Читать книгу: «Разлом»

Глава 1

Артём проснулся за три минуты до будильника. Эта привычка осталась с армии — организм сам включался за минуту до подъёма, чтобы успеть собраться раньше окрика дневального. Здесь никто не кричал, но тело помнило. Он лежал и смотрел в потолок, и где-то глубоко внутри ещё звучал голос сержанта: «Подъём, бойцы, бегом-бегом, пока я добрый». Голос был чужой, давний, но тело помнило его до сих пор.

Дембельнулся он три недели назад. Собрал вещмешок, сел в поезд, двое суток смотрел в окно на пролетающие мимо леса и полустанки. Мать встретила на вокзале — плакала, обнимала, говорила, что он похудел. Отец не приехал. Они развелись, пока Артём служил, и теперь у отца была новая семья где-то на другом конце города. Артём не обижался — он и сам не знал, о чём с ним говорить после двух лет в казарме.

В армии всё было просто: приказ — исполнение. Здесь всё было сложно, и он пока не разобрался, как в этом жить. Мир казался ему ненастоящим — слишком тихим, слишком мирным, слишком... обычным. Как будто он попал в симуляцию. Люди вокруг спешили по своим делам, смеялись, говорили о пустяках, а он стоял и не понимал, как это работает. Как можно беспокоиться о кредите или новой модели телефона, если ты никогда не стоял в наряде по кухне в минус двадцать?

Он лежал, глядя в потолок. Общежитие НГУ, комната на двоих. Сосед ещё не заехал — в комендатуре сказали, что это будет какой-то первокурсник, явится к концу недели. Пока Артём жил один. Голые стены, казённая мебель, запах старой побелки и едва уловимый запах сырости от окна. Окно выходило на лес — общага стояла на краю Академгородка, сразу за дорогой начинались сосны.

Он думал о том, что надо будет решать: оставаться на гражданке или подписывать контракт. В армии ему предлагали — заметили, что парень толковый, не ноет, нормативы сдаёт. Полковник даже сказал: «Новиков, у тебя талант, в красные береты пойдёшь, если не сглупишь». Но это значило бы вернуться в казарму, и мать бы не пережила. Она и так два года писала письма каждую неделю, и каждое начиналось с «Сынок, ты там осторожнее». Артём не знал, чего он хочет. Пока — универ. Потом видно будет.

Было тихо. Не по-настоящему тихо, а так, как бывает в старых зданиях, где звуки просто тонут в бетоне. Где-то далеко хлопнула дверь, скрипнули половицы этажом выше. Артём привык к другой тишине — казарменной, когда в помещении спит сорок человек и каждый звук множится эхом. Здесь тишина была мягче. Почти уютная. Но что-то в ней было неправильное — он чувствовал это краем сознания, но не мог ухватить. Как будто тишина была слишком глубокой, как затишье перед грозой.

Будильник зазвонил. Артём сбросил его и сел на кровати. Холодный пол под босыми ногами. Он потянулся, хрустнув плечами, и несколько секунд просто сидел, разгоняя сон.

Первый день в университете. Два года назад он бы волновался. Сейчас — нет. После армии всё ощущалось иначе. Не притуплённо, а спокойно. Как будто внутри что-то перегорело и теперь горело ровно, без вспышек. Иногда он думал: может, это и есть взросление? Не когда ты начинаешь понимать жизнь, а когда перестаёшь ждать от неё чего-то особенного?

Он встал, нашарил тапки. Взял полотенце, зубную щётку, мыло в пластиковой мыльнице. Вышел в коридор.

Умывальник был в конце коридора — длинное помещение с рядом раковин, общая душевая за перегородкой, туалетные кабинки. Пахло хлоркой, влажным кафелем и чем-то кислым. Из крана текла только холодная — горячую обещали дать в октябре, когда запустят котельную. Артём умылся, стиснув зубы от ледяной воды. Почистил зубы, глядя в мутное зеркало, прикрученное к стене над раковиной.

Отражение было всё ещё армейским. Короткий ёжик волос, обветренная кожа, глубокие тени под глазами. За месяц дома тени почти не ушли. Мать сказала: «Ты как будто на десять лет старше стал». Он тогда отшутился, но в зеркале видел то же самое. Лицо человека, который привык спать вполглаза.

Он вытерся, вернулся в комнату. Оделся: джинсы, футболка, толстовка с капюшоном. Кроссовки старые, но целые. Поставил на тумбочку жестяную армейскую кружку — единственную вещь, которую привёз из части, — налил в неё воды из бутылки. Кружка была тяжёлая, с выбитым номером части на боку. Он провёл пальцем по цифрам — привычка, оставшаяся ещё с учебки. Телефон проверил — сорок два процента зарядки. Сообщение от матери: «Как устроился? Напиши, как пары пройдут». Артём набрал короткое «Ок» и убрал телефон в карман. Он ответил коротко, как привык за два года — когда каждое письмо домой шло через цензуру и лишних слов не полагалось.

Сумка через плечо. Внутри — блокнот, ручка, пауэрбанк на всякий случай. Он не знал, что положено носить с собой на пары, и решил, что разберётся по ходу.

2

Столовая нашлась в цокольном этаже. Лестница вниз, запах подгорелого масла усиливался с каждой ступенькой. Внизу — длинный зал с рядами столов, раздаточная, гудит вытяжка. Гул был низкий, монотонный — он напоминал Артёму звук армейского генератора. Несколько студентов уже сидели, склонившись над подносами: парень в наушниках ковырял омлет, две девушки о чём-то тихо переговаривались. Артём взял поднос, встал в очередь.

— Овсянка или омлет, — сказала женщина на раздаче. Голос усталый, лицо не запоминающееся. Артём заметил, что она смотрит куда-то сквозь него — не в глаза, а в лоб, как будто там написано что-то важное. Или как будто она вообще не здесь.

— Овсянка.

— Чай, кофе?

— Чай.

Она плеснула кипятка в гранёный стакан, кинула пакетик. Артём расплатился, взял поднос, сел у окна.

За стеклом — серое сентябрьское небо, мокрая трава, люди в куртках спешат к учебным корпусам. Деревья ещё зелёные, но уже чувствовалась осень — в воздухе, в свете. Свет был странный — не яркий, но и не тусклый. Какой-то плоский, без теней. Артём заметил это, но не придал значения. Может, просто глаза ещё не привыкли к гражданской жизни. Может, всё дело в том, что он слишком долго смотрел на мир через армейские очки.

Пахло прелыми листьями и хвоей. Этот запах напоминал о детстве — то ли о даче, то ли о походах с отцом, когда они ещё жили вместе. Артём помнил: палатка, костёр, отец учит его вязать узлы. Потом развод, и походы кончились. Отец уехал, мать осталась одна. Артём поступил в универ, но тут же получил повестку — пришлось брать академический отпуск и идти служить. Два года в сапогах, а теперь он сидит в студенческой столовой и ест овсянку.

Овсянка была склизкая, яйцо переваренное, чай слишком сладкий. Артём ел методично, не отвлекаясь. В армии приучили: ешь что дают, жуй долго, не оставляй. Он доел всё до последней ложки, допил чай. Вкус был так себе, но он не жаловался. После армейской тушёнки и перловки трижды в день гражданская еда казалась деликатесом. Хотя что-то в ней было не так. Какой-то привкус — не противный, но странный. Будто еда была чуть-чуть выдохшейся. Или будто его вкусовые рецепторы ещё не перестроились после двух лет баланды.

Телефон пиликнул. Мать: «Ты позавтракал?» Мать всегда писала «Как прошёл день?» или «Ты позавтракал?», будто он всё ещё в школе. Артёма это раздражало и трогало одновременно. Он ответил: «Да», — и убрал телефон.

До первой пары оставалось полчаса. Артём вышел на улицу, достал сигареты. Закурил, стоя на крыльце столовой, глядя на территорию университета.

Она была красивой, эта территория. Старые корпуса, сосны, тишина. Академгородок вообще был странным местом — лес посреди города, научные институты, общаги, тропинки, по которым ходили профессора и студенты. Здесь всё было по-другому — не как на левом берегу, где прошло его детство. Там из окна видны были только соседние дома и гаражный кооператив, а небо всегда было серым от заводского дыма. Здесь небо было чистым, воздух пах сосной, и тишина стояла такая, что звенело в ушах. Он не привык к такой тишине. В армии тишина была другой — напряжённой, когда ждёшь окрика или сигнала. Здесь тишина была спокойной. Почти мирной. Но что-то в ней было неправильное — как будто она была слишком полной. Слишком абсолютной. Как в изолированной комнате, где не слышно даже собственного пульса.

Он докурил, затушил бычок о подошву, кинул в урну. Пора.

3

Аудитория была на третьем этаже главного корпуса. Артём поднялся по лестнице, нашёл дверь с нужным номером. Внутри уже сидели человек двадцать — первокурсники, такие же, как он, только на пять лет младше. Кто-то громко обсуждал летнюю поездку на Алтай, кто-то спал, положив голову на рюкзак. Девушка с ярко-розовым чехлом на телефоне делала селфи на фоне пустой доски. Артём прошёл на задний ряд, сел у окна.

Никто не обратил на него внимания. И хорошо.

Прозвенел звонок. Вошёл преподаватель — мужчина лет пятидесяти, седоватый, в поношенном пиджаке. Положил портфель на стол, оглядел аудиторию. Артём заметил, что он моргнул как-то странно — не быстро, а медленно, как ящерица. Или показалось.

— Введение в специальность, — сказал он. — Записывайте: будем говорить о том, что вы тут вообще забыли.

Артём открыл блокнот, записал дату. Поставил точку. Лекция потекла как вязкий кисель — термины, определения, какие-то имена. Он слушал вполуха, записывая ключевые слова. В армии научился вычленять важное из потока информации. Здесь поток был медленнее. Проще.

За окном что-то мелькнуло. Он повернул голову — ничего. Только сосны качаются на ветру. Птица, наверное. Или лист упал. Он снова уставился в блокнот, но странное чувство осталось — будто за ним кто-то наблюдает.

Вторая пара — история. Преподаватель рассказывал о Киевской Руси, рисовал на доске стрелочки и даты. Артём смотрел в окно. Сосны качались на ветру. В армии он тоже смотрел в окно — но там был плац, казармы и забор с колючей проволокой. Здесь — лес. Разница была существенной. Но временами ему казалось, что лес тоже смотрит на него. Глупость, конечно. Деревья не смотрят. Но чувство не уходило — какое-то смутное, тревожное, будто за соснами кто-то стоял и ждал.

Третья — английский. Молодая преподавательница с усталым лицом включила аудиозапись, и голос с идеальным британским акцентом начал рассказывать о достопримечательностях Лондона. Артём понимал через слово. В школе у него был немецкий, а в армии английский не требовался. Он записал несколько слов — «Tower», «bridge», «royal» — и отложил ручку.

К середине дня он исписал пять страниц, выпил полбутылки воды из автомата и съел батончик, который нашёл в рюкзаке ещё со вчерашнего дня.

Он смотрел на одногруппников и чувствовал себя чужим. Не лучше, не хуже — просто чужим. Они обсуждали каких-то блогеров, жаловались на расписание, строили планы на вечер. Артём слушал и молчал. Ему нечего было добавить. Он не знал, о чём говорить с людьми, которые никогда не стояли в наряде по кухне и не бегали кросс в минус двадцать.

Одна из девушек обернулась и посмотрела на него. На секунду ему показалось, что её взгляд был пустым — не просто незаинтересованным, а именно пустым. Как у манекена. Девушка моргнула, улыбнулась и отвернулась к подругам. Артём потряс головой. Показалось. Всё показалось.

После третьей пары он вышел на улицу. Воздух всё ещё был холодным, но облака разошлись, и пробилось солнце — слабое, осеннее, но всё-таки солнце. Артём сел на скамейку у корпуса, достал сигареты.

Рядом приземлился парень. Худой, светловолосый, в очках. Тоже с сигаретой.

— У тебя зажигалка есть? — спросил он.

Артём кивнул, протянул зажигалку.

— Спасибо. — Парень прикурил, затянулся. — Ты с какого потока? Я тебя раньше не видел.

— Я только поступил. После армии.

— А, — парень понимающе кивнул. — Тяжело, наверное, с мелюзгой учиться?

— Нормально.

— Я Лёха, — он протянул руку.

— Артём.

Они покурили молча. Артём смотрел, как ветер гонит по дорожке сухие сосновые иголки. Лёха затягивался и щурился на солнце.

— Ты на кого учишься? — спросил Артём, просто чтобы не молчать.

— На эколога. А ты?

— Физика. Прикладная.

— О, — Лёха усмехнулся. — Будешь нам лазеры делать.

— Может, и лазеры, — Артём пожал плечами.

Лёха затянулся ещё раз, выдохнул дым.

— Слушай, ты ничего странного не заметил?

Артём повернул голову.

— В каком смысле?

— Ну, не знаю. — Лёха почесал затылок. — Свет какой-то не такой. И тихо слишком. Я с утра вышел — птиц нет. Вообще. Ты когда-нибудь видел, чтобы в сентябре в лесу не было птиц?

Артём вспомнил утро — пустую тишину за окном. Вспомнил, как шёл через лесопарк и не слышал ни одной вороны.

— Не знаю, — сказал он. — Я не орнитолог.

— Ну да. — Лёха хмыкнул. — Просто странно. И ещё... — Он замолчал, будто передумал. — А, ладно. Просто странно.

— Что?

— Да так. Спал плохо. Приснилось что-то. Не помню.

Они помолчали ещё. Лёха оказался не из болтливых — и это было кстати. Но его слова зацепились в голове, как репей.

Перед тем как уйти, Лёха обернулся.

— Слушай, сегодня ночью бабахнуло что-то. Тоже слышал?

Артём не успел ответить — тот уже зашагал к корпусу.

Артём проводил его взглядом. Значит, не показалось. Значит, кто-то ещё это слышал. Докурил, выкинул бычок и пошёл обратно в корпус.

4

После пятой пары голова гудела. Артём вышел из корпуса, когда уже начало темнеть. Дни в сентябре короткие, сумерки наступали быстро. Сосны за дорогой стали чёрными на фоне тёмно-синего неба. Он постоял на крыльце, вдыхая холодный воздух. Пахло хвоей, сырой землёй и приближающейся ночью. В кармане лежала пачка сигарет — он нащупал её, но не стал доставать. Надо было экономить. Стипендия ещё не пришла, а те деньги, что дала мать, таяли быстро.

Закат был странным — не красный, не оранжевый, а какой-то блёклый, размытый, будто кто-то стёр краски с неба. Солнце опускалось за лес, и свет, который оно давало, был слабым, словно через матовое стекло. Артём смотрел на это и думал: может, так всегда бывает осенью в Академгородке — он просто не привык. Может, на левом берегу закаты были такими же, просто он не обращал внимания.

Он решил немного пройтись перед ужином — хотелось посмотреть на Академгородок. Говорили, что здесь есть ботанический сад, и он пошёл по тропинке вглубь леса. Дорожка петляла между сосен, вывела к небольшому пруду. Вода была тёмной и неподвижной, как зеркало. На другом берегу стоял деревянный дом — какая-то лаборатория, судя по вывеске. Артём постоял, посмотрел. Вспомнил, как в детстве они с отцом ездили на Обское море, ставили палатку на берегу и жарили шашлыки. Тогда ещё всё было по-другому. Тогда ещё не было ни развода, ни армии, ни этой дурацкой тишины внутри.

Что-то всплеснуло в пруду. Артём обернулся — круги расходились по воде. Рыба? Лягушка? Он не увидел ничего. Но спине стало холодно — тот самый холодок, который он помнил по учебке, когда проходили разведку и учились чувствовать засаду. Он постоял ещё минуту, глядя на тёмную воду, и пошёл обратно. Быстрым шагом.

В столовой он взял гречку с котлетой, компот, хлеб. Сел на то же место у окна. Ел методично, думая о том, что завтра нужно будет найти расписание на неделю и купить нормальной еды в магазине. Столовская еда была дешёвой, но через месяц такой кормёжки желудок начнёт протестовать. Надо было купить сковородку, электроплитку — если коменда разрешит. Или хотя бы кипятильник. В армии он привык обходиться малым, но здесь хотелось чего-то нормального. Горячего супа. Картошки с маслом. Чай был слишком сладкий, но он выпил его залпом — просто чтобы запить ужин.

После ужина он вернулся в общагу. Поднялся на свой этаж. В коридоре горел тусклый свет, пахло всё той же хлоркой. Кто-то громко слушал музыку за одной из дверей — басы глухо ухали сквозь стены. Свет в коридоре мигнул — на долю секунды. Артём остановился, посмотрел на лампу. Лампа горела ровно. Он прошёл в свою комнату, закрыл дверь.

Тишина.

Он сел на кровать, стянул кроссовки. Ноги гудели — с непривычки много ходил. Поставил телефон на зарядку, включил маленький настольный светильник. Достал блокнот, пролистал записи за день. Сухо, коротко, ничего лишнего.

За стеной — звук шагов. Кто-то заехал к соседям. Голоса: мужской и женский, смех, потом тишина. Артём подумал, что у кого-то жизнь идёт своим чередом — пары, встречи, планы на выходные. А он сидит один в пустой комнате и не знает, чего хочет. Может, это нормально. Может, после армии всем так. Он не спрашивал.

Он разделся до футболки и трусов, лёг на кровать. Простыня была колючей, казённой, пахла порошком. За окном шумели сосны.

Он думал о завтрашнем дне. Вторая половина дня свободная — можно сходить в магазин, купить нормальную еду, может, даже сковородку и электроплитку, если коменда разрешит. Нужно было обустраиваться, делать из этой комнаты жильё.

Телефон пиликнул. Мать: «Как прошёл день?» Он ответил: «Нормально. Завтра напишу подробнее».

Он хотел добавить что-то ещё — про лес, про пруд, про странный закат, про слова Лёхи о птицах, — но не стал. Она будет волноваться. А волноваться было не о чем. Пока.

Артём лежал и смотрел в потолок, пока глаза не начали слипаться. Мысли текли медленно, без тревоги. Первый день прошёл. Завтра будет второй.

Перед сном он вспомнил лицо девушки в аудитории — её пустой взгляд. Вспомнил всплеск на пруду. Вспомнил, как мигнул свет в коридоре. И подумал: странный день. Всё как обычно — и всё не так.

Перед сном ветер за окном стих. Совсем. Деревья не шевелились. Артём проваливался в сон и не придал этому значения.

5

Проснулся он от звука.

Что-то хлопнуло — резко, гулко, как будто упало что-то тяжёлое. Или взорвалось вдалеке. Артём открыл глаза, сел. Сердце колотилось, но он дышал ровно — сказывалась привычка просыпаться мгновенно.

За окном было темно. Сосны стояли неподвижно — ветра не было вообще. Телефон показал 02:14.

В коридоре зажглась полоска света под дверью — и через пару секунд погасла. Фонари за окном тоже мигнули и потухли. Артём смотрел в темноту, ожидая, что они включатся снова. Они включились. Через четыре секунды. Утром он про это не вспомнил.

Он прислушался. Тишина. Потом — снова звук. Далеко, едва слышно, как будто гром, но какой-то неправильный. Не раскатистый, а глухой, как если бы по земле ударили исполинским молотом.

Артём встал, подошёл к окну. На улице — ничего. Темнота, деревья, дорога, фонари горят жёлтым. Всё как обычно. Но что-то было не так. Он вглядывался в темноту за соснами — и ему казалось, что там кто-то стоит. Не человек — что-то больше. Или тень. Или просто игра воображения.

Он постоял минуту-другую. Звук не повторился. Облака закрывали луну. Сосны не шевелились — ветер так и не вернулся.

Артём отошёл от окна, лёг обратно. Возможно, гроза. Возможно, что-то на стройке. Возможно, показалось.

Он закрыл глаза. Сон пришёл не сразу — пришлось полежать минут двадцать, прежде чем мысли перестали крутиться вокруг глухого звука из темноты.

Последнее, что он подумал перед тем, как заснуть: «Надо будет посмотреть новости утром». И ещё одна мысль — тихая, почти незаметная: «А что, если новостей уже нет?»

Глава 2

Глава 2. Второй день

1

Артём проснулся с головной болью. Не сильной — тупой, давящей, где-то за глазами. Телефон показывал 07:48. Будильник не сработал — или он его сбросил во сне и не запомнил.

Ночные воспоминания были смутными. Глухой удар, темнота, фонари, которые мигнули и погасли. Всё это казалось теперь тяжёлым сном — из тех, что забываешь через пять минут после пробуждения, но осадок остаётся на полдня. В висках пульсировало. Он потёр лицо ладонями, пытаясь стереть остатки сна.

Он сел на кровати. Во рту было сухо — как будто он спал с открытым ртом. Вода в бутылке на тумбочке нагрелась за ночь, но он всё равно налил полную кружку и выпил залпом. Тёплая вода не утолила жажду, но хотя бы смочила горло. Артём посидел ещё минуту, приходя в себя, и потянулся к телефону.

Телефон пиликнул — уведомление. Артём открыл новости. Заголовки: «Перебои с электричеством в нескольких районах», «МЧС: причиной стали технические неисправности на подстанции», «Очевидцы сообщают о вспышках в небе — эксперты исключают техногенный характер». Он пролистал ещё пару заметок — везде одно и то же. Вспышки, перебои, МЧС успокаивает. В комментариях люди писали про странный гул, про мигающие лампы, про то, что животные ведут себя нервно. Но такие комментарии были под любой новостью — вечный шум интернета.

Артём отложил телефон. Ничего серьёзного. Авария на подстанции, гроза, атмосферное электричество — какая разница. Ему надо на пары.

Он оделся, взял сумку, вышел в коридор. Умылся ледяной водой. В зеркале — всё то же лицо, только тени под глазами чуть темнее обычного. Не выспался. Он плеснул ещё воды в лицо, растёр щёки. Не помогло. Усталость была глубже — не от недосыпа, а от чего-то другого. Как будто он проспал всего час вместо семи.

Он вернулся в комнату, проверил телефон. Мать не писала. Странно — обычно она присылала сообщение первой, ещё до того, как он просыпался. «Доброе утро, сынок» — с неизменной улыбающейся эмодзи. Сегодня экран был пуст. Может, забыла. Может, у неё разрядился телефон. Может, просто решила дать ему выспаться. Он сам написал: «Доброе утро». Отправил. Сообщение повисло с одной серой галочкой — не доставлено. Он подождал минуту. Галочка не сменилась на двойную.

Ладно. Связь барахлит после вчерашнего. Обычное дело.

2

Он вышел из общаги в восемь пятнадцать. До первой пары оставалось сорок пять минут — с запасом. Решил срезать через лесопарк, чтобы не обходить по дороге мимо памятника академику Коптюгу, который местные называли «Валетом» — бетонная голова на постаменте, вечно загаженная голубями. Но сегодня голубей не было.

Лесопарк начинался сразу за общежитием. Сосны, берёзы, тропинка, усыпанная рыжей хвоей. Обычно здесь было шумно — вороны, синицы, дрозды. Особенно вороны. Они орали по утрам так, что закладывало уши. Артём помнил этот звук с первого дня — резкое карканье, которое доносилось даже до его комнаты на третьем этаже.

Сегодня было тихо.

Он прошёл метров двести, прежде чем осознал это. Не просто тихо — мёртвая тишина. Ни одной птицы. Ни шороха в кустах. Даже ветра не было — ветки стояли неподвижно, как на картине. Только его собственные шаги хрустели по хвое, и этот звук казался оглушительно громким в пустом лесу.

Он остановился. Прислушался. Ничего. Настоящее ничего — не тишина, а отсутствие звука. Как в вакууме. Артём вспомнил, как в армии они проходили курс выживания и инструктор говорил: «Если в лесу наступает полная тишина — значит, рядом хищник. Птицы замолкают, когда danger близко». Тогда он не придал этому значения. Сейчас слова инструктора всплыли в памяти с ледяной отчётливостью.

Странно. Но объяснимо. Может, погода. Может, птицы улетели перед грозой. Он не разбирался в птицах, чтобы судить.

Он двинулся дальше, но теперь шёл медленнее, оглядываясь по сторонам. Лес казался чужим. Родные сосны, по которым он ходил вчера, теперь выглядели как декорации — ненастоящие, слишком неподвижные. Даже запах был другой. К хвое примешивалось что-то кислое, резкое — как будто где-то рядом раздавили муравейник.

Через пару минут он заметил дым. Серый столб поднимался откуда-то из-за деревьев, левее тропинки. Не лесопарк — дальше, за дорогой, где начинался настоящий лес. Далеко, километра два-три. Но дыма было много. Густой, жирный, он не рассеивался, а стоял столбом, подсвеченный утренним солнцем. Дым был слишком плотным для обычного лесного пожара — в нём было что-то химическое, неестественное.

Артём не стал объяснять себе, откуда дым. Пожар, авария — какая разница. У него пары через полчаса.

Но запах усилился. Кисловатый, резкий. Так пахнет муравьиная кислота — Артём помнил с детства, когда разорял муравейники палкой. Но здесь запах был сильнее. Гуще. Как будто где-то рядом раздавили миллион муравьёв. Он пробирался в нос, оседал на языке, и Артём почувствовал лёгкую тошноту.

Он сморщился, ускорил шаг. Запах остался позади, но не исчез — просто стал слабее, как фон. Как будто весь лес был пропитан этой кислотой.

Когда Артём вышел из лесопарка к учебному корпусу, он всё ещё чувствовал этот запах на одежде. Или ему казалось. Он понюхал рукав толстовки — обычный запах ткани и сигаретного дыма. Но что-то в нём изменилось. Какой-то оттенок, которого раньше не было.

Он закурил, стоя на крыльце, и постарался выбросить всё из головы. Сигарета имела вкус. Хоть что-то.

3

Пара была по математике. Аудитория на втором этаже, большая, человек сорок. Артём сел на задний ряд, у окна. Достал блокнот. Солнце било сквозь стекло, но свет был какой-то блёклый, размытый — как вчера на закате. Артём прищурился, посмотрел на небо. Облака висели низко, но не дождевые — просто серая пелена, затянувшая горизонт.

Преподаватель — сухая женщина в очках — что-то писала на доске мелом. Артём записывал, но мысли уходили в сторону. Дым. Запах. Тишина в лесу. Слова Лёхи про птиц. Он заставил себя сосредоточиться на формулах. Интегралы. Пределы. Всё это казалось сейчас бессмысленным — как учить таблицу умножения на тонущем корабле.

Впереди, через два ряда от него, сидела девушка. Светлые волосы, бледная кожа — даже для сентября слишком бледная. Артём заметил её не сразу, а когда заметил, не мог отвести взгляд.

Она вертела головой. Не просто поворачивала — дёргала. Влево, вправо, снова влево, как птица. Движения были резкими, механическими — будто кто-то дёргал её за ниточки. Пальцы барабанили по парте — быстро, неровно, без ритма. Губы шевелились — она что-то шептала, но без звука. Артём видел, как двигаются её челюсти, но не слышал ни слова.

Он не мог оторваться. Что-то в ней было неправильное — не просто странное, а глубоко, фундаментально неправильное. Как в сломанной кукле. Как в человеке, из которого вынули что-то важное.

Сзади кто-то наклонился к нему. Сосед — парень в серой толстовке, которого Артём не знал по имени.

— Она с утра такая, — прошептал он. — Глаза красные, на вопросы не отвечает. Я пытался спросить, нормально ли всё, — ноль реакции.

— Может, врача? — тихо спросил Артём.

— Кто ж её поведёт? Она не встаёт. Просто сидит и делает это.

Артём кивнул. Хотел что-то ответить — и в этот момент девушка обернулась.

Резко. Без перехода. Только что вертела головой влево-вправо — и вдруг замерла, глядя прямо на него.

Глаза действительно были красные. Не воспалённые — а именно красные, как будто лопнули сосуды по всему белку. Зрачки расширены, несмотря на яркий свет из окна. Взгляд пустой. Она смотрела сквозь Артёма, в точку где-то за его затылком. И что-то в этом взгляде было нечеловеческое — не безумное, а именно нечеловеческое. Так смотрит рептилия в террариуме — без эмоций, без мысли, просто фиксируя движение.

Прошла секунда. Две. Три. Артём не мог пошевелиться. Холодок пополз по спине — тот самый, с лестницы. Девушка моргнула — медленно, как ящерица, — и отвернулась. Продолжила вертеть головой.

Артём выдохнул. Он не заметил, что задержал дыхание.

— Вот так всё утро, — прошептал сосед сзади. — Жутко, да?

Артём ничего не ответил. Записал ещё одну формулу, не глядя на доску. Рука была твёрдой — он заставил её быть твёрдой. Но внутри что-то дрогнуло. Что-то подсказывало ему: это не просто больная студентка. Это что-то другое. И это другое начиналось не сегодня.

4

Он отвлёкся от лекции и посмотрел в окно.

За окном было серое небо, сосны, пустая дорога. Ничего необычного. Артём уже собирался отвернуться, когда краем глаза заметил движение.

Что-то пролетело мимо окна. Быстро. Очень быстро. Тень — тёмная, вытянутая, размером больше птицы. Гораздо больше. Артём успел заметить силуэт — удлинённый, угловатый, — и всё исчезло.

Он замер. Подождал. Ничего. Небо за окном было пустым. Но ощущение осталось — как будто что-то большое только что прошло мимо, совсем близко, и могло вернуться.

Птица, подумал он. Большая птица. Ворона. Или коршун. Бывают здесь коршуны? Он не знал. Но вороны не летают с такой скоростью. И у ворон нет угловатых силуэтов.

— Ты чего? — прошептал сосед сзади.

— Ничего, — ответил Артём. — Показалось.

Он отвернулся от окна и заставил себя слушать лекцию. Но краем глаза продолжал следить за небом.

5

В столовой было тихо.

Артём взял поднос, встал в очередь. Гречка, котлета, компот. Всё как вчера. Женщина на раздаче всё так же смотрела в одну точку и двигалась как автомат. Он сел за свой обычный стол у окна, взял ложку.

Гречка была безвкусной. Не пресной — а именно безвкусной, как будто жевал картон. Он попробовал котлету — то же самое. Мясо, панировка, соль — всё на месте, но вкуса нет. Как если бы рот онемел. Артём вспомнил, как в детстве ему удаляли зуб под местной анестезией и он потом полдня не чувствовал вкуса еды. Сейчас было так же.

Он отпил компот. Сладкий. Приторный. Слишком сладкий, как сироп — но при этом без вкуса ягод. Просто сладкая вода с химическим послевкусием. Запах от подноса шёл неестественный — не едой, а чем-то химическим, как дешёвый ароматизатор. Так пахнут освежители воздуха в общественных туалетах.

Артём попытался есть дальше. Не смог. Отодвинул поднос. В армии он привык доедать всё до последней крошки, но сейчас желудок сжимался при одной мысли о следующей ложке. Не от голода — от отвращения. Еда была настоящей, но организм отказывался её принимать.

Он огляделся. В столовой сидело человек тридцать, но стояла тишина. Не полная — кто-то двигал подносами, кто-то пил чай, — но никто не разговаривал. Люди сидели по одному или по двое, жевали механически, глядя в одну точку. Лица были пустые. Как у девушки на лекции — только глаза не красные. Но такие же пустые.

Краем глаза Артём заметил парня через два стола — тот поднёс ложку ко рту, замер, опустил руку. Так и сидел, глядя в тарелку. Не моргая. Девушка рядом с ним делала то же самое — замерла с вилкой в воздухе, уставившись в стену. Как будто кто-то поставил их на паузу.

Артём встал. Отнёс поднос. Вышел на улицу. Закурил. Сигарета имела вкус — горький, терпкий, настоящий. Хоть что-то в этом мире оставалось реальным.

6

Остаток дня прошёл как в тумане. Ещё две пары — Артём отсидел их на автомате, записывая то, что говорили преподаватели, не вникая в смысл. Мысли возвращались к матери. Он снова написал ей: «Как дела?» Сообщение опять не доставилось. Серый кружок с одинокой галочкой.

Он позвонил. Длинные гудки. Один. Второй. Третий. Сброс. Он перезвонил — то же самое.

Тревога, которая весь день висела на заднем плане, начала выползать на первый. Мать всегда отвечала. Всегда — даже когда была занята, даже когда спала, она брала трубку. «Сынок, что случилось?» — это было её первое слово, не «алло», а именно эта фраза, как будто она ждала от него плохих новостей.

Артём набрал отца. Тот жил отдельно, на другом конце города, с новой семьёй. Гудки. Пять, шесть. Автоответчик: «Абонент временно недоступен». Артём сбросил. Отец редко брал трубку — но автоответчик означал, что телефон хотя бы жив.

Аппарат в его руке нагрелся и чуть завибрировал — не уведомление, а что-то другое, как будто внутри коротнуло. Артём посмотрел на экран. Полоса сети дёрнулась — одно деление, два, снова ноль. Он перезагрузил телефон. Сеть появилась, но слабая, еле живая.

После пар он зашёл в магазин при общежитии. Продавщица, пожилая женщина в синем фартуке, считала сдачу медленно, глядя в одну точку. Её пальцы двигались, как механические — отсчитать купюру, положить на стол, отсчитать следующую. Артём стоял и смотрел, чувствуя, как холодок снова ползёт по спине.

— У вас всё нормально? — спросил он.

Она подняла глаза. В них ничего не было. Вообще ничего — ни усталости, ни раздражения, ни вежливости. Просто пустота.

— Да, — сказала она. Голос был ровный, без интонации. — Всё нормально. Возьмите сдачу.

Он взял пакет, вышел. За дверью остановился и оглянулся. Продавщица стояла за кассой и смотрела перед собой — так же, как студенты в столовой. Как будто ждала следующей команды.

В общаге было душно. Он закрыл окно — стало лучше. Сделал домашнее задание, кое-как, через силу. Проверил телефон — мать не ответила. Позвонил снова. Гудки. Сброс.

Тревога была смутной, без формы. Он не мог объяснить, что именно не так. Дым в лесу, странная девушка, безвкусная еда, пустые лица — всё по отдельности объяснимо. Но вместе это складывалось во что-то неправильное. Как картинка, которая на первый взгляд нормальная, а приглядишься — пропорции не те. Тени падают не в ту сторону. Отражения в зеркалах запаздывают на долю секунды.

Он лёг в кровать в одиннадцатом часу. Сон не шёл. Он лежал в темноте, слушал тишину за окном — даже сосны не шумели, ветра не было уже второй день — и ждал чего-то. Чего — он не знал. Может, звонка. Может, удара. Может, просто рассвета.

Заснул около полуночи. Телефон положил рядом с подушкой, на случай если мать перезвонит.

7

Звонок разбудил его в два часа ночи.

Артём открыл глаза мгновенно — сработала армейская привычка. Телефон вибрировал и светился на подушке. На экране: «Мама».

Он схватил трубку.

— Алло.

— Сынок, ты меня слышишь? — Голос матери был взволнованным, почти испуганным. — У нас тут...

Связь оборвалась. В трубке — шипение, треск, потом сухой щелчок, и тишина. Артём отдёрнул телефон от уха, посмотрел на экран. Вызов сброшен.

Он перезвонил. «Нет соединения». Ещё раз. «Нет соединения».

В комнате что-то задребезжало. Кружка на тумбочке — та самая, армейская, — мелко тряслась, сдвигаясь к краю. Артём не сразу понял, что это пол дрожит под ним. Потом понял — и вскочил.

Тряска усиливалась. Сначала слабая, как от проезжающего грузовика. Потом сильнее. Кружка упала с тумбочки и разбилась. Осколки брызнули по полу. Кровать заходила ходуном. Артём потерял равновесие, схватился за стену.

За окном сверкнуло. Белая вспышка — ослепительная, как молния, но без грома. Потом ещё одна. И ещё. Небо стало фиолетово-белым — вспышки накладывались одна на другую, не гасли, а разгорались ярче. Такого света Артём не видел никогда — он был не электрическим, не природным, а каким-то... другим. Чужим. Как будто само пространство рвалось на куски и сквозь разрывы сочился свет оттуда.

Трясло так, что зубы стучали. С полки посыпались книги. Где-то в коридоре закричали. Артём стоял, вцепившись в стену, и смотрел в окно.

Небо горело белым.

В ушах нарастал шум — не звук, а именно шум, белый, плотный, как радиопомехи на полной громкости. Он заглушал всё: крики в коридоре, грохот падающих вещей, собственное дыхание. Шум становился громче. Громче. Невыносимо. Артём зажал уши руками — не помогло. Шум был внутри головы.

Краем глаза — темнота уже заливала поле зрения, сознание уплывало — Артём увидел, как за окном, на фоне белого неба, движется тень. Огромная. Вытянутая. Угловатая. Она закрыла полнеба на долю секунды и исчезла — не улетела, а именно исчезла, как будто её выключили. Как будто кто-то переключил канал.

Артём не понял, что это было. Может, птица. Может, самолёт. Может, трещина в реальности.

Шум достиг пика — и оборвался. Вместе с ним оборвалось всё.

Артём рухнул на пол.

8

Тишина.

Артём лежал на боку, поджав ноги. Глаза закрыты. Дыхание медленное, поверхностное. Вокруг — абсолютная тишина. Ни шума ветра, ни голосов, ни гудения электроприборов. Мир словно выключили. Обесточили. Поставили на паузу.

Вкус крови во рту. Запах озона и пыли. Холод под щекой. Он не знал, сколько прошло времени. Может, минута. Может, час. Может, год.

Пауза.

Он открыл глаза.

Глава 3

Глава 3. Пробуждение

1

Тишина была абсолютной.

Артём лежал на полу и не слышал ничего. Ни ветра за окном, ни шагов в коридоре, ни гудения труб в стенах. Мир словно поставили на паузу. Даже собственная кровь не шумела в ушах — а ведь должна была. После такого удара, после белых вспышек и грохота в голове должен был остаться звон. Но была только тишина — глубокая, плотная, как вата.

Он попробовал пошевелить пальцами — правая рука, потом левая. Пальцы сгибались. Боли не было. Он сжал кулаки, разжал. Работают. Уже хорошо. Он повторил движение несколько раз, просто чтобы убедиться, что тело слушается. Что он жив. Что он есть.

Воздух был холодный и пах пылью. Где-то рядом — запах разбитого стекла и ещё чего-то, похожего на озон после грозы. Так пахнет воздух после удара молнии — свежий, резкий, почти металлический. Но гроза была вчера. Или нет? Сколько он пролежал?

Артём открыл глаза. Темнота. Не полная — сквозь окно пробивался серый свет, слабый, как перед рассветом. Или как в пасмурный день, когда небо затянуто наглухо. Свет был странный — ровный, без источника, будто сам воздух слабо светился. Он не давал теней. Всё в комнате выглядело плоским, как на выцветшей фотографии.

Он лежал на боку, поджав ноги, там же, где упал. Сколько прошло времени — неизвестно. Может, минуты. Может, часы. Может, сутки. Телефон на полу рядом с ним был чёрным — ни индикатора, ни зарядки. Он не помнил, как тот оказался на полу. Наверное, выпал из руки, когда он рухнул.

Он осторожно перевернулся на спину, потом приподнялся на локтях. Голова кружилась, но терпимо. Во рту — металлический привкус. Кровь? Он провёл языком по дёснам — нет, не кровь. Просто привкус. Железо и пыль. Он сплюнул на пол. Слюна была чистая. Уже хорошо.

2

Артём встал на четвереньки. Пол был усыпан осколками — кружка, которую он видел перед тем, как отключиться. Осколки блестели в сером свете. Он вспомнил, как кружка покатилась с тумбочки, как разбилась о пол. Это было последнее, что он видел перед тем, как всё погасло.

Один осколок впился в ладонь. Он выругался шёпотом, вытащил стекло. Кровь пошла сразу — тёмная, густая. В сером свете она казалась почти чёрной. Артём зажал порез большим пальцем и замер. В голову пришла странная мысль: чёрная кровь — это плохо. Почему? Он не мог вспомнить. Просто откуда-то знал, что чёрная кровь — это неправильно.

Он отогнал мысль и огляделся.

Комната выглядела так, будто её встряхнули в огромной коробке. Кровать сдвинута на метр от стены, матрас съехал. Книги с полки рассыпаны веером по полу — мокрые, разбухшие, хотя воды нигде не было. Стол перевёрнут, ножки торчат вверх, как лапы мёртвого жука. Настольная лампа лежит в углу, плафон треснул. Всё покрыто слоем мелкой белой пыли — не то штукатурка, не то что-то другое.

Артём поднялся на ноги, держась за стену. Стена была холодной и немного вибрировала — или это у него руки дрожали. Он прижал ладонь плотнее. Вибрация была. Слабая, но отчётливая — как будто где-то глубоко в здании работал генератор. Или что-то другое.

Телефон валялся рядом. Артём поднял его, нажал кнопку. Экран не реагировал. Он нажал ещё раз, подержал. Ничего. Телефон был мёртв — не разряжен, а именно мёртв, как будто выгорел изнутри. Пластик был чуть тёплым. Артём сунул его в карман — на всякий случай. Вдруг заработает позже. Вдруг это просто временный сбой. Вдруг всё это временный сбой.

Он сделал шаг к двери, потом ещё один. Порезанная ладонь саднила, но кровь уже останавливалась. Он перешагнул через груду книг, обошёл перевёрнутый стол, взялся за ручку двери. Металл был холодным. Он повернул.

Ручка повернулась. Дверь открылась. Артём вышел в коридор.

3

В коридоре горел свет — не электрический, а серый, рассеянный, из дальнего окна в конце. Тот же странный свет без источника и без теней. Электричества не было. Лампы под потолком не горели, светодиодные полоски на стенах погасли.

Артём вышел и остановился. Воздух здесь был холоднее, чем в комнате, и пах иначе — не только пылью, но и чем-то сладковатым. Приторным. Этот запах он уже чувствовал — в столовой, когда еда стала безвкусной. Теперь он висел в коридоре, как невидимый туман.

Первая дверь по коридору была открыта. Он заглянул внутрь.

На полу лежала девушка. Молодая, лет девятнадцати, в пижамных штанах и футболке. Руки вывернуты назад под неестественным углом — плечевые суставы вышли из впадин. Ноги развёрнуты в разные стороны. Одна нога перекручена в колене так, что стопа смотрела назад.

Лицо было спокойным. Глаза открыты, рот приоткрыт. Как будто она просто лежала и смотрела в потолок. Но поза говорила о другом — её тело ломали, как пластиковую куклу. Кто-то или что-то взяло её и скрутило, не оставив ни одной целой кости.

Артём отвёл взгляд. Сердце билось ровно — он отметил это краем сознания. Должно было колотиться, но не колотилось. Организм работал в режиме, которому научился за два года: сначала оценка, потом действие. Эмоции — потом, если будет время. Если оно вообще будет.

Он пошёл дальше. Вторая дверь открыта. На кровати — парень. Позвоночник выгнут дугой, грудная клетка выпячена вверх, рёбра провалены внутрь, как будто по центру груди ударили чем-то тяжёлым. Артём закрыл дверь. Не стал заглядывать в третью. Он уже понял, что там то же самое.

4

Где-то в конце коридора всхлипнули.

Звук был тихий, сдавленный — как будто кто-то пытался плакать, но боялся, что его услышат. Артём медленно двинулся на звук. Шаги отдавались эхом в пустом коридоре — слишком громко, как будто он был единственным живым существом в этом здании.

У стены, сжавшись в комок, сидела девушка. Колени прижаты к груди, руки обхватили голову. Она тряслась мелкой дрожью. Длинные тёмные волосы закрывали лицо, как занавеска.

— Эй, — позвал Артём.

Она не ответила. Не пошевелилась.

Он подошёл ближе. Девушка была молодой, в джинсах и свитере. Босиком. Ступни были изранены — порезы, ссадины, грязь. Она явно ходила по битому стеклу. Лицо закрыто руками.

— Ты меня слышишь?

Она не реагировала. Только тряслась и дышала рваными вдохами — как будто воздуха не хватало. Артём присел рядом, попытался заглянуть в лицо. Глаза были открыты, но пустые. Не красные, как у той девушки на лекции, но такие же пустые. Она смотрела сквозь него.

— Эй, — повторил он тише. — Ты как?

Ничего. Она не видела его. Не слышала. Была где-то глубоко внутри себя — или где-то совсем в другом месте. Артём постоял над ней несколько секунд, чувствуя, как холод расползается от груди к конечностям. Что с ней делать? Нести? Тащить? Приводить в чувство? Он не знал. В армии его учили оказывать первую помощь при ранениях, но там были жгуты, бинты, morphine. Здесь — ничего. Только пустая девушка в пустом коридоре.

Он двинулся дальше. Через несколько метров — парень. Стоял посреди коридора, лицом к стене. Руки висели вдоль тела. Поза была неестественная — не расслабленная, а застывшая, как у манекена. Артём подошёл, заглянул в лицо. Глаза открыты, пустые, направлены в одну точку на серой краске. Зрачки не реагировали на свет. Парень был жив — грудная клетка поднималась и опускалась, — но внутри никого не было. Как будто кто-то вынул человека, а оболочку оставил стоять.

Артём вспомнил продавщицу в магазине. Вспомнил студентов в столовой. Вспомнил девушку на лекции. У всех были такие же глаза — пустые, без мысли, без присутствия. Тогда их было несколько. Теперь — весь мир?

Он обошёл парня и двинулся дальше. В конце коридора послышался шум — не всхлип, а что-то другое. Дверь распахнулась.

5

Из комнаты вылетела девушка — короткая стрижка, разорванная футболка, босиком, глаза дикие. Живые. Настоящие. Она едва не врезалась в Артёма, отшатнулась, вскинула руки, будто защищаясь.

— Что случилось?! — голос сорванный, громкий, на грани истерики. — Что это было? Куда все делись? Почему все мёртвые?!

Она говорила быстро, захлёбываясь словами. Глаза бегали по коридору, по дверям, по лицу Артёма. В этих глазах было всё сразу — ужас, непонимание, отчаянная надежда на то, что он знает ответ. Её трясло — не мелкой дрожью, а крупной, так что зубы постукивали. Руки то сжимались в кулаки, то хватались за края разорванной футболки, то прижимались к груди — как будто она пыталась удержать себя в собственном теле. Она была босиком, и ступни уже были в пыли и мелких порезах.

— Спокойно, — сказал Артём. Он сам слышал, как дрогнул его голос. — Я не знаю. Я тоже ничего не знаю.

— Ты не знаешь?! — она посмотрела на него с отчаянием. — Ты вообще кто?

— Артём. Я из триста пятой.

— Катя, — выдохнула она. — Катя. — Она повторила своё имя, как будто цеплялась за него, как за единственную понятную вещь в мире. — Ты видел, что там? — она показала на открытую дверь. — Везде... везде тела. Там девушка... у неё руки... я вышла, а там... — Голос сорвался. Она зажала рот ладонью.

— Видел, — сказал Артём тихо.

С другого конца коридора, из полумрака, появился ещё один. Парень лет двадцати, с тёмной чёлкой, в рваной ветровке. Левое плечо в крови — ткань пропиталась насквозь, кровь текла по рукаву, капала с пальцев на пол. Каждая капля разбивалась о бетон с тихим звуком — кап, кап, кап. Он шёл медленно, прижимая раненую руку здоровой, и было видно, что каждый шаг даётся ему с трудом. Лицо бледное, на лбу испарина. На виске — ссадина, запёкшаяся кровь. Он остановился в паре метров, посмотрел на Артёма, потом на Катю. Губы дрожали — он пытался что-то сказать, но не мог.

— Ты кто? — спросила Катя. Голос у неё всё ещё дрожал, но стал твёрже — она увидела того, кому хуже, чем ей.

— Егор, — выговорил он. Голос был глухой, срывающийся. Он сглотнул, зажмурился на секунду — как будто пытался собраться с мыслями. — Я... я не знаю, как вас... как вы... — Он мотнул головой, не в силах закончить. — Мне страшно. Мне очень страшно. Я там... у меня в комнате... там парень на кровати, он... — Голос осёкся. Егор задышал часто, поверхностно, как будто воздуха не хватало.

— Что с плечом? — спросила Катя. Она шагнула к нему, уже не просто спрашивая, а осматривая рану. Артём заметил, как изменилось её лицо — страх отступил на второй план, уступив место концентрации.

— Шкаф упал. Придавил, пока трясло. Я еле вылез. — Он посмотрел на неё, потом на Артёма. В глазах — страх, голый, незамутнённый. — Я думал, я там сдохну. Под шкафом. Один. — Голос дрожал сильнее с каждым словом.

Катя взяла его за здоровую руку. Твёрдо. Почти грубо. Этот жест был неожиданным — только что она сама тряслась от ужаса, а теперь держала чужую руку, как якорь.

— Надо обработать, — сказала она. — И перевязать. Так нельзя оставлять. У тебя кровь идёт. Надо найти бинт, или чистую тряпку, или хоть что-нибудь.

— Сейчас нечем, — сказал Егор.

— Найдём, — отрезала Катя.

Артём стоял и смотрел на них. Сердце колотилось — теперь он это чувствовал. Не ровно, как раньше, а быстро, тяжело, отдавая в виски. Ему тоже было страшно. Страшно от тел за дверями. Страшно от того, что он увидел в окне — вон там, в конце коридора, где серый свет лился сквозь разбитое стекло. Страшно, что мать не отвечает. Страшно, что отец не отвечает. Страшно, что мир, возможно, закончился, а он ещё жив — и не знает, что с этим делать. Но он держал это внутри — не потому что был смелым, а потому что если выпустит, то уже не соберёт. И они не соберут.

— Ты понимаешь, что это было? — спросил Егор, глядя на Артёма. — Вообще хоть что-нибудь?

Артём покачал головой. Он хотел сказать «нет», но слова застряли. Просто покачал головой, чувствуя, как холод растекается по спине. Тот самый холодок, который он чувствовал на лестнице, в лесопарке, возле пруда. Теперь он был везде.

6

Он пошёл к окну в конце коридора. Катя и Егор — за ним. Шаги у всех троих были неуверенные, как будто пол мог уйти из-под ног в любую секунду. И он действительно мог — Артём заметил свежую трещину, пересекавшую коридор от стены до стены.

Окно было большое, во всю стену, с видом на улицу. Сквозь серый свет пробивалось достаточно, чтобы разглядеть детали. Артём подошёл, упёрся ладонями в подоконник — холодный, присыпанный стеклянной крошкой, — и посмотрел вниз. И пожалел.

Улица была разорвана на куски. Прямо перед общагой — вздыбленный волнами асфальт, как будто земля под ним вскипела и застыла. Поваленные сосны лежали корнями вверх — огромные, выдранные из земли. Смятая машина стояла на боку, и из разбитого окна торчала рука. Белая, неподвижная, с растопыренными пальцами. Артём отвёл взгляд от руки.

Дальше — островок целости: ровная дорога, целые фонари, деревья стоят как вчера. Даже машины припаркованы ровно, как будто люди просто ушли на работу и не вернулись. Ещё дальше — снова разрушение: треснувшая пятиэтажка с выбитыми окнами, перевёрнутый грузовик, столб чёрного дыма.

Справа, у перекрёстка, — опять нетронутый кусок: светофор мигает жёлтым, припаркованные машины блестят стёклами. И самое жуткое — на одном из балконов висело бельё. Обычное бельё, которое кто-то повесил сушиться. Оно развевалось на ветру, которого Артём не чувствовал.

Разрушение шло пятнами, как будто по городу ударили гигантским молотом — где попал, там смял, а между ударами всё осталось нетронутым. Никакой логики. Никакой системы. Просто хаос, застывший в бетоне.

Катя встала рядом, вцепилась в подоконник. Пальцы побелели. Она смотрела на улицу и дышала часто-часто, как после бега.

— Господи, — выдохнула она. — Это... это как бомбили. Но не всё. — Голос сорвался на шёпот. — Почему не всё? Почему там целое, а здесь... — Она не договорила. Из глаз потекли слёзы — не рыдания, а просто молчаливые слёзы, которых она, кажется, даже не замечала.

Егор встал рядом. Здоровой рукой он опёрся о подоконник — ноги держали плохо. Плечо кровоточило, капли падали на пол: кап, кап, кап. Он смотрел на улицу и молчал. Потом издал звук — не то стон, не то всхлип.

— Мы в дерьме, — сказал он тихо. Голос дрожал. — Мы в полном дерьме. — Он перевёл взгляд на Артёма. — Что нам делать? Ты понимаешь, что нам делать?

Артём смотрел на улицу. Рука, которой он держался за подоконник, дрожала. Он заметил это, попытался сжать пальцы сильнее — не помогло. Страх сидел внутри, холодный и липкий, как ледяная вода. Ему хотелось отойти от окна, закрыть глаза, проснуться в своей кровати с кружкой горячего чая, услышать мамино «Сынок, ты как?».

Но он знал, что не проснётся.

— Я не знаю, — сказал он. Голос был хриплым. — Я правда не знаю.

Он хотел добавить что-то ещё — про мать, про отца, про то, что надо идти, — но слова не шли. Он просто стоял и смотрел на разрушенный город, чувствуя, как страх сжимает горло. Где-то далеко, за полосой дыма, что-то двигалось — большое, тёмное, — но он не мог разглядеть.

7

Артём отошёл от окна. Ноги слушались плохо — как будто он провёл на ногах целый день, а не только что встал. Он повернулся к Кате и Егору.

Катя вытирала слёзы тыльной стороной ладони. Пальцы всё ещё дрожали, но взгляд стал более осмысленным. Егор стоял, зажимая плечо, и смотрел на Артёма — в его глазах был страх, но не паника. Страх человека, который боится до дрожи, но готов идти, если кто-то скажет куда.

Их было трое. Трое насмерть перепуганных людей в коридоре, полном мёртвых. Девушка в разорванной футболке, которая плакала, но не отводила взгляда. Парень с кровавым плечом, который боялся, но ждал команды. И он сам — Артём, которому тоже было страшно до тошноты, но который понимал: если он сейчас сломается, они не выйдут отсюда. Никто не выйдет.

Он посмотрел на них — двух незнакомцев, с которыми его свела катастрофа. Они не были его друзьями. Они не были его взводом. Они были просто людьми — такими же потерянными, как он сам. Но теперь они смотрели на него и ждали.

— Надо выбираться, — сказал он. Голос всё ещё дрожал, но слова были твёрдыми. — Сначала найти бинт. Потом выход. Потом решим, куда дальше.

Катя кивнула. Егор выдохнул и тоже кивнул. Никто не сказал «да». Им было слишком страшно, чтобы говорить. Но они двинулись — все трое, обратно по коридору, мимо закрытых дверей, мимо тех, кто стоял у стен и смотрел в пустоту. В поисках аптечки. В поисках выхода. В поисках хоть какого-то шанса.

Глава 4

Глава 4. Аптечка

1

Катя стояла у окна и смотрела на улицу, пока парни о чём-то переговаривались вполголоса. Город за стеклом всё так же лежал кусками — целые кварталы вперемешку с руинами. Где-то далеко поднимался дым, и ей казалось, что пахнет гарью. Может, и правда пахло — окно было выбито, и холодный воздух с улицы смешивался с пыльным воздухом коридора.

Она смотрела на этот пейзаж и пыталась осознать: то, что она видит, — реально. Не фильм. Не сон. Там, за окном, — её город, в котором она выросла, училась, ходила в кино и ела мороженое в парке. Теперь он выглядел как картинка из учебника истории — «последствия бомбардировки». Только бомбардировки не было. Было что-то другое.

Она обернулась. Егор сидел на корточках у стены, зажимая плечо. Кровь уже не текла — запеклась тёмной коркой на рукаве ветровки, — но лицо у него было серое, а губы побелели. Под глазами залегли глубокие тени. Он дышал часто и поверхностно — так дышат, когда боль не отпускает, а только притворяется, что ушла.

Артём стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу. Катя видела, что он хочет что-то делать, но не знает что. Его руки то сжимались в кулаки, то разжимались. На скуле проступил жёлтый синяк — она не заметила его раньше, — и порезанная ладонь, кое-как прижатая пальцами, всё ещё кровоточила.

— Так, — сказала Катя. Голос прозвучал увереннее, чем она сама ожидала. — Перед тем как куда-то идти, надо раны обработать.

Егор поднял голову. Движение далось ему с трудом.

— Нечем, — сказал он. Голос был глухой, усталый. Без надежды.

— Есть чем, — Катя посмотрела на Артёма. — На втором этаже комната медсестры. Я видела табличку, когда заезжала. Медпункт. Там должно быть всё, что нужно.

Она снова повернулась к Егору, вгляделась в его плечо. Ткань ветровки пропиталась кровью насквозь. Под ней явно было что-то серьёзное — не просто царапина, а глубокая рана, возможно, с осколками.

— Пошли в мою комнату, — сказала она. — Сейчас надо хотя бы рану зажать. Чистой тканью, чем угодно. А ты, — она посмотрела на Артёма, — иди наверх. Бери всё, что найдёшь. Бинты, жгут, пластыри, зелёнку, перекись — всё подряд. Понял?

Артём кивнул. Катя видела, что ему страшно — дрожь в пальцах, которую он пытался скрыть, сжав кулаки. Но он не спорил. Это было в нём — умение принимать приказы, даже когда командир сам трясётся от страха.

— Понял, — сказал он. — Я быстро.

— Иди. Мы будем в триста восьмой.

Катя протянула руку Егору. Он ухватился здоровой, подтянулся, встал. Покачнулся — она напряглась, готовая подхватить, — но он устоял.

— Пошли, — сказала она.

Они двинулись по коридору. Катя поддерживала Егора под локоть, чувствуя, как он напрягается от боли при каждом шаге. Его мышцы были каменными — он не жаловался, но тело кричало за него. Сзади послышались шаги Артёма — тяжёлые, неровные. Он шёл к лестнице. Катя на секунду обернулась, увидела его спину — сутулую, усталую, — и ей стало не по себе. Если с ним что-то случится там, наверху, они останутся вдвоём. И тогда Егор, возможно, не выживет. И она тоже.

2

Артём двигался как в тумане. Голова всё ещё кружилась после удара о пол — или чем там его вырубило, — а ноги слушались через раз. Он переставлял их, как чужие, и каждый шаг отдавался глухим эхом в бетонной коробке лестничной клетки.

Лестница была полуразрушена. Часть ступеней обвалилась, и в пролёте зияла дыра, через которую можно было увидеть следующий этаж — или то, что от него осталось. Перила вырваны с мясом, арматура торчит ржавыми зубьями. Где-то капала вода — мерный звук, от которого сводило скулы. Кап. Кап. Кап. Артём шёл, прижимаясь к стене, и старался не смотреть вниз.

На втором этаже было тихо. Та же картина, что и на третьем: открытые двери, тела, мусор. Но здесь было темнее — окно в конце коридора было завалено обломками, и серый свет едва пробивался. Он отвёл взгляд от первой же комнаты — там что-то лежало, неестественно выгнутое, — и сосредоточился на табличках. «Комната 204», «Комната 206», «Медпункт» — блямба эмалированной таблички, потускневшая, но читаемая.

Дверь была приоткрыта. Он толкнул её.

Внутри — маленький кабинет. Кушетка у стены, застеклённый шкаф с инструментами, стол, заваленный бумагами. Всё перевёрнуто, но не разгромлено — просто сдвинуто толчком. С потолка свисал оборванный плафон, и при каждом шаге под ногами хрустело стекло. Артём начал искать.

В шкафу нашлась аптечка. Небольшая, на молнии, с красным крестом на боку — такие обычно висят в офисах и школах. Он расстегнул: бинты, вата, йод в тёмном пузырьке, ножницы с закруглёнными концами, пара упаковок пластыря, что-то в бумажном пакете — кажется, стерильные салфетки. Не густо, но лучше, чем ничего. Он застегнул аптечку, сунул под мышку.

И тут заметил рюкзак.

В коридоре, в паре метров от медпункта, лежало тело парня — молодой, в толстовке, лицом вниз. На спине — рюкзак. Старый, чёрный, с потёртыми лямками. Лямки были застёгнуты на груди.

Артём замер. Секунду он просто стоял и смотрел. Мозг отказывался обрабатывать то, что он видел. Мёртвый парень. Рюкзак. Ему нужен рюкзак — чтобы нести аптечку, воду, еду. Но для этого надо снять рюкзак с трупа.

Он заставил себя подойти. Ноги не слушались — каждое движение давалось через силу, как будто он шёл по грудь в воде. Перевернул тело. Оно перекатилось тяжело, как мешок с песком. Лицо парня было серым, глаза открыты — смотрели в потолок, ничего не видя. Артём отвёл взгляд — не мог смотреть в эти глаза, — рванул застёжку на груди, стащил рюкзак. Руки дрожали. Он встал и быстро пошёл обратно к лестнице, не оборачиваясь.

Уже на лестнице он переложил аптечку в рюкзак и закинул его на плечо. Ткань была тёплой — тело парня ещё не успело остыть. Артёма передёрнуло.

Путь назад был тихим. Слишком тихим. Он шёл по коридору, и ему казалось, что кто-то смотрит в спину. Не слышит — именно смотрит. Тяжёлый, липкий взгляд между лопаток. Такой же, какой он чувствовал на лестнице. Артём ускорил шаг.

На лестнице стало хуже. Холодок пополз по позвоночнику — не сквозняк, а что-то другое, внутреннее, как будто тело само предупреждало об опасности, которую мозг ещё не осознал. Он не оборачивался. Он знал: если обернётся и никого не увидит — станет только страшнее. А если увидит — то вообще конец.

Он прошёл пролёт, ещё один. Ступени крошились под ногами — бетонная крошка осыпалась в темноту. В дыре между этажами что-то мелькнуло — тень, быстрая, угловатая, — но он не стал вглядываться. Просто шёл, считая шаги, уговаривая себя, что это ветер. Ветра не было уже второй день.

К тому моменту, когда он добрался до третьего этажа, спина взмокла. Рубашка прилипла к телу. Он остановился у дверного проёма, перевёл дыхание и только тогда позволил себе обернуться.

Никого.

Артём выдохнул — длинно, с присвистом, — и пошёл к комнате Кати. Сердце колотилось где-то в горле.

3

Когда Артём вошёл в триста восьмую, Катя уже работала.

Егор сидел на краю кровати без футболки. Ветровка валялась на полу бесформенной кучей. Катя стояла над ним, склонившись к плечу. В руке у неё был пинцет для ресниц — крохотный, нелепый, из косметички, которую она, видимо, нашла в своей комнате. Она вытаскивала осколки.

Руки у неё тряслись — мелко, противно, так что пинцет прыгал в пальцах. Каждый раз, когда она прицеливалась, пинцет соскальзывал, и ей приходилось начинать заново. Она закусывала губу, прицеливалась, выдыхала и лезла в рану. Получалось не с первого раза. Иногда она задевала края, и Егор вздрагивал всем телом.

— Блядь, — шипел он сквозь зубы. — Сука... Твою мать, Кать, аккуратней...

— Я стараюсь, — отвечала она. Голос дрожал, но она не останавливалась. — Потерпи. Ещё немного.

— Да ты... — он осёкся, когда пинцет снова вошёл в рану. — Ай, блядь!

— Готово. Этот был последний.

На пол упал мелкий осколок — не стекло, а что-то другое, похожее на кусок кости или пластмассы. Катя выдохнула и вытерла лоб тыльной стороной ладони, размазав по лицу кровь Егора и собственную пыль.

Артём стоял в дверях, не решаясь прервать. Катя подняла глаза, увидела рюкзак.

— Дай сюда.

Он протянул аптечку. Она расстегнула молнию, быстро перебрала содержимое, выбрала пинцет побольше — медицинский, из нержавейки.

— Так лучше, — сказала она. — Тот был из косметички.

Она налила перекись прямо в рану — жидкость зашипела, вспенилась, и Егор зашипел вместе с ней. Из его горла вырвался целый поток неразборчивых матов — тихих, но яростных. Катя не обращала внимания. Прижала стерильную салфетку, промокнула. Потом взяла бинт. Пальцы всё ещё тряслись, и бинт лёг неровно — один виток туже, другой слабее, — но в итоге повязка держалась плотно. Когда она закончила, плечо выглядело перевязанным кое-как — но перевязанным.

— Теперь ты, — сказала она Артёму.

— У меня ничего серьёзного.

— Руку покажи.

Артём протянул порезанную ладонь. Катя осмотрела её, прищурилась. Порез был неглубокий, но длинный — от основания большого пальца до запястья. Кровь уже запеклась, но края раны разошлись.

— Надо было сразу зажать, — сказала она. — Теперь дольше заживать будет.

Она промыла порез перекисью, замотала бинтом — так же трясущимися руками, так же неровно. Артём смотрел на неё и видел: губы сжаты в тонкую линию, глаза красные, но сухие. Она справлялась. Справлялась через силу, через страх, через дрожь в пальцах — но справлялась.

Когда она закончила, в комнате повисла тишина. Егор сидел на кровати, осторожно двигая забинтованным плечом, и тихо матерился себе под нос — уже без злобы, просто выдыхал остатки боли. Артём стоял у стены, прижимая к груди перевязанную ладонь. Катя сидела на корточках между ними обоими, вертя в пальцах пинцет. Руки всё ещё дрожали. Она устала. Они все устали. Но работа была сделана.

— Что будем делать дальше? — спросила она.

Вопрос повис в воздухе, как пыль, которую никто не хотел вдыхать. За окном медленно темнело — серый свет становился грязно-сизым, тени в комнате удлинялись. Где-то в глубине здания что-то скрипнуло. Все трое замерли, прислушались. Тишина.

Ответа пока не было.

Глава 5

Глава 5. Припасы

1

Они стояли в комнате Кати и молчали. Вопрос завис в воздухе, как пыль, которую никто не хотел вдыхать. За окном медленно темнело — серый свет становился грязно-сизым, тени в комнате удлинялись, заползали в углы, как живые. Катя смотрела на свои босые ступни, перепачканные пылью и засохшей кровью из мелких порезов, и думала, что никогда в жизни не чувствовала себя такой уязвимой.

Егор нарушил тишину первым. Его голос прозвучал неожиданно громко в мёртвой тишине здания — так громко, что Катя вздрогнула:

— Надо идти в полицию.

Артём повернул голову. Движение было медленным, усталым — как будто даже поворот шеи требовал усилий.

— Ты видел, что с городом?

— Видел. — Егор говорил, глядя в пол, словно слова, сказанные в бетон, имели больше веса. — Но полиция — это оружие, связь, координация. Они должны были сохраниться. У них есть убежища, тревожные протоколы...

— Ты видел тела, Егор? — перебил Артём. Голос был тихий, но твёрдый, как замёрзшая земля. — Ты смотрел на них внимательно? Их не землетрясением убило. Их вывернуло. Всех. Как ты думаешь, почему мы живы, а они нет?

Егор замолчал. Катя переводила взгляд с одного на другого. Она чувствовала себя зрителем на теннисном матче — только мячом здесь были не слова, а жизни. Где-то в глубине здания что-то скрипнуло — не половица, а что-то тяжелее, как будто перекрытие просело на сантиметр под невидимым весом. Все трое замерли, прислушались. Тишина. Но тишина была неправильной — не пустой, а наполненной, как будто кто-то затаил дыхание за стеной.

— Я не знаю, есть ли ещё полиция, — продолжил Артём, и голос его прозвучал тише, чем раньше. — Может, есть. А может, там тоже одни тела. Но мы даже до улицы пока не дошли. Мы босиком. — Он показал на ступни Кати. — Мы полуголые. У нас нет воды. Нет еды. С этим плечом, — он кивнул на Егора, — ты много навоюешь?

Егор молчал. Его желваки ходили под кожей — туда-сюда, туда-сюда. Катя видела, что он хочет возразить, но не может найти слов. Потому что Артём был прав. Это раздражало до скрежета в зубах. Но это было правдой.

— И что ты предлагаешь? — спросил Егор наконец. Голос звучал глухо, но без агрессии. Просто устало.

— Сначала найти вещи. Обувь. Одежду. Воду. Еду. Хотя бы на первое время. А потом уже решать, куда идти.

Катя ещё раз посмотрела на свои ступни. Порезы саднили при каждом шаге. Она уже забыла, каково это — ходить в обуви, не чувствуя боли. Посмотрела на Егора — на его серое лицо, на неровный бинт, под которым уже проступало розовое пятно, и она знала, что к утру рана может загноиться. Посмотрела на Артёма — на его перевязанную ладонь и рюкзак, который он по-прежнему прижимал к груди, как спасательный круг.

— Артём прав, — сказала она. Слова дались тяжело, как будто она признавала поражение. — Сначала припасы. Потом план.

Егор выдохнул — длинно, со свистом, как спускающийся воздушный шар. Он посмотрел на Катю, потом на Артёма. Что-то в его лице изменилось — упрямство уступило место смирению.

— Ладно, — сказал он. — Где ищем?

— По этажам, — ответил Артём. — Тут четыре этажа и цоколь. Коменда на первом, там может быть кладовка с вещами студентов — чемоданы, сумки, то, что оставляют на хранение. В цоколе — столовая, подсобки. В комнатах у всех что-то есть. Из того, что нам нужно... — он загнул палец, — обувь для Кати. Одежда для всех — что-то тёплое, ночи холодные. Вода. Еда — консервы, крупы, что угодно. Фонарики, свечи, спички. Может, оружие — не пистолет, так хоть труба или арматура. И ещё...

— Что? — спросила Катя.

— Спальники. Одеяла. Ночевать на голом полу мы не сможем. А ночь, — он посмотрел в окно, где серый свет уже почти угас, — будет холодной. Очень холодной.

Катя поймала себя на мысли, что этот парень — с перевязанной ладонью, с шишкой на затылке, только что стащивший рюкзак с трупа и получивший молотком по голове, — думает о том, как они будут выживать не ближайший час, а ближайшую ночь. Она не знала, восхищаться этим или плакать. Наверное, и то и другое.

— Тогда пошли, — сказала она.

2

Они разделились.

Договорились быстро и без споров — впервые за всё время. По одному не ходить. Катя и Егор — на этаж, Артём — на этаж. Обыскивать комнаты. Живых не искать — если кто и выжил, они бы уже услышали. Задача простая: брать всё полезное, что попадётся под руку. Складывать в коридоре у лестницы. Через час встретиться там же.

— Если услышите что-то — кричите, — сказал Артём. — Не геройствуйте.

Катя кивнула. Егор молча сжал кухонный нож в здоровой руке.

Катя шла по коридору и чувствовала, как холодный пол обжигает ступни. Каждый шаг отдавался болью — порезы ещё не затянулись, и бетон был как наждачная бумага. Надо было найти обувь в первую очередь. Она заглядывала в открытые двери, стараясь не смотреть на тела. Получалось плохо.

В первой же комнате — девушка на кровати. Руки сложены на груди, глаза закрыты — почти мирно, если бы не угол, под которым была вывернута шея. Шея была повёрнута так, что подбородок касался лопатки. Катя замерла в дверях. Её замутило — к горлу подкатил комок, пришлось сглотнуть и зажать рот ладонью.

— Не смотри, — сказал Егор сзади. Его голос был глухим, но в нём не было холода — только усталость. — Просто ищи вещи. Я тоже стараюсь не смотреть.

Она кивнула, отвела взгляд и вошла. Открыла шкаф. Джинсы, свитер, кроссовки — маленькие, не её размер. Тридцать седьмой, а у неё тридцать девятый. Она всё равно взяла кроссовки — лучше маленькие, чем никаких. Потом заметила бутылку воды на тумбочке — наполовину полную. Взяла и её. Вода была тёплой, но чистой.

В следующей комнате нашёлся рюкзак — розовый, девчачий, с брелком-единорогом, у которого откололся рог. Катя вытряхнула из него тетради — «История педагогики», конспекты аккуратным девичьим почерком с сердечками над «i», — и сунула внутрь влажные салфетки, пачку жвачки, зарядку от телефона. Зарядка была бесполезной — электричества нет, — но она всё равно оставила. Не могла заставить себя выбросить вещь, которая ещё вчера была нужной. Туда же полетела найденная вода.

Когда она разворачивала одеяло — пыльное, колючее, но целое, пахнущее лавандовым кондиционером для белья, — ей показалось, что в коридоре кто-то прошёл. Не услышала — почувствовала. Движение воздуха. Лёгкое колебание пыли в луче серого света. Она застыла. Пальцы, сжимавшие одеяло, побелели. Егор, стоявший у двери, тоже повернул голову.

Тишина. Никого.

— Показалось, — сказала Катя одними губами.

Но руки у неё затряслись сильнее.

Егор работал молча. Он обыскивал комнаты методично, не глядя на мёртвых — выработал за эти часы привычку смотреть только на вещи, не на лица. Лица были хуже всего. В одной из комнат ему повезло: на спинке стула висела ветровка, чистая и целая, тёмно-синяя, почти новая. Он стянул свою рваную, окровавленную, и надел новую. Двигать плечом было больно — пришлось помогать себе здоровой рукой и закусывать губу до крови, — но терпимо. В той же комнате он нашёл пару банок консервов — килька в томате, — сваленных в углу вместе с открытой пачкой чая и мятой пачкой сигарет. Сигареты он сунул в карман — Артёму пригодятся.

Когда он наклонялся за консервами, то услышал звук. Не скрип — шорох. Мягкий, но отчётливый. Как будто кто-то провёл ладонью по стене в соседней комнате. Медленно. Нарочито.

Он выпрямился. Сердце забилось быстрее. Сжал банку в здоровой руке — хоть какое-то оружие. Прислушался. Шорох не повторился. Тишина сомкнулась, как вода над утопленником.

Егор вышел в коридор. Пусто. Только пыль висела в воздухе и где-то далеко, в конце коридора, скрипнула половица — или ему показалось.

— Ты слышал? — спросила Катя. Она стояла в дверях соседней комнаты, бледная, сжимая в руках рюкзак так, будто он мог её защитить.

— Да.

— Что это?

— Не знаю. — Егор облизал пересохшие губы. — Но давай быстрее.

Они ускорились. К концу часа у лестницы выросла куча: два рюкзака, одежда, обувь — наконец-то кроссовки для Кати, почти её размера, — вода, консервы, несколько одеял, подушка, кухонный нож из чьей-то тумбочки, налобный фонарик — почти разряженный, но ещё работающий. Егор нашёл даже пауэрбанк — маленький, на две тысячи миллиампер, — но проверить, работает ли, было не на чем.

3

Артём обыскивал четвёртый этаж.

Здесь было хуже всего. Разрушения сильнее — в одной из комнат обвалился потолок, и пришлось перелезать через груду бетона и арматуры, чувствуя, как острые края царапают ладони. Тел было меньше — может, на верхних этажах жило меньше студентов. А может, те, кто здесь был, ушли вниз до того, как всё случилось. Или после.

Чувство чужого взгляда не отпускало с самой лестницы. Артём шёл по коридору, и холодок между лопаток был уже привычным, почти родным — как старый шрам, который ноет к перемене погоды. Но теперь к нему добавилось что-то другое. Не просто взгляд — присутствие. Как будто кто-то стоял за следующей дверью и ждал. Не нападал. Просто ждал.

Он проверял каждую комнату с молотком наготове. Перед тем как войти, стучал по дверному косяку — не для того, чтобы предупредить, а чтобы спугнуть. Если там кто-то был, пусть дёрнется. Пусть выдаст себя.

Никто не дёргался.

В первой же комнате он нашёл кроссовки. Мужские, сорок третьего размера — почти как его. Почти новые. Кто-то купил их перед самым учебным годом и не успел разносить. Артём сел на кровать, стянул свои старые, мокрые от пота, и переобулся. Сразу стало легче — как будто вместе с обувью он сбросил часть усталости. Рядом на спинке стула висела флисовая кофта — тёплая, серая, с капюшоном. Он натянул её поверх толстовки.

Во второй комнате — вода. Три бутылки, запечатанные, с этикетками «Родниковая». Он убрал их в рюкзак. В третьей — термос, почти полный. Открутил крышку, понюхал. Чай. Ещё тёплый — кто-то заварил его перед самой катастрофой и не успел выпить. Артём завинтил крышку обратно и убрал термос в рюкзак. К горлу подкатила горечь — он представил этого человека. Может, студента, который готовился к парам. Может, такого же, как он сам.

Трупы он старался не замечать, но они были везде. В каждой второй комнате. В коридоре. Один лежал прямо поперёк прохода, и Артёму пришлось через него перешагнуть. Он переступил, стараясь не смотреть вниз, но всё равно заметил край: рука, вывернутая назад, пальцы скрючены, как когти. К горлу подкатила тошнота — та самая, знакомая, которую он учился подавлять. Он сглотнул и пошёл дальше.

В конце коридора он замер. Ему показалось, что в одной из комнат что-то шевельнулось. Не тело — тела не шевелятся. Что-то живое. Что-то, что двигалось медленно, осторожно, как хищник в засаде. Он стоял, сжимая молоток, и всматривался в темноту. Тихо. Слишком тихо.

— Эй! — крикнул он. Голос отразился от стен и затих.

Ничего.

Он выждал ещё полминуты и пошёл дальше, но уже быстрее. Сердце колотилось где-то в горле.

В конце коридора нашлась подсобка. Маленькая, без окна, забитая вёдрами, швабрами и стремянкой. В углу — ящик с инструментами. Артём порылся: молоток у него уже был, но он нашёл разводной ключ — тяжёлый, с длинной рукояткой, которым можно было и гайки крутить, и головы пробивать. Взял. Потом заметил моток верёвки — прочной, синтетической. Тоже взял. Верёвка всегда пригодится.

Когда он спустился к лестнице, Катя и Егор уже сидели на корточках у кучи собранных вещей. Вид у обоих был взвинченный — Катя грызла губу, Егор барабанил пальцами по колену.

— Что? — спросил Артём.

— Звуки, — сказала Катя. — В коридоре. Как будто ходит кто-то.

— Крыса, — сказал Егор, но без уверенности.

— Ветра нет уже два дня, — напомнил Артём. — И крысы не скребутся ритмично.