли?)

Андре Моруа: «Поначалу успех был небывалым, вздорожание бумаг молниеносным. И Ло воспарил как воздушный шар. Реклама была настойчива и изобретательна. По Парижу водили индейцев, покрытых золотом. По городу распространялись гравюры, изображающие серебряные горы и изумрудные скалы в Луизиане. Но могущественные враги желали и подготавливали падение Ло: это были англичане, которые опасались оживления колоний, и откупщики, которые видели в этом угрозу для своих основных откупов и для своих прибылей. Публика играла на повышение, финансисты – на понижение. В течение нескольких месяцев ажиотаж был безудержным, создавались огромные состояния… Метельщики, лакеи и сеньоры зарабатывали миллионы» ¹⁵².

Акции, конечно, величайшее изобретение человечества. Однако они способны сделать человека счастливым при одном условии: когда реально обеспечены если не золотом, то хотя бы серебром или другими драгоценными металлами. Иначе речь… о мыльном пузыре! ¹⁵³ Не нужно думать, что Джон Ло был отъявленным мошенником, но авантюристом – точно. И ему даже на какое-то (совсем короткое) время удалось осчастливить французов, дав почувствовать себя богачами. Другое дело, что слишком болезненным оказалось разочарование.

В конце 1720-го всё внезапно закончилось – обогащение, развитие и даже начавшийся было экономический рывок. «Счастье» рухнуло намного быстрее, чем выстраивалось. Чем дальше, тем острее французы стали понимать, что их цинично обманули. Мыльный пузырь они приняли за некий воздушный шар, способный переместить в сказочно-счастливый мир…

Что же произошло? Крах «системы Ло». Стоит добавить: закономерный крах. Чрезмерная эмиссия ничем не обеспеченных банковских билетов схлопнула пузырь. Могла ли эта «система» просуществовать дольше? Вполне. В самом начале авантюры Джон Ло настаивал, чтобы долговых ценных бумаг было лишь на 15–20 % больше той суммы, которую можно покрыть звонкой монетой. В таком случае все облигации имели шанс быть погашены. Но получилось иначе. А потому «система Ло» не выдержала. Замыслив в общем-то гениальный план, Джон Ло сделал ставку не на ту лошадку. И этой «лошадкой» явилась… Луизиана.

* * *

Америка – terra inopinata: нежданная земля. А всё потому, что в истории человечества она осталась как континент, который целенаправленно никто не открывал: на американский берег раз за разом как бы «случайно натыкались». Так произошло с викингом Эриком Рыжим, драккары которого в 1000 году неожиданно прибило к прибрежным скалам Канады; нечто подобное случилось и с генуэзскими парусниками Христофора Колумба, «наткнувшимися» в октябре 1492 года на неизвестные острова в Карибском море. А потому Америка всегда оставалась некой terrā incognitā, хранившей несметные богатства и возможности, которые для европейских государств представляли несомненный интерес.

Сын Эрика, Лейв Эрикссон Счастливый, высадившийся через пару лет после отца на побережье где-то между Бостоном и Нью-Йорком, назвал новую землю Винландом (Страной Винограда). И он ничуть не сомневался, что викинги сумеют создать здесь могущественное королевство. Так бы оно, наверное, и случилось, если бы не крелинги — не менее воинственные аборигены, прозванные позже индейцами. Со сказочным Винландом у скандинавов ничего не вышло.

Зато вышло у испанцев и англичан. Первое поселение на атлантическом побережье США основал в 1585 году морской разбойник и британский адмирал сэр Уолтер Ралей, назвавший территорию, на которой развернулось строительство, Вирджинией – в честь «королевы-девственницы» Елизаветы I, своей любовницы. Летом 1620 года на корабле «Мэйфлауэр» («Майский цветок») с берегов Туманного Альбиона из далекого Плимута прибыла группа пуритан в составе ста двух человек. Это были члены гонимой в Англии христианской секты, считавшие себя «божьим народом», призванным создать новую цивилизацию. Добравшись до суши, они основали на побережье Массачусетса поселение Новый Плимут. В первую же зиму более половины из них умерло от голода, неустроенности и цинги, но выращенный летом хороший урожай и прибытие из-за океана новых колонистов избавили от гибели остальных. Так формировалась Новая Англия.

Одновременно осваивались и северные территории, где преуспели французы. Ещё в 1534 году французский мореплаватель Жак Картье провозгласил Канаду собственностью короля Франции Франциска I; чуть позже там появилось первое поселение, Шарльбур-Руаяль ¹⁵⁴. Но ещё долгих семьдесят лет европейцы пытались колонизировать эти «упрямые» земли, чему мешала не только суровая природа, но всё те же индейцы, коих в тех краях оказалось не так уж мало. По большей части аборигены, вопреки утверждению Колумба, что индейцы якобы «столь послушны, столь миролюбивы, и каждый из них любит ближнего, как себя самого» ¹⁵⁵, оказались полной противоположностью тем, кого впервые встретил великий испанец.

Всё изменилось с появлением в Канаде путешественника и «королевского географа» Самюэля де Шамплена, которому будет суждено стать основателем и губернатором первых французских поселений в Квебеке ¹⁵⁶. Он же в 1608 году заложил на месте заброшенного ирокезского поселения одноимённый город, ставший столицей так называемой Новой Франции (будущей Канады). Завязав торговые отношения с индейцами-алгонкинами и с вождями других племён, Шамплен оказался вовлечён в кровопролитную войну против могущественной Лиги ирокезов. Ввязавшись в противостояние с индейцами-мохоками за долину реки Святого Лаврентия на стороне племён гуронов и алгонкинов, начиная с 1629 года французские колонисты стали активными участниками так называемых «Бобровых войн» – жестоких столкновений с индейцами в период освоения Северной Америки.

Говоря о де Шамплене, американские истории Аллан Невинс и Генри Коммаджер отмечают следующее: «…Он заложил основание Квебека, первого постоянно поселения в Новой Франции, а год спустя в исследовательских целях присоединился к группе гуронов и алгонкинов, воевавших с ирокезами. Он переправился через озеро… и близ Тикондероги стрелял из мушкета во враждебных дикарей. Иные полагали, что именно этот инцидент явился причиной продолжительного враждебного отношения ирокезов к французам…» ¹⁵⁷

В отличие от испанцев, которых в американских землях привлекал блеск золота, французских колонистов, как сообщают те же А. Невинс и Г. Коммаджер, «…не соблазняло серебро, золото или владение ранчо, а интересовала рыба и пушнина. Они проникали на холодную и негостеприимную территорию, где жили кочевники-индейцы, из коих многие враждебно к ним относились. Чем дальше они уходили вглубь континента, тем больше пушнины они могли приобрести» ¹⁵⁸.

Пушнина! Вот что больше всего влекло французов в Америку. Она стоила в Европе баснословных денег, тогда как здесь, в лесных кущах Канады, её можно было приобрести у индейцев чуть ли не за бесценок. Если, конечно… Если прежде с тебя не снимут скальп.

В 1672 году губернатором французской колонии в Америке становится Луи де Бюад, граф Фронтенак и Паллюо, человек отважный и целеустремлённый. Сын капитана королевской армии и дочери личного секретаря Людовика XIII (ничего удивительного, что его крёстным отцом был сам король!), он получил превосходное образование и пошёл по стопам отца, став военным. Поговаривали, что уехать в Америку графа заставили непомерные долги, которые он наделал в Париже. (Впрочем, с этих сплетников станется!) Как бы то ни было, именно граф Фронтенак в 1690 году отстоял французские территории от англичан, пославших из Бостона грозную военную флотилию. На предложение сдаться ответил парламентарию: «Je nay point de réponse à faire a vostre général que par la bouche de mes canons et à coups de fuzil!» ¹⁵⁹. Англичане убрались не солоно хлебавши.

Именно он, губернатор Новой Франции граф Фронтенак, способствовал тому, что исследователь (одновременно – успешный торговец пушниной) Рене-Робер Кавелье де Ла Саль первым из европейцев проплыл по реке Миссисипи, после чего объявил её бассейн владением французского короля, назвав эти владения Луизианой. (Хотя любой «первооткрыватель» прекрасно знал, что эти земли, в том числе и сама река Миссисипи, были открыты за полтора столетия до этого в ходе экспедиции испанского конкистадора Эрнандо де Сото ¹⁶⁰, поэтому de jure принадлежали Испании.) Тем не менее в 1718 году в низовьях реки появился Новый Орлеан (назван в честь герцога Филиппа II Орлеанского), ставший столицей очередной французской колонии.

Правда, была одна проблема: малочисленность французских колонистов. Так, к 1689 году в Новой Франции (читай – в Канаде) проживало лишь 14 000 условно «белых» жителей, тогда как в Новой Англии – свыше двухсот тысяч!

Таким образом, к началу XVIII века Франция располагала в Северной Америке обширными территориями, которые активно осваивались, набирая экономический темп. Часть Канады (провинция Квебек) и территории современных Соединённых Штатов (от Великих озёр на севере до Мексиканского залива на юге) представляли бескрайние неосвоенные просторы. Достаточно сказать, когда Наполеон I Бонапарт (ещё не будучи императором) в 1804 году продавал американцам Французскую Луизиану, её площадь превышала территории современных Великобритании, Германии, Испании, Италии, Польши и Франции, вместе взятых ¹⁶¹.

Проблема заключалась в единственном – в темпах колонизации американских земель. Речь о переселенцах, которых сильно не хватало (впрочем, как и денег). В отличие от англичан, которых в Америке насчитывалось более миллиона человек, французских колонистов – значительно меньше: около 60 тысяч. И с этим приходилось считаться. Стараниями компании Ло из Европы за океан будет перемещено ещё некоторое количество переселенцев; население увеличится, но это не изменит общую картину «европеизации».

В самой же Франции о серьёзности ситуации никто знал: об этом просто не рассказывали. Однако дуэт «Джон Ло & Дюк Орлеанский» даже тут нашёл выход. Во-первых, в Америку стали вербовать немцев и швейцарцев, проживавших на отвоёванных французами землях; а во-вторых, власти вплотную занялись «лишними людьми» в самой Франции, которые могли бы принести пользу метрополии за её пределами. Речь об отправляемых за океан заключённых, предварительно вступивших в брак с проститутками. Таким образом, одновременно решалась проблема общегосударственной преступности и освоения новых территорий. С 1719 года в Луизиану было переправлено три партии французских заключенных…

Но даже такие меры оказались не способны решить главную проблему – проблему обеспеченности долговых обязательств. Как писал Ж. Мишле, Ло ощущал себя «эквилибристом, раскачивающимся на последней ступеньке».

А. Моруа: «Когда наступил крах, который не мог не наступить, вся система была снесена вместе с биржевыми безумцами. Вдруг все держатели акций и билетов в панике устремились в Королевский банк, требуя выплаты. Вначале Ло выплачивал без ограничений. Друзья добились его назначения генеральным контролером финансов… Он попытался бороться. Чтобы спасти свои бумажные деньги, он упразднил хождение золотых и серебряных монет. Но падение все продолжалось. Теперь перед дверями банка «происходило смертоубийство»…» ¹⁶²

7 апреля 1721 года Филипп Орлеанский подписал Указ о ликвидации банка Джона Ло. Обанкротившийся банк имел запас наличных денег в 21 миллион ливров; металлов в слитках – на 28 миллионов. В то же время в обращении имелось до 3 миллиардов банковских билетов! Владельцам акций было объявлено, что они должны возвратить свои бумаги…

Виновник произошедшего с позором покинул Париж, уехав за границу. «Я вышел голым, – возмущался он. – Я не смог спасти даже своё платье». Его имущество во Франции было конфисковано в пользу короля.

Джон Ло, всеми забытый и проклятый, умер в Венеции в 1729 году, пережив своего патрона (бывшего регента короля Людовика) совсем ненадолго.

Finita la commedia…

* * *

Не правы те, кто предпочитает жить по наказу Макиавелли finis sanctificat media – якобы цель оправдывает средства. Макиавелли хоть и слыл мудрым практиком, но тоже ошибался: цель не оправдывает средства, ибо – как проживёшь, так о тебе и будут вспоминать.

Кардинал Дюбуа мог прожить вполне обеспеченную, полную достоинств и великодушных поступков жизнь. Но вышло – как вышло. И в памяти французов он остался не более как низменным фаворитом-перевёртышем; а попросту – предателем.

Единственным достоинством этого «аббата» (не отслужившем ни одной мессы) являлась его близость – нет, не к королю Людовику! – а к его регенту, которого (этого распутника!) он и воспитал. И на том все достоинства заканчиваются. Кто знает, будь рядом с герцогом Орлеанским кто-нибудь понадёжнее, не знал бы Париж ни об ужинах «с утончённым развратом», ни случаев великосветского инцеста (поговаривали об интимной связи регента со своей старшей дочерью), ни о гомосексуальных оргиях…

И всегда рядом с развратным регентом находился аббат Дюбуа, мечтавший только об одном – о кардинальской шапке. Ну и конечно же о золоте, которое было необходимо для приобретения всё той же вожделенной «шапки». Именно поэтому этот святоша был вынужден: а) молчать; и б) предавать. И оба пункта он выполнял безукоризненно, отнюдь не утруждая себя чтением Священного писания, предпочитая ему нравоучения Макиавалли. Как там – finis sanctificat media?

Вот и крах финансовой пирамиды Джона Ло «аббат» воспринял с неким равнодушием: ему было всё равно, кто потерял и сколько. Дюбуа кровь из носу нужен был кардинальский сан. А потому пляски под английскую дуду напоминали покачивание сонной кобры в такт факирской флейты. Непомерные амбиции толкали на преступление. Именно он, Дюбуа, затеял поженить молодого короля на испанской инфанте; он же стоял у истоков мирного договора с Испанией и Ватиканом. Изменилось его отношение и к иезуитам, которых ещё совсем недавно на дух не переносил. При непосредственном участии опять же «аббата» Дюбуа был создан союз Франции с Англией и Испанией (англичане добивались беспрепятственной торговли с теми и другими).

Заслужил. Заслужил! И вот она – вожделенная шапка кардинала на лысом черепе предателя. Кардинал! И от прилива чувств приятно сжималось сердце.

Сердце – орган мышечный и сильный; но даже оно порой не выдерживает. И очень чувствительно к чрезмерным волнениям, кои выпали на долю кардинала Дюбуа, слывшим человеком эмоциональным. Не выдержав перегрузок, его сердце однажды подвело. Произошло это в августе 1723 года, когда королевский хирург Лапейронни произвёл г-ну Дюбуа сложную операцию. На следующий день кардинал умер – за три месяца до кончины своего хозяина, герцога Орлеанского…

После того как регент отошёл от «больших дел», он неожиданно почувствовал некую усталость и ощущение того, что никому не нужен. Всё это очень угнетало герцога, вследствие чего он стал стремительно стареть. Его жизнь угасала в праздности и разнузданных пирушках в окружении девиц лёгкого поведения.

О последних днях герцога Орлеанского Дюкло пишет: «Хотя он и был в расцвете сил, постоянные излишества, к которым он пристрастился с детства, подточили его здоровье. Каждое утро он с трудом поднимался после ночных увеселений. Хотя он в течение дня приходил постепенно в себя, его душевные и умственные силы были на исходе… Для того чтобы прийти в нормальное состояние, ему нужны были шумные компании…» ¹⁶³

Распутный образ жизни преждевременно свёл этого человека в могилу. Причём умер он… одноглазым. Произошло это во время общения с маркизой д’Арпажон. Когда «старик» совсем распоясался и позволил себе некоторую «вольность», молодая женщина в отчаянии сняла туфлю и ударила каблуком по лицу старого развратника. Удар оказался почти снайперским. Страшно представить, если бы маркиза ударила два, а то и три раза…

Герцог Орлеанский скончался от апоплексического удара (инсульта), в семь часов вечера 2 декабря 1723 года. Весть о кончине бывшего регента королевский двор встретил молча, быть может, даже с облегчением.

Однако, как и в случае с фаворитками Людовика XIV, угасшее тело герцога-распутника подверглось посмертному осквернению.

Вот что по этому поводу писал Барбье: «Несколько часов спустя после смерти герцога Орлеанского произошло жуткое событие. По традиции его тело должно было быть вскрыто и забальзамировано, а сердце передано в Валь-де-Грас. Во время вскрытия в комнате находилась собака принца, привезенная из Дании. Никто не успел и глазом моргнуть, как пес набросился на сердце и тут же проглотил три четверти. Похоже, над регентом тяготело какое-то проклятие, ибо собака такой благородной породы никогда не могла бы этого сделать без команды, даже будучи голодна. И ничего подобного с ней раньше никогда не приключалось. Этот факт пытались, как могли, скрыть от народа, но он абсолютно достоверен…» ¹⁶⁴

Вот уж действительно – бр-р-р…

Говоря о периоде регентства времён Людовика XV, Адольф Тьер писал:

«При всем разврате, характеризовавшем эпоху регентства, следует признать, что именно в это время началось освобождение французской мысли. Литературные парадоксы Ламота свидетельствовали о независимости ума и желании проложить разуму новые пути. Фонтенель популяризировал науку. Монтескье бросил первый смелый взгляд на нравы, вероисповедания и законы различных народов. Вольтер внес философский дух в литературу, а Массильон – на церковную кафедру. Беглые протестанты и раньше уже более или менее содействовали освобождению мысли; англичане в исследовании религиозных вопросов выказали смелость и независимость взглядов, лишь подражателем которых выступал Вольтер; Фридрих Прусский, дилетант в философии, призвал к себе Вольтера и открыто покровительствовал ему. Во Франции образовалась ассоциация ученых философов, которые взялись составить Энциклопедию, то есть осуществить великую мысль Бэкона, только подчинив ее алфавитному порядку…» ¹⁶⁵

Мысль – словно птица в клетке: чем дольше удерживают, тем сильнее хочется на свободу. Об этом однажды написал Руссо – большой знаток человеческой мысли.

* * *

Возглавить в тринадцать лет государство – слишком разорительно. Понятное дело – для государства, не для юнца. Именно поэтому после ухода регента рядом с юным королём появляется герцог Бурбонский (будущий принц Конде). 31-летний Луи Анри Жозеф де Бурбон после смерти герцога Орлеанского должен был всеми силами помогать монарху. Но беда в том, что и этот аристократ оказался ничуть не лучше своего предшественника – быть может, даже хуже.

Правда, изменилась и общая ситуация. Рядом с совершеннолетним королём не могло быть по определению никакого регента, так что герцогу Бурбонскому было уготовано стать всего лишь премьер-министром Франции, не выше. Справлялся он из рук вон плохо, находясь под каблуком своей любовницы, маркизы де При ¹⁶⁶.

Как писал Дюкло, «красивая внешность и тонкий ум помогали ей скрывать под маской наивности самый страшный порок – лживость. Считая добродетель лишенным всякого смысла словом, мадам де При была испорчена до мозга костей. Смиренная на вид, но распутная по своей сути, она без зазрения совести изменяла своему любовнику» ¹⁶⁷.

Именно эта дамочка вознамерилась устроить личную жизнь короля Людовика, у которого уже была невеста – испанская инфанта. К чему Людовику чопорная и некрасивая испанка – разве она пара французскому монарху? Рядом с ним должна быть достойнейшая!

В апреле 1725 года невесту 15-летнего Людовика выпроваживают обратно на родину, в Мадрид, а на её место срочно подыскивают подходящую кандидатуру.

«К поискам будущей королевы Франции двор подошел с полной ответственностью — сообщает Ги Бретон. – Был составлен список всех незамужних принцесс Европы с указанием дома, возраста, религии. И тут обнаружилось, что из ста принцесс, на которых мог бы жениться Людовик XV, сорок четыре были старше двадцати четырех лет и не подходили ему по возрасту, десять принцесс принадлежали побочным ветвям королевского дома или же были слишком бедны, двадцать девять кандидаток были моложе двенадцати лет. Оставалось всего семнадцать принцесс, среди которых можно было искать невесту королю. […] Некоторые принцессы были вполне подходящими невестами, но имели весьма незначительные изъяны. Так, например, принцесса Португалии была вычеркнута из списка кандидаток лишь из-за того, что у нее был слабоумный папаша. А вот от принцессы из княжества Гессен-Ренфельд пришлось отказаться потому, что до французского двора дошли слухи, что ее мать якобы поочередно рожала то дочь, то кролика, что было бы весьма прискорбно для потомства Бурбонов…» ¹⁶⁸

И вот на сцену выводят «достойнейшую» – Марию Лещинскую, дочь бывшего польского монарха, с которой маркиза были в приятельских отношениях. Мадам де При конечно же хитрила. Ибо польская принцесса была ни красивей, ни богаче, ни умнее инфанты. Зато у польки имелось как минимум два существенных преимущества.

Во-первых, в отличие от соперницы Лещинская была на десять лет старше испанки, и ей уже было двадцать два года – наилучший возраст для того, чтобы в течение ближайших лет осчастливить французский двор появлением наследников. И – во-вторых: польская принцесса, став королевой и помня услугу маркизы де При, могла бы укрепить положение как герцога Бурбонского, так и лично её, маркизы де При. Так что бороться за польскую партию стоило.

И всё бы ничего, если б не одно «но»: активная деятельность первого министра и его фаворитки насторожили самого Людовика. После того как в 1725 году маркиза де При попыталась было удалить от двора кардинала Флёри, король разгневался. Кардиналу монарх доверял; тот, по крайней мере, не вмешивался в его личную жизнь. Чаша терпения переполнилась, и Людовик, ничтоже сумняшеся, отправил герцога Бурбонского с глаз долой – в ссылку, которую тому пришлось отбывать в родовом замке герцогов Монморанси Шантийи (в 30 милях от Парижа). А вот его любовнице повезло меньше. Её король сослал в другой замок – Курбепин, купленный мужем г-жи де Пленёф незадолго до этого. Лишённой права покидать место ссылки, маркизе ничего не оставалось, как… просто отравиться.

Ну а первым министром был назначен кардинал Флёри ¹⁶⁹. Как говорится, свято место пусто не бывает…

Регентство не прошло для французов бесследно. Бурбоны разочаровали жителей Франции. Подданные Его Величества привыкли уважать Королевскую Власть – следовательно, доверять свои жизни тому, кому эта самая Власть дана свыше. Ведь Монарх – он Избранный. А потому – не только выше по статусу, но не идёт ни в какое сравнение с любым из смертных: честнее, справедливее, умнее и, разумеется, достойнее.

И вдруг выяснилось, что это не так. Оказывается, там, наверху, даже хуже, чем у простого народа: безбожие, разврат, пьянство… Опять же – фаворитки. А главное, именно там зарождались ростки государственной измены — потворство личным интересам вопреки национальным. Крах «системы Ло» вызвал в душах французов неподдельный протест; каждый уверен, что там, наверху, никто из «небожителей» не пострадал, набив карманы золотом. В дуруках остался лишь простой люд. И всё это рождало непочтительность и презрение.

Как пишет А. Моруа, «идол пошатнулся». Справедливые, но поистине страшные слова. Когда падает идол, это ведёт к поиску другого. Именно в такие периоды истории возникают… революции.

* * *

В отличие от своего предшественника, 16-летний Людовик XV вступил в единоличное правление государством, не совсем понимая, чем ему придётся заниматься. С красивым лицом, бесчувственный и холодный, он напоминал скучающую сонную муху на стене в июльский полдень. Что-то бы сделать – но лень. Куда-то бы кинуться – но куда? С кем-то бы поговорить – но с кем? Его никогда и никто (скорее – намеренно) не готовил быть правителем.

«Ничто, кроме ближайшего удовольствия, его не интересовало, – отмечает Ж. Ленотр. – Да и ему он отдавался с жаром, умеренным скукой. Не способный к длительному усилию, он никогда не занимался государственными делами. При появлении нового министра он говорил: «Этот, как и все, расхвалил свои таланты и наобещал пропасть лучезарных перспектив, которые никогда не сбудутся. Он совсем не знает страны, и ему еще предстоит понять, что это значит…» И вновь король замыкался в скорлупу своей разочарованной лени. Он ничуть не верил в достоинства своих генералов и считал их успехи чистой случайностью. Он никогда не испытывал ни малейшего энтузиазма, ни малейшего доверия и еще меньше веселости. Горестную новость он встречал взрывом смеха и умолял никогда не рассказывать ему смешных анекдотов. Окруженный толпой бесчисленных придворных, он вел одинокую, вялую, бездеятельную жизнь, жизнь, лишенную смысла, – ведь не считать же делом галантные похождения, которые столь же быстро кончались, как и начинались, и легкость которых уменьшала их цену» ¹⁷⁰.

Вообще, в начале своего правления Людовик XV представлял собой почти непорочного молодого человека, в голове которого витали вполне трезвые мысли, направленные на оздоровление морального облика королевского двора и искреннее желание сделать Францию богатой и процветающей державой. Людовик был тих и скромен; увлекался охотой и играми (в том числе – азартными). Как и его предшественник, он обожал вкусно, обильно поесть и вволю попить вина, предпочитая всем напиткам бургундское. То есть начинающий обжора, стремящийся со временем вырасти в некоего ненасытного Гаргантюа. Зато король с удовольствием возился на огороде позади версальского дворца, выращивая тыкву и лук, а также собственными руками мастерил деревянные табуретки. И при этом был добр и любезен с окружающими.

Канцлер Австрии фон Кауниц так описывал Людовика XV: «Завидная [красивая] талия, благородная внешность, величественное лицо… красивый лоб и большие печальные черные глаза». Но он же отмечал и другое: «Нет ничего опаснее, чем оскорбить его. Он никогда не забывает и рано или поздно предъявит счет» ¹⁷¹.

Было ещё одно: скачка настроения. Это подтверждал маркиз де Кальвьер, выросший в Версале: «Королевская кошка Шарлотта родила четырех маленьких и очень милых котят; король чересчур много ласкал их, до того, что они начали раздражаться, и в течение суток он собственноручно убил трех из четырех» ¹⁷².

Абсолютная власть и беззастенчивая лесть со стороны царедворцев сделали своё дело. К своим тридцати годам Людовик превратился в самоуверенного, не терпящего возражений избалованного монарха.

Наиболее близким человеком Людовику XV являлся кардинал Флёри, который, будучи изощрённым хитрованом, заставил мальчугана полюбить себя, ибо никогда тому не перечил, а больше всего – потакал. Вместе с августейшим юнцом он играл в жмурки и прятки, а позже позволял обыгрывать себя в карты. Ничего удивительного, что во многих делах юный Людовик полагался на кардинала, доверяя ему как никому. Для самого Флёри, которого Мишле называл «приятным пустым местом», это стало серьёзным испытанием. Тем не менее из данной ситуации он вышел вполне достойно.

Андре Моруа, говоря о кардинале Флёри, пишет следующее: «…Остается неоспоримый факт, что он управлял страной лучше, чем большинство министров. Флёри предпочитал остроумию здравый смысл и отличался склонностью к «экономии свечных огарков» – отрадный недостаток при дворе, где все остальные «жгли свечи с обоих концов». Его неопытность компенсировалась солидной традицией канцелярий, созданных Кольбером и Лувуа. У него были хорошие советники, и с 1738 г. обычный дефицит бюджета был преодолен. Для «приятного пустого места» это был совсем неплохой успех» ¹⁷³.

Самым большим достоянием кардинала Флёри было его отвращение к войне. Воспитатель Людовика XV слыл убеждённым пацифистом. Возможно, именно поэтому его воспитанник так обожал прятаться в «скорлупу своей разочарованной лени»… Но даже если питаешь к войнам полное отвращение, внешняя политика при определённой ситуации не спросит, любишь ты её или нет. Она просто продиктует: война.

* * *

1 февраля 1733 года умер польский король Август II. Европа настороженно притихла. Польша – известный катализатор международной напряжённости; сколько раз искра, высеченная шляхами, поджигала целые страны! Почти всегда в этом была задействована Россия, которую в Европе по старинке называли «Московией». Русский царь Пётр I оставил после себя совсем другую Россию, какую привыкли видеть европейцы. Государь взошёл на престол средневекового Московского царства, а потомкам в наследство подарил целую Российскую империю. После этого польская шляхта целиком и полностью зависела от имперских намерений грозного соседа.

Вообще, «грозным соседом» Россия по-настоящему стала после Полтавской битвы – генерального сражения Северной войны между русскими войсками под командованием Петра I и шведской армией Карла XII, вторгшейся в пределы, контролируемые «Московией». Сражение состоялось 27 июня (8 июля) 1709 года в шести верстах от Полтавы.

Честолюбивый Карл надеялся на военный триумф. Нанеся поражение Августу II (в 1706 году польский монарх лишился короны), шведский король, воодушевлённый очередной викторией, надумал пойти в Русское царство и, захватив Москву, покорить русов-азиатов. В июне 1708 года Карл XII выступил в поход на Россию. К слову, намерения захватчиков поддержал гетман «Войска Запорожского обеих сторон Днепра» Иван Мазепа, обещавший Карлу выделить от Войска Запорожского до 50 тысяч казаков. Именно поэтому шведы из-под Смоленска двинулись «передохнуть» на Гетманщину. Дойдя до Полтавы, армия Карла потеряла до трети личного состава и насчитывала около 35 тысяч человек, поэтому взятие Полтавы виделось неплохой компенсацией за перенесённые лишения. Однако Полтава оказалась «крепким орешком».

Следует заметить, с Карлом было бы покончено намного раньше, не прояви русские своего благородства там, где, возможно, проявлять было вовсе не обязательно. Ведь всё могло закончиться задолго до Полтавы.

22 февраля 1709 года в стычке со шведами при Красном Куте Карл XII, увлекшись преследованием небольшого русского отряда, сам оказался в западне. На мельнице, близ села Городнее, шведский король со своими драбантами ¹⁷⁴ попал в окружение. Русским отрядом командовал генерал-лейтенант Рённе, которому ничего не стоило вывести пушки на прямую наводку и разнести мельницу вместе с королём. Сам Карл подвернувшимся случаем непременно бы воспользовался, но только не царский генерал, для которого подобное убийство казалось «ниже чести русской». И Карлу дали уйти. А потом он объявился под Полтавой.

После того как в марте 1709 года на сторону шведов перешли 7 тысяч казаков Запорожской Сечи, на юг России были отправлены русские кавалерийские отряды, благодаря которым уже в мае месяце с Сечью было покончено.

Карл XII отличался неуёмным аппетитом. Поставив на колени Польшу и за две недели овладев Саксонией, он надеялся, что не оставит от Московии камня на камне. После захвата Москвы шведский король планировал убить царя Петра и начать диктовать собственные условия. Для начала забрать под лоно Швеции Псков, Новгород, всю Прибалтику, Белое море и Архангельск; далее – разобраться с остальными. Например, земли вдоль Днепра и Смоленск можно было бы «подарить» шляхам, усадив на польский трон преданного и послушного Стокгольму человека.

Ну а с русским населением, считал Карл, можно было вообще не считаться – его следовало методично уничтожать. «Было бы самое лучшее, чтобы все эти места были уничтожены путём разграбления и пожаров, и чтобы все, кто там живёт, виновные или невинные, были уничтожены… Даже дитя в колыбели не должно получить пощаду».

С апреля по июнь враг предпринял двадцать штурмов Полтавы, потеряв под её стенами до 6 тысяч человек. Помощи шведам было ждать неоткуда. Корпус генерала Адама Левенгаупта, спешивший на помощь Карлу, ещё осенью был разбит русскими в сражении при Лесной.

В июне 1709 года в русскую армию под Полтавой прибывает сам царь Пётр. Начинается подготовка к генеральному сражению.

Шведы пошли в атаку с рассветом 27 июня. Наступали четырьмя пехотными и шестью кавалерийскими колоннами. Так как воспользоваться эффектом внезапности Карлу не удалось, пришлось двигаться под артиллерийским обстрелом русских пушек. Тем не менее шведская атака на первые (недостроенные) петровские редуты увенчалась успехом. Выполняя установку короля, атакующие пленных не брали, уничтожая всех подряд. Однако далее наступление замедлилось, а вскоре у шведов нарушилось управление атакующими колоннами. И всё же атака продолжалась. К 5 часам утра шведские батальоны, пройдя линию редутов, вышли на русский укреплённый лагерь. В результате лейб-гвардейский Гренадерский батальон, оказавшись один на один с огнём русской артиллерии, едва не полёг в полном составе.

Несмотря на то что под Карлом XII разбило носилки, в шведском лагере уже готовились праздновать победу. Однако скандинавы явно поторопились.

Система редутов, хитроумно организованная Петром, оправдала себя. С трёхсот шагов по противнику били пушечными ядрами; со ста – картечью. Когда до шведов оставалось не более шестидесяти шагов – стреляли из ружей. Результат не заставил сказаться. Проход сквозь линии редутов расстроил шведскую пехоту; колонна генерала Рооса, неся потери, смешалась. В 9 часов утра на атакующих шведов обрушился артиллерийский огонь; а после обмена ружейными залпами противники сошлись в рукопашной схватке.

Появление на поле боя короля Карла воодушевило его армию: правое крыло шведской пехоты усилило давление на левый фланг русской армии. Первая линия обороны начала прогибаться и постепенно отходить. Опрокинув 1-й батальон Новгородского полка и захватив более десятка русских орудий, шведы обратили их в обратную сторону. Завидев это, царь Пётр, возглавив 2-й батальон Новгородского полка, бросился на помощь отступающим, пытаясь сохранить расстроенный фланг.

Но главные события, как оказалось, происходили совсем в другом месте – на левом фланге шведской армии, на которую обрушились гвардейские полки русской пехоты правого фланга генерал-лейтенанта М. Голицына. Смяв опешивших шведов, русские пехотинцы обратили неприятеля в бегство. Всё произошло так быстро, что кавалерия Карла XII просто не успела поддержать свою пехоту; мало того, через какое-то время и кавалерия обратилась вспять, при этом один из командиров кавалерийского полка погиб, другой – попал в плен. Результат не замедлил сказаться: провал шведского левого фланга обнажил центр боевых порядков Карла. Русские фланги пошли на обхват. Два батальона шведского Уппландского полка, державшие центр, оказались окружены и полностью уничтожены. Для успеха Петру осталось усилить натиск. И это ему удалось. Растерявшиеся шведы потеряли строй и начали беспорядочно отступать. Ещё до полудня шведы бежали…

Пётр восторгался: «Непобедимые господа шведы скоро хребет показали… И не единожды потом не остановились – шпагами, пиками, багинетами колоты, и до обретающегося вблизи леса гнаны, яко скот».

Покидая поле боя, Карл XII со своей охраной понёс большие потери: только убитыми оказалось до девяти тысяч солдат и офицеров (потери русских 1 345 человек убитыми и 3 290 ранеными). Едва выбравшись из «мясорубки», король повёл свою армию на юг, к переправе через Днепр. То было позорное бегство…

Но и здесь царь Пётр оказался на высоте. Он понимал, что шведская армия разбита, но не уничтожена. С поля боя бежало 16 тысяч шведов! Но уносить ноги им никто не мешал. Вечером после баталии Пётр отправил вслед бегущим десяток драгунских полков – нет, не для добивания, а всего лишь для того, чтобы проконтролировать, что противник двигается именно туда, куда и должен был двигаться – к стрелке рек Ворскла и Днепр. И чтобы ни в коем случае не промахнулся мимо речного «мешка» близ Переволочны.

И шведы «не промахнулись». 11 июля всё было кончено, бежавшие части Карла XII подписали капитуляцию.

Как мы понимаем, далеко не все из воинства шведского короля разделили с ним его «обратное путешествие». В плену у русских оказались генералы Шлиппенбах, Роос, Гамильтон, Стакельберг, фельдмаршал Реншёльд, принц Вюртембургский и десятки видных шведских военачальников. Были захвачены 137 знамён и штандартов противника, а также королевская казна в 2 млн ефимков ¹⁷⁵. Царь Пётр проявил себя благородно. Празднуя победу, он пригласил к столу пленных шведских генералов; фельдмаршалу Реншёльду и принцу Вюртембергскому были возвращены их шпаги.

В целом, почти 23 тысячи шведов окажутся в плену, из которых около четырёх тысяч позже вернутся на родину. По решению Петра I из этих военнопленных в русской армии будут сформированы два пехотных полка (в Астрахани и Казани).

О великодушии и благородстве царя Петра хотелось бы сказать особо. Ибо другой какой правитель в случае виктории тому же фельдмаршалу Реншёльду просто-напросто отрубил бы голову, а то и вовсе повесил, несмотря на столь высокие регалии. Да и генералу Карлу Густаву Роосу виселицы было бы не избежать, ибо тоже заслужил.

Дело в том, что за пять лет до Полтавы, в 1704 году, русский царь, выполняя союзнический долг, отправил в помощь польскому королю Августу II вспомогательный корпус (под командованием саксонца генерал-лейтенанта Г. Востромирского). В сражении у Фрауштадта (ныне – польский Всхова) король трусливо бежал в Краков, оставив русских на произвол судьбы. Большая часть окруженцев с боем пробилась из окружения, но около четырёх тысяч солдат оказались в шведском плену.

Историк В. Воронов: «Они были зверски убиты по приказу фельдмаршала Карла Густава Реншёльда. Шведские солдаты окружили пленных кольцом и, как писал очевидец, «около пятисот варваров тут же без всякой пощады были в этом кругу застрелены и заколоты – так, что они падали друг на друга, как овцы на бойне, так, что трупы лежали в три слоя»» ¹⁷⁶.

А вот что по этому поводу сообщал «Журнал, или Поденная записка Петра Великого»: «…А которые из солдат взяты были в полон, и с теми неприятель зело немилосердно поступил… ругательски положа человека по два и по три один на другого, кололи их копьями и багинетами» ¹⁷⁷.

Так вот, непосредственным исполнителем сей бойни был не кто иной, как генерал Роос, выполнявший команду своего непосредственного начальника, фельдмаршала Реншёльда. И вот этих палачей царь Пётр миловал, проявив к ним всё своё великодушие. (Напомню, Реншёльду русский монарх даже вернул его шпагу.)

Ну а Карла XII и изменника Мазепу догнать не удалось – куда там! Шведский король и гетман Мазепа скрылись в Бендерах (в те годы – территория Османской империи). Несмотря на то что турецкий султан встретил короля Карла с распростёртыми объятиями, швед позже ответит ему чёрной неблагодарностью, спровоцировав Русско-турецкую войну 1710–1713 гг. «Бендерское сидение» закончилось арестом короля. Пока шведский король отсиживался у турок, Россия присоединила к себе часть Финляндии, а Август II вернулся на польский трон. В 1713 году султан выпроводил-таки «неблагодарного» Карла из Бендер (при этом произошло небольшое вооружённое столкновение шведов с янычарами, в результате чего Карл был ранен, потеряв кончик носа).

Свой земной путь шведский король Карл XII закончит довольно бесславно: в декабре 1718 года при осаде крепости Фредрикстен в Норвегии, он, находясь в передовой траншее, будет убит шальной пулей. Ну а гетман Мазепа умрёт задолго до гибели Карла: случится это в 1709 году, в Бендерах. В качестве причины смерти гетмана-перевёртыша некоторые историки называют дизентерию, которой страдала вся шведская армия…

В 1721 году будет заключён Ништадтский мирный договор, закрепивший завоевания России. Разгром шведов царём Петром навсегда лишит Швецию европейского доминирования. На карте Европы появится Российская империя – держава с выходом к Балтийскому морю…

* * *

Петра I во Франции помнили и уважали. Людовик XV знал русского царя лично – тот приезжал в Париж весной 1717 года, когда французскому королю было всего семь лет. Тогда, в нарушение придворного этикета, Пётр поднял августейшего малыша на руки и весело рассмеялся. В письме жене царь назвал малолетнего монарха «дитём зело изрядным образом и станом». Будучи в восторге от Луи, царь наградил его высочайшей российской наградой – орденом Святого апостола Андрея Первозванного.

Русский монарх не просто так появился во Франции. Московскому государству следовало в кратчайшие сроки оживить торговлю с ведущими европейским державами. Периферийное расположение «за тридевять земель», рискованное земледелие в зоне неустойчивого (порой – сурового!) климата, замерзающие реки, осенне-весенние распутицы, превращающие дороги в сплошное месиво, технологическая отсталость и низкая плотность населения – всё это делало Россию чрезвычайно неконкурентноспособной. В начале петровского царствования бюджет страны был в десять раз меньше небольшой Голландии ¹⁷⁸.

Богатство государства – главный показатель уровня жизни его населения. Чем большим богатством обладает страна, тем лучше чувствуют себя его жители. Назовём вещи своими именами: сытость и благополучие граждан – квинтэссенция государственной политики любого правителя. И от бюджета (читай – казны) зависит многое. Но! Немаловажное значение имеет и численность населения.

Судите сами. В начале XVIII века бюджеты Франции и Великобритании были примерно сопоставимы, однако это отнюдь не означало, что эти два государства являлись равнобогатыми. Хотя бы потому, что подданных французских Бурбонов насчитывалось в четыре раза больше – следовательно, простой француз не мог равняться по своему благосостоянию со средним англичанином или шотландцем. Или взять ту же Голландию, считавшуюся достаточно зажиточной. Бюджет этой страны был вдвое меньше бюджетов Франции и Великобритании, но численность населения не шла ни в какое сравнение с соседями: в 10 раз меньше Франции и в 2,5 раза – Британии. С другой стороны, голландский бюджет был приблизительно равен бюджету Османской империи, население которой в глазах голландцев было немыслимым, преобладая в 15 раз! ¹⁷⁹

Но вернёмся к тому, с чего начали: к России. Если её бюджет был меньше голландского в 10 раз, выходит, в 20 раз меньше французского и британского, о чём царь Пётр, конечно, не мог не знать. Тем более что население подданных Людовика XIV превышало российское всего в полтора раза. И с этим приходилось считаться. Пётр хотел активной торговли с богатой Францией, потому и приехал в Париж лично!

Интересные детали посещения Франции русским царём оставил потомкам герцог Сен-Симон:

«В Лувр царь прибыл в девять вечера и обошел покои королевы-матери. Он нашел их чрезмерно пышно убранными и освещенными, вновь сел в карету и отправился в особняк Лесдигьер, где и предпочел жить…

Монарх сей вызывал восхищение своей исключительной любознательностью, неизменно интересуясь всем, что было связано с его планами в части правления, коммерции, просвещения, полиции; его любознательность распространялась на все, не пренебрегая даже самыми ничтожными подробностями, ежели впоследствии они могли оказаться полезными; при этом он показал себя человеком незаурядным и весьма сведущим, высоко оценивал лишь то, что этого заслуживало, неизменно проявляя блистательный ум, верность суждений и живую восприимчивость. Все в нем свидетельствовало об обширных знаниях и о некой непреходящей значительности. Высочайшее, благороднейшее, утончннейшее и возвышенное величие, ничуть, правда, не стесняющее, когда он со всей непреложностью демонстрировал его, поразительно сочеталось в нем с учтивостью, которую он, ничуть не умаляя своего монаршего сана, выказывал всегда и всем в соответствии с их положением. Ему была свойственна некая непринужденность, доходившая до вольности… причем он не выносил никакого их стеснения, а уж тем паче прекословия; стол его часто был не слишком обилен, куда менее, чем стол сопровождавших его, и нередко сервировался с небрежностью, что присуще тому, кто повсюду чувствует себя владыкой…

Царь Петр был высок ростом, очень хорошо сложен, не тучен телом, с лицом округлой формы, высоким лбом и красивыми бровями; нос у него был довольно короткий и не массивный, чуть расширенный на конце, довольно полные губы, красноватое смуглое лицо, большие, красивые, живые и проницательные черные глаза, взгляд величественный и благосклонный… Весь его вид свидетельствовал об уме, рассудительности и величии и не чужд был известной приятности. Он носил полотняный воротник, круглый, темный, похоже, не напудренный парик, не доходивший до плеч, коричневый полукафтан с золотыми пуговицами, башмаки, чулки, звезду и ленту ордена своего государства; перчаток и манжет он никогда не носил; полукафтан у него нередко был полностью расстегнут, шляпа вечно валялась на столе: он ее никогда не надевал, даже на улице. Но и при всей этой простоте, при том, что он иной раз ехал в первом попавшемся экипаже, сопровождаемый теми, кто подвернулся, все сразу понимали, кто он такой, но присущему ему от природы величественному виду. За двумя ежедневными трапезами он съедал и выпивал невообразимо много, не считая пива, лимонада и других напитков между трапезами: бутылку или две пива, столько же, а иногда и больше вина, потом пил десертное вино, а в конце каждой трапезы бокал, а порой пинту настойки на водке; его свита не уступала ему… Царь неплохо понимал по-французски и, думаю, мог бы говорить, если бы хотел, но по причине своего положения всегда имел при себе переводчика. Очень хорошо говорил он по-латыни и на многих других языках. Во дворце его охраняла королевская гвардия, но он был против, чтобы гвардейцы сопровождали его, когда он выходил…

В понедельник 10 мая король посетил царя, который встретил его у кареты, помог выйти и, шествуя рядом по левую руку от него, проводил к себе, где находились два совершенно одинаковых кресла. Король сел в то, что стояло справа, царь в левое; переводчиком у них был князь Куракин. Было удивительно видеть, как царь берет короля на руки, поднимает и целует, и король при его малолетстве, притом совершенно к этому не подготовленный, ничуть не испугался. Поразительна была ласковость, какую царь выказывал королю, и нежность, с какой он это делал, а также естественная учтивость, сочетающаяся с ощущением величия, равенства санов и превосходства в возрасте; все это очень ясно почувствовали. Он расточал королю похвалы, выглядел совершенно очарованным им и всех убедил в этом. Неоднократно он принимался его целовать. Король обратился к нему с небольшим и коротким приветствием, а герцог Мэнский, маршал де Вильруа и все присутствующие высокопоставленные придворные поддерживали беседу. Встреча продолжалась не более четверти часа. Царь проводил короля до кареты и помог ему в нее сесть.

Во вторник 11 мая между четырьмя и пятью часами царь отдал визит королю. Он был встречен королем у кареты и всюду шествовал справа от него. Весь церемониал был установлен перед визитом короля к нему. Царь выказывал королю ту же ласковость и ту же любовь; длился визит не дольше, чем визит короля к нему, но народу собралось много. В восемь утра он ездил посмотреть Королевскую площадь, площадь Побед и Вандомскую площадь, а на следующий день осматривал обсерваторию, гобеленовую мануфактуру и королевский аптекарский огород. Повсюду он все внимательно изучал и задавал много вопросов… В пятницу 14-го в шесть часов утра он прибыл в большую галерею Лувра… он посетил многие помещения Лувра, а потом спустился в сад Тюильри, откуда была удалена публика… 16 мая, в Троицу, он поехал в Дом инвалидов, где высказал желание все увидеть и изучить. В столовой отведал солдатской похлебки и вина, выпил за здоровье солдат, похлопал их по плечам, называя камрадами. Ему весьма понравились церковь, аптека и госпиталь, и вообще, казалось, он был восхищен тамошним порядком…» ¹⁸⁰

Россия и Франция – такие близкие и такие разные. Правители этих держав никогда не забывали, что между их странами находилась… вся Европа.

* * *

Ну а теперь вернёмся к тому периоду европейской внешней политики, когда на французском престоле воцарился Людовик XV.

Его великий предшественник, «король-солнце», стремившийся к объединению континентальных государств против Великобритании, очень надеялся, что после него начатое дело продолжит дальновидный наследник. Однако регент, герцог Орлеанский, сделал всё наоборот, заключив в 1716 году тройственный союз с Англией и Нидерландами против Испании, на троне которой, напомню, находился один из Бурбонов – Филипп V Анжуйский. Через два года к этому союзу присоединится Австрия, завершив тем самым образование четырехстороннего альянса. В Лондоне потирали руки: всю европейскую политику они подчинили своему влиянию. Как сказал кто-то из французов, англичане крутили судьбой держав, как хитрый лис крутит собственным хвостом.

Вообще, до 1733 года (то есть до смерти Августа II) общий мир, пусть и зыбкий, всё-таки сохранялся, нарушаясь редкими кровопролитными стычками. Однако смерть польского монарха возымела эффект стартового свистка: слишком лакомым куском оказалась Польша. Россия, имевшая серьёзное влияние на польскую шляхту, стремилась укрепить свои позиции союзом с Францией. Но в Париже, не желая огорчать союзников (шведов, турок и тех же поляков), с заключением союза не спешили. Видя такое дело, русские заключили союз с Австрией, намереваясь полностью взять под свой контроль польских шляхтичей. В результате образовалось два враждебных лагеря, один из которых (Россия, Австрия и Саксония) намеревался усадить на польский трон Фридриха Августа, курфюрста Саксонского ¹⁸¹; другой (Франция, Испания и Сардинское королевство) – Станислава Лещинского, отца французской королевы и тестя Людовика XV.

Так началась война за польское наследство (1733–1735 гг.), закончившаяся тем, что саксонские и русские войска вынудили остальных признать-таки Фридриха Августа. За каких-то два года общие потери Франции за чужое наследство составили более 50 тысяч человек.

Потери следовало оправдывать, и кардинал Флёри сделал всё, чтобы Венский мирный договор 1738 года соответствовал интересам Франции. Согласно этому договору, Франция гарантировала Прагматическую санкцию ¹⁸² и признавала курфюрста саксонского Фридриха Августа II польским королём под именем Августа III. Станислав Лещинский (король без королевства) получал герцогство Лотарингское и графство Бар, которые после его смерти должны были отойти к Франции. Герцогу лотарингскому Францу Стефану (зятю императора Карла VI) в качестве компенсации отходило Пармское герцогство, престол которого оказался вакантным в связи с пресечением династии Медичи.

Таким образом, Франция добилась главного – ослабления Австрии. Ну а Российская империя, увеличив влияние на Польшу и укрепив западные границы, существенно утвердила свои международные позиции.

Когда кому-то хорошо, непременно найдётся тот, кому в данной ситуации плохо. Плохо было англичанам. Только непрекращающийся раздрай в Европе успокоил бы британцев в их ненасытной жажде к наживе. В Лондоне ждали повода для нового противостояния. И он не заставил себя ждать.

В октябре 1740 года внезапно, не оставив наследника, скончался последний мужчина в роду Габсбургов император священной Римской империи Карл VI. В соответствии с Прагматической санкцией, наследство Империей приняла его 23-летняя дочь, Мария Терезия. Но согласны с этим оказались не все. Прежде всего – Фридрих II Прусский (Фридрих Великий), который тут же потребовал себе богатую и густонаселенную Силезию. Началась война за австрийское наследство (1740–1748 гг.).

Франция не имела к Австрии никаких претензий – ни территориальных, ни политических. Разве что… зависть. Мария Терезия, подчинив себе огромные территории, с чванливым видом поглядывала на остальных. Да и вообще, рассуждали в Париже, австрийцы только делали вид, что уважают французов, на самом деле – всегда готовы ударить в спину. Успокоить всех попытался было 87-летний кардинал Флёри, но и он занимал откровенно двусмысленную позицию, с одной стороны, обнадёживая Марию Терезию, что Франция признает её; а с другой – заигрывал с баварским курфюрстом, который мечтал об императорской короне.

А. Моруа: «Фридрих был агрессором. Австрия его осудила. Неудержимый ход событий вовлекал Францию в союз с Пруссией и в войну… Общественное мнение было красноречиво, настойчиво, неистово. Маршалы, любовницы, философы – все выступали за войну. Королю твердили, что Англия становится опасной и что, победив Австрию при поддержке «либерального» короля Пруссии, Франция доберется и до Англии» ¹⁸³.

Кончилось тем, что партия войны во Франции победила. Заключив союз с Фридрихом II Прусским и профинансировав честолюбивого баварского курфюрста Карла Альбрехта, французы добились, что он стал императором Карлом VII Священной Римской империи.

«Наконец король уступил, – пишет А. Моруа. – Это было больше чем преступление – это было ошибкой и началом долгой череды войн, которые дадут Англии господство на морях, а Пруссии – господство над Германией» ¹⁸⁴.

Можно согласиться с Моруа: война оказалась нешуточной. Ибо дальше для Франции всё выглядело кошмарным сном. Мария Терезия заключила союз с Георгом II Английским, который обещал помочь. Узнав об этом, Фридрих II в обмен на Силезию разорвал отношения с Францией. (Предал союзника не моргнув глазом.)

А в январе 1743 года скончался кардинал Андре-Эркюль де Флёри. Французской армии, сконцентрированной во Фландрии, пришлось нелегко. В битве при Деттингене (июнь 1743 г.) Георг II Английский наголову разбил 65-летнего маршала герцога де Ноайя, после чего возникла опасность англо-австрийского вторжения во Францию. Людовик XV, почувствовав реальную угрозу, был вынужден объявить Сардинии войну и выступить за Карла VII. За немцев пришлось вновь оплачивать из французской казны. В Париже роптали: за чьи интересы воюем?..

Людовику следовало сохранить лицо. И он его сохранил, отправившись лично на поле брани. 11 мая 1745 года армия Морица Саксонского в присутствии короля при Фонтенуа разбила англо-голландские войска. Громкую викторию праздновала вся Франция!

Но это, что называется, война «на земле». А вот «на море» французы начисто проиграли. Британский флот не оставлял королю Людовику никаких надежд вернуть былое величие.

* * *

А Версаль совершал одну ошибку за другой. С появлением рядом с королём мадам де Помпадур монарх стал слишком легкомысленен.

Людовик XV в любовных делах оказался под стать своему ветреному прадедушке-королю. Имена его фавориток знала вся Европа: герцогиня де Шатору́, маркиза де Помпаду́р, мадам Дюбарри́… Правление Луи XV позже назовут «правлением трёх юбок».

Герцогиня Шатору́, Мари-Анн де Майи-Нель, (в замужестве – маркиза де Ля-Турнель) считается первой официальной фавориткой Людовика XV. Рано потерявшая мужа, маркиза переселилась в Версаль к своей старшей сестре, г-же де Майи, бывшей к тому времени любовницей короля. Людовику Мари-Анн понравилась с первого взгляда; но самой женщине было не до монарха: она была страстно увлечена неким графом д’Аженуа. Однако граф был удалён от двора (не без участия короля), и маркизе ничего не оставалось, как благосклонно принять ухаживания любвеобильного монарха.

Софи Гэ ¹⁸⁵ прекрасно описывает, как король обхаживал своенравную дамочку, позволяя ей выигрывать в карты немалые суммы: «Действительно, при каждом выигрыше король откладывал золото на сторону г-жи де-ла-Турнель. Маркиза видела, как умножалось с каждой минутой состояние бедного семейства, сердце её билось признательностью, воображая радость, которую прольёт она в этом доме печали и бедности. Этого было достаточно для обеспечения существования матери и четырёх детей. И этой внезапной переменою, этим счастьем, которого будет виновницей, она обязана королю! О, всемогущий Боже! Возвратить жизнь умирающим с помощью того, кого любим! Сделать его участником доброго дела, о котором мечтаем, располагать его покровительством для облегчения бедствия, утешать несчастного… Г-жа де-ла-Турнель теряла всякую мысль противиться прелести, её увлекающей…» ¹⁸⁶

Впрочем, Мари-Анн знала себе цену, поэтому поставила королю определённые условия. Во-первых, она потребовала, чтобы король публично отрекся от своей бывшей любовницы мадам де Майи, её родной сестры. (И это не подлежало обсуждению!) Во-вторых, Людовик XV должен был признать Мари-Анн своей официальной фавориткой. И в-третьих, любовница требовала предоставить ей права, которыми пользовалась фаворитка Людовика XIV, покойная мадам де Монтеспан. О них нам напоминает Жан Эрвез: «…Выделить ей апартаменты, достойные ее положения при дворе, не бегать по свиданиям на потайных квартирах, как это он делал, живя с ее сестрами, позволить ее родственникам появляться при дворе, приходить к ней открыто ужинать, предоставить ей право, в случае необходимости, брать деньги из королевской казны, вручить ей через год грамоту на пожалование титула герцогини, заверенную парламентом, и, наконец, признать законными ее детей в случае рождения» ¹⁸⁷.