Читать книгу: «Общество анонимных проблем»

Иногда самое страшное — не то, что ты говоришь. А то, что все остальные молча кивают.

Пролог

В сером казенном коридоре, где пахнет хлоркой, застарелой тоской и дешевым кофе из пластикового стаканчика, время течет иначе. Оно здесь не движется, а оседает – накипью на стенках чайника, пылью на фикусах в кадках, мертвым грузом в историях болезней. Анна привыкла считать, что работает не с людьми, а с их сломанными тенями. Она приходила сюда затемно, когда здание еще спало тяжелым медикаментозным сном, и уходила затемно, когда город за окнами кабинета зажигал свои фонари – нервные, желтые, похожие на зрачки перевозбужденного пациента.

В свои двадцать семь она умела то, чему не учат в ординатуре: слышать тишину. Ту самую, что повисает между словом «как вы себя чувствуете?» и криком, застрявшим в глотке. Она знала, что за глаза ее называют «куколкой» – за хрупкие запястья, гладкий пучок русых волос и слишком внимательный взгляд. Знали бы они, сколько стали нужно иметь внутри, чтобы каждый день прикасаться к чужому безумию и не сломаться самой.

Впрочем, начальству нужны были не стальные пружины души, а отчеты. Квартальные, годовые, ежемесячные. Бюрократические истуканы, которым приносили в жертву живую ткань психиатрии.

– Это не лечится бумажками, Виктор Павлович. – Анна стояла перед массивным столом заведующего, сжимая в пальцах тонкую папку. На столе, словно издевка, стояла фотография его внуков на солнечном пляже. Там была жизнь. Здесь – ее не было.

Главврач, мужчина с лицом, изъеденным куперозом и профессиональной усталостью, даже не поднял головы.

– Анечка. Солнце мое. Мне плевать, чем это лечится. Мне нужно, чтобы это отчитывалось. Ты понимаешь разницу? Мы здесь не санаторий с минеральными водами, мы – конвейер. На тебя повесили группу, ты должна дать цифры.

– Я не могу выписать Рязанцева. Он суицидален. Если я закрою его историю, завтра мы будем собирать его по кускам с рельсов.

– Рязанцев? – Виктор Павлович наконец оторвал взгляд от монитора и сощурился, цепко, по-хозяйски. – Тот самый, у которого путевка от профсоюза? Аня, его койко-место нужно «бесплатнику» с психозом из двадцать третьей палаты. Рязанцев уже месяц тут штаны просиживает. Поговори с ним по душам, пропиши эсциталопрам пожирнее и – гуд бай, май лав, гуд бай. Плакать будет – валерьянки накапай.

– Это не этично.

Тишина повисла в кабинете, густая и вязкая, как прошлогодний мед. Главврач медленно откинулся на спинку кресла, которое жалобно скрипнуло под его весом.

– Этично? – переспросил он тихо, почти ласково. – Ты знаешь, что неэтично? Когда твой сотрудник, которому я, между прочим, дал дорогу, начинает строить из себя святую инквизицию морали. У тебя оклад – пятьдесят тысяч. У меня – сто двадцать. За что, думаешь, я получаю эти деньги? За то, что я умею решать вопросы, которые такие умные девочки, как ты, создают. Ты либо часть системы, Аня, либо – ошибка системы.

Он снова уткнулся в монитор, давая понять, что аудиенция окончена.

– Я жду заявление «по собственному» до конца недели, – бросил он уже в спину, когда она повернулась к двери. – Или подпишешь обходной лист Рязанцева. Выбор за тобой. Свободна.

Коридор встретил ее той самой тишиной, которую она так хорошо понимала. Только теперь эта тишина была внутри нее. Звенящая, пустая.

Домой Анна летела не в маршрутке, а будто падала в глубокий, темный колодец вечера. Фонари били по глазам. Прохожие казались марионетками, дергающимися на нитях собственных неврозов. Дверь квартиры захлопнулась, отсекая мир.

Чайник. Чашка. Телефон в руке. Палец сам собой замер над иконкой с белой птицей.

Instagram. Там, за стеклянной дверью приложения, жили другие люди. Они красили губы помадой за пять тысяч, пили смузи на фоне закатов и учили «любить себя». Мир, где боль была эстетичной, а депрессия – модной.

– А если не врать? – прошептала она в пустоту кухни, где остывал нетронутый ужин. – Если говорить с ними на их языке, но о главном?

Она создала новый аккаунт. Долго думала над названием, перебирая сухие медицинские термины, но они казались фальшивкой. Пальцы сами напечатали: @tvoi_anonymnye_problemy.

В графе «Профиль» появилась строчка: Психолог. Без цензуры. Без очередей. Без казенных стен.

Первая фотография была не лица, а рук – тонких, сжимающих чашку того самого дешевого больничного кофе, только теперь снятого крупным планом в уютном домашнем свете.

И подпись:

«Сегодня меня попросили выбрать между этикой и отчетом. Я выбрала себя. Расскажите мне свою историю. Анонимно. Честно. Бесплатно. Здесь не лечат по шаблону. Здесь – слышат».

За окном мигнул и погас последний фонарь. Город провалился в сон, а на кухне зажгся экран смартфона – первый маяк в море чужого одиночества, которое она только что решилась назвать своим.

Глава 1: Пятеро в директе

Месяц пролетел как неделя в палате интенсивной терапии – быстро, бестолково и оставляя после себя смутное чувство, что ты ничего не успел.

Анна сидела на том же месте, на той же кухне, но мир за окном будто сдвинулся на полтона. Она больше не носила белый халат – теперь ее формой стали мягкие свитера крупной вязки и вечно сползающие с носа очки для чтения. Кофе в чашке остывал регулярно: телефон жил своей жизнью, вибрируя, попискивая, требуя внимания.

За месяц в директ пришли сорок семь человек. Из них двадцать три слились после первого же «здравствуйте». Еще двенадцать оказались коллекторами сексуальных фантазий, которые путали психолога с работницей телефона доверия для одиноких извращенцев. Двое матерились, потому что она не дала мгновенный рецепт на феназепам.

И пятеро – остались.

Они приходили ночью, как лунатики. Писали сбивчиво, длинными простынями текста без запятых, или наоборот – сухо, пунктиром, будто боялись, что слова заразны.

Первый случай она окрестила про себя «Муж на час». Никита, двадцать девять лет, системный администратор. По ночам он чинил серверы, а днем пытался починить брак, который разваливался быстрее, чем «Винда» без антивируса.

«Она говорит, что я ее не слышу. Я купил ей кольцо. Она говорит, что я холодный. Я принес цветы. Она сказала, что я дарю их, потому что в инструкции написано, а не потому что чувствую. А какие, блин, чувства, когда у тебя бд по ночам и аутсорс горит? Я правда не понимаю. Я делаю всё. Она уходит. Скажите, что делать».

Анна смотрела на экран и видела не взрослого мужика с валидолом в бардачке, а мальчика, которому в детстве не объяснили, что любовь – это не чек-лист. Она написала ему длинное сообщение про «языки любви» и про то, что иногда достаточно просто молча сидеть рядом, держа за руку, без всякого «потому что надо».

Никита замолчал на три дня. Анна решила, что спугнула. Но на четвертый день пришло: «Я попробовал. Просто сидеть. Она заплакала. Сказала, что ждала этого пять лет. Спасибо, док».

«Я не док», – поправила Анна. И улыбнулась в пустоту.

Второй случай был тоньше и страшнее. Марина, пятьдесят три года, учительница начальных классов на пенсии по инвалидности. Она писала идеальным русским языком, с отточиями и абзацами, и каждое ее слово было упаковано в вату вежливости, сквозь которую проступала черная дыра одиночества.

«Здравствуйте. Извините за беспокойство. Я понимаю, что у вас много работы. Вы, наверное, очень заняты. Я только спрошу коротко. У меня есть дочь. Она живет в другом городе. Звонит раз в месяц. Говорит, что я ее дущу. Я не душу. Я просто хочу слышать ее голос. Это ведь не много? Сегодня у меня был день рождения. Никто не позвонил. Даже она. Я сидела и думала: а если бы я умерла, они бы заметили? Только когда запах пойдет? Это нормально – так думать? Вы не думайте, я не суицидница, я просто… мне просто хочется, чтобы кто-нибудь спросил, как у меня дела. По-настоящему спросил. Не для галочки».

Анна читала это сообщение в час ночи, и у нее внутри что-то сжалось в тугой, болезненный узел. Она вспомнила Рязанцева, которого все-таки выписали. Вспомнила главврача. Вспомнила слова «койко-место нужно».

Она набрала ответ. А потом позвонила. Сама. Впервые.

– Алло? – голос в трубке был старческий, испуганный, будто Марина ждала, что сейчас ее начнут ругать.

– Марина, здравствуйте. Это Анна. Та, из инстаграма. С днем рождения. Как вы?

На том конце провода повисла такая тишина, что Анна услышала, как тикают ее настенные часы на кухне. А потом – всхлип. Короткий, сдавленный, сразу придушенный.

– Ой, да что вы, не надо… Я просто… это от счастья. Давно никто…

Они проговорили сорок минут. О погоде, о кошке, о том, какие нынче пошли дети в школах – жестокие, чужие. Анна слушала. Не лечила. Не ставила диагноз. Просто слушала.

Когда положила трубку, поняла: это и есть та самая тишина, которую она ловила в кабинете. Только теперь она не заканчивалась со звонком.

Дальше были еще трое.

Лена, двадцать два года, модель с обложки глянца, которая каждое утро смотрела в зеркало и видела не фотографию для журнала, а уродину с целлюлитом на бедрах и носом, который «невозможно выносить». Она писала под фото в купальнике, на которое подписчики ставили тысячи лайков: «Они думают, я крутая. А я думаю, как бы не сдохнуть от голода сегодня. Я не ем третий день. И все равно жирная. Это лечится?»

Сергей, сорок пять лет, бизнесмен с лицом уставшего бульдога на аватарке. В личке он признался, что уже полгода не может выйти из машины, припарковавшись у офиса. Сидит и смотрит на стеклянную дверь, за которой люди, подчиненные, встречи. А внутри – животный ужас, что он зайдет и все поймут: он пустой. Ни мыслей, ни идей, ни сил. Один большой ноль с кредиткой «платинум».

И Оля. Семнадцать лет. Школьница. Она прислала фотографию своих запястий в полосочку, но не глубоких, скорее кошачьих царапин. «Я просто хочу чувствовать хоть что-то. Понимаете? Когда режешь – больно. А когда больно – значит, я живая. А так – я стекло. Прозрачная. Меня нет. Скажите, это пройдет? Или мне уже пора к вам в психушку?»

Анна смотрела на это фото и чувствовала, как внутри закипает злость. Не на Олю. На мир, который довел ребенка до такого. На школу, где вместо психолога – ставка, занятая физруком. На родителей, которые думают, что айфон последней модели заменяет разговор.

К концу месяца она поняла две вещи.

Первая: она устала так, как не уставала в больнице. Потому что в больнице она была винтиком, а здесь стала мотором. Каждое сообщение отдавалось в ней живым током, заставляя сердце биться чаще, а мозг – искать слова, которых нет в учебниках.

Вторая: эти пятеро стали для нее важнее, чем все пациенты за последний год. Потому что они пришли не по направлению, а по зову. Они выбрали ее. Добровольно.

Идея пришла неожиданно, как удар дефибриллятора.

Анна сидела вечером на кухне, перечитывая переписки. Никита с его браком. Марина с ее кошкой и пустой квартирой. Лена с ее анорексией и миллионом лайков. Сергей, который боится выйти из машины. Оля, которая режет себя, чтобы почувствовать, что живет.

Пять человек. Пять разных миров. Одна боль.

Она закусила губу, покрутила в пальцах ручку. Потом открыла общий чат, который создала для них неделю назад – тихий, почти мертвый, где они изредка скидывали мемы и молчали.

«Ребят, – написала она. – У меня есть идея. Можете не отвечать сразу, подумайте».

Следующие десять минут она гипнотизировала экран, придумывая формулировку. Как сказать, чтобы не спугнуть? Чтобы не звучало как «митинги уставших психов» или «кружок кройки и шитья для ущербных»?

Она набрала сообщение, стерла. Набрала снова. Снова стерла.

В итоге пальцы сами напечатали:

«Давайте встретимся. Вживую. У меня дома. Посидим, поговорим. Не как доктор с пациентами, а как… ну, как люди. Чай, печеньки. Я понимаю, что страшно. Я тоже боюсь. Но мне кажется, нам есть что сказать друг другу. Что думаете?»

Телефон завибрировал почти сразу.

Никита: «Собрание анонимных психов? А чё, я за. Хуже, чем с женой дома сидеть, точно не будет».

Анна улыбнулась. Хороший мальчик. Защищается юмором.

Потом пришло от Лены: «А можно я не буду есть при всех? Я стесняюсь. Но прийти хочу. Очень».

Потом от Сергея: «Я из машины выйду только если вы гарантируете, что там не будет совещания».

Потом от Оли: «А если я разревусь? Это нормально?»

И последней – от Марины: «Девочка моя… я пирог испеку. Давно не пекла. Для кого печь-то? А тут есть для кого».

Анна смотрела на экран и чувствовала, как по спине бежит холодок. Не от страха. От предчувствия.

Она взяла телефон и напечатала в общий чат:

«Знаете, как это назовем? Не „психи“. Мы не психи. У нас просто… проблемы. Которые мы привыкли прятать. Давайте встречаться и не прятать. Хотя бы здесь. Это будет…»

Она задумалась на секунду. Пальцы замерли над экраном.

«…Общество анонимных проблем».

В комнате было тихо. Только холодильник гудел утробно, да где-то за стеной сосед включил музыку – глухой бас, ритм, на который хотелось дышать.

Анна посмотрела на пять аватарок в чате. Пять лиц. Пять историй болезни, у которых не было кода по МКБ-10, но была одна общая строка в диагнозе: им не с кем было поговорить.

Она выключила свет на кухне и долго сидела в темноте, глядя, как гаснет экран телефона. Где-то в глубине квартиры тикали часы. Отсчитывали время до первой встречи. До того момента, когда пять незнакомцев переступят порог ее дома и начнется то, чему нет названия в учебниках психиатрии.

Где-то в городе, в эту же секунду, Никита спорил с женой на кухне. Лена считала калории в стакане воды. Сергей сидел в припаркованной машине под окнами собственной квартиры и не мог выключить двигатель. Оля смотрела на свежие царапины и думала, наденет ли завтра кофту с длинным рукавом. А Марина достала с антресоли старую форму для кекса и вытерла с нее пыль.

Все они еще не знали, что суббота изменит их жизнь.

Но Анна знала.

Она чувствовала это кожей – тем самым нервным, обостренным чутьем, за которое главврач называл ее «слишком чувствительной для этой работы».

Слишком чувствительной?

Возможно.

Но именно чувствительность – та самая, которую нельзя вписать в отчет, – сейчас вела ее вперед. В темноту. К ним. К себе.

Глава 2: Стулья не спиной к двери

Суббота наступила со скоростью аварийного торможения – резко, скрежеща по нервам.

Анна перемыла посуду три раза. Переставила стулья на кухне так, чтобы никто не сидел спиной к двери – базовое правило безопасности для тревожных. Заварила два чайника: черный для бодрых, травяной для нервных. Купила три вида печенья, хотя Марина обещала пирог. Постелила на журнальный столик в гостиной чистую скатерть – ту самую, бабушкину, с вышивкой, которую берегла для особых случаев.

К семи вечера она сидела в кресле, одетая слишком официально для домашних посиделок, и гипнотизировала дверной звонок.

В 19:03 он не зазвонил. В 19:15 – тоже.

Телефон молчал.

Анна открыла общий чат. Сообщения читали. Последнее от Никиты в 18:45: «Выхожу, пробки». От Лены в 18:50: «Я накрасилась и снова стерла. Иду».

Остальные молчали, как партизаны на допросе.

В 19:23 раздался звонок – такой резкий, что Анна подпрыгнула в кресле.

На пороге стоял Никита. Высокий, сутулый, в растянутой толстовке с принтом «System of a Down» и с пакетом, из которого торчало горлышко бутылки вина. Он переминался с ноги на ногу, как подросток перед первой дискотекой.

– Привет. Я это… вино взял. На всякий случай. Для храбрости. Можно?

– Проходи, – Анна посторонилась, чувствуя, как от него волнами исходит нервная энергия, почти физически ощутимая. – Раздевайся. Я Анна.

– Знаю. – Он стянул кроссовки, едва не упав, потому что пытался сделать это на одной ноге. – Я ваши фото в инсте видел. Вы там симпатичнее, чем в жизни. Ой, блин, не так сказал. То есть вы в жизни тоже… Короче, заткнись, Никита.

Он зажмурился и выдохнул. Анна невольно улыбнулась.

– Со мной можно на «ты». И не парься, я понимаю, что первый раз всегда стрёмно. Проходи на кухню, я сейчас.

Она ждала, что следом зайдет Лена. Или Сергей. Или Оля с Мариной, возможно, встретились у подъезда и поднимутся вместе.

Но звонок больше не раздавался.

В 19:40 пришло сообщение от Лены: «Извините, я не могу. Я стою у подъезда, смотрю на домофон и не могу нажать. Мне страшно. Я пойду. Простите».

Анна хотела написать что-то ободряющее, но пальцы замерли. А что тут скажешь? «Давай, дави свой страх»? Она сама, сидя в кресле полчаса назад, думала о том же: а зачем они вообще придут? Кто она им? Чужой человек с дипломом, который просто меньше врёт, чем остальные.

Потом пришло от Марины: «Простите, дочка позвонила. Редкость. Я не могу не взять трубку. А если больше не позвонит? Я тут, дома. С вами мысленно. Пирог в духовке, передайте девочкам».

От Сергея – тишина. От Оли – тишина.

– Чего встала? – крикнул с кухни Никита. Он уже освоился, гремел чашками. – Иди сюда, пока я тут всё не перерыл. Чай сами будете разливать или мне налить?

Она зашла на кухню. Никита стоял у окна, крутил в руках заварочный чайник и смотрел на улицу.

– Значит, только я пришел, да? – спросил он без прежней бравады. – Из пятерых. Ну, дела.

– Ты пришел, – тихо сказала Анна. – Это уже много.

– Много? – он усмехнулся. – У меня жена дома сидит, молчит в стену. Я сбежал к тетке из инстаграма, чтобы поговорить о чувствах. И мы тут вдвоем. Цирк.

В дверь позвонили.

Они переглянулись. Анна пошла открывать.

На пороге стоял Сергей. Пятидесятилетний мужчина в дорогом пальто, с лицом человека, который только что пробежал марафон – мокрый лоб, расширенные зрачки, дрожащие руки. В руках он сжимал ключи от машины так, будто они были спасательным кругом.

– Я припарковался в семь пятнадцать, – выдохнул он. – Просидел в машине сорок минут. Думал, уеду. Не уехал. Это прогресс?

– Это подвиг, – Анна взяла его за локоть, чувствуя, как он дрожит. – Заходите. Никита уже там. Чай заваривает.

Сергей переступил порог и замер в прихожей, оглядываясь.

– У вас чисто, – сказал он с интонацией, с которой обычно говорят «у вас тут не заминировано».

– Спасибо, старалась.

– Я не про то. Я думал, у психологов бардак. Типа творческий беспорядок, понимаете? А у вас… как в операционной. Стерильно.

Анна почувствовала укол. В ее квартире было чисто, да. Потому что чистота – это единственное, что она могла контролировать, когда всё остальное летело в тартарары.

– Проходите, Сергей. Не стойте в дверях.

Они втроем собрались на кухне. Никита разлил чай. Сергей сел в угол, спиной к стене – Анна отметила это профессиональным взглядом. Военный в засаде. Выбирает позицию, чтобы видеть всех и контролировать вход.

Повисла тишина. Та самая, которую Анна так хорошо знала. Только теперь она не была диагностическим инструментом – она была реальной, осязаемой, заполняющей пространство между тремя незнакомцами, которые не знали, зачем они здесь.

– Ну и что дальше? – спросил Никита, грызя печенье. – Будем по кругу представляться? Здравствуйте, я алкоголик? Или как у вас это работает?

– Я не нарколог, – Анна улыбнулась. – И это не группа поддержки в классическом смысле. Я думала, мы просто поговорим. Познакомимся.

– О чем? – Сергей поднял глаза. В них была усталость и настороженность. – О проблемах? Мы все тут с проблемами. Дальше что? Поплачем вместе? Легче станет?

– Станет, – неожиданно для себя сказала Анна. – Если не плакать в одиночку.

Сергей хмыкнул, но промолчал.

Никита заерзал.

– Слушайте, а может, правда, давайте по-человечески? Я, например, Никита. У меня жена холодная, как холодильник «Саратов» семидесятого года выпуска, и я не знаю, как до нее достучаться. Я пробовал всё: подарки, цветы, помощь по дому. Она говорит – ты робот. А я не робот. Я просто не умею по-другому. Меня так воспитали: хочешь жить – умей шевелиться, а не нюни распускать. А теперь оказывается, что нюни – это и есть жизнь. И я в этом полный ноль.

Он выдохнул и замолчал. В комнате стало тихо.

Сергей смотрел на Никиту так, будто видел привидение.

– Я тоже, – вдруг сказал он. – Ноль. Только у меня не жена, у меня бизнес. Пятнадцать лет строил. Теперь боюсь зайти в офис. Стою у двери и думаю: а вдруг они увидят, что я ничего не умею? Что все эти годы я просто делал вид, а на самом деле… пустота. Один большой мыльный пузырь.

– И как вы? – спросила Анна тихо.

– Никак. Сижу в машине. Слушаю радио. Ем «Макдональдс» и ненавижу себя.

Никита вдруг рассмеялся. Коротко, нервно.

– Мы с вами, дядя Сережа, два сапога пара. Только вы в «Макдональдсе», а я на кухне с женой. Одинаково хреново.

Сергей дернул уголком губ – не то улыбнулся, не то скривился.

– И что нам делать, док? – спросил он, глядя на Анну. – Вы же специалист. Лечите.

Анна замерла. Вот оно. Момент, которого она боялась. В кабинете все было просто: пациент – диагноз – терапия. А здесь? Здесь сидели двое мужчин, которые только что раздеться друг перед другом, и ждали от нее чуда.

– Я не знаю, – сказала она честно.

Никита и Сергей переглянулись.

– В смысле – не знаете? – Никита отставил чашку. – Вы же психолог. Пси-хо-лог. Это ваша работа – знать.

– Моя работа – помогать искать ответы, а не раздавать их, – Анна почувствовала, как внутри закипает знакомая злость – та самая, что копилась в кабинете главврача. – Если я скажу вам сейчас: «Сергей, вам нужно к психотерапевту и на антидепрессанты, а вам, Никита, учиться эмпатии и купить книгу по семейной психологии» – вы пойдете и сделаете?

– Ну… наверное, – неуверенно сказал Никита.

– Не пойдете. Потому что вы и так это знаете. Вся информация есть в интернете. Вы пришли сюда не за рецептом. Вы пришли за тем, чтобы кто-то рядом с вами посидел в этой яме и не сбежал.

Тишина повисла тяжелая, как одеяло из мокрой шерсти.

Сергей первый отвел взгляд.

– Она права, – сказал он тихо. – Я был у троих специалистов. Все говорили одно и то же. Я слушал и кивал. А потом садился в машину и не мог завести двигатель.

– И что теперь? – Никита обвел руками кухню. – Вот это? Посиделки на кухне?

– А чем плохо? – вдруг раздалось от двери.

Все обернулись. В проеме стояла Лена. Бледная, в огромном свитере, который скрывал ее худобу, с глазами красными – то ли от ветра, то ли от слез. В руках она сжимала пачку сока.

– Я зашла. Стояла под дверью, слушала. Думала, может, уйти. А потом вы про яму сказали. – Она посмотрела на Анну. – Я тоже в яме. Можно я зайду? Только я есть не буду, ладно?

– Лена, – Анна встала. – Конечно, заходи. Ты молодец.

– Не молодец, – Лена прошла и села на краешек стула, подобрав под себя ноги. – Я трусиха. Но дома сидеть страшнее.

Никита вдруг встал и пододвинул ей чашку.

– Чай будешь? Он травяной. Там калорий ноль, я проверил.

Лена удивленно подняла глаза. Потом почти незаметно улыбнулась.

– Спасибо.

Они сидели вчетвером. Анна смотрела на них и чувствовала странное, почти забытое тепло. Не профессиональный интерес, не клиническую отстраненность, а что-то живое, пульсирующее между ними. Тонкую нить, которая начала сплетаться из слов, взглядов, неловких пауз.

– А где остальные? – спросила Лена, отхлебывая чай.

– Марина не пришла, дочка позвонила, – ответила Анна. – Оля… не знаю. Молчит.

– Я видел девчонку у подъезда, – вдруг сказал Сергей. – Когда заходил. Лет шестнадцати, в черном. Стояла и смотрела на окна. Я подумал – может, она? Но она как увидела меня, сразу ушла.

– Оля, – кивнула Анна. – Она писала, что боится.

– Боится, – эхом отозвалась Лена. – Я тоже боялась. До сих пор боюсь. Сижу и думаю: а вдруг вы все на меня посмотрите и поймете, какая я уродина?

– Лен, ты охренительно красивая, – выпалил Никита и сразу покраснел. – В смысле, objectively. Модель же. А в душе… ну, у всех тараканы.

– Объективно – это в зеркале, – Лена покачала головой. – А субъективно – я себя вижу по-другому. И никакие лайки не помогают.

– А что помогает? – спросил Сергей.

Лена задумалась.

– Не знаю. Может, когда не одна.

Они снова замолчали. Но тишина уже не давила. Она стала другой – рабочей, что ли. Как в операционной, когда самая сложная часть позади и остается только зашивать.

– Слушайте, – Никита вдруг оживился. – А давайте следующую встречу не здесь? Не в гостях у Анны? А то это как-то… ну, она ж нас лечит, а мы к ней домой. Неудобно.

– А где? – Лена пожала плечами. – В кафе? Я в кафе не могу. Там еда. И люди.

– У меня есть офис, – неожиданно сказал Сергей.

Все посмотрели на него.

– В смысле – офис? – переспросила Анна.

Сергей вздохнул, покрутил в пальцах салфетку.

– Двоюродный брат умер полгода назад. Оставил мне в наследство помещение. Договор аренды оплачен на год вперед, еще полгода осталось. А мне оно не нужно. Я туда захожу и… не могу. Там его вещи, документы. Он тоже с головой не дружил, между нами. Вены резал в молодости, потом вроде отпустило. А полгода назад – инфаркт. Прямо там, в офисе. Сидел за столом и упал. Нашли через три дня.

– Господи, – выдохнула Лена.

– Вот я и думаю: может, не зря он мне это оставил? Может, не для бизнеса? Там тихо, никого. Две комнаты, кухня маленькая, диван старый. Можно стол поставить, стулья. Не жилье, но для встреч – почему нет?

Никита присвистнул.

– Офис умершего родственника. Атмосферненько.

– Никита, – осадила его Анна.

– Да я ничего. Я за. Лишь бы не дома с женой молчать.

Лена задумчиво смотрела в окно.

– А можно я приду и просто посижу в углу? Если страшно станет?

– Можно, – кивнул Сергей. – Там углов много.

Анна смотрела на них и чувствовала, как в груди разрастается что-то большое, горячее, немного пугающее. Они говорили об офисе умершего человека, о страхах, о невозможности выйти из машины, о ненависти к своему отражению. И при этом в их голосах появилось то, чего не было час назад – надежда.

– Давайте запишем видео, – предложила она. – Для остальных. Расскажем про офис. Пусть знают, что есть вариант.

– Ага, – усмехнулся Никита. – «Общество анонимных проблем приглашает на собрание в помещение бывшего морга». Заманчиво.

– Никита!

– Молчу-молчу.

Она достала телефон, включила камеру. В кадр попали Никита с чашкой чая, Лена, кутающаяся в свитер, и Сергей, который впервые за вечер чуть расслабил плечи.

– Ребята, – Анна говорила в камеру, чувствуя себя немного нелепо. – Привет. Мы тут встретились. Нас четверо. Было страшно, но мы справились. Остальные – мы вас ждем. И есть предложение: следующая встреча пройдет в другом месте. У Сергея есть офис, там спокойно и никого. Если боитесь идти домой к незнакомому человеку – приходите туда. Будем рады всем. Даже если просто посидеть в углу и молчать.

– Добавь про адрес, – подсказал Сергей. – Я в чат скину.

– Да, адрес скинем отдельно. И время. Мы подумаем и напишем. В общем… не пропадайте.

Она остановила запись и отправила видео в общий чат.

Телефон пиликнул почти сразу – пришло сообщение от Оли: «Я видела видео. Я подумаю. Спасибо, что не ругаете».

Потом от Марины: «Девочки, мальчики, я с вами. В следующий раз приду. Обещаю. И пирог будет».

Никита хмыкнул, глядя в телефон.

– Слушайте, а ведь это правда странно, – сказал он вдруг. – Мы тут сидим, проблемы обсуждаем. А что нас вообще связывает? Ничего. Разные, как… ну, как пальцы на руке. И проблемы разные. У меня – жена, у Лены – зеркало, у Сергея – офис и машина, у той девчонки – порезы, у бабушки – одиночество. Что у нас общего? Ну, кроме того, что мы все немножко ку-ку?

Он постучал себя по голове и засмеялся, но смех вышел нервным.

Лена посмотрела на Анну.

– А правда. Это нормально – собирать таких разных? Мы же не группа по интересам. У нас интерес один – мы все несчастные. Это разве повод для дружбы?

Анна задумалась. Вопрос повис в воздухе, требуя ответа. Она могла бы сказать про эмпатию, про общую боль, про то, что горе не знает возраста и статуса. Но это были бы правильные слова. Книжные.

– Знаете, – сказала она медленно, – в психологии есть понятие «универсальность страдания». Это когда ты вдруг понимаешь, что не один такой урод, что другие тоже мучаются, и от этого становится легче. Но у нас, кажется, другое.

– А что? – спросил Сергей.

Анна посмотрела на них: на Никиту с его дурацкими принтами на толстовке, на Лену, которая так и не притронулась к еде, на Сергея, который все еще сидел спиной к стене, но уже не сжимал ключи так отчаянно.

– Нас объединяет не боль, – сказала она. – А то, что мы решили не молчать. Это и есть инновация. Понимаете? В мире, где все носят маски «у меня всё окей», мы решили их снять. Хотя бы здесь. Хотя бы друг перед другом.

– Красиво говорите, док, – улыбнулся Никита. – Прямо за душу берет.

– Я не док. Я Анна.

– Анна, – кивнул Сергей. – Тогда и мы без фамилий. Серега. Просто Серега.

– Лена.

– Никита.

Они чокнулись чашками, как бокалами с шампанским. За окном стемнело окончательно, и в отражении стекла Анна увидела их четверых – случайных людей, которые не должны были встретиться никогда, но встретились.

– До следующей встречи, – сказала она.

– До встречи в морге, – поправил Никита и получил подзатыльник от Лены – легкий, почти ласковый.

Они расходились по одному. Сергей ушел первый – сказал, что ему надо простоять в машине еще час, чтобы успокоиться, но теперь это почему-то не страшно. Лена долго обувалась в прихожей и на прощание вдруг быстро обняла Анну – порывисто, по-детски. Никита ушел последним, уже в дверях обернулся:

– Слушай, Ань. Ты это… спасибо. Я думал, хуже будет. А оказалось – лучше. Странно, да?

– Странно, – согласилась Анна.

Она закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. В квартире пахло чаем, чужими людьми и едва уловимой надеждой. На журнальном столике остались недопитые чашки и надкусанное печенье – Лена все-таки откусила кусочек, когда думала, что никто не видит.

Анна улыбнулась и пошла мыть посуду.

В чате висело видео. Под ним – десяток сообщений от тех, кто не пришел, но смотрел, читал, думал. И где-то глубоко внутри, под слоем усталости и сомнений, росло уверенное, теплое чувство: это работает.

Не так, как в учебнике. Не по протоколу. Но работает.

Глава 3: Репетиция спасения

Через неделю в офисе Сергея было тесно.

Анна вошла и замерла на пороге, пропуская за спиной Лену. Помещение оказалось совсем не похожим на «морг», как пошутил Никита. Это был старый советский кабинет, законсервированный во времени: дубовые панели на стенах, тяжелые шторы цвета бордо, массивный письменный стол в углу и стулья на гнутых ножках – такие сейчас продают на «Авито» как «винтаж», а раньше стояли во всех учреждениях.

Кто-то – видимо, Сергей – принес складные стулья и расставил их кругом. В центре стоял низкий журнальный столик с чайником, одноразовыми стаканчиками и тремя пачками печенья. Горел торшер – старый, с бахромой, дающий теплый желтый свет, от которого сразу становилось уютнее.

– Ничего себе, – Лена оглядывалась, стягивая огромный шарф, в который была замотана по самые глаза. – Здесь как в кино.

– В кино про что? – спросил Никита, входя следом. – Про вампиров?

– Про тебя, – огрызнулась Лена, но без злости. За неделю в общем чате они успели перетереть все: от мемов до серьезных разговоров в три часа ночи. Она уже не шарахалась от его дурацких шуток, а он перестал извиняться за каждое слово.

Сергей стоял у окна, спиной к стене – привычка, от которой не избавиться за одну встречу. Но сегодня он не сжимал ключи. Сегодня он даже улыбнулся, когда вошла Марина.

Марина пришла с пирогом. Настоящим, в старой форме для кекса, прикрытым полотенцем с вышитыми петухами. Она была в вязаном жилете поверх блузки, с аккуратной завивкой и с таким выражением лица, будто идет на родительское собрание к любимому внуку.

– Здравствуйте, мои хорошие, – сказала она, оглядывая компанию. – А где тут кухня? Я пирог порежу. Яблочный, по маминому рецепту. Никита, мальчик мой, помоги бабушке.

Никита, которого в жизни никто не называл «мальчик мой», кроме жены, да и то с другим оттенком, вдруг засмущался и пошел помогать.

Оля пришла последней. Она возникла в дверях неслышно, как тень, в своем неизменном черном балахоне с длинными рукавами. Волосы закрывали лицо. Она смотрела в пол, сжимая лямку рюкзака так, что побелели костяшки.

– Заходи, – Анна подошла к ней, не делая резких движений. – Мы рады, что ты пришла.

Оля подняла глаза – на секунду, ровно настолько, чтобы встретиться взглядом и снова уткнуться в пол.

– Я могу сесть в углу?

– Можешь. Вон там, у окна, есть кресло. Старое, но удобное.

Оля скользнула в угол и исчезла – растворилась в темноте за торшером, оставив только белые пальцы, сжимающие край рюкзака.

Всего собралось семеро.

Анна насчитала: Никита, Лена, Сергей, Марина, Оля, она сама. И еще один – мужчина лет сорока, которого привел Сергей. Представился Димой, сказал, что «похоронил бизнес, жену и себя заодно, но в какой последовательности – уже не помнит». Сидел молча, пил чай и слушал.

Семь человек. Семь стульев в круге. Один чайник на всех.

– Ну что, – Никита хлопнул себя по коленям. – Погнали по новой? Кто первый расскажет, как прошла неделя?

– А давай без протокола, – вдруг предложил Сергей. – Мы ж не на собрании анонимных алкоголиков. Просто поговорим.

– О чем? – подала голос Оля из угла.

– О чем хотите. О жизни.

Повисла пауза. Анна сидела и молчала – впервые за долгое время позволяя себе не управлять процессом. Она смотрела на них и ждала.

– Я сегодня из дома вышла, – вдруг сказала Лена. Все обернулись к ней. – Сама. Без причины. Просто вышла и дошла до метро. Там развернулась и вернулась. Но вышла.

– Это круто, – сказал Никита серьезно. Без шуток.

– А я с женой не разговаривал третьи сутки, – Никита почесал затылок. – Она молчит, я молчу. Дом как склеп. Вчера она ушла спать в гостиную. Первый раз за пять лет.

– Что случилось? – спросила Анна тихо.

– Да ничего не случилось. В том-то и дело. Я пришел с работы, спросил «как дела», она сказала «нормально». Я поверил. А она, оказывается, ждала, что я не поверю. Что я спрошу еще. А я не спросил. И понеслось.

– Ты ж говорил, вы после той встречи пытались просто сидеть молча, – напомнила Лена. – Вроде работало?

– Работало. Три дня. А потом она сказала, что это «искусственно», что я делаю, потому что надо, а не потому что хочу. А я правда хочу! Я просто не знаю, как ей это показать, чтобы она поверила.

В комнате стало тихо.

Марина, которая как раз раздавала куски пирога, остановилась с тарелкой в руках.

– А каким ты был, когда вы познакомились? – спросила она неожиданно.

Никита поднял голову.

– В смысле?

– Ну, в смысле – каким ты был? Что в тебе она полюбила сначала? Молодые всегда другими глазами смотрят. Я своего покойного помню – он за мной полгода ухаживал, цветы носил, стихи читал. А потом – работа, быт, дети… Стихи забылись. И я забылась. А ведь он не переставал любить, просто… устал, наверное. И я устала. А вы молодые еще, у вас всё впереди.

Никита задумался. Смотрел в одну точку на стене, где обои чуть отошли от угла.

– Она говорила… – начал он медленно. – Она говорила, что я был «настоящий». Что я не боялся быть собой. А теперь я как все – работа, ипотека, кредит за машину. Она говорила, что я «погас».

– А кем ты был? – спросил Дима, тот самый новый, впервые подавая голос. Голос у него оказался низкий, прокуренный. – Ну, до всего этого?

Никита усмехнулся. Потом усмехнулся шире. И вдруг – расхохотался.

– Я в панк-группе играл. Представляете? Никита-панк. На бас-гитаре. У нас концерты были в подвалах, нас разгонял ОМОН, мы спали на вписках, и у меня татуировка была – череп с розой, вот тут, на плече. – Он хлопнул себя по плечу. – Я ее свел потом, когда в айти пошел. Чтобы на собеседованиях не пугались.

Лена смотрела на него круглыми глазами.

– Ты? Панк?

– А что, не похож? – Никита встал, прошелся по комнате, вдруг встряхнул плечами, будто сбрасывая невидимый груз. – Я на первом свидании ей спел песню «Гражданской обороны» под гитару. Она сказала, что влюбилась именно тогда. А потом мы поженились, я устроился в нормальную контору, купил машину, гитару продал. И череп свел.

– А песню помнишь? – спросила Оля из угла.

Все обернулись. Оля сидела, подобрав ноги, и впервые смотрела не в пол, а на Никиту. В глазах – любопытство. Живое, детское.

– Помню, – растерянно сказал Никита. – Но у меня же нет гитары.

– А ты так, – Марина махнула рукой. – Без гитары. Для начала.

Никита кашлянул, огляделся. Потом закрыл глаза и запел. Хрипло, фальшивя, но с такой отчаянной искренностью, что у Анны мурашки побежали по спине.

– Моя оборона, спетая песня, стертые ноги, папироса…

Он оборвал на полуслове.

– Бред, да?

– Нет, – Лена покачала головой. – Не бред.

Сергей вдруг хлопнул ладонью по столу.

– Слушай, Никита. А если ей напомнить? Не словами, а делом?

– В смысле?

– В смысле – показать того самого панка. Который не боится. Который может за себя постоять.

Никита смотрел непонимающе.

– Ты про что?

– Про то, что женщины любят не только за цветы. Иногда – за защиту. За то, что рядом мужик, а не тюлень.

– Серег, ты темнишь, – сказал Дима. – Выкладывай.

Сергей встал, подошел к окну, повернулся к ним спиной – видимо, чтобы не видеть реакцию.

– У меня есть идея. Полная дичь, но… Слушайте.

И он рассказал.

План был простой, как лом, и безумный, как всё, что рождается в головах уставших от бессилия людей.

– Она возвращается с работы поздно? – спросил Сергей у Никиты.

– В девять. Маршрут один – от метро пешком через парк. Там не очень освещено, но вроде безопасно.

– Вот. А что, если в один из вечеров там будет небезопасно? – Сергей обвел взглядом комнату. – Если какие-то пьяные придурки к ней пристанут? А ты – возьмешь и появишься. Как тогда, в молодости. Раскидаешь их по кустам. И проводишь домой. Не мужа, который «нормально» спрашивает, а того самого парня с черепом на плече.

Тишина взорвалась.

– Ты охренел? – это Лена, испуганно. – А если реально пострадает?

– Не пострадает, – Сергей покачал головой. – Потому что «пьяные придурки» – это мы. Я, Дима, еще кого-нибудь найдем.

– Актеры хреновы, – хмыкнул Дима, но в глазах загорелся азарт.

– А если она в полицию позвонит? – спросила Марина, прижимая руки к груди.

– Не позвонит. Мы не будем реально нападать. Мы будем изображать. Шум, гам, немного толкотни. Никита нас раскидывает – мы падаем, орем, убегаем. Красиво, как в кино. Главное, чтобы она увидела: он готов за нее драться. Не на словах, а на деле.

– Это же… это театр, – выдохнула Анна.

– Именно, – Сергей повернулся к ней. – Театр для одного зрителя. Самого важного.

Никита молчал. Смотрел в пол.

– А если я не смогу? – спросил он тихо. – Если струшу?

– А мы потренируемся, – сказала Оля.

Все снова обернулись к ней. Она сидела все там же, в углу, но теперь подалась вперед, и в глазах горел огонь – впервые за весь вечер живой, настоящий.

– Прямо здесь. Встанем в круг и покажем, как надо. Я в школе на самооборону ходила, пока… ну, пока не бросила. Помню кое-что.

– Оля, – Анна хотела сказать что-то про осторожность, про этику, про то, что нельзя вмешиваться в реальность вот так, грубо, театрально. Но осеклась.

Потому что в комнате происходило что-то большее, чем терапия.

Никита поднял голову. Посмотрел на Олю. На Сергея. На Диму, который уже засучивал рукава, на Лену, которая испуганно, но с интересом наблюдала, на Марину, которая вдруг улыбнулась и сказала:

– Я буду зрителем. И пирогом накормлю после спектакля.

– А если не сработает? – спросил Никита.

– А если сработает? – ответил Сергей.

Анна молчала. Она смотрела, как эти семеро – семеро людей, которых месяц назад ничего не связывало, – встают со стульев, отодвигают стол, освобождают место в центре комнаты. Как Никита скидывает толстовку и остается в футболке, и видно, что под офисным планктоном скрывается вполне себе крепкое тело. Как Дима показывает стойку. Как Оля выходит из своего угла и встает рядом, показывая, куда бить, если что.

– Слушай сюда, – говорит она Никите. – Ты должен не драться, ты должен защищать. Разница есть. Драться – значит бить. Защищать – значит заслонять. Ты заслоняешь ее собой, понял? А мы нападаем, ты нас отбрасываешь. Мы падаем. Ты хватаешь ее за руку и бежишь.

– А если я не успею?

– Успеешь. Мы будем медленные. Как в замедленной съемке. Главное – чтобы она видела твои глаза. Чтобы поняла: это ты. Тот самый.

Репетиция длилась час.

Сергей и Дима изображали пьяных. Они шатались, мычали, тянули руки к Лене, которая согласилась побыть «женой». Никита влетал в середину, расталкивал их, хватал Лену за руку и тащил к двери. С первого раза вышло коряво – Никита споткнулся о стул, Дима слишком натурально схватил Лену за плечо, она взвизгнула по-настоящему.

– Стоп, – сказала Оля. – Еще раз. Ты, – она ткнула в Никиту, – не дергай ее как мешок картошки. Ты берешь за руку, но мягко. Ты ее не спасаешь, ты ее уводишь. Чувствуешь разницу?

Никита кивнул. Попробовали снова. Потом еще. Потом еще.

Марина сидела в углу и смотрела. Глаза у нее блестели.

Анна тоже смотрела. И вдруг поймала себя на мысли, что впервые за много месяцев не думает о диагнозах, протоколах, границах. Она просто смотрит на людей, которые строят что-то вместе. Криво, нелепо, но вместе.

– Ань, – позвал Никита, запыхавшись. – Ты как? Не осуждаешь?

Анна покачала головой.

– Я? Нет. Я… я думаю, что это гениально.

– Правда?

– Правда. Потому что это не я придумала. Это вы.

Никита улыбнулся – широко, по-мальчишески, совсем не так, как улыбаются взрослые дядьки с ипотекой.

– Тогда завтра. В девять. У парка. Все готовы?

– Готовы, – сказал Сергей.

– Ага, – кивнул Дима.

– Я приду посмотреть, – сказала Лена. – Издалека. Можно?

– И я, – добавила Марина.

– А ты? – Никита посмотрел на Олю.

Оля пожала плечами, но в уголках губ дрогнуло что-то похожее на улыбку.

– Посмотрим. Может, приду.

Они расходились заполночь. Анна вышла последней, задержалась на пороге, оглянулась.

Сергей стоял у окна и смотрел на улицу. Уже не спиной к стене – просто стоял. В старой комнате с дубовыми панелями, где полгода назад умер его брат, а сегодня родился план спасения чужой семьи.

– Сереж, – позвала Анна. – Ты как?

Он обернулся. Лицо было усталое, но спокойное.

– Нормально. Впервые за долгое время – нормально.

– Я закрою?

– Закрывай. Завтра увидимся.

Анна вышла в ночь. Город шумел где-то вдалеке, а здесь, у старого здания, было тихо. Она достала телефон, открыла общий чат.

Там уже летели сообщения.

Никита: «Пацаны, я, кажется, первый раз за пять лет не боюсь завтрашнего дня».

Лена: «А я съела кусок пирога. Целиком. Без угрызений».

Марина: «Детки, вы такие молодцы. Я завтра с платочком приду, буду болеть».

Сергей: «Дима, не забудь надеть старую куртку, чтоб не жалко было. Мы падать будем».

Дима: «Понял. Надену ту, в которой бизнес хоронил. Она уже мертвая, не жалко».

Анна улыбнулась и убрала телефон.

Они справятся. Без нее. Или – вместе с ней, но уже на равных.

Она шла к метро, и впервые за долгое время ей не хотелось никого лечить. Ей хотелось просто быть рядом. Смотреть. Участвовать.

Завтра в девять. У парка.

Театр для одного зрителя.

Самого важного.

Глава 4: Персиковый закат

Никита ворвался в офис первым – за десять минут до назначенного времени, что было на него совершенно не похоже. Обычно он опаздывал, прибегал запыхавшийся, извинялся и тут же начинал шутить, чтобы скрыть неловкость. Сегодня он был другим.

Он светился.

Буквально. От него шло такое тепло, такую энергию излучала его слегка кривоватая улыбка, что Анна, еще не снявшая пальто, замерла на пороге.

– Ну? – спросила она вместо приветствия.

Никита развел руки в стороны, будто собирался обнять весь мир.

– Это сработало.

– Рассказывай.

Он рухнул на стул, закинул ногу на ногу и выдохнул – длинно, счастливо, с оттенком неверия.

– Мы просидели до утра. Представляете? До утра! Она пришла с работы, я ее встретил – ну, вы знаете, как встретил. Она сначала испугалась, когда эти двое – Серега с Димой – начали приставать. Я выскочил, раскидал их… Дима, кстати, так натурально упал, что я испугался, не сломал ли ему чего. Но он молодец, отполз в кусты и затих. А она… она смотрела на меня такими глазами… – Он запнулся, подбирая слова. – Я забыл этот взгляд. Пять лет не видел. Она смотрела на меня как на того, кого можно любить. Не за ипотеку, не за стабильность, а просто так.

– А дальше? – Лена подалась вперед. Она сидела, поджав ноги, в том самом углу, где обычно пряталась Оля, но сегодня Оля еще не пришла.

– А дальше мы пошли домой. Я думал – сейчас начнутся расспросы: откуда ты взялся, почему эти двое, как так вышло? А она молчала. Пришла, села на кухне и заплакала. Я испугался, думал – всё, переиграли, сейчас скандал будет. А она говорит: «Я так соскучилась. Не по защите даже. По тому, что ты есть. Настоящий. Не этот твой офисный планктон, а ты. Помнишь, как мы в парке ночью гуляли, и ты лез ко мне целоваться, а я боялась, что милиция увидит?»

Никита замолчал. В горле у него стоял ком, и он не пытался его сглотнуть.

– Мы проболтали до четырех утра. Я взял выходной за свой счет – впервые в жизни, между прочим. Мы валялись в кровати, пили чай, смотрели старые фотки. Я даже гитару вспомнил – спел ей ту самую песню. Без гитары, просто так. Она смеялась и плакала одновременно.

– А эти двое? – спросила Марина, входя с неизменным пирогом. – Сергей с Димой? Не замерзли в кустах?

– Да они потом зашли! – рассмеялся Никита. – Часа через два. Я им в вотсап написал: «Ребята, всё ок, расходитесь». А они, оказывается, сидели в круглосуточной шаурмичной через дорогу и ждали. Димка локтем поскользнулся, когда падал, содрал кожу, пришлось зеленкой мазать. Но он говорит: «Ради такого дела не жалко».

Дверь скрипнула, и вошли Сергей с Димой. Дима действительно держал локоть, на котором сквозь рубашку проступала вата с зеленкой – ядовито-зеленая, почти светящаяся.

– О, герои, – Лена вскочила. – Дайте я посмотрю.

– Да ерунда, – отмахнулся Дима, но позволил себя осмотреть. – Ты лучше скажи, Никита, оно того стоило?

Никита встал, подошел к Диме и вдруг обнял его – крепко, по-мужски, хлопнув по спине.

– Спасибо, брат.

Дима опешил, но в плечах у него что-то дрогнуло.

– Да ладно… Мы ж команда.

Анна смотрела на них и чувствовала, как внутри разливается странное тепло. Она не имела к этому прямого отношения. Не писала сценарий, не давала инструкций, не контролировала процесс. Они сами. Сами придумали, сами сделали, сами теперь обнимаются и светятся.

И в этом было что-то такое, от чего у нее щемило сердце.

– А где Оля? – спросила Марина, оглядываясь. – Девочка моя не пришла?

– Пока нет, – ответила Анна. – Но она в чате писала, что будет.

– И Лена, кстати, молодец, – Никита повернулся к Лене. – Ты так натурально изображала мою жену на репетиции, что я сам чуть не влюбился.

– Дурак, – Лена покраснела, но по глазам было видно: приятно.

Они расселись по стульям. Сегодня круг был теснее – пришли все, кроме Оли, но ее ждали. Марина разливала чай, Лена отщипнула кусочек пирога – машинально, даже не заметив. Сергей сидел не у стены, а в центре, рядом с Димой. Дима рассматривал свой локоть и довольно улыбался.

– Слушайте, – Анна решилась. – Давайте встретимся завтра. Еще раз. Здесь же, в это же время.

– Зачем? – удивился Дима. – Вроде всё хорошо. Никита счастлив, мы все молодцы. Можно расслабиться.

– Можно, – согласилась Анна. – Но я подумала: а дальше что?

Тишина повисла не сразу – сначала замерли руки с чашками, потом взгляды, потом дыхание.

– В смысле – что дальше? – переспросила Лена. – Жить дальше.

– Жить – да. Но вы заметили: когда мы готовили этот… этот спектакль, мы были вместе. Мы горели. У нас была цель. А сейчас цель достигнута. И что?

Сергей нахмурился.

– Ты думаешь, мы разбежимся?

– Я не знаю. Я просто чувствую, что нам нужно поговорить об этом. Не откладывая.

Она не сказала главного: ей страшно. Страшно, что завтра они не придут. Что эйфория схлынет, и каждый останется со своим – с нелюбящей женой, с ненавистным отражением, с машиной, из которой страшно выйти, с пустой квартирой, с порезами на руках. И снова станет одиноко. Еще острее, чем прежде, потому что теперь они знают, каково это – быть вместе.

– Я приду, – сказала Лена. – Мне… мне тут хорошо. Странно, да? В комнате, где умер человек, с людьми, у которых крыша едет. А хорошо.

– Крыша у всех едет, просто с разной скоростью, – философски заметил Дима.

– Я приду, – кивнул Никита. – Тем более завтра я все равно в офисе буду, от выходного отходить. Легче сразу сюда, чем домой.

– А что дома? – спросила Марина осторожно.

– А дома… – Никита замялся. – Дома все хорошо. Но я боюсь.

– Чего?

– Того, что это разовый эффект. Понимаете? Мы поговорили, поплакали, посмеялись. А завтра она проснется и снова увидит во мне скучного мужа с ипотекой. И всё вернется.

– Не вернется, – отрезал Сергей. – Если ты сам не вернешь.

– Легко сказать.

– А ты делай. Каждый день. Мы поможем.

Анна смотрела на них и думала о том, как изменилась ее собственная жизнь за этот месяц. Она по-прежнему просыпалась одна в своей стерильно чистой квартире. По-прежнему пила кофе в тишине. По-прежнему проверяла сообщения в инстаграме и отвечала новым подписчикам, которых становилось все больше.

Но что-то сдвинулось.

Вчера, возвращаясь от Сергея, она поймала себя на том, что улыбается. Просто так. Фонарю, который мигал желтым. Собаке, которая тявкнула из подворотни. Своему отражению в витрине закрытого магазина.

Она нужна. Не как доктор, не как специалист с дипломом, а как… как часть этого странного круга. Как человек, которому тоже есть что сказать, даже если она говорит меньше других.

И еще – ей не скучно. Впервые за долгое время – не скучно жить.

Раньше дни были серые, одинаковые, как больничные простыни. Работа – дом – работа – инстаграм – сон. А теперь каждый день таил сюрприз: то Никита пришлет дурацкий мем в три ночи, то Лена напишет, что съела завтрак и не стошнило, то Марина позвонит и час будет рассказывать про свою кошку, которая, кажется, понимает ее лучше, чем дочь.

Анна слушала. Не лечила. Просто была рядом. И этого, оказывалось, достаточно.

Дверь скрипнула, и вошла Оля.

Она была бледнее обычного, под глазами тени, но в руках – маленький пакет.

– Привет, – сказала она в пол. – Я задержалась. Можно?

– Садись, – Анна подвинулась. – Мы как раз говорили о том, что дальше.

Оля села на краешек стула, поставила пакет на колени.

– Я принесла печенье. Не пирог, конечно, как у Марины, но… нормальное.

Марина всплеснула руками:

– Оленька, молодец! Давай сюда, сейчас чай нальем.

Оля чуть заметно улыбнулась. Прогресс.

– Мы про что говорили? – спросила она.

– Про то, что всё хорошо, но как-то… не знаю, – Лена пожала плечами. – Никита боится, что у них с женой опять всё наладится и он снова станет скучным. А я боюсь, что завтра проснусь и снова возненавижу свое отражение. Хотя сегодня вроде нормально.

– Сегодня нормально – это уже результат, – сказала Анна.

– Результат? – Лена усмехнулась. – Аня, ну какой это результат? Я просто не убиваю себя голодом один день. Это разве результат?

– Это огромный результат. Вы не понимаете.

Анна встала, прошлась по кругу. Слова собирались внутри в четкую структуру – как тогда, на лекциях в университете, но теперь за ними стояло не сухое знание, а живая боль.

– Смотрите. У каждого из вас – своя война. Никита воюет с равнодушием в собственном браке. Лена – с ненавистью к себе. Сережа – с паникой, которая приходит каждый раз, когда нужно выйти из машины. Дима – с пустотой после потерь. Марина – с одиночеством. Оля – с желанием сделать себе больно, чтобы почувствовать, что жива.

Она обвела их взглядом.

– И вы ждете, что эта война закончится за месяц? За один разговор? За один спектакль? Не закончится. Это война на всю жизнь. Но сегодня Лена съела печенье. Никита помирился с женой. Сережа сидит не у стены, а в центре. Дима улыбается, хотя у него зеленая рука. Оля пришла и принесла печенье. Это не результат?

– Это… – Лена запнулась. – Это маленькое.

– Маленькое – это тоже результат. Не обесценивайте его.

В комнате стало тихо. Оля смотрела на Анну в упор – впервые так долго, без страха.

– Вы правда так думаете? – спросила она тихо.

– Правда.

– А мне кажется, что я топчусь на месте. Что эти царапины… – она дернула рукав, но не показала, просто сжала ткань. – Они никуда не деваются.

– И не должны. Пока. Потому что это твой способ справляться. Плохой, опасный, но твой. Мы не можем просто взять и отобрать его. Мы можем только предложить другой.

– Какой?

– А вот это мы вместе будем искать.

Никита вдруг хлопнул себя по коленям.

– Слушайте, а ведь Анька права. Мы тут все такие – хотим таблетку волшебную. Чтобы раз – и счастлив. А так не бывает.

– Не бывает, – подтвердил Сергей. – Я полгода из машины выходил. Полгода! И до сих пор выхожу не всегда. Но сегодня, например, зашел сюда и даже не вспомнил про таблетки.

– А я сегодня утром в зеркало посмотрела и не отвернулась, – вдруг сказала Лена. – Секунды две. Потом отвернулась. Но две секунды смотрела.

– А я… – начал Дима и замолчал. – А я, кажется, впервые за полгода не хотел сдохнуть, когда проснулся. Просто лежал и смотрел в потолок. И мне было нормально.

Они переглянулись. И в этом взгляде было что-то новое – не жалость друг к другу, а уважение. Признание того, что каждый здесь воюет. И каждый – держится.

– Ань, – позвал Никита. – А ты?

– Что – я?

– Ты как? Ты всё про нас, а сама молчишь. У тебя-то какие проблемы? Или у психиатров их не бывает?

Анна замерла.

Вопрос повис в воздухе, тяжелый, как тот самый пирог Марины.

– У меня… – она запнулась. – У меня было чувство, что я никому не нужна. По-настоящему. Что я только лечу, а сама – пустая. А теперь… теперь я не знаю. Кажется, я тоже немного ваша.

– Наша, – поправила Оля.

– Наша, – кивнула Анна.

– Так, – Дима встал, прошелся по комнате. – Раз уж мы тут собрались и все такие честные, давайте дальше думать. Никите помогли. Кто следующий?

– У меня идея, – подал голос Сергей. – Помните, как мы репетировали? Это было круто. Мы все вместе делали одно дело. А если так и дальше?

– В смысле?

– В смысле – каждому помогать по очереди. Как в круговой поруке. Сегодня Никите помогли, завтра Лене, послезавтра мне, потом Диме, Марине, Оле. Не по одному, а всем миром.

– И как ты себе это представляешь? – Лена скептически подняла бровь. – Мне что, спектакль устраивать? «Как я полюбила свое отражение»?

– А почему нет? – вдруг оживился Никита. – Это же гениально! Мы можем для каждого придумать что-то свое. Не обязательно драку. Можно… ну, не знаю. Для Лены, например, фотосессию устроить. Но без фотошопа. Чтобы она увидела себя нашими глазами.

– Или для Оли, – добавила Марина. – Девочка моя, ты рисуешь? Поёшь? Пишешь? Мы можем твои стихи почитать вслух. Чтобы ты поняла – ты не пустота. Ты – голос.

Оля сжалась, но в глазах мелькнуло что-то – интерес? Надежда?

– А для меня, – сказал Сергей, – можно просто компанию. Чтобы кто-то был рядом, когда я захожу в офис. Не лечил, не советовал, а просто стоял рядом.

– А для меня – позвонить, – тихо сказала Марина. – Просто позвонить и спросить, как дела. Не раз в месяц, а чаще. Я буду печь вам пироги. Я умею только это.

– Для меня… – Дима задумался. – Для меня, наверное, чтобы был повод вставать по утрам. Я ж без дела остался. Бизнеса нет, семьи нет. А вы есть. Может, мне дело какое найти? Для всех нас?

– Офис есть, – напомнил Сергей. – Можно его привести в порядок. Сделать нормальное место для встреч. А то пока что склад старой мебели.

– А давайте! – Никита вскочил. – В субботу соберемся, принесем краску, шторы новые, еды. Сделаем ремонт. Вместе. Это же и для Димы дело, и для всех нас – место будет человеческое.

– А деньги? – спросила Лена.

– Скинемся. У кого сколько есть. Я, например, могу на краску дать.

– И я, – кивнул Сергей.

– А я пирогов напеку, – улыбнулась Марина. – Рабочие руки кормить надо.

– А я… – Оля замолчала. – Я могу стены покрасить. Если покажете, как.

Анна смотрела на них и чувствовала, как в груди разрастается что-то огромное, теплое, почти болезненное. Они уже не ждали ее указаний. Они сами придумывали, сами решали, сами организовывались.

– Ань, – позвал Никита. – Ты чего молчишь? Ты с нами?

– Я с вами, – выдохнула она.

– Тогда план такой: завтра встречаемся, обсуждаем детали. Никита, ты составляешь смету. Лена, ты ищешь в интернете, какой краской лучше красить, чтобы не воняло. Сергей, ты отвечаешь за инструменты. Дима – за логистику. Марина – за еду. Оля – за креатив. Аня… Аня, ты за то, чтобы мы не передрались в процессе. Идет?

– Идет, – улыбнулась Анна.

Впервые за долгое время ей не нужно было контролировать процесс. Достаточно было быть его частью.

Они расходились поздно. На улице моросил дождь, фонари отражались в лужах, и город пах мокрым асфальтом и приближающейся весной. Анна шла к метро и думала о том, что завтра они встретятся снова. Послезавтра – тоже. И через неделю. И через месяц.

Они будут красить стены, спорить о цвете, есть Маринины пироги, ругаться, мириться, снова ругаться. И в этом – обычном, живом, неидеальном – и будет их общая терапия.

Без протоколов. Без таблеток. Без дипломов на стене.

Просто люди. Просто рядом. Просто вместе.

В чате уже летели сообщения.

Никита: «Кто за цвет "персиковый закат"?»

Лена: «Ты серьезно? Это же офис, а не будуар».

Дима: «Я за серый. Практично».

Сергей: «Купим три цвета. Потом решим».

Марина: «Детки, я с пирогом. С яблочным».

Оля: «А можно мне стену одну? Я тихонько, никому не помешаю».

Анна улыбнулась и набрала:

«Я за любой, лишь бы вместе».

Глава 5: Краска и земля

Офис впервые за долгие годы пах жизнью.

Краска – свежая, чуть едкая, но бодрящая. Древесина – старая, нагретая ладонями. Кофе – растворимый, но в хорошей компании даже бурда кажется нектаром. Стены, которые еще утром были обшарпанными, больнично-зелеными, теперь на глазах превращались во что-то человеческое. Никита выбрал цвет «теплый беж» и гордился этим как докторской диссертацией.

– Ты посмотри на него, – Лена стояла в дверях, держа валик наперевес, как рыцарское копье. – Стоит, руки в боки. Прямо Леонардо да Винчи местного разлива.

– Я, между прочим, колористику изучал! – Никита картинно обиделся. – У меня в молодости панк-группа была, мы себе прически красили. Я в оттенках красного собаку съел.

– Собаку съел? – подал голос Дима из угла, где он монтировал старую полку. – А я думал, панки веганы.

– Панки – это анархия, а не диета, – отмахнулся Никита. – Вот Серега подтвердит.

Сергей, который как раз вкручивал новую лампочку вместо перегоревшей, только рукой махнул:

– Я подтвержу только одно: если вы сейчас не возьметесь за дело, мы до утра провозимся. Дима, полка левее. Лена, не стой столбом, капает же.

Лена взвизгнула и отскочила – с валика действительно сорвалась капля бежевого и плюхнулась на старый линолеум.

– Ничего, – Марина, сидевшая в углу с вязанием (она вызвалась штопать старые чехлы для стульев), подняла очки на лоб. – Краска – не грязь, отмыть можно. А душа – она тоже сначала в каплях, а потом – глядишь, и покрытие.

Никита замер с валиком в руках.

– Марин, ты это… философ, оказывается.

– Я учительница, милый. Двадцать пять лет стажа. Я не философ, я профессиональный вкладыватель смыслов в детские головы. Только теперь головы взрослые, а смыслы всё те же.

Анна сидела на подоконнике, пила чай и просто смотрела. Это было её новое любимое занятие – наблюдать, как они существуют. Как Лена через силу, но смеётся. Как Дима, который пришёл в группу с лицом приговорённого, теперь спорит о том, ровно ли висит полка. Как Сергей командует, но без прежнего офисного автоматизма – с теплотой. Как Марина вяжет и вставляет свои учительские «пять копеек».

Хорошо. Просто, обыкновенно, до мурашек хорошо.

– А где наша главная помощница? – вдруг спросила Лена, оглядываясь. – Оля где?

Все замерли.

Действительно. Оли не было.

– Опоздает, – Никита пожал плечами. – Она вечно как тень – то появится, то исчезнет.

– Она в чате писала сегодня? – Сергей посмотрел на Анну.

Анна достала телефон. Проверила. Последнее сообщение от Оли – вчера вечером: «Спокойной ночи. Спасибо, что вы есть». Она тогда умилилась, ответила сердечком.

Сегодня – тишина.

– Странно, – Анна нахмурилась. – Она обычно хоть стикер кидает.

– Подростки, – Дима спрыгнул с табуретки. – У них свои ритмы. Может, спит ещё. Воскресенье же.

– В пять вечера? – Лена подняла бровь.

– А что? Я в её возрасте мог до шести дрыхнуть. Организм растёт.

– Дима, она в семнадцать лет спит до шести вечера только если… – Анна не договорила. Но все поняли.

Тишина стала другой. Тяжелее.

– Позвони, – сказал Сергей.

Анна набрала. Гудок. Второй. Третий. Уже хотела сбрасывать, когда ответили.

Громкая связь. Она сама включила, не подумав. Или подумав – кто знает.

– Алло? – голос Оли был тихим. Слишком тихим. И в нём дрожала такая знакомая всем им, такая родная теперь нота – край.

– Оля? Ты где? – Анна встала с подоконника, хотя зачем вставать – непонятно. Тело само.

– Я… я дома. – Пауза. Слышно было, как она дышит – часто, поверхностно, как загнанный зверёк. – Я не приду сегодня. Извините.

– Что случилось?

Молчание. Такое, знаете, когда человек собирается с силами, чтобы сказать правду, но правда эта – как глыба, не вытолкнуть из груди.

– Ничего. Всё нормально.

– Оля, – Анна шагнула ближе к центру комнаты, и все инстинктивно подались к ней, сжимая круг. – Ты врёшь. Я слышу.

И Оля сломалась.

Это был не крик. Это был звук, который издают, когда внутри разрывается что-то очень важное. Короткий, сдавленный, сразу придушенный.

– Он пьяный, – выдохнула она. – Сильнее чем обычно. Я заперлась в комнате, а он… он ломится. Говорит, что сегодня войдёт. Что я его… что я должна. Вы не понимаете. Я не могу больше. Я думала, если есть вы – я смогу. А сегодня поняла: не смогу. Я просто хотела попрощаться. Чтобы вы знали. Если что…

– Оля, стой. – Анна говорила ровно, хотя внутри всё кричало. – Не смей даже думать. Скажи адрес.

– Зачем? Вы не приедете. Это далеко. И он… у него ружьё. Я видела. Он охотник. Не надо.

– Адрес, – повторила Анна. Стальным голосом, которому она сама удивилась. Так она говорила только в больнице, когда пациент пытался выпрыгнуть в окно. – Ты слышишь меня? Адрес.

Оля назвала. Пригород. Улица. Дом. Первый этаж, отдельный вход.

Анна слушала и кивала, хотя Оля этого не видела. Потом сказала:

– Я помню. Ты мне показывала на карте. Когда мы обсуждали, что я могла бы приехать к тебе. Я запомнила. Мы будем. Держись.

– Не надо! – Оля вдруг закричала – по-настоящему, с истерикой. – Он же вас убьёт! Он всё может! Он однажды собаку соседскую… я не хочу, чтобы вы из-за меня…

– Оля, – Анна перебила её, мягко, но твёрдо. – Закрой дверь. Пододвинь шкаф, если сможешь. И жди. Мы едем.

Она сбросила вызов.

В комнате было тихо так, что слышно было, как тикают старые настенные часы. Тик-так. Тик-так. Секунды, которые решат всё.

– Вы слышали, – сказала Анна, обводя их взглядом.

Никита уже сдирал с себя рабочие перчатки.

– Я с вами.

– У меня «газель» старая, – вдруг сказал Дима. – Микроавтобус. Все влезем. Я у входа оставил.

Сергей кивнул и полез в карман за ключами:

– Я за руль. У меня нервы крепче.

– Я тоже, – Лена шагнула вперёд. На ней была старая футболка, перепачканная краской, и джинсы в дырах. Ни следа той идеальной модели, что боится зеркал. – Я с вами.

– И я, – Марина отложила вязание и встала. Глаза у неё были испуганные, но спина прямая, как в школе на линейке.

– Марин, ты старая, – мягко сказал Сергей. – Тебе лучше здесь…

– Я учительница, – отрезала Марина. – Я двадцать пять лет защищала детей от дураков. И сейчас пойду. Не отговаривай.

Сергей посмотрел на неё, хотел что-то сказать, но только покачал головой.

– Тогда быстро. Дима, заводи свою «газель». Мы через пять минут выходим.

Они не бежали. Они шли собранно, как на дело. Анна на ходу набирала Оле сообщение: «Едем. Держись». Ответ пришёл почти сразу: «Не надо. Но если едете – там дверь хлипкая. Он в зале. Я в спальне справа».

Микроавтобус Димы оказался старым, прожжённым сигаретами, с откидными сиденьями. Но завёлся с полтычка. Они втиснулись вшестером – Сергей за руль, Дима рядом, Анна, Лена, Никита и Марина сзади.

Марина сидела и сжимала в руках вязание – машинально, не замечая.

– Марин, брось ты это, – сказал Никита.

– Не могу. Руки заняты – сердце спокойнее.

Лена смотрела в окно на убегающие фонари. Город кончился быстро, потянулись частные дома, тёмные улицы, редкие собаки.

– А что мы скажем, если полиция? – спросила она тихо.

– Ничего, – ответил Сергей, не оборачиваясь. – Потому что мы просто забираем девочку. Мы её родственники. Дальние, но родственники. Поняли?

– Поняли.

Микроавтобус свернул на грунтовку. В свете фар замелькали заборы, деревья, покосившиеся сараи.

– Тормози, – сказал Дима. – Вот этот. Справа.

Дом был старый, деревянный, с тёмными окнами. Только в одном горел свет – мутный, жёлтый, как больной глаз. Первый этаж. Отдельный вход. Дверь действительно выглядела хлипкой – старая фанера на петлях.

– Тихо, – Сергей заглушил мотор. – Выходим все. Но без шума. Сначала смотрим. Если что – я говорю.

Они высыпали в ночь. Воздух пах сыростью, прелыми листьями и ещё чем-то тоскливым – русской глубинкой, где каждый второй пьёт, а каждый третий бьёт.

Дверь подалась с первого нажатия – даже ломать не пришлось. Щеколда держалась на честном слове.

В прихожей воняло перегаром, дешёвым табаком и какой-то кислой едой. Из комнаты справа доносился храп – густой, с присвистом.

– Он там, – шепнул Дима.

– Где Оля? – Лена вцепилась в руку Анны.

– Спальня справа, – вспомнила Анна. – Если от входа, то дальше по коридору.

Они двинулись гуськом, стараясь не наступать на рассохшиеся половицы. Анна толкнула дверь в конце коридора.

Оля сидела на кровати, сжавшись в комок. В тусклом свете из окна было видно её лицо – заплаканное, с разбитой губой и огромным синяком под глазом. Увидев их, она дёрнулась, будто не поверила.

– Тихо, – Анна подошла, села рядом, обняла. – Мы здесь. Мы приехали.

Оля всхлипнула и уткнулась ей в плечо.

– Он там… спит?

– Храпит, – кивнул Никита. – Как локомотив.

– Надо уходить, – Сергей уже разворачивался. – Сейчас, пока не проснулся. Забираем её – и ходу.

– А вещи? – Лена оглянулась.

– Какие вещи? – отрезал Дима. – Жизнь дороже.

Оля вдруг отстранилась от Анны.

– Там, в зале, у него ружьё. В шкафу, сверху. Я хочу его забрать.

– Зачем? – удивилась Лена.

– Чтобы он не стрелял ни в кого больше. И чтобы… чтобы у меня было.

Никита с Сергеем переглянулись.

– Быстро, – сказал Сергей. – Дима, держи дверь. Никита, со мной.

Они скользнули в зал. Храп продолжался, ровный, густой. Пьяное тело лежало на диване, разбросав руки. В тусклом свете из окна было видно только силуэт – крупный, тяжёлый, опасный даже во сне.

Никита полез в шкаф. Ружьё оказалось на месте – старое, двуствольное, пахнущее маслом и порохом.

– Взял, – шепнул он.

– Уходим.

И тут случилось то, чего никто не планировал.

То ли половица скрипнула, то ли храп сменился – но отчим открыл глаза.

Он смотрел прямо на них. Мутные, пьяные, но уже осознающие – чужие в доме.

– Вы че, бля, тут делаете?

Он вскочил с дивана быстрее, чем можно было ожидать от пьяного. Рука метнулась куда-то в сторону – к столу, где лежал нож. Никита рванулся вперёд, заслоняя собой остальных, и ударил. Не рассчитав силы. Просто чтобы остановить.

Кулак попал в челюсть. Отчим качнулся назад, споткнулся о край дивана и полетел вбок. Вбок – и вперёд головой. Косяк двери встретил его висок с глухим, страшным звуком – как арбуз, упавший с высоты.

Тело осело на пол и замерло.

Тишина.

Никита стоял, глядя на свои руки. Лена зажала рот ладонями. Анна прижала Олю к себе, закрывая ей глаза.

Дима шагнул вперёд, наклонился. Пощупал пульс на шее. Поднял голову.

– Готов.

Марина, стоявшая в коридоре, вдруг охнула и прислонилась к стене.

– Господи…

– Тихо! – Сергей взял себя в руки первым. – Тихо все. Не шуметь.

– Что делать? – голос Лены дрожал. – Полицию? Скорую?

– Поздно, – Дима кивнул на голову отчима. – Тут навылет. Он умер сразу.

Никита всё ещё смотрел на свои руки.

– Я не хотел… я просто… он к ножу…

– Мы знаем, – Анна подошла к нему. Голос у неё был ровный, хотя внутри всё тряслось. – Мы знаем, Никита. Это случайность.

– Полиция… – начал Никита.

– Если мы вызовем полицию, – перебил Сергей, – что ты скажешь? Что вломились в чужой дом? Что Оля всё это время молчала про насилие? Её отправят в детдом, начнутся допросы, она не выдержит. Мы все сядем за незаконное проникновение. А Никита – за убийство, пусть и неумышленное.

– Но это же самооборона! – Лена всплеснула руками. – Он к ножу!

– А доказательства? – Сергей покачал головой. – Свидетели – мы. Мы все тут заодно. Нам поверят? Шестеро взрослых вломились в дом к пьяному мужику, нашли ружьё, а он мёртв. Красивая история?

Тишина стала плотной, как вода.

Оля вдруг вышла из-за спины Анны. Посмотрела на тело. Перевела взгляд на Никиту.

– Ты меня спас, – сказала она тихо. – Я не хочу, чтобы ты из-за меня в тюрьму сел.

– Мы все не хотим, – добавил Дима.

Сергей оглядел их. Потом сказал то, о чём все думали, но никто не решался произнести вслух:

– У меня в гараже лопаты. В машине тент. А вокруг – лес. Через дорогу.

Никита поднял голову. В глазах у него было что-то странное – не ужас, а облегчение.

– Лес, говоришь?

– Лес, – кивнул Сергей.

Марина перекрестилась мелко, быстро. Лена смотрела в одну точку. Дима уже деловито осматривал тело, прикидывая, как удобнее нести.

Анна стояла и молчала. Внутри у неё боролись два голоса: один – профессиональный, с клятвой Гиппократа и понятием о законе. Другой – простой, человеческий: «Это он или она? Эти семеро, которые стали твоей семьёй, или абстрактная Фемида?»

Она посмотрела на Олю. На разбитую губу, на синяк, на глаза, в которых впервые за всё время не было пустоты – там был страх, да, но ещё и надежда.

– Лес, – сказала Анна. – И быстро.

Никита выдохнул. Дима кивнул. Сергей уже пошёл к выходу – за тентом и лопатами.

– А с ним что? – Лена кивнула на тело.

– Завернём и вынесем. – Дима взялся за плечи отчима. – Никита, бери ноги. Остальные – проверьте, не оставили ли следов. Марин, ты с Олей в машину. Посидите, не выходите.

Марина молча взяла Олю за руку и повела к выходу.

Через десять минут тело лежало в кузове микроавтобуса, завёрнутое в тент. Дима старательно вытирал следы крови на полу. Анна проверяла, всё ли закрыто. Лена стояла на стреме у входа.

– Уходим, – скомандовал Сергей.

Микроавтобус нырнул в ночь. В салоне пахло краской (она въелась в одежду), потом и чем-то ещё – тем самым, от чего сжимается желудок.

Никто не плакал. Все молчали.

– Ты как? – спросила Анна у Никиты.

Он долго не отвечал. Потом посмотрел на свои руки – те самые, что час назад держали валик, спорили о цвете стен, а теперь…

– Я думал, самое страшное в жизни – это когда жена молчит в стену, – сказал он тихо. – А оно вон как…

– Ты защищал, – Лена взяла его за руку. – Ты нас всех защищал.

– И себя, – добавил Дима. – Он бы тебя ножом.

Никита кивнул, но легче не стало.

Они въехали в лес. Фары выхватывали из темноты стволы, как пальцы мертвецов. Сергей заглушил мотор.

– Здесь.

Лопаты вошли в землю с влажным, чавкающим звуком. Копали по очереди – мужчины, потом женщины, потом снова мужчины. Анна никогда не думала, что будет копать могилу, глядя, как Лена с остервенением вгрызается в грунт, а Марина, старая Марина, с её больными суставами, молча отбрасывает землю в сторону.

Оля сидела в машине и смотрела в одну точку. Она не плакала. Она просто ждала.

Когда всё кончилось, они стояли над свежим холмом. Никто не знал, что говорить. Сергей выдохнул:

– Надо ехать. Рассвет скоро.

Они поехали обратно. В молчании.

В офисе их ждал холодный чайник, недопитые чашки и запах краски – такой мирный, такой обычный.

Марина, как автомат, поставила чай. Лена села на пол, прислонившись к стене. Дима курил в форточку – хотя раньше не курил в помещении. Никита сидел, уронив голову на руки.

Анна обвела их взглядом. Тех, кто час назад были просто людьми с проблемами. Тех, кто теперь стал чем-то большим и страшным.

– Мы никому не скажем, – сказала она. – Никогда.

– Это теперь наше, – кивнул Сергей.

Оля вдруг подняла глаза.

– А можно мне чаю?

Марина вздрогнула, потом кивнула и налила.

За окном занимался рассвет. Самый обычный, серый, городской рассвет. И в этом была главная жуть: мир не изменился. Деревья стояли. Фонари гасли. Где-то лаяли собаки.

И только у них внутри теперь навсегда поселилась эта ночь. Лес. Лопаты. И тот глухой звук – арбуз, упавший с высоты.

Глава 6: Маршмеллоу для избранных

Неделя после того вечера тянулась как жвачка на подошве – липко, бесконечно и с ощущением, что отодрать невозможно, можно только отрезать.

Анна просыпалась каждое утро в одно и то же время, пила кофе, проверяла сообщения. Всё было как всегда. Солнце вставало. Магазины открывались. В инстаграме ей писали новые подписчики со своими «не могу больше, помогите».

Но внутри поселилась вибрация. Тонкая, постоянная, как работающий холодильник – вроде привыкаешь, но если прислушаться – сводит с ума.

Она чаще обычного проверяла телефон. Чаще заходила в общий чат. Чаще смотрела на имена: Никита, Лена, Сергей, Дима, Марина, Оля.

Все были на месте. Все писали как ни в чём не бывало.

Никита: «Кто взял мою кружку с динозавром? Она в офисе была».

Лена: «Это была не кружка, это был артефакт древних. Я её выкинула».

Никита: «Ты монстр».

Сергей: «Купил новые шторы. Те, что Марина предлагала».

Марина: «Светленькие? Я приду посмотрю».

Дима: «Ребят, а может, в субботу шашлыки? У меня дом за городом есть».

Оля: «А динозавра жалко».

Ничего. Ровно ничего. Как будто не было той ночи. Как будто лес, лопаты, глухой звук – всё приснилось.

Но Анна знала: не приснилось.

Первая встреча после всего случилась в субботу, в офисе.

Она пришла пораньше, чтобы побыть одной. Стены теперь были ровного бежевого цвета – того самого, за который Никита воевал с Леной. Пахло свежей краской и ещё чем-то домашним – Марина принесла свои знаменитые пироги и, видимо, уже разогревала чайник.

Анна села на подоконник, обхватила колени руками и смотрела на улицу. Там, за окном, люди ходили по своим делам, не зная, что в этой комнате неделю назад решилась судьба. Что здесь, на этом самом полу, пахнущем краской, они смотрели друг на друга и понимали: обратной дороги нет.

Дверь скрипнула.

– Ань, ты рано.

Лена. В джинсах, в простой футболке, без грамма макияжа. Она выглядела… нормально. Обычно. Даже свежо.

– Решила посидеть в тишине, – улыбнулась Анна.

Лена подошла, села рядом на подоконник.

– Я тоже. – Пауза. – Знаешь, я вчера смотрела в зеркало. Минуты три. Не отвернулась.

– Это хорошо.

– Хорошо, – согласилась Лена. – Только я не пойму: это правда или потому что… ну, после того… всё остальное кажется мелочью?

Анна посмотрела на неё.

– А тебе не всё равно? Главное – работает.

– Наверное.

Они помолчали.

– Ты как вообще? – спросила Лена. – Ты какая-то… не знаю. Держишь всё в себе.

– Я психолог, – усмехнулась Анна. – Мне положено.

– Дурацкая профессия, – Лена толкнула её плечом. – Себя тоже лечить надо.

Вошли остальные. Никита – с новой кружкой (уже без динозавра, но с надписью «Best programmer ever»). Сергей – с рулоном штор под мышкой. Дима – с пакетом шампуров. Марина – с очередным пирогом. И Оля.

Оля вошла последней, как всегда – тенью. Но сегодня в этой тени было что-то другое. Она не прятала глаза. Села на свой обычный стул в углу, но не сжалась в комок, а просто сидела, смотрела.

– Оль, – позвала Лена. – Ты как?

Все замерли. Слишком прямой вопрос. Слишком опасный.

Оля подняла глаза.

– Нормально.

– Дома… как?

Оля пожала плечами.

– Мама приходила. Два дня была трезвая. Потом ушла. Сказала, что к подруге. Не знаю, вернётся ли.

– А ты? – осторожно спросила Анна. – Не боишься одна?

Оля посмотрела на неё долгим, взрослым взглядом.

– Я впервые в жизни не боюсь, Ань. Понимаешь? Впервые в жизни я знаю, что он не войдёт. Никогда. Что я могу спать спокойно. Что могу закрыть глаза и не ждать шагов. Это… это стоило того.

Тишина.

Никита кашлянул в кулак. Марина отвернулась к окну. Лена сжала руки так, что побелели костяшки.

– Оль, – начал Сергей. – Ты не должна так думать. Это мы… мы сделали. А ты просто ребёнок.

– Я не ребёнок, – отрезала Оля. – И я всё понимаю. Вы из-за меня теперь… – она запнулась. – Мы теперь все.

– Мы теперь все, – повторил Дима.

И в этих трёх словах было больше, чем в любых клятвах.

Днём вешали шторы.

Обычное, мирное занятие. Сергей сверлил дыры, Никита подавал дрель, Лена держала стремянку. Дима курил на улице, Марина накрывала на стол. Анна сидела и смотрела.

Оля взяла в руки книгу – какую-то старую, найденную в шкафу. Листала, не читая, просто водила пальцем по страницам.

– Слушайте, – вдруг сказал Дима, заходя с улицы. – А поехали завтра ко мне на дачу? Шашлыки, природа, воздух. Там лес, речка рядом. Отдохнём.

– В смысле – отдохнём? – Лена нахмурилась. – После всего?

– Именно после всего, – Дима посмотрел на неё серьёзно. – Чтобы не сидеть и не пережёвывать. Чтобы помнить: мы живые. И мы вместе.

Никита кивнул.

– Димка прав. А то мы как пришибленные ходим. Каждый сам по себе. А вместе – легче.

– Там места много? – спросил Сергей. – У меня «буханка», всех увезу.

– Дом большой. Старый, правда, дедовский. Но крыша есть, печка есть. Переночевать можно.

– Я с вами, – вдруг сказала Оля. И все обернулись.

– Ты уверена? – Анна посмотрела на неё.

– Да. Я никогда никуда не ездила. С компанией. Только с классом, и то в музеи. А просто так – никогда.

Марина всплеснула руками:

– Тогда я пирожков в дорогу напеку!

– Марин, ты же устанешь, – улыбнулся Никита.

– Молчи, мальчик. Пирожки – это святое.

Они засмеялись. Впервые за неделю – настоящим, живым смехом.

Анна смотрела на них и чувствовала, как внутри всё сжимается. Они смеются. Они планируют шашлыки. Они будут жарить мясо, купаться в речке, ночевать в старом доме. Как будто ничего не было.

Или – как будто это и есть единственный способ выжить.

– Ань, а ты? – позвал Дима. – Ты с нами?

Она подняла голову.

– Да. Я с вами.

Вечером, когда все разошлись, Анна осталась в офисе одна.

Сидела в тишине, смотрела на новые шторы, на ровные стены, на стулья, расставленные кругом. Здесь всё дышало жизнью – их жизнью. Их потом, слезами, смехом, планами. И кровью. Кровью тоже.

Она взяла телефон. Открыла галерею. Там были фото – с ремонта. Никита с валиком, перемазанный краской. Лена, показывающая язык. Марина с вязанием. Оля, украдкой снятая, когда она думала, что никто не видит, – улыбается.

Они не монстры. Они просто люди. Которые однажды оказались в ситуации, где выбор был только между плохим и очень плохим.

Но от этого знания легче не становилось.

Анна закрыла галерею и открыла чат.

Дима: «Завтра в 10 у офиса. Беру мангал».

Сергей: «У меня дрова в багажнике».

Никита: «А я купил зефир для жарки!».

Лена: «Ты серьёзно? Зефир?».

Никита: «Это маршмеллоу, женщина. Зажарка для избранных».

Марина: «Детки, я с пирожками. 20 штук».

Оля: «А можно я тоже что-нибудь принесу?»

Лена: «Оля, ты принеси себя. Это главное».

Анна смотрела на экран, и вдруг поняла: она больше не может просто плыть по течению. Раньше она отпустила контроль, позволила им быть собой, и это привело… к этому. Теперь нужно следить. Смотреть. Ловить моменты, когда кто-то сломается. Когда совесть начнёт жрать изнутри. Когда страх стать преступником перевесит страх потерять друг друга.

Она напечатала:

«Я возьму аптечку. Вдруг кто обожжётся».

Никита ответил сразу: «О, наша Аня всегда думает о безопасности».

Если бы он знал, о чём она думает на самом деле.

Анна убрала телефон и посмотрела в окно. Там, за стеклом, город готовился ко сну. Зажигались окна. Люди ужинали, смотрели телевизор, ссорились, мирились. Жили.

А она теперь будет жить с этим. И они будут.

Завтра – шашлыки. Послезавтра – сюда, в офис. А потом – ещё и ещё. До тех пор, пока тайна не рассосётся сама собой или не взорвёт их всех к чертям.

Она не знала, что будет дальше.

Но знала одно: она пойдёт с ними. Куда угодно. Потому что назад дороги нет.

Ни у кого.

Глава 7: Пирог с капустой

Утро субботы началось с сообщения, которое раскололо тишину общего чата, как камень – тонкий лед.

Оля: «Она знает. Мать. Она орёт, что я убила Борю. Говорит, в милицию пойдет. Я не знаю, что делать. Помогите».

Семь утра. Анна только налила кофе. Экран телефона засветился, и мир перестал быть прежним.

Дальше понеслось.

Никита: «Что???»

Лена: «Оля, не паникуй. Мы придумаем».

Сергей: «Она реально знает или просто пьяная?»

Дима: «Где она сейчас?»

Марина: «Девочка моя, держись, мы едем».

Анна смотрела на мелькающие сообщения и чувствовала, как внутри включается тот самый режим – холодный, операционный. Тот, что в больнице помогал не сломаться, когда в приемную привозили троих сразу после драки с поножовщиной.

Оля: «Она дома. Пьяная в стельку. Но она помнит. Говорит, что вынюхала, что Боря не просто ушел. Что я знаю. Что я сука».

Анна набрала: «Никому никуда не ехать. Сидим и думаем. Оля, ты можешь выйти из дома?»

Оля: «Могу. Она уснула. Я на улице, в парке».

Анна: «Жди. Мы приедем за тобой. Но сначала решим, что делать».

Она отставила кофе и набрала голосовое в общий чат. Говорила ровно, хотя руки дрожали:

– Ребята. Ситуация хуже некуда. Если мать Оли пойдет в милицию – они начнут копать. Боря пропал. Соседи могли видеть машину. Мы – группа людей, которые вдруг появились в жизни Оли. Нас свяжут. Это вопрос времени. Нам нужно понять, что именно она знает. Реально знает, а не додумывает в алкогольном бреду. И понять, можно ли с ней договориться.

Пауза. Потом добавила:

– Я предлагаю поехать к ней. Всем вместе. Не как убийцы. Как друзья Оли. Познакомиться. Выпить с ней. Поговорить. Понять, что у неё в голове.

Дима ответил первым:

– У меня дача. За городом. Природа, шашлыки. Если мы её туда заманим, напоим, накормим – может, и рассосется. Пьяные они отходчивые.

Никита: «Гениально. Заманить алкашку на халявную выпивку – проще пареной репы».

Лена: «Никита, не шути. Тут реально пиздец».

Сергей: «Дима прав. Дача – нейтралка. Там никто не помешает. Если что – мы на своей территории».

Марина: «А если она агрессивная?»

Анна: «Нас семеро. Она одна. Справимся. Просто поговорим. Я психолог, в конце концов. Я умею разговаривать».

Она написала последнее и поняла, как это страшно звучит. «Я умею разговаривать». Она умела разговаривать с суицидентами, с шизофрениками, с людьми в остром психозе. Но с матерью, которую, возможно, придется убить? Этому в университете не учили.

Через два часа они грузились в сергину «буханку» у офиса.

Олю забрали из парка – она сидела на скамейке, сжавшись в комок, и была похожа на воробья, пережившего ураган. Лена сразу обняла её, усадила рядом, накрыла пледом (Марина заставила взять – «на всякий случай, в машине холодно»).

– Она не знает адрес дачи? – спросил Сергей, заводя двигатель.

– Нет, – Оля покачала головой. – Я ей ничего не говорю. Она вообще моей жизнью не интересуется. Только когда пожрать принести или денег дать.

– Значит, везем её вслепую, – кивнул Дима. – Скажем, что у Оли день рождения. Или просто шашлыки, халява. Для алкаша это как манна небесная.

– А если не поедет? – Лена смотрела в окно.

– Поедет, – усмехнулся Никита. – Ты алкашей не знаешь. Бесплатная выпивка для них – как магнит.

Они заехали за матерью Оли через час.

Та жила в той же самой квартире, где неделю назад Никита случайно убил Борю. Анна смотрела на подъезд и чувствовала, как внутри всё сжимается. Обычная панельная девятиэтажка. Обшарпанные скамейки. Бабки у подъезда. Кто бы знал.

Мать вышла не сразу. Минут через десять дверь подъезда открылась, и наружу вывалилось нечто.

Женщина лет пятидесяти, с опухшим лицом, в растянутом спортивном костюме и с сигаретой в зубах. Она щурилась на солнце, как вампир, случайно выползший на свет.

– Че надо? – спросила она, подходя к машине. Увидела Олю. – А, ты тут. А это кто?

– Друзья, – Оля говорила тихо, глядя в пол. – Шашлыки едем жарить. За город. Поехали с нами.

Мать уставилась на неё мутными глазами. Потом перевела взгляд на машину, на Сергея за рулем, на улыбающегося Никиту, который махнул рукой:

– Здарова, теть! С нами? Мяса много, выпивка есть.

Слово «выпивка» сработало как ключ. Мать хмыкнула, плюнула под ноги и полезла в машину.

– А чё не поехать. Боря всё равно пропал, дома тоска. – Она плюхнулась на сиденье рядом с Димой, и по салону поплыл запах перегара, немытого тела и дешевых сигарет. – Олька, ты чё молчишь? Друзей нашла, а матери не представляешь?

– Мы сами нашли, – мягко сказала Анна с переднего сиденья. – Мы группа поддержки. Для тех, кому трудно. Оля к нам пришла, мы подружились.

– Группа поддержки? – Мать хрипло рассмеялась. – А, эти… психологические, да? Олька, ты чё, больная, что ли?

– Нормальная она, – отрезала Лена. – Просто мы все иногда нуждаемся в поддержке.

Мать махнула рукой и уставилась в окно. Разговор не клеился, и это было даже хорошо.

Дача Димы оказалась старой, но уютной. Бревенчатый дом с верандой, банька, большой участок, а в центре – уже готовое место для костра: круг из камней, дрова, мангал рядом.

– Красота, – выдохнула Марина, вылезая из машины. – Воздух-то какой!

– Дедовское наследство, – Дима пожал плечами. – Я тут редко бываю. С тех пор как бизнес накрылся – вообще не приезжал. А теперь вот… с вами.

Они разгружались, разводили костер, нанизывали мясо на шампуры. Мать Оли сначала сидела на лавочке, курила, потом потребовала выпить.

– Налейте, чё вы как нелюдимые? – она хлопнула ладонью по столу. – Я ж зачем ехала?

Никита переглянулся с Анной. Та чуть заметно кивнула.

– Держи, теть. – Никита поставил перед ней бутылку вискаря (дешевого, но для такого случая – в самый раз) и пластиковый стакан. – Угощайся.

Мать налила почти до краев и выпила залпом, даже не поморщившись. Крякнула, закусила сигаретой.

– Хорошо пошла. А вы чё не пьете?

– Мы за рулем, – Сергей кивнул на машину. – Потом.

– А, ну-ну.

Она пила. Час. Другой. К тому времени, как шашлыки дожарились, мать была уже хорошая. Не буйная, нет – разговорчивая. Язык заплетался, но она пыталась рассказывать про жизнь, про Борю, про то, какой он был козел, но свой, родной.

– Пропал, гад, – говорила она, размазывая слёзы по лицу. – Третью неделю нет. Я в полицию ходила, а там говорят – погоди, может, запил где. А он не пил почти. Ну, как не пил – пил, но не так чтоб ваще. Я думаю, может, убили где?

Оля сидела белая, сжимая в руках пустой стакан. Лена рядом держала её за локоть.

– А почему вы думаете – убили? – осторожно спросила Анна, подсаживаясь ближе.

Мать уставилась на неё мутными глазами. Потом перевела взгляд на Олю.

– А потому что она, сука, знает! – вдруг заорала она, вскакивая. Покачнулась, удержалась за стол. – Я всё вижу! Вы все тут… кружок поддержки, бля! Поддерживаете её! А она мужика моего угробила!

– Теть, вы чего? – Никита встал, заслоняя Олю. – Какое угробила? Вы пьяная, вам мерещится.

– Ничё не мерещится! – Мать ткнула пальцем в дочь. – Она всегда его ненавидела. Он её того… ну, сам понимаешь. А она терпела. А потом он пропал. И ты, – она перевела палец на Анну, – ты психологиня хренова, это ты ей посоветовала!

– Я никому ничего плохого не советую, – Анна говорила ровно, хотя сердце колотилось где-то в горле. – Мы просто друзья. Мы любим Олю. И вам хотим помочь.

– Помочь? – Мать расхохоталась, и смех перешел в кашель. – Помочь мне? Да вы все в говне! И она в говне! И Боря в говне, где-то в земле лежит, я знаю!

Оля всхлипнула. Лена прижала её к себе.

– Слышишь, сука? – Мать шагнула к дочери, но Дима перехватил её за плечо.

– Сидеть, – сказал он тихо, но так, что мать замерла. – Не трогай ребёнка.

– Ребёнка? – Мать вывернулась и вдруг, совершенно неожиданно, рванула к столу, схватила бутылку вискаря – почти полную – и приложилась к горлышку.

– Не пейте так много! – Марина вскочила, протянула руки. – Голубушка, остановись, нельзя же…

– А ты кто, мать моя? – прохрипела та, отрываясь от бутылки. Вискарь тёк по подбородку, по шее, заливал спортивный костюм. – Не лезь, бабка!

– Отдайте бутылку, – Марина шагнула ближе. – Ну пожалуйста, нельзя так, сердце же…

– Отвали!

Мать дёрнула бутылку на себя, Марина не отпустила. Рывок – и вискарь выплеснулся женщине на грудь, на живот, пропитывая тонкую ткань спортивных штанов и куртки.

– Дура старая! – заорала мать и оттолкнула Марину. Та отлетела к костру, но удержалась на ногах.

Мать пятясь вытирала мокрую одежду, ругалась, не глядя назад. Один шаг. Второй. Пятка наступила на край костра – туда, где под дровами тлели красные угли.

Она дёрнулась от неожиданности, взмахнула руками. Искры взметнулись вверх фонтаном – и упали на неё. На одежду, пропитанную вискарём.

Вспышка была мгновенной.

Она занялась вся – как факел, как спичка. Синее пламя взметнулось вверх, и женщина заорала – страшно, нечеловечески.

– Вода! – закричал Дима. – Пледы! Быстро!

Никита сорвал с себя куртку, бросился сбивать пламя. Сергей рванул в дом за одеялами. Лена закрыла Оле глаза руками и прижала её голову к себе, сама глядя в одну точку расширенными зрачками.

Мать металась по поляне, объятая огнём, и орала так, что у Анны заложило уши. Дима повалил её на землю, Никита накрыл курткой, пытаясь сбить пламя. Сергей выбежал с одеялами, бросил сверху.

Через минуту всё кончилось.

Женщина лежала на земле, тихо постанывая. Пахло горелой тканью, горелой кожей, горелым мясом.

Дима поднял голову. Посмотрел на Анну.

– Скорая нужна. Срочно.

Анна смотрела на обожжённое тело и понимала: скорая – это полиция. Вопросы. Осмотр места. Запах алкоголя. Свидетели. И труп Бори, который они закопали в лесу.

– Не выживет, – тихо сказал Сергей, глядя на ожоги. – Тут больше половины тела. С такими не живут.

Мать Оли открыла глаза. Мутные, уже уходящие. Посмотрела на дочь.

– Сука… – прошептала она. – Ты меня… ты…

И затихла.

Оля стояла, глядя на тело. Лена держала её, но Оля не плакала. Она просто смотрела. Пустыми глазами.

Марина сидела на земле, глядя на свои руки. Те самые руки, которые пытались отобрать бутылку. Те самые руки, которые держали вискарь секунду назад.

– Я не хотела, – прошептала она. – Я просто… я хотела, чтоб не пила…

– Мы знаем, – Анна подошла, села рядом, обняла её за плечи. – Мы знаем, Марин. Ты не виновата.

– Кто виноват? – тихо спросил Никита. – Я? Мы? Она сама?

– Какая разница, – Дима выдохнул и сел прямо на землю. – Разницы уже нет. Есть труп. Второй.

Тишина повисла над поляной, густая и липкая, как кровь. Только костер трещал, равнодушно пожирая дрова.

Сергей первым взял себя в руки.

– Так, – сказал он. – Время есть? Сколько тут народу? Соседи? Кто-то мог видеть?

– Дача глухая, – Дима покачал головой. – Участок крайний. Дальше лес. Никого.

– Значит, опять лес. – Сергей посмотрел на Анну. – Ты как?

Анна подняла голову. Внутри у неё всё дрожало – мелко, противно, как от холода. Но она заставила себя кивнуть.

– Надо убрать. И… и успеть, пока не стемнело.

– Олю увезите, – вдруг сказала Лена. – Она не должна это видеть. Я с ней посижу в доме.

– Да, – кивнула Анна. – Лена, вы с Мариной и Олей в доме. Мужчины – за дело.

Никита уже тащил лопаты из багажника. Дима осматривал тело, прикидывая, как нести. Сергей тушил костер – на всякий случай, чтобы не привлекать внимания.

Анна стояла и смотрела на них. На своих. На убийц. На спасителей. На семью.

Она хотела всё контролировать. Она думала, что контроль спасёт. А в итоге – второй труп за две недели. И она снова в центре. Снова соучастница. Снова – молчит.

– Ань, – позвал Дима. – Поможешь?

Она подошла. Взялась за край тента.

В лесу было сыро и тихо. Лопаты входили в землю с влажным, чавкающим звуком. Они копали молча, сменяя друг друга. Никита работал как одержимый, будто хотел вымотать себя до полного отупения. Дима размеренно, по-хозяйски. Сергей – мрачно, сосредоточенно.

Анна стояла в стороне и держала фонарик. Свет выхватывал из темноты стволы, лица, руки в земле.

– Готово, – сказал наконец Дима.

Они опустили тело. Засыпали. Утрамбовали. Сверху набросали веток.

Обратно шли молча.

В доме горел свет. Лена сидела на диване, обнимая Олю. Марина грела чай – механически, как робот. Руки у неё дрожали.

– Надо умыться, – сказала Анна. – И переодеться. У кого есть запасное?

– Найдём, – кивнул Дима.

Они мылись, переодевались, пили чай. Никто не говорил о том, что случилось. Никто не смотрел друг другу в глаза.

Оля вдруг подняла голову и посмотрела на Анну.

– Ань. Я теперь сирота.

Анна замерла. Потом подошла, села рядом, обняла.

– Мы теперь твоя семья, – сказала она тихо. – Мы все.

Оля кивнула и уткнулась ей в плечо.

Никита смотрел в окно. Сергей крутил в руках пустую кружку. Дима курил в приоткрытую дверь. Лена гладила Олю по голове. Марина смотрела на свои руки – те самые, что пытались отобрать бутылку.

За окном занимался рассвет. Самый обычный, серый, дачный рассвет. Где-то запели птицы. Где-то залаяла собака.

Мир просыпался и не знал.

А они знали.

Глава 8: Пакет на холмике

Неделя после того вечера тянулась как жеваная резинка – липла к подошвам, тянулась бесконечно и не отдиралась.

Анна ловила себя на том, что чаще обычного проверяет телефон. Не потому что ждала чего-то важного – просто проверяла. Есть ли сообщения от Марины. Жива ли Марина. Не написала ли она снова то страшное, что написала тогда.

Но Марина молчала. В чат заходила, читала, иногда ставила реакции, но не писала. А когда они собирались в офисе, сидела тихо, пила чай, смотрела в одну точку и улыбалась какой-то своей, нездешней улыбкой.

– Марин, ты как? – спрашивала Лена, садясь рядом.

– Хорошо, детка. – И рука машинально гладила Лену по голове. – Всё хорошо.

Но это «хорошо» звучало как «я уже не здесь».

Анна видела это профессиональным взглядом: диссоциация, отстранение, подготовка к чему-то. Марина прощалась с ними – медленно, незаметно, каждым своим отсутствующим взглядом.

– Нам нужно поговорить с ней, – сказала Анна Сергею, когда они остались вдвоем. – Она не в порядке.

– А кто из нас в порядке? – усмехнулся Сергей. Но в глазах у него была тревога.

Вечер пятницы выдался тихим, почти летним. В офисе пахло краской, свежезаваренным чаем и пирогами – Марина принесла, хотя последнее время пекла реже.

– Яблочные, – сказала она, ставя тарелку на стол. – По маминому рецепту. Помните, я рассказывала?

– Помним, – кивнул Никита, отламывая кусок. – Вкуснотища.

Марина смотрела на него, как смотрят на что-то очень дорогое, что скоро придется оставить.

– Никита, – сказала она вдруг. – А ты жену свою любишь?

Никита поперхнулся.

– В смысле?

– В прямом. Любишь?

– Ну… люблю. Наверное. – Он замялся. – Сложно с ней, но люблю.

– Это хорошо, – кивнула Марина. – Это правильно. А вы, девчонки, – она перевела взгляд на Лену и Олю, – вы держитесь друг за друга. Ладно?

– Марин, ты чего? – Лена нахмурилась. – Ты как в последний раз говоришь.

– Да просто мысли вслух, – отмахнулась Марина. – Старая стала, философствую.

Но Анна видела: это не философия. Это прощание.

Они разошлись около одиннадцати. Марина ушла первой, отказалась от провожаний: «Да что со мной случится, детки? Тут два шага».

Через час, в половине двенадцатого, в общем чате упало голосовое.

Анна уже лежала в постели, но не спала – последнее время сон приходил плохо, оставляя вместо отдыха тяжесть в голове и мутные образы. Она взяла телефон, нажала воспроизведение.

Голос Марины. Трезвый. Спокойный. И от этого спокойствия мороз по коже.

– Детки мои. Простите меня, если сможете. Я решила. Завтра утром пойду в полицию. Всё расскажу. Про Борю, про ту женщину, про всё. Я не могу больше носить это в себе. Я старая, мне скоро умирать, а я хочу умереть с чистой совестью. Вы для меня – всё. Вы моя семья. Но семья не должна строиться на крови. Простите. Я вас очень люблю. Прощайте.

Сообщение оборвалось.

Анна застыла. Сердце колотилось где-то в горле, не давая дышать. Она нажала перезвонить – абонент недоступен.

Через минуту чат взорвался.

Никита: «Твою мать. Она серьезно?»

Сергей: «Выезжаю. Надо поговорить».

Дима: «Я с тобой».

Лена: «Я тоже еду».

Оля: «И я».

Никита: «Оля, нет. Сиди дома».

Оля: «Она моя бабушка. Я еду».

Лена: «Я её заберу, не переживай».

Анна: «Все, едем. Но тихо. Просто поговорить. Поняли?»

Никто не ответил. Но Анна знала: каждый понял что-то своё.

Они выехали в разное время, разными маршрутами, с разными мыслями.

Сергей, Никита и Дима – в серёгиной «буханке». Молчали. Каждый думал о своём. Никита – о жене, о том, что если всё вскроется, он её потеряет. Дима – о том, что терять ему нечего, кроме них, и он не отдаст эту семью ни за что. Сергей – просто сжимал руль и смотрел на дорогу. Он уже всё решил.

Анна – в такси. Смотрела в окно на уплывающие фонари и думала: «Я психолог. Я должна уметь говорить. Я смогу её убедить. Я не дам им сделать глупость». Она верила в это. Ей нужно было верить.

Лена и Оля – в маршрутке. Лена держала Олю за руку, чувствовала, как та дрожит. – Не бойся, – шептала она. – Мы просто поговорим. Она нас послушает. Она нас любит. Оля молчала и смотрела в одну точку. Она знала, что любовь бывает разной. И что иногда любящие люди делают страшные вещи.

Марина жила в старом панельном доме на окраине. Пятиэтажка, обшарпанный подъезд, лифт, пахнущий кошками. Третий этаж, дверь, обитая дерматином.

Мужики приехали первыми. Поднялись, позвонили. Дверь открылась почти сразу – Марина будто ждала.

– Детки, – выдохнула она. – Я знала, что вы придете.

Она впустила их, провела на кухню. Стол был накрыт – чай, пирожки, варенье. Как будто она готовилась к приему гостей, а не к последнему разговору.

– Садитесь, – сказала она. – Чай будете?

– Марин, – Сергей сел напротив, взял её за руку. – Не делай этого. Мы справимся. Мы всё вместе.

– Вместе, – кивнула Марина. – Всю жизнь вместе. А потом – могилы. Вы думаете, я не вижу, что с вами происходит? Вы спите? Никита, ты жену обнимаешь или тебе её лицо снится – то, когда он упал? Дима, ты по ночам не кричишь? А ты, Серёжа, ты же самый сильный, ты держишься, но я вижу – ты уже не живешь, ты существуешь.

Они молчали. Потому что она говорила правду.

– Я старая, – продолжала Марина. – Мне скоро умирать. А вы молодые. У вас жизнь впереди. Я возьму всё на себя. Скажу, что одна всё сделала. А вы – вы просто помогали, не знали. Может, поверят.

– Не надо, – тихо сказал Никита. – Мы тебя не отдадим.

– Детки…

В этот момент в замке заскрежетал ключ.

Марина вздрогнула, побелела.

– Паша, – выдохнула она. – Сын.

Мужики переглянулись. Никита шагнул к выходу из кухни, но Марина схватила его за руку.

– Не выходите, – зашептала она. – Спрячьтесь. Он не должен вас видеть. Он… он не любит, когда гости.

– Марин…

– Пожалуйста!

Они не успели. Дверь открылась, и в прихожую вошел мужчина.

Лет тридцати пяти, в очках, в чистой рубашке, с портфелем. Интеллигентное лицо, ухоженные руки. Он снял ботинки, повесил пальто – и только тогда заметил чужую обувь.

– Мать! – крикнул он. – У тебя кто-то есть?

Он шагнул в коридор и увидел Марину, стоящую у двери на кухню.

– Я спрашиваю: кто у тебя?

– Никого, Пашенька, – Марина загородила проход. – Просто соседка заходила, чай пили. Она уже ушла.

– Соседка? – Павел сощурился. – А обувь мужская? Тоже соседка?

Он отодвинул мать плечом и шагнул на кухню. Увидел троих мужиков, сидящих за столом. Замер на секунду. А потом – ударил.

Марину. С разворота, наотмашь, по лицу. Она вскрикнула и отлетела к стене.

– Ты, сука старая! – заорал он. – Я тебе сколько раз говорил: никаких мужиков в доме! Ты шлюхой стала на старости лет?

– Паша, не надо, это друзья…

– Заткнись!

Он замахнулся снова.

И тут сработало что-то древнее, животное, что сидит в каждом мужчине, когда на его глазах бьют слабого.

Никита вылетел из-за стола первым. Схватил Павла за плечо, развернул, въехал кулаком в челюсть. Павел отлетел к холодильнику, очки слетели, он зашарил руками, пытаясь встать.

– Вы че, падлы? – заорал он. – Это моя мать! Я имею право!

Дима подскочил, пнул ногой в живот. Павел сложился пополам, захрипел.

– Право имеешь? – Дима пнул ещё. – На мать? На бабушку?

Павел пытался отползти, вскочил на четвереньки, пополз в коридор, к выходу. Но в коридоре было тесно, развернуться негде, и он только мешался под ногами, цеплялся за стены.

Никита догнал, ударил сзади. Павел упал лицом в пол. Дима подскочил и начал бить ногами. Сергей вышел из кухни, остановился, глядя на это. Потом шагнул и тоже ударил. Один раз. Второй.

В тесном коридоре, заставленном старой мебелью, они били его втроём. Били молча, сосредоточенно, как будто делали тяжёлую, необходимую работу. Павел сначала кричал, потом захрипел, потом затих.

Но они не останавливались.

Марина стояла в дверях кухни, прижав руки к груди, и смотрела. Глаза у неё были сухие, огромные, не мигающие.

Анна вылезла из такси у подъезда в тот самый момент, когда с другой стороны подъехала маршрутка, из которой выскочили Лена и Оля.

– Аня! – Лена подбежала. – Ты тоже?

– Да. Она там?

– Не знаем. Дверь не открывает.

Они вбежали в подъезд. Лифт вызывать не стали – побежали пешком, задыхаясь, перепрыгивая через ступеньки.

Дверь на третьем этаже была приоткрыта.

Анна толкнула её и вошла.

В прихожей горел свет. Пахло кровью – густо, сладко, тошнотворно. Пахло тем, что невозможно забыть, если хоть раз почувствовал.

Они прошли в коридор и застыли.

Мужики стояли над телом. Все трое в крови, тяжело дышащие, с пустыми глазами. Тела уже не было – была кровавая масса, в которой лишь по очкам, валявшимся в стороне, угадывался человек.

А в углу, сжавшись в комок, сидела Марина и рыдала.

Не тихо, не сдержанно – навзрыд, по-настоящему, как рыдают, когда теряют единственного, даже если этот единственный был чудовищем.

– Сыночек, – выла она. – Сыночек мой… Прости… Прости меня…

Лена зажала рот руками. Оля смотрела широко открытыми глазами и не могла отвести взгляд.

Анна шагнула вперёд, обвела взглядом мужиков, потом Марину, потом труп.

– Что вы наделали, – сказала она тихо.

Никита поднял на неё глаза. В них не было ничего – только пустота.

– Он её бил, Аня. Мы видели. Он её бил.

– Я знаю. Но это…

Она не договорила. Потому что слов не было.

Марина подняла голову, посмотрела на неё мокрыми, безумными глазами.

– Я пойду в полицию, – сказала она. – Теперь точно пойду. Пусть забирают. Пусть судят. Мне всё равно.

– Марина…

– Уйдите, – сказала Марина тихо. – Все уйдите. Я сама.

Никто не двинулся. Стояли в тесном коридоре, залитом кровью, и смотрели на неё. На маленькую, сгорбленную женщину в цветастом халате, которая сидела в углу рядом с телом собственного сына и вытирала руки о подол.

– Марина, – Анна шагнула к ней, протянула руку. – Пойдем. Пойдем отсюда.

– Я сказала – уйдите. – Голос стал жестче. Марина поднялась, опираясь о стену. Посмотрела на мужиков. На Никиту, всего в красных брызгах. На Диму, который всё ещё тяжело дышал. На Сергея, белого как мел.

– Вы молодцы, – сказала она вдруг. – Спасибо вам.

И улыбнулась.

Это была не её улыбка. Не та, добрая, с морщинками у глаз, которой она встречала их в офисе с пирогами. Это была улыбка чужого человека, который только что перешагнул через что-то очень важное внутри себя.

– Марина, пойдем на кухню, – Анна взяла её за локоть. – Посидим, чаю попьем.

– Чаю? – Марина посмотрела на неё, и в глазах мелькнуло что-то похожее на прежнюю Марину. – Ах да, чай. Я же не долила.

Она послушно пошла на кухню. Анна обернулась к остальным, кивнула: сидите, я с ней.

Мужики остались в коридоре. Никита прислонился к стене и сполз по ней на пол. Дима искал, куда бы вытереть руки, не находил и просто стоял, глядя на них. Сергей смотрел на входную дверь – туда, где за ней была свобода, которой у них уже никогда не будет.

Лена затащила Олю в ванную, включила воду, начала смывать кровь с её лица – Оля почему-то тоже была в брызгах, никто не заметил когда.

– Смотри на меня, – шептала Лена. – Только на меня. Не думай ни о чем. Мы дома. Мы в безопасности.

Оля смотрела. Глаза у неё были огромные, но сухие.

На кухне Марина села за стол, налила чай из остывшего заварника. Анна села напротив, смотрела на неё и не знала, что говорить.

– Ты прости меня, Анечка, – сказала Марина, помешивая ложечкой в чашке. – Я тебя напугала. Не надо было в чат писать. Я просто… я думала, так будет легче.

– Марин, нам нужно решить, что делать.

– А что решать? – Марина подняла глаза. – Похоронить надо. По-человечески. Он же мой сын, как ни крути.

– Мы похороним. Вместе. Как всегда.

– Как всегда, – эхом отозвалась Марина. И вдруг засмеялась.

Тихо сначала, потом громче. Смех был странный – булькающий, с всхлипами, не останавливающийся. Анна смотрела на неё и понимала: истерика. Сейчас начнется.

Но Марина резко оборвала смех, вытерла слезы (когда они появились? – Анна не заметила) и сказала:

– Господи. Наконец-то. Наконец-то этот ад кончился.

Встала и вышла из кухни.

Анна выдохнула. Откинулась на спинку стула, прикрыла глаза. Секунда покоя. Две. Три.

Что-то было не так.

Она открыла глаза. В коридоре тихо. Мужики молчат. Лена с Олей в ванной.

Тишина.

Анна встала и пошла за Мариной.

Та была в зале. Стояла спиной к двери, склонившись над чем-то на диване. Анна подошла ближе и застыла.

Марина держала в руках кухонный нож. Тот самый, большим, которым она всегда резала пироги. Лезвие блестело в тусклом свете люстры.

Перед ней на диване лежало лицо.

Отрезанное. От сына.

Марина поворачивалась медленно, будто в замедленной съемке. В руках у неё было это лицо – кожа, щетина, очки, которые она зачем-то приставила обратно. Она смотрела на Анну совершенно спокойными глазами.

– На память, – сказала она. – Оставлю.

Анна не закричала. Не побежала. Она стояла и смотрела, как Марина аккуратно заворачивает лицо в целлофановый пакет, как прячет его в свою старую сумку, как поправляет халат и проходит мимо неё в коридор.

– Там крови много, – сказала она буднично. – Надо бы прибраться.

В коридоре мужики всё ещё сидели. Увидев Марину с сумкой, Никита поднял голову.

– Ты куда?

– Никуда, детка. – Марина погладила его по голове. – Я здесь. Мы все здесь.

Лена вышла из ванной, увидела сумку, увидела лицо Марины, увидела Анну, стоящую столбом в дверях зала.

– Что там? – спросила она.

Анна молчала. Не могла говорить.

Дима встал, заглянул в зал. Увидел диван. Увидел то, что осталось. Выматерился длинно, страшно, и вышел на лестницу курить.

Сергей подошел к Анне.

– Что она сделала?

– Лицо, – выдохнула Анна. – Отрезала.

Сергей закрыл глаза. Потом открыл и стал другим. Собранным, холодным, командиром.

– Так. – Он обвел всех взглядом. – Никита, Дима, зайдите. Заматываем тело в палас. Лена, собери все вещи, где может быть кровь. Оля, сиди в ванной и не выходи, пока не позовут. Анна… – Он посмотрел на неё. – Анна, займись Мариной. Ты психолог. Сделай так, чтобы она была адекватна до ночи.

– До ночи? – переспросила Лена.

– До ночи. Выедем, когда стемнеет. Там, в лесу, два холмика уже есть. Выроем третий.

Марина сидела на кухне, пила чай и улыбалась в окно.

– Хорошо-то как, – сказала она никому. – Свободно.

Они замотали тело в старый палас. Нашли его в кладовке – Марина хранила «на всякий случай». Палас был тяжелый, с разводами, но кровь впиталась быстро, и только по тому, как странно он топорщился с одного конца, можно было догадаться, что внутри.

Ждали ночи.

Сидели на кухне, пили чай. Разговаривали о пустяках. О том, что Никите пора менять резину. О том, что Лена наконец начала есть нормально. О том, что Оля хочет пойти на курсы рисования. Обычные люди. Обычный вечер.

Марина сидела с ними, гладила Олю по голове и изредка трогала свою сумку – проверяла, на месте ли.

Анна смотрела на неё и понимала: Марина теперь не просто бабушка с пирожками. Марина теперь хранительница. Хранительница лица своего сына. Хранительница их общей тайны. Хранительница самого страшного, что может быть в человеке.

Выехали в час ночи. «Буханка» Сергея вместила всех. Палас с телом загрузили последним, накрыли старыми тряпками.

Лес встретил их тишиной. Луна светила сквозь ветки, рисуя на земле причудливые тени. Два холмика уже поросли травой – не отличить от обычной земли.

Копали молча. По очереди. Марина сидела в машине и смотрела на них сквозь стекло.

Третья могила легла рядом с первыми двумя. Ровно, аккуратно, как будто всю жизнь только этим и занимались.

– Опускаем, – скомандовал Сергей.

Палас тяжело лег на дно. Засыпали. Утрамбовали. Сверху – ветки, листья, обычный лесной мусор.

Никита оперся на лопату и посмотрел на Анну.

– Сколько еще?

– Что?

– Сколько еще трупов мы закопаем, прежде чем это кончится?

Анна не ответила. Она смотрела на три холмика и думала о том, что они теперь не просто группа поддержки. Они теперь кладбищенские сторожа. Вечные. До конца.

Марина вышла из машины, подошла к свежей могиле, постояла минутку. Потом достала из сумки пакет и положила его на холмик.

– Пусть будет с ним, – сказала она. – А то одному страшно.

И пошла обратно в машину.

Никто не спросил, что в пакете. Все и так знали.

Глава 9: Остывший чай

Утро наступило ватой – глухой, бесцветной, давящей на виски.

Анна открыла глаза и долго лежала, глядя в потолок. Там, на белой поверхности, плясали тени от штор – ветер за окном играл с утренним светом. Обычное утро. Самый обычный вторник. За окном проехала машина, где-то залаяла собака, в соседней квартире загремели посудой.

Мир жил своей жизнью. Не зная. Не ведая.

Она села на кровати, обхватила голову руками. Вчерашний вечер не отпускал – лип к коже, въелся в поры, пах кровью и сырой землей. Она мылась час назад, терла себя мочалкой до красноты, но запах не уходил. Или это был не запах. Это была память.

Телефон на тумбочке мигнул – уведомление из чата. Анна потянулась, посмотрела.

Марина: «Доброе утро, детки. Пирожки с капустой. Кто будет – заходите».

Как ни в чем не бывало. Как будто не было вчерашнего. Как будто лица в пакете не существует.

Анна отложила телефон и пошла в ванную.

Зеркало встретило её знакомым лицом – свои глаза, свои волосы, свои морщинки у губ. Но что-то было не так. Она всматривалась долго, пытаясь понять, что именно. Вроде та же Анна. Та, что два месяца назад уволилась из больницы, чтобы помогать людям. Та, что создала инстаграм, чтобы лечить души.

А теперь?

Теперь она закапывала трупы. Помогала заметать следы. Смотрела, как Марина отрезает лицо сыну, и не остановила.

– Кто ты? – спросила она свое отражение.

Отражение молчало.

Она вышла из дома без цели. Просто шла по улице, смотрела на прохожих, на их обычные лица, на их обычные заботы. Женщина с коляской. Мужчина с собакой. Двое подростков, смеющихся над чем-то в телефоне.

Они не знают. Они никогда не узнают. А она будет носить это внутри всегда.

Ноги принесли её в офис сами. Как будто другого пути уже не было.

Вошла, села на подоконник. Комната пахла краской и чужим присутствием – здесь пахло ими. Её группой. Её пациентами. Её семьёй. Её убийцами.

Она достала блокнот. Старый, еще с больничных времен. На обложке – её имя и должность: «Анна, психиатр». Перелистнула страницы. Здесь были записи, схемы, диагнозы. Четкие, ясные, медицинские.

Никита – депрессивный эпизод на фоне кризиса в отношениях. Рекомендована парная терапия.

Лена – расстройство пищевого поведения, анорексия. Требуется наблюдение диетолога и психотерапия.

Сергей – тревожное расстройство, панические атаки. Показаны СИОЗС и когнитивно-поведенческая терапия.

Марина – хроническое одиночество, сублимированное в гиперопеку. Рекомендована групповая терапия.

Оля – посттравматическое стрессовое расстройство, самоповреждающее поведение. Требуется срочная госпитализация и работа с травмой.

Анна перечитала записи и закрыла блокнот.

Смешно. До слез смешно. Какой диетолог? Какая госпитализация? Они закопали три трупа. Они убили человека в тесном коридоре. Они отрезали лицо и хранят его в пакете.

Как лечить это? В каком учебнике написано, что делать с пациентами, которые стали семьей по крови?

Телефон завибрировал. Никита.

– Ань, ты где? – голос усталый, но ровный. – Мы в офисе собрались. Марина пироги принесла. Будешь?

– Буду, – сказала она.

Положила трубку и посмотрела в окно. Там, за стеклом, солнце пыталось пробиться сквозь облака. Обычный день. Обычная жизнь.

Она встала и пошла к ним.

Потому что другого пути не было.

Вечером она осталась одна. Снова сидела на подоконнике, смотрела на город. Внизу гудели машины, где-то играла музыка, жизнь продолжалась.

Анна думала о том, что́ она делает. Не как психиатр – как человек.

Она должна была их остановить. Должна была сказать: «Нет, мы не будем это закапывать». Должна была вызвать полицию, когда Марина прислала то голосовое. Должна была пойти против всех, потому что она – специалист, потому что она знает, что такое хорошо и что такое плохо.

Но она не остановила.

Она поехала с ними. Она молчала, когда мужики били Павла. Она смотрела, как Марина отрезает лицо, и не закричала. Она копала могилу. Она помогла закопать четвертого.

Почему?

Ответ пришел сам, холодный и простой, как лезвие ножа: потому что они – её. Потому что без них она снова одна. Потому что впервые за долгие годы она кому-то нужна. По-настоящему. До конца. Навсегда.

Она не лечит их. Она поддерживает их безумие, потому что это безумие – единственное, что держит её на плаву.

– Ты психолог, – сказала она себе вслух. – Ты должна лечить. А ты… ты соучастник.

Слово повисло в воздухе, тяжелое, окончательное.

Соучастник.

Не доктор. Не спаситель. Не подруга. Соучастник.

Она засмеялась – тихо, горько, сама над собой. Потом закрыла глаза и просидела так до темноты.

Ночью ей приснился сон.

Она сидела в своем больничном кабинете, в белом халате, за чистым столом. Напротив сидели они все – Никита, Лена, Сергей, Дима, Марина, Оля. Чистые, светлые, без крови на руках.

– Доктор, – сказал Никита. – У меня проблема. Я боюсь, что не люблю жену.

– А у меня, – сказала Лена, – я не могу смотреть в зеркало.

– А я не могу выйти из машины, – добавил Сергей.

– А я потерял всё, – вздохнул Дима.

– А у меня сын меня бьет, – прошептала Марина.

– А меня насилуют, – сказала Оля.

Анна слушала их и улыбалась. Обычные проблемы. Человеческие. Решаемые. Она открыла рот, чтобы сказать: «Давайте работать, у нас всё получится», – и проснулась.

В комнате было темно. За окном горели редкие фонари. Где-то вдалеке выла собака.

Анна лежала и смотрела в потолок, по которому снова плясали тени.

– Я не тот доктор, – прошептала она. – Я другой.

И заплакала. Впервые за много лет – по-настоящему, навзрыд, уткнувшись лицом в подушку, чтобы никто не услышал.

Потому что плакать было некому. И не о чем. И обо всём сразу.

Утром она встала, умылась, сварила кофе и написала в общий чат:

«Еду в офис. Кто со мной?»

Ответы пришли сразу.

Никита: «Я через час».

Лена: «И я, Олю заберу».

Сергей: «Буду к обеду».

Дима: «За пирожками заехать?»

Марина: «Я уже тут, детки. Стол накрываю».

Анна посмотрела на экран и улыбнулась. Сквозь слезы, сквозь боль, сквозь всё.

Она вошла в офис и сразу поняла: что-то изменилось.

Не в комнате – в ней. Вчерашние слёзы высохли, оставив после себя не пустоту, а странную, звенящую ясность. Как после грозы, когда воздух становится прозрачным и каждый звук слышен за версту.

Марина хлопотала у стола, раскладывая пирожки на салфеточке – той самой, с вышивкой. Лена сидела в углу с Олей, что-то шептала ей на ухо. Никита и Дима спорили о качестве резины – летней против зимней, как будто это имело значение. Сергей читал новости в телефоне, делая вид, что не замечает остальных.

Обычное утро. Обычная жизнь. Обычная семья, у которой в лесу три холмика.

– Всем чай? – спросила Марина, поднимая заварник.

– Погоди, – сказала Анна.

Голос прозвучал резче, чем она планировала. Все обернулись.

– Садитесь. Надо поговорить.

Никита присвистнул:

– О, серьёзный разговор. Прям как в школе. Ань, ты чего?

– Сядь, – повторила она.

Никита сел.

Анна обвела их взглядом. Шесть пар глаз смотрели на неё с разными оттенками тревоги. Даже Оля подняла голову от плеча Лены.

– Мы должны это обсудить, – сказала Анна. – Все вместе. Без истерик, без попыток спрятаться. Мы убили трёх человек.

Тишина стала такой плотной, что, казалось, её можно было резать ножом для масла.

– Технически, – подал голос Дима, – мы убили одного. Павла. Остальные – несчастные случаи.

– Технически, – отрезала Анна, – мы закопали троих. И это не считая лица, которое Марина хранит неизвестно где.

Марина вздрогнула и опустила глаза.

– В пакете, – сказала она тихо. – В морозилке. За пирожками не видно.

Лена издала странный звук – то ли всхлип, то ли смешок. Оля зажмурилась.

– Вот, – Анна развела руками. – Мы дошли до того, что у нас в морозилке лежит лицо. И это наша реальность. И если мы не начнём это обсуждать – по-настоящему, всерьёз, – мы убьём снова. Не потому что захотим, а потому что привыкнем.

– Мы не убийцы, – глухо сказал Никита.

– Мы закопали троих, – повторила Анна. – Мы убийцы. По закону – соучастники. По факту – убийцы. И чем быстрее мы это признаем, тем быстрее поймём, как жить дальше.

– А как с этим жить? – спросила Лена. В голосе – отчаяние. – Ты скажи, Ань, ты же психолог. Как жить, когда ты видел, как человек горит заживо? Как жить, когда ты держал сковороду и бил по голове? Как жить, когда ты…

Она не договорила, закусила губу.

– Я не знаю, – сказала Анна честно. – Этому не учат в университете. Но я знаю одно: если мы будем молчать, это сожрёт нас изнутри. Мы начнём пить. Или резать себя. Или срываться друг на друге. Или – убивать снова. Потому что убивать станет легко.

Она помолчала, собираясь с мыслями.

– Я предлагаю вот что. Мы встречаемся здесь каждый вечер и говорим. Не о том, как прошёл день. О том, что внутри. О страхе, о вине, о том, что снится. Я буду вас слушать. Не как психолог, которого вы наняли. Как человека, который с вами в одной яме. Но я буду направлять этот разговор. Потому что если пустить на самотёк – мы утонем.

Сергей поднял глаза.

– Ты хочешь нас лечить? Сейчас, после всего?

– Я хочу, чтобы мы выжили, – ответила Анна. – Лечить – слишком громко. Но хотя бы не сдохнуть от ужаса внутри себя.

– А полиция? – спросил Дима. – Если кто-то проколется?

– Мы уже прокололись, – Анна покачала головой. – В тот момент, когда решили не звонить в скорую матери Оли. Теперь назад дороги нет. Но мы можем хотя бы не сойти с ума.

Марина вдруг поднялась, подошла к Анне и положила руку ей на плечо.

– Умница, – сказала она просто. – Давно надо было.

И села обратно.

Никита выдохнул, провёл рукой по лицу.

– Ладно. Давай. Что делать?

– Говорить, – Анна села на свой обычный стул, поджала ноги. – По кругу. Каждый день. О том, что болит. Я начну.

Она посмотрела на них – на своих, на убийц, на семью.

– Мне снится сон, – сказала она. – Что я в больнице, в белом халате, и ко мне приходят пациенты с нормальными проблемами. А я не могу им помочь, потому что у меня руки в крови. Я просыпаюсь и думаю: это просто сон. А потом вспоминаю, что это не сон. И что руки правда в крови. Просто она не видна.

Тишина.

Лена заговорила первой:

– Мне тоже снится. Мать Олина снится. Она горит и кричит. А я стою и смотрю. И не могу пошевелиться. А иногда я думаю: а что, если я могла её спасти? Если бы быстрее плеснула водой? Или пледа вовремя?

– Ты не могла, – сказала Оля. – Она вспыхнула за секунду. Я видела.

– Я знаю. Но внутри – всё равно.

Никита кашлянул.

– А мне Павел снится. Этот… в очках. Как он на нас смотрит перед тем, как мы начали. И глаза у него такие… не злые даже. Удивлённые. Как будто он не понимает, что происходит. Я просыпаюсь и думаю: а если бы он не ударил Марину? Если бы он просто удивился и ушёл? Мы бы не стали его бить?

– Стали бы, – сказал Дима. – После того, что он сделал? Стали бы.

– Ты не знаешь.

– Знаю. Я уже не остановился бы.

Дима замолчал, потом добавил:

– Я вообще перестал понимать, где остановиться. Когда мы били его, я чувствовал… ярость. Хорошую такую, правильную. А потом, когда он затих, я подумал: а почему я не чувствую ничего? Ни страха, ни жалости. Только пустоту. И эта пустота – она страшнее ярости.

Сергей слушал, молчал, потом сказал:

– Я думал, что всё под контролем. Что я самый взрослый, самый умный, всё просчитываю. А теперь смотрю на нас и понимаю: никакого контроля нет. Мы просто плывём по течению и хватаемся за то, что под руку попадётся. Иногда – за сковороду.

Он усмехнулся, но усмешка вышла горькой.

– Я виноват больше всех. Я мог остановить. И в первый раз, и во второй, и в третий. Я старше, у меня опыт. А я молчал. Потому что… потому что мне казалось, что так правильно. Что мы защищаем своих. А теперь не знаю.

– Защищаем, – сказала Марина тихо. – Вы меня защитили. Двадцать лет никто не защищал. А вы – защитили. И я вам благодарна. Даже если за это гореть в аду.

Оля подняла голову.

– А я не чувствую ничего, – сказала она. – Совсем. Когда его били, я смотрела и думала: хорошо. Правильно. Он бил Марину – его бьют. Справедливо. А потом, когда он умер, я подумала: ну умер и умер. У меня отчим умер – я тоже ничего не чувствовала. И мать умерла – не чувствовала. Может, я вообще не человек?

– Ты человек, – Лена обняла её крепче. – Ты просто устала бояться.

– А теперь я не боюсь, – сказала Оля. – Вообще ничего не боюсь. Это нормально?

Анна посмотрела на неё долгим взглядом.

– Не знаю, – сказала она. – Но мы это будем разбирать. Вместе.

Они сидели в кругу, пили остывший чай, говорили. Впервые за долгое время – не о планах, не о том, что делать дальше, а о том, что внутри. О страхах, о снах, о пустоте.

Говорили до вечера.

А когда стемнело, Марина достала новые пирожки – с капустой – и сказала:

– А давайте завтра опять? Мне легче стало. Прямо отпустило чуток.

– Завтра опять, – кивнула Анна.

И в этом обещании было что-то большее, чем просто встреча. Это была клятва. Клятва не сойти с ума. Клятва держаться друг за друга. Клятва выжить.

Даже если выживание теперь значило носить в себе три могилы, одно лицо в морозилке и вечную, липкую, не отпускающую вину.

Глава 10: Нож для пирогов

Утро вторника было до отвращения обычным.

Анна зашла в офис с двумя стаканами кофе – себе и Лене, которую встретила у метро. Лена болтала о какой-то ерунде, о новых джинсах, о том, что Оля вчера впервые засмеялась в голос. Обычные разговоры. Обычная жизнь.

В подъезде пахло кошками и сыростью. Лифт по обыкновению не работал. Поднимались пешком, считая ступеньки – три пролёта, сорок восемь шагов.

– Ань, ты представляешь, Оля вчера сказала, что хочет научиться печь пироги. У Марины. Я думаю, это прогресс, да?

– Прогресс, – согласилась Анна.

Дверь офиса была приоткрыта.

Странно. Они всегда закрывали. После того, что случилось, закрывали тщательно, проверяли по три раза.

Анна толкнула дверь и вошла.

Запах ударил сразу. Металлический, сладковатый, тошнотворный. Запах, который невозможно забыть, если хоть раз почувствовал.

– Оля? – Лена шагнула вперёд, ещё не понимая.

Анна уже поняла.

Оля сидела за столом. Тем самым, где они пили чай, ели Маринины пироги, спорили о цвете стен. Сидела спокойно, сложив руки перед собой, как примерная ученица.

На столе перед ней лежала девочка.

Лет шестнадцати, в школьной форме, с разбитым лицом. Кровь залила столешницу, капала на пол, уже начала темнеть по краям. Много крови. Слишком много.

– Оля, – голос Анны сел. – Что это?

Оля подняла глаза. Чистые, ясные, совершенно спокойные.

– Это Катя, – сказала она. – Одноклассница.

– Я вижу, кто это. – Анна сделала шаг вперёд, загораживая Лену, которая застыла в дверях с открытым ртом. – Что случилось?

– Она хотела увести Диму.

Пауза. Анна переваривала.

– Какого Диму?

– Из параллельного. – Оля нахмурилась, будто Анна спросила глупость. – Он мне нравится. Мы в кино ходили. А она… она сказала, что я никто, что у меня даже родителей нет, что она лучше. И он на неё посмотрел. Вчера, на перемене. Посмотрел так… понимаешь?

– Оля, – Анна подошла ближе, стараясь не смотреть на тело. – Ты её убила?

– Нет, – Оля покачала головой. – Я её позвала поговорить. Сказала, что у меня тут офис, что мы можем обсудить. Она пришла. Смеялась. Говорила, что я дура, что он всё равно будет с ней. А потом… я не знаю. Я взяла нож.

Она кивнула на раковину. Там, в мойке, среди немытых чашек, лежал кухонный нож – большой, тот самый, которым Марина резала пироги.

– Тот, которым пироги режут, – сказала Оля буднично. – Я потом помыла. Но крови много было, пришлось долго тереть.

Лена всхлипнула и осела по стене, сползая на пол. Анна не оборачивалась – смотрела на Олю.

– Ты понимаешь, что ты наделала?

– Понимаю, – Оля кивнула. – Я её убила. Но она сама виновата. Не надо было лезть.

В этот момент в дверь влетел Дима. Он всегда приходил рано, любил пить кофе в тишине до остальных. Влетел, запнулся о Лену, поднял голову и замер.

Увидел стол. Увидел тело. Увидел Олю, сидящую рядом с телом как ни в чём не бывало.

– Твою мать, – выдохнул он.

Оля повернулась к нему, улыбнулась:

– Дима, привет. А я тут…

– Я вижу, что ты тут! – Дима шагнул вперёд, схватил её за плечи, встряхнул. – Ты охренела? Это кто?

– Катя. Одноклассница.

– Я вижу, что не президент! Зачем?

– Она хотела увести моего парня.

Дима отпустил её, отшатнулся. Посмотрел на Анну.

– Аня. Что это?

– То, что ты видишь, – глухо ответила Анна. – Оля убила человека.

– Я не человек, – поправила Оля. – Я Катя. И она сама виновата.

Вошёл Никита. За ним Сергей. За ними – Марина с пирожками.

Марина увидела стол, охнула, выронила пакет. Пирожки покатились по полу, смешиваясь с кровью.

– Господи Иисусе, – прошептала она и перекрестилась. – Оленька, что ж ты…

– А че она? – Оля нахмурилась. – Она первая начала.

Сергей действовал быстрее всех. Закрыл дверь, задвинул засов. Подошёл к столу, осмотрел тело.

– Холодная уже. Часа два как минимум.

– Я рано пришла, – кивнула Оля. – В шесть утра. Договорилась с ней на семь. Она пришла, мы поговорили, а потом… ну, вы видите.

– Ты её ножом? – спросил Никита, всё ещё не веря.

– Не помню. – Оля пожала плечами. – Я как будто в тумане была. А когда очнулась – она уже лежала. А я нож мыла.

– Господи, – Лена поднялась с пола, держась за стену. – Господи, она не понимает. Она вообще не понимает, что сделала.

– Я понимаю, – обиделась Оля. – Я убила человека. Но она плохая была. Вы не знаете.

– Оля, – Анна села напротив неё, через стол, прямо перед телом. Посмотрела в глаза. – Ты не можешь убивать людей, даже если они плохие. Это не работает так.

– А вы? – Оля посмотрела на неё в упор. – Вы убили Борю. Вы убили мою мать. Вы убили Пашу. Я видела. Я помогала закапывать. Почему вам можно, а мне нельзя?

Тишина.

Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как могильные плиты.

Дима шагнул вперёд.

– Мы – защищались, – сказал он. – Боря насиловал тебя. Мать чуть не сдала нас в полицию. Паша избивал Марину двадцать лет. Это была защита. А это… это просто зависть.

– Это не зависть, – глаза Оли вспыхнули. – Это справедливость. Она хотела отнять у меня единственное, что у меня есть. Вы – моя семья. А он – мой парень. У меня больше ничего нет. А она хотела и это отнять.

– Оля…

– Не трогай меня!

Оля отшатнулась, вскочила, прижалась к стене. Глаза её стали бешенными, дикими.

– Вы не понимаете! Вы все с проблемами, а у меня вообще ничего не было! Пока вы не появились. Вы – моё всё. А она хотела разрушить. Я не могла позволить.

Марина подошла к ней медленно, как к дикому зверьку.

– Оленька, – сказала она тихо. – Пойдём со мной. Пойдём, я чай налью. А они тут разберутся.

– Не уходи от меня, – рыкнула Оля. – Не подходи.

– Хорошо, не подхожу. – Марина остановилась. – Но ты посмотри на меня. Я – Марина, помнишь? Я тебя пирожками кормила. Я тебе косы заплетала. Я тебя люблю. И мы все тебя любим. И мы всё решим. Вместе.

Оля смотрела на неё долго, тяжело. Потом плечи её дрогнули, и она заплакала. Беззвучно, страшно, всем телом.

Марина шагнула и обняла её.

– Всё хорошо, – шептала она. – Всё хорошо, девочка моя. Мы рядом. Мы всё решим.

Анна смотрела на них и чувствовала, как внутри закипает.

Она подошла к столу, достала телефон.

– Всё, – сказала она. – Хватит. Я звоню в полицию.

Дима рванул к ней быстрее всех. Вырвал телефон из рук, отшвырнул в угол. Тот ударился о стену, экран треснул паутиной.

– Ты с ума сошла? – заорал он. – Ты кого звать собралась?

– Полицию, Дима. Потому что это уже не защита. Это убийство из ревности. Это не самооборона. Это просто убийство.

– И что? – Дима загородил ей дорогу. – Ты сдашь её? Олю? Нашу девочку?

– Я не хочу её сдавать. Но если мы продолжим это закапывать, мы превратимся в чудовищ. Мы уже превращаемся.

– Поздно, Аня, – тихо сказал Сергей. – Мы уже чудовища.

Анна посмотрела на него. Потом на Никиту, который стоял бледный и молчал. На Лену, которая снова сползла по стене. На Марину, обнимающую Олю. На Олю, которая смотрела на неё заплаканными, но совершенно спокойными глазами.

– Вы понимаете, что это значит? – спросила она. – Если мы это закопаем, мы уже никогда не остановимся. Это будет четвёртое убийство. Четвёртое. И Оля поймёт, что можно убивать всех, кто мешает. А потом кто-то ещё поймёт. И мы превратимся в секту. В банду. В серийных убийц, которые прикрываются любовью и защитой.

– А кто мы сейчас? – спросил Никита.

Анна открыла рот и закрыла.

– Мы семья, – сказала Марина. – Странная, страшная, грешная. Но семья. А семья своих не сдаёт.

– Это не семья, – Анна покачала головой. – Это круговая порука. Это секта. Это…

– Это мы, – перебил Дима. – Другого у нас нет. И если ты позвонишь – мы все сядем. За три трупа. За четыре, теперь. И Олю заберут в детдом или психушку. И никто не спросит, почему она это сделала. А она сделала, потому что мы её научили. Мы своим примером показали, что убивать можно, если есть причина. Она просто взяла наш урок и применила.

Он шагнул к Анне, взял её за плечи.

– Аня. Ты нас лечишь. Ты нас слушаешь. Ты наша совесть. Но сейчас – выбери. Мы или они. Другого не дано.

Анна смотрела в его глаза. Потом обвела взглядом комнату.

Никита – опустил глаза, но не отвёл.

Сергей – ждал, спокойный, как удав.

Лена – плакала, но не уходила.

Марина – обнимала Олю и смотрела на Анну с мольбой.

Оля – смотрела с вызовом.

Четыре трупа. Четыре могилы в лесу. Одно лицо в морозилке. И девочка-подросток, которая только что убила одноклассницу ножом для пирогов.

Анна закрыла глаза.

– Четвёртая могила, – сказала она тихо. – В лесу. Сегодня ночью.

– Аня, – выдохнула Лена.

– Молчи. – Анна открыла глаза. – Я всё сказала. Мы закапываем. Но после этого мы меняем правила.

– Какие правила? – спросил Сергей.

– Никаких убийств. Никаких. Даже если кажется, что надо. Даже если кажется, что справедливо. Мы не судьи. Мы не палачи. Мы просто люди, которые однажды ошиблись. И если кто-то ещё убьёт – я уйду. Или вызову полицию. Выбирайте.

– А если мы не согласны? – спросил Дима.

– Тогда вы без меня. – Анна посмотрела ему в глаза. – Я не хочу сидеть за серию убийств. Я хочу жить. Пусть с этим грузом, но жить. А не превращаться в монстров.

Тишина.

Марина кивнула первой.

– Я согласна, – сказала она. – Хватит крови. Оля – последняя.

Оля дёрнулась, но Марина прижала её крепче.

– Последняя, – повторила она.

Сергей кивнул.

Никита кивнул.

Лена кивнула сквозь слёзы.

Дима долго смотрел на Анну. Потом кивнул.

– Ладно. Последняя.

Анна выдохнула. Подошла к углу, подняла разбитый телефон. Посмотрела на треснутый экран, на своё отражение в паутине.

– Тогда работаем, – сказала она. – Тело в палас. Дождаться ночи. И в лес. К остальным.

Четыре холмика теперь лежали рядом.

Анна стояла над ними и думала о том, что жизнь никогда не будет прежней. Что она перешагнула черту, от которой нет возврата. Что она теперь не просто соучастник, а организатор, лидер, тот, кто принимает решения.

– Завтра встречаемся в офисе, – сказала она. – И начинаем новую жизнь.

– С четырьмя трупами? – горько усмехнулся Никита.

– С четырьмя трупами, – кивнула Анна. – И с одним лицом в морозилке. И с надеждой, что это конец.

– А если не конец? – спросила Лена.

Анна посмотрела на лес, на звёзды, на тени между деревьями.

– Тогда я не знаю, – сказала она честно. – Тогда мы пропали.

Они поехали обратно в город.

В машине молчали. Только Оля, сидящая у окна, вдруг сказала:

– А я всё равно не жалею. Она была гадина.

Никто не ответил.

Потому что ответа не было.

Глава 11: С нами до конца

Три дня прошло в странном, звенящем напряжении.

Анна замечала это по мелочам: как Лена перестала улыбаться, как Никита вздрагивал от каждого звонка, как Дима курил одну за другой, выходя на лестницу каждые полчаса. Даже Марина, их несгибаемая бабушка, замедляла движения, прислушивалась к шагам за дверью.

Город жил своей жизнью. Новости пестрели заголовками: «Пропала школьница», «Поиски шестнадцатилетней Екатерины продолжаются», «Волонтеры прочесывают парки». Анна читала это и чувствовала, как внутри завязывается тугой узел. Катя. Олина одноклассница. Та самая, что теперь лежала под четырьмя холмиками в лесу.

Они не думали, что поднимется такой шум. Алкаша Борю искали – и забыли. Мать Оли – тоже никого не взволновала, вечно пьяная, вечно пропадающая. Павел – взрослый мужчина, мог уехать, мог запить, мог всё что угодно.

Но Катя – другое. Катя была ребёнком. У Кати были родители, одноклассники, учителя, подруги, которые били тревогу с первого часа.

– Надо было вывезти дальше, – глухо сказал Никита на второй день. – В другой лес. Подальше.

– Поздно, – ответил Сергей. – Теперь только сидеть и не дёргаться.

Они сидели. И не дёргались. Но внутри у каждого вибрировала тонкая, противная струна страха.

На третий день позвонили Анне.

– Анна Сергеевна? Беспокоит старший лейтенант Соколов. Мы хотели бы задать вам несколько вопросов. Можете подойти на Бехтерева, 15?

Голос спокойный, вежливый. Без намёка на угрозу.

– Могу, – ответила Анна, стараясь, чтобы голос не дрожал. – А в чём дело?

– Уточним при встрече. Когда вам удобно?

– Хоть сейчас.

– Ждём.

Она положила трубку и посмотрела на них. Все семеро собрались в офисе, хотя был день, хотя все должны были быть на работе. Никто не мог сидеть дома.

– Меня вызывают, – сказала она.

– Одна идёшь? – Дима встал.

– Одна. Если пойдём все – заподозрят.

– А если не вернёшься?

Анна посмотрела на него долгим взглядом.

– Тогда без меня.

Она оделась, взяла сумку и вышла. Семь пар глаз смотрели ей в спину.

Отделение было обычным – обшарпанные стены, запах кофе и казёнщины, усталые люди в форме. Старший лейтенант Соколов оказался молодым парнем с умными глазами и вежливой улыбкой.

– Присаживайтесь, Анна Сергеевна. Чай? Кофе?

– Спасибо, не хочу.

– Ну, как знаете. – Он сел напротив, положил перед собой папку, открыл. – Вы психолог, да? Частная практика?

– Да. Инстаграм-блог, личные консультации.

– Знаем, – кивнул Соколов. – Хороший у вас блог. Много подписчиков. Помогаете людям?

– Стараюсь.

– Это похвально. – Он полистал бумаги. – Скажите, вы знакомы с Ольгой Смирновой?

Сердце пропустило удар, но Анна держала лицо.

– Знакома. Она моя подопечная. Подросток с тяжёлой историей.

– Расскажите.

– Не имею права. Врачебная тайна.

Соколов улыбнулся, но глаза остались холодными.

– Анна Сергеевна, мы ищем пропавшую девочку. Екатерину Воронову, шестнадцать лет. Последний раз её видели с Ольгой. У школы, во вторник утром. Они разговаривали, а потом ушли вместе. Больше Катю никто не видел.

– Я не знаю, – сказала Анна. – Оля ничего мне не говорила.

– А где была Ольга во вторник утром?

– Дома. Наверное. Я не слежу за ней круглосуточно.

– Наверное? – Соколов поднял бровь. – Вы её психолог, а не знаете, где она была?

– Я её психолог, а не нянька. Мы встречаемся по вечерам, когда у меня приём. Утром я не контролирую её перемещения.

Соколов помолчал, потом кивнул.

– Хорошо. А вы сами, где были во вторник утром?

– Дома. Спала. У меня свободный график.

– Кто-то может подтвердить?

– Я живу одна.

Соколов вздохнул, закрыл папку.

– Ладно, Анна Сергеевна. Пока всё. Но вы будьте на связи. И если Ольга что-то расскажет – позвоните сразу. Сами понимаете, ребёнок пропал.

– Понимаю. – Анна встала. – Обязательно позвоню.

Она вышла на улицу и только там, за углом, прислонилась к стене и выдохнула. Руки дрожали. Сердце колотилось где-то в горле.

Они не знают. Пока не знают. Но копают.

Вечером в офисе собрались все.

– Как прошло? – спросил Сергей, едва Анна вошла.

– Нормально. Спросили про Олю. Про то, где я была. Ничего конкретного.

– Меня тоже вызвали, – сказал Никита. – Часа через два после тебя.

– И меня, – добавила Лена.

– Меня, – кивнул Дима.

– И меня, – тихо сказала Марина.

Все переглянулись.

– Всех по одному, – подвёл итог Сергей. – Классика. Раскалывают поодиночке.

– А ты? – спросила Анна.

– Я завтра иду. Сказали, что моя очередь.

– Что спрашивали?

– То же, что у тебя. Про Олю, про вторник, про алиби. – Никита потёр лицо руками. – Я сказал, что был на работе. Меня там видели, я проверил.

– Я сказала, что была с мамой, – Лена покраснела. – Мама подтвердит, если что. Мы правда были.

– Я – что чинил машину в гараже, – Дима усмехнулся. – Свидетелей нет, но гараж есть.

– А я – что ходила в церковь, – Марина перекрестилась. – Там меня видели, я специально с батюшкой поговорила.

– А ты, Оля? – Анна посмотрела на девочку.

Оля сидела в углу, поджав ноги, и молчала.

– Оля?

– Ко мне не приходили, – сказала она тихо. – Но в школе спрашивали. Про Катю. Я сказала, что мы поругались и разошлись. Что я пошла домой, а она осталась.

– Поверили?

– Не знаю. – Оля пожала плечами. – Учительница смотрела странно.

– Значит, так, – Анна встала, прошлась по комнате. – Все держимся одной версии. Оля поссорилась с Катей у школы и пошла домой. Больше ничего не знает. Остальные – каждый при своём алиби. Никаких встреч, никаких разговоров о том, что мы вместе делали. Мы просто группа поддержки, поняли?

– Поняли, – кивнул Никита.

– И главное – никакой паники. Если начнём дёргаться, они почуют.

– А если найдут? – спросила Лена тихо.

– Не найдут, – отрезал Дима. – Лес большой, место глухое. Искать будут в парках, в городе. В лес не сунутся.

– А если собаки?

– Собак спустят, если найдут, где искать. А искать негде. Мы чисто сработали.

– Мы чисто сработали, – эхом повторила Анна. – Мы закопали четырёх человек. Это не «чисто». Это «пока везёт».

Тишина.

Марина поднялась, подошла к столу, разлила чай.

– Давайте пить чай, – сказала она спокойно. – А то остынет.

И это было так обыденно, так по-человечески, что все вдруг выдохнули и потянулись к чашкам.

Ночь тянулась бесконечно.

Анна лежала в постели и смотрела в потолок. Телефон молчал. Город молчал. Только где-то за стеной работал телевизор – глухой, бубнящий голос, слова не разобрать.

Она думала о том, что будет, если найдут. Если кто-то проколется. Если Оля сорвётся и признается. Если Марина в своём религиозном угаре пойдёт каяться. Если Никита не выдержит и расскажет жене, а та – в полицию.

Четыре трупа. Четыре могилы. Одно лицо в морозилке (Марина так и не выбросила, говорит, «пусть будет»). И девочка, которая убила, потому что они научили.

– Что я делаю? – прошептала Анна в пустоту. – Кем я стала?

Ответа не было.

Утром вызвали Сергея.

Он вернулся через час, спокойный, как всегда.

– Всё нормально, – сказал он. – Спросили про машину, про маршруты, про то, не видел ли я чего странного. Сказал, что ничего не знаю, что вообще редко бываю в том районе.

– Поверили?

– Не знаю. Но пока отпустили.

– Это пока, – вздохнула Анна. – Ключевое слово – пока.

Вечером они снова собрались в офисе.

За окнами темнело. Город зажигал огни. Где-то в этом городе родители Кати не спали, обзванивали больницы, морги, друзей дочери.

– Я больше не могу, – вдруг сказала Лена. – Я каждую ночь вижу её лицо. Катино. Она была такой… обычной. Просто школьница. Которая хотела понравиться мальчику.

– Она хотела увести моего парня, – жёстко сказала Оля.

– И что? – Лена посмотрела на неё. – За это убивают? Ты понимаешь, что теперь её мать будет всю жизнь плакать? Что отец, может, сопьётся? Что у неё были друзья, планы, жизнь?

– А у меня не было, – Оля вскочила. – У меня не было ничего! Меня насиловали, мать была алкашкой, отец сбежал, я резала себя, чтобы чувствовать хоть что-то! А у неё были родители, деньги, мальчики. И ей всё было мало. Она хотела ещё и этого. Моего. Единственного.

– Оля, – тихо сказала Анна. – Сядь.

– Не сяду! Вы все меня учили! Вы убивали и говорили, что это правильно! Я просто сделала как вы!

– Мы убивали чудовищ, – сказал Дима. – А ты убила ребёнка.

– Она не ребёнок. Она тварь.

– Оля. – Сергей встал, подошёл к ней. – Посмотри на меня.

Оля посмотрела. В глазах – слёзы и вызов.

– Мы тебя не учили убивать, – сказал Сергей. – Мы тебя учили защищаться. Ты перепутала. И теперь нам всем грозит тюрьма. Из-за того, что ты перепутала.

– Вы готовы меня сдать? – Голос Оли дрогнул.

– Нет, – ответил Сергей. – Потому что мы семья. А семья своих не сдаёт. Но ты должна понять: это был последний раз. Если ты ещё раз кого-то тронешь – мы не сможем тебя защитить. Или не захотим.

Оля молчала долго. Потом кивнула и села на место, подобрав ноги под себя, – маленькая, худая, бесконечно чужая и бесконечно своя.

Марина всё ещё обнимала её за плечи. Гладила по голове, как гладят маленьких, когда те плачут. Только Оля не плакала. Она смотрела в одну точку на стене и молчала.

– Чай будете? – спросила Марина, ни к кому не обращаясь.

Никто не ответил.

Тогда она встала, поправила халат, одёрнула кофту и вышла на кухоньку. Слышно было, как зашумел чайник, как звякнула кружка, как открылась дверца шкафа.

Анна сидела и смотрела на них. На Сергея, который всё ещё стоял у стены, опершись плечом о косяк. На Диму, который курил в форточку, хотя раньше никогда не курил в помещении. На Никиту, уронившего голову на руки. На Лену, которая сжимала Олину ладонь так, будто та была последней ниткой, связывающей её с реальностью.

И на Олю. Маленькую убийцу, которая просто хотела быть любимой.

Марина вернулась через минуту. В руках у неё был поднос – чашки, заварник, сахарница. И маленький бумажный пакет, каких полно в хозяйственных магазинах.

Она поставила поднос на стол. Разлила чай. Подвинула сахар.

– Пейте, детки, – сказала она. – Остынет ведь.

А потом взяла пакет и положила его в центр стола. Медленно, аккуратно, как кладут хлеб или соль.

– Что это? – спросил Дима, косясь на пакет.

– Яд, – ответила Марина просто. – От крыс. Сильный.

Тишина стала другой. Не той, что была минуту назад, – испуганной, напряжённой. Эта тишина была ватной, тяжёлой, окончательной.

– Марина, – Сергей шагнул вперёд. – Ты чего?

– Я старая, Серёжа. – Она посмотрела на него светло и ясно. – Мне скоро умирать. Я двадцать лет терпела побои, четыре трупа закопала, лицо сына в морозилке храню. Я устала. И вы устали. Все устали.

– Ты предлагаешь нам… – Никита не договорил.

– Я предлагаю нам уйти вместе, – кивнула Марина. – По-хорошему. По-семейному. Без крови, без полиции, без тюрем. Просто заснуть и не проснуться.

– Ты с ума сошла, – выдохнула Лена.

– Может быть, – согласилась Марина. – А может, впервые за долгое время обрела разум.

Она села за стол, взяла свою чашку, отхлебнула.

– Вы подумайте. Я не неволю. Если кто не хочет – пусть живёт. Но тогда – один. Без нас. И с этой тайной. И с этими снами. И с этим грузом. Я не знаю, можно ли это вынести в одиночку.

Анна смотрела на пакет. Обычный, коричневый, с надписью «Крысид». Сколько таких пакетов лежит в кладовках у бабушек? Сколько крыс они убили? А теперь – людей.

– Марина, – сказала она тихо. – Ты правда хочешь умереть?

– Я хочу покоя, Анечка. – Марина посмотрела на неё с бесконечной усталостью. – Я хочу проснуться и не вспоминать, как Пашино лицо под ножом хрустело. Я хочу закрыть глаза и не видеть Борю, который на Олю лез. Я хочу, чтобы этот ад кончился. А он не кончится. Никогда. Даже если нас не найдут, он внутри нас будет. Всегда.

Она обвела их взглядом.

– Я предлагаю выход. Страшный, грешный, но выход. Мы выпьем чай, детки. Просто чай. И заснём. Все вместе. Как и жили.

Дима долго смотрел на пакет. Потом перевёл взгляд на Марину.

– А если не подействует?

– Подействует, – кивнула Марина. – Я проверяла. На крысах. Сначала тошнит, потом темнеет в глазах, потом – всё. Не больно.

– Откуда ты знаешь, как на людях?

– Дозировку рассчитала. – Она усмехнулась горько. – Я же учительница. Химию в школе вела. Знаю, как считать.

Никита поднял голову.

– Ты серьёзно?

– Серьёзнее некуда, Никита.

– А если мы не хотим?

– Значит, не хотите. – Марина пожала плечами. – Я никого не заставляю. Кто хочет – останется. Будет жить дальше. С этим. – Она обвела рукой комнату. – Со мной, с нами, с лесом. Но это ваш выбор.

– А ты? – спросила Лена. – Ты выпьешь?

– Я первая выпью, – кивнула Марина. – Чтобы вы не боялись.

Тишина.

Анна смотрела на них. На каждого. На Сергея, который вдруг как-то обмяк, опустил плечи. На Диму, который перестал курить и просто смотрел в окно. На Никиту, который сжимал и разжимал кулаки. На Лену, которая прижимала к себе Олю так, будто та могла исчезнуть. На Олю, которая вдруг подняла глаза и посмотрела на пакет с каким-то странным, почти детским любопытством.

– А можно я? – спросила Оля тихо.

– Что – ты? – не понял Сергей.

– Можно я первая? – Она высвободилась из Лениных объятий, подошла к столу, взяла пакет. – Я устала бояться. Я устала просыпаться и вспоминать, как Катя пахла кровью. Я устала быть убийцей.

– Оля, – Лена вскочила. – Ты ребёнок.

– Я убийца, – поправила Оля. – Как и вы все. Только я моложе. И у меня больше времени впереди, чтобы с этим жить. Я не хочу.

Она открыла пакет, высыпала немного порошка в свою чашку, размешала ложечкой.

– Смотрите, – сказала она. – Это не больно. Я первая.

И поднесла чашку к губам.

– Оля, нет! – Лена рванулась, но Сергей перехватил её за плечо.

– Пусть, – сказал он тихо. – Её право.

Оля выпила. До дна. Поставила чашку на стол, вытерла губы.

– Горько, – сказала она. – Но терпимо.

И села на стул, глядя перед собой.

Все смотрели на неё. Секунда. Две. Три.

– Оля? – позвала Лена.

Оля не ответила. Глаза её стали медленно закрываться, голова склонилась набок, и она тихо, почти без звука, сползла со стула на пол.

Лена закричала. Бросилась к ней, подхватила, прижала к себе.

– Оля! Оленька! Нет, нет, нет…

– Тише, – Марина подошла, оттащила Лену. – Не мешай. Ей уже не больно.

Лена смотрела на неё безумными глазами.

– Ты… ты убила её!

– Я дала ей выбор, – поправила Марина. – Она выбрала.

И посмотрела на остальных.

– Кто следующий?

Никита поднялся. Подошёл к столу. Насыпал порошок в свою чашку, размешал, выпил. Не глядя ни на кого. Сел на своё место и закрыл глаза.

Дима смотрел на него, потом на Олю, потом на Марину.

– А если там ничего нет? – спросил он. – После?

– Узнаем, – ответила Марина. – Все вместе.

Дима выдохнул, шагнул к столу.

Сергей остановил его.

– Погоди.

– Чего годить?

– Надо решить. Все сразу или по одному?

– А какая разница? – Дима усмехнулся. – Результат один.

– Результат один, – согласился Сергей. – Но уходить будем вместе. Как жили.

Он взял пакет, высыпал остатки в заварник, размешал длинной ложкой. Разлил по чашкам – себе, Диме, Лене, Анне, Марине.

– Берите, – сказал он. – И выпьем за нас. За семью.

Лена смотрела на чашку, на Олю у своих ног, на Никиту, который уже не дышал.

– Я не хочу, – прошептала она. – Я боюсь.

– Я тоже боюсь, – кивнул Сергей. – Но оставаться одной страшнее.

Лена взяла чашку. Руки дрожали, чай плескался через край.

Дима взял свою. Выпил залпом, как водку, крякнул.

Сергей выпил медленно, смакуя, будто это был не яд, а хороший коньяк.

Марина подняла чашку, перекрестилась и выпила.

Лена смотрела на них, на мёртвую Олю, на затихающего Никиту, на Диму, который уже закрывал глаза. Потом зажмурилась и выпила.

– Горько, – сказала она, как Оля минуту назад. И осела на пол.

Анна сидела и смотрела на свою чашку. Чай остывал. На поверхности плавала чаинка.

– А ты, Анечка? – спросила Марина. Голос её уже слабел, глаза слипались. – Ты с нами?

Анна подняла глаза.

Марина сидела напротив, улыбалась той самой улыбкой – доброй, бабушкиной, с морщинками у глаз. Только глаза были уже чужие – уходящие, стекленеющие.

– Я с вами, – сказала Анна.

И поднесла чашку к губам.

Чай был тёплым, чуть сладковатым. И горьким. Очень горьким.

Она пила и смотрела, как Марина медленно закрывает глаза, как голова её клонится набок, как руки безвольно падают на колени.

Потом темнота накрыла и её.

Она очнулась от собственного рвотного рефлекса.

Тело выгнулось дугой, желудок выворачивало наизнанку, в горле горело, перед глазами плыли круги. Анна стояла на четвереньках посреди офиса и её рвало – жёлчью, слизью, остатками чая.

Рядом лежали они.

Все.

Никита – лицом вниз, рука под головой, как у спящего.

Дима – на спине, глаза открыты, смотрят в потолок.

Сергей – у стены, ровный, спокойный, как будто просто отдыхает.

Лена – рядом с Олей, обнимает её, щека к щеке.

Марина – за столом, голова на сложенных руках, будто задремала над чаем.

И Оля – маленькая, страшная, навсегда застывшая.

Анна смотрела на них, и её рвало снова и снова. Пока в желудке не осталось ничего. Пока не начались сухие спазмы.

Она доползла до своей сумки, нашарила телефон. Пальцы не слушались, экран расплывался.

– Скорая, – прохрипела она. – Адрес… офис… люди… много людей… плохо…

Диктор что-то спрашивала, но Анна уже не слышала. Телефон выпал из рук. Глаза закрывались.

Последнее, что она увидела перед тем, как провалиться в темноту, – Маринина рука, свисающая со стола. На пальце блестело обручальное кольцо. Старое, потёртое, единственное, что осталось от мужа, умершего двадцать лет назад.

Анна закрыла глаза.