Цитаты из книги «День бульдозериста», страница 3

"Я больше никогда этого не увижу", - подумал он, и хоть особого

желания увидеть все это когда-нибудь еще у него не было, горло все равно

сводило. Он прижал к боку маленький кусочек земли с прилипшей соломинкой и

размышлял о том, как быстро и необратимо меняется все в его жизни.

- А ты, Борис, - сказал он Борису Емельяновичу, - бросай эти дела. Вечно ты со всякой херней перед боем лезешь.

Горячий солнечный свет падал на скатерть, покрытую липкими пятнами и крошками, и Андрей вдруг подумал, что для миллионов лучей это настоящая трагедия — начать свой путь на поверхности солнца, пронестись сквозь бесконечную пустоту космоса, пробить многокилометровое небо — и все только для того, чтобы угаснуть на отвратительных останках вчерашнего супа. А ведь вполне могло быть, что эти косо падающие из окна желтые стрелы обладали сознанием, надеждой на лучшее и пониманием беспочвенности этой надежды — то есть, как и человек, имели в своем распоряжении все необходимые для страдания ингредиенты. «Может быть, я и сам кажусь кому-то такой же точно желтой стрелой, упавшей на скатерть. А жизнь — это просто грязное стекло, сквозь которое я лечу. И вот я падаю, падаю, уже черт знает сколько лет падаю на стол перед тарелкой, а кто-то глядит в меню и ждет завтрака…» Ближе всего к счастью — хоть я и не берусь определить, что это такое — я бываю тогда, когда отворачиваюсь от окна и краем сознания — потому что иначе это невозможно — замечаю, что только что меня опять не было, а был просто мир за окном, и что-то прекрасное и непостижимое, да и абсолютно не нуждающееся ни в каком «постижении», несколько секунд существовало вместо обычного роя мыслей, одна из которых подобно локомотиву тянет за собой все остальные, обволакивает их и называет себя словом «я». Опять слышен трубный клич далекого слона, вероятно белого, — счастлив ли.

— Слушай, Затворник, ты все знаешь. Что такое любовь?

— А откуда ты знаешь это слово? — спросил Затворник.

— Когда меня выгоняли из социума, кто-то спросил, люблю ли я что положено. Я сказал, что не знаю.

— Гм... Как же это получше объяснить... Представь себе, что ты упал в воду и тонешь.

— А разве может быть так много воды?

— Может. Ну что — представил?

— Мм... Кажется, да.

— А теперь представь, что ты на секунду высунул голову, увидел свет, глотнул воздуха, и что-то коснулось твоих рук. И ты за это схватился и держишься. Так вот, если считать, что всю жизнь тонешь (а это так и есть), то любовь — это то, за что ты можешь ухватиться, чтобы не утонуть.

— А что, интересно, можно сделать в жизни? — спросил Затворник.

— Лезть к кормушке — что же еще? Закон жизни.

Иногда я грущу,

глядя на тех, кого я покинул.

Иногда я смеюсь —

и тогда между нами

вздымается желтый туман.

Наступила гнетущая тишина. Пускаться дальнейшие выяснения отношений казалось нелепым; молча сидеть друг напротив друга было еще глупее. Я думаю, Анна ощущала то же самое; похоже, во всем этом ресторане только жирная черная муха, методично бившаяся о пыльное стекло окна, знала, что делать дальше.

Для миллионов лучей это настоящая трагедия - начать свой путь па поверхности солнца, пронестись сквозь бесконечную пустоту космоса, пробить многокилометровое небо - и всё только для того, чтобы угаснуть на отвратительных останках вчерашнего супа. А ведь вполне могло быть, что эти косо падающие из окна желтые стрелы обладали сознанием, надеждой на лучшее и пониманием беспочвенности этой надежды - то есть, как и человек, имели в своем распоряжении все необходимые для страдания ингредиенты.

- И где, по-вашему, лучше?

- В том-то и трагедия, что нигде! В том-то и дело, - страдальчески выкрикнул Затворник. - Было бы где лучше, неужели б я с вами тут о жизни беседовал?

Это религия такая, очень красивая. Они верят, что нас тянет вперед паровоз типа «У-3» – они его еще «тройкой» называют, – а едем мы все в светлое утро. Те, кто верит в «У-3», проедут над последним мостом, а остальные – нет.