Читать книгу: «Разлом», страница 4

Трупы он старался не замечать, но они были везде. В каждой второй комнате. В коридоре. Один лежал прямо поперёк прохода, и Артёму пришлось через него перешагнуть. Он переступил, стараясь не смотреть вниз, но всё равно заметил край: рука, вывернутая назад, пальцы скрючены, как когти. К горлу подкатила тошнота — та самая, знакомая, которую он учился подавлять. Он сглотнул и пошёл дальше.

В конце коридора он замер. Ему показалось, что в одной из комнат что-то шевельнулось. Не тело — тела не шевелятся. Что-то живое. Что-то, что двигалось медленно, осторожно, как хищник в засаде. Он стоял, сжимая молоток, и всматривался в темноту. Тихо. Слишком тихо.

— Эй! — крикнул он. Голос отразился от стен и затих.

Ничего.

Он выждал ещё полминуты и пошёл дальше, но уже быстрее. Сердце колотилось где-то в горле.

В конце коридора нашлась подсобка. Маленькая, без окна, забитая вёдрами, швабрами и стремянкой. В углу — ящик с инструментами. Артём порылся: молоток у него уже был, но он нашёл разводной ключ — тяжёлый, с длинной рукояткой, которым можно было и гайки крутить, и головы пробивать. Взял. Потом заметил моток верёвки — прочной, синтетической. Тоже взял. Верёвка всегда пригодится.

Когда он спустился к лестнице, Катя и Егор уже сидели на корточках у кучи собранных вещей. Вид у обоих был взвинченный — Катя грызла губу, Егор барабанил пальцами по колену.

— Что? — спросил Артём.

— Звуки, — сказала Катя. — В коридоре. Как будто ходит кто-то.

— Крыса, — сказал Егор, но без уверенности.

— Ветра нет уже два дня, — напомнил Артём. — И крысы не скребутся ритмично.

Они замолчали. Где-то внизу, в пролёте лестницы, что-то осыпалось — мелкая бетонная крошка. Все трое посмотрели в темноту, но луч фонарика выхватил только пыль и битый кафель.

— Давайте заканчивать, — сказал Артём. — Цоколь — и обратно.

4

В цоколь спускались вместе.

Темнота здесь была гуще — не просто отсутствие света, а почти физическая субстанция, которая давила на глаза и мешала дышать. Фонарик Егора — тот самый, почти разряженный, — выхватывал из мрака куски стен и битый кафель. Пахло сыростью, тухлятиной и чем-то сладковатым — как в столовой, когда еда стала безвкусной. Где-то капала вода: кап, кап, кап. Мерный звук, от которого сводило скулы.

Они двигались гуськом: Артём впереди с молотком, Катя в середине, Егор замыкал с ножом, несмотря на больное плечо. Каждый шаг отдавался эхом в пустом подвале. Бетонные стены были покрыты какими-то разводами — не то плесень, не то что-то другое, более тёмное.

— Столовая там, — сказал Артём, показывая лучом фонарика влево. — Подсобки справа.

Они двинулись к подсобкам. Первая дверь была заперта, но Егор налёг здоровым плечом — раз, другой, — и замок поддался с противным скрежетом. Внутри — стеллажи с крупами. Мешки гречки, риса, пшена. Сахар в рваном пакете — просыпался на пол белыми кристаллами. Соль в картонной коробке. Несколько банок тушёнки — настоящая, говяжья, с жёлтой этикеткой. Бутыль подсолнечного масла — литра на три, тяжёлая, как гиря.

— Вот это да, — выдохнул Егор. В его голосе впервые за день послышалось что-то кроме усталости и страха.

— Берём всё, что унесём, — сказала Катя, уже раскрывая рюкзак.

Они набили рюкзаки доверху. Артём взял мешок гречки под мышку — килограммов пять, не меньше. Катя — сахар и консервы. Егор, превозмогая боль в плече, тащил масло и рис. Со стороны они выглядели как мародёры — но мародёрам было бы стыдно, а им было всё равно.

Во второй подсобке нашлись полотенца, постельное бельё и — неожиданно — пара рабочих комбинезонов, забытых кем-то из персонала. Грубая синяя ткань, застиранная, но целая. С карманами на молнии. Катя взяла один, приложила к себе — великоват, но это даже лучше.

— Переоденусь, — сказала она. — Футболка уже ни на что не годится.

И в этот момент что-то грохнуло в столовой.

Громко. Очень громко. Как будто упала кастрюля размером с человека. Или стол. Или что-то более тяжёлое. Все трое замерли одновременно, не сговариваясь — инстинкт, выработанный за последние часы.

— Это не крыса, — прошептала Катя.

Егор схватил нож. Артём — молоток. Они стояли в темноте подсобки, слушая тишину, которая наступила после грохота. Тишина была хуже звука — в ней было ожидание. Никто не шёл. Никто не дышал. Но ощущение чужого присутствия было таким густым, что Артём физически чувствовал его — как давление в ушах, как вибрацию в груди. Кто-то был там, в столовой. Кто-то большой. Кто-то, кто уронил кастрюлю — или что там грохнуло — и теперь стоял неподвижно, слушая их так же, как они слушали его.

— Уходим, — сказал Артём одними губами. — Быстро. Без шума.

Они выскользнули из подсобки и пошли к лестнице, стараясь не греметь добычей. Мешок гречки шуршал, консервные банки позвякивали в рюкзаке — каждый звук казался оглушительным. Сзади, из темноты столовой, не доносилось ни звука. Но это молчание было хуже любого шума. Оно означало, что тот, кто там был, тоже слушал.

5

К тому времени, как они вернулись в комнату Кати, за окном было уже совсем темно. Серый свет сменился чернотой — густой, непроглядной, как будто кто-то выключил само небо. И только далёкое зарево где-то за лесом напоминало, что мир за стенами всё ещё существует. Может, горел тот самый дым, который они видели днём. Может, что-то другое.

Они разложили припасы на полу. Четыре бутылки воды. Термос с чаем — уже остывшим, но всё ещё чаем. Десяток банок консервов: килька в томате, тушёнка, какие-то овощные смеси. Гречка, рис, сахар, соль. Масло. Хлеб — полбуханки, завёрнутой в пакет, которую Катя нашла в чьём-то шкафу. Одежда: кроссовки, кофты, джинсы, рабочий комбинезон. Два рюкзака. Одеяла. Молоток. Разводной ключ. Кухонный нож. Фонарик. Свечка — Артём нашёл её в столе у кого-то из студентов, толстая, с тремя фитилями, почти новая. Верёвка. И даже пачка сигарет, которую Егор молча протянул Артёму.

— Неплохо, — сказала Катя. Она уже переоделась в комбинезон, и хотя он был ей великоват — рукава пришлось закатать, а штанины подвернуть, — выглядела она уже не как жертва, а как человек, готовый к чему-то. Может, даже к бою.

— Жить можно, — согласился Егор. Он сидел на кровати, привалившись спиной к стене. Лицо всё ещё серое, но в глазах появилось что-то кроме боли. Что-то похожее на упрямство.

Никто не говорил о том, что слышал в цоколе. Но все думали об этом.

Артём сидел на полу, скрестив ноги, и смотрел на их запасы. Вода. Еда. Одежда. Инструменты. Они сделали первый шаг — самый простой: просто собрали то, что нужно для жизни. Дальше будет сложнее. Дальше — выход наружу, город, поиски родителей. И те, кто шуршит за стенами и роняет кастрюли в тёмных столовых.

— Завтра, — сказал он, — надо понять, что с улицей. Можно ли вообще выйти. И если да — куда идти.

— Завтра, — повторила Катя.

Она зажгла свечу. Огонёк задрожал — маленький, живой, — выхватил из темноты их лица: усталые, бледные, но живые. За окном завыл ветер — впервые за два дня. Значит, что-то ещё работало в этом мире. Хотя бы ветер. Он завывал в пустых окнах верхних этажей, как голодный зверь.

А потом ветер стих, и в наступившей тишине они услышали это снова. Не грохот — что-то мягче. Шаги. Много шагов. Лёгкие, но отчётливые. Где-то этажом ниже. Они шли не в их сторону — кажется, к лестнице. Или от лестницы. Трудно было сказать.

Катя посмотрела на Артёма. Артём посмотрел на Егора. Егор сжал нож. Его костяшки побелели.

Никто не произнёс ни слова. Свеча горела, и тени от трёх фигур дрожали на стене — огромные, искажённые, как будто принадлежавшие не людям, а чему-то другому. Шаги стихли.

Но никто из них в эту ночь не спал спокойно.

Глава 6

Глава 6. Вечер

1. Егор

Егор сидел на кровати, привалившись спиной к стене, и смотрел, как Катя делает бутерброды. Движения у неё были экономные, точные — отрезать ломоть хлеба, размазать по нему тушёнку из вскрытой банки, положить сверху второй кусок. Она работала молча, и только нож ритмично стучал по импровизированной разделочной доске — ею служила перевёрнутая книжка в твёрдой обложке. «Основы квантовой механики» — прочитал Егор на корешке и чуть не усмехнулся. Квантовая механика теперь служила подставкой для бутербродов. Мир перевернулся — в самом буквальном смысле.

За окном умирал серый свет. Сумерки вползали в комнату медленно, как вода в протекающую лодку. Сначала тени удлинились, потом стали размытыми, а потом и вовсе растворились в густой синеве. Егор смотрел на это и чувствовал, как внутри нарастает глухое беспокойство. Ночь приближалась — вторая ночь после катастрофы. Первую они кое-как пережили: тогда они ещё не знали, что «пустые» просыпаются. Теперь знали.

Плечо болело. Не остро, как когда вытаскивали осколки, а тупо, на фоне, как далёкий гул. Терпимо. Неудобно — руку выше груди не поднимешь, резко не повернёшься, — но терпимо. Егор поправил край бинта, который начал сползать, и поморщился. Под повязкой что-то зудело — может, заживало, а может, наоборот, начиналось воспаление. Он старался не думать об этом. Не сейчас.

Он перевёл взгляд на Катю. С ней было проще. Она хоть и тряслась вся, когда перевязывала его, но делала дело. Не ныла. Не впадала в истерику. Сказала «надо» — и сделала. За это Егор её уважал. Хотя где-то глубоко, под слоем благодарности, шевелился червячок сомнения: откуда у неё эта хватка? Почему она так спокойна? Почему не сидит в углу, как та девушка в коридоре, которую они оставили — ту, что тряслась и смотрела в пустоту? Почему Катя выжила, когда остальные либо мертвы, либо стали «пустыми»?

А вот Артём...

Егор перевёл взгляд на парня, который сидел у стены напротив, скрестив ноги, и методично перебирал содержимое рюкзака. Что-то доставал, что-то убирал обратно. Лицо спокойное, даже слишком. Как у человека, который уже всё для себя решил. Или как у человека, который научился ничего не показывать.

И что Егор о нём знал? Пришёл из триста пятой. После армии. Всё. Больше ничего. Откуда? Кем был до армии? Почему сразу взял командование на себя — так, будто делал это сотни раз? Ладно, в той ситуации это было кстати — кто-то должен был сказать «надо выбираться», — но теперь, когда они расселись по углам и первая волна страха схлынула, Егор начал думать. Думать было опасно — мысли крутились и возвращались к одному и тому же.

Он видел его раньше. Точно видел. Пару раз — в коридоре, кажется, или в столовой. Но не мог вспомнить точно. Может, и не видел. Может, просто показалось. Лицо у Артёма было обычное — из тех, которые не запоминаются. И это Егора напрягало больше всего. Сидеть в одной комнате с человеком, о котором ты не знаешь ничего, — это как держать в руке нож, не зная, с какой стороны лезвие.

К Кате он тоже присматривался. Слишком спокойная. Ну, не спокойная — напуганная, да, — но слишком быстро пришла в себя. Скомандовала про аптечку, будто делала это сто раз. Откуда? Почему не сидит в углу как та девушка, которую они оставили в коридоре? И почему она вообще выжила, когда вокруг — десятки мёртвых?

Он поймал себя на том, что думает о них так, будто они враги. Это было неправильно. Но страх сидел глубоко — древний, животный страх, который твердил: не доверяй. Ты их не знаешь. Ты не знаешь, что они могут сделать. Ты не знаешь, кто из них — следующий.

Где-то в глубине здания что-то скрипнуло — не половица, а что-то тяжелее, как будто перекрытие просело на сантиметр под невидимым весом. Все трое замерли. Егор задержал дыхание и прислушался. Тишина. Но тишина была не пустой — она была наполнена. Шорохами, которых он не слышал, но чувствовал. Дыханием здания. Или того, что пряталось в нём.

И себя Егор тоже боялся. Он сидел с кровавым плечом и перебирал в голове чужие странности — а сам был не лучше. Почему он так спокоен? Почему не бьётся в истерике? Он должен был орать от боли, когда Катя ковырялась в его плече пинцетом для ресниц, а он только матерился. И то тихо. Может, шок. Может, просто ещё не дошло. Может, он тоже странный. Может, они все странные — и именно поэтому выжили.

Катя протянула ему бутерброд. Он взял здоровой рукой, откусил. Хлеб был суховат, тушёнка скользила, но вкус был — настоящий, не то что вчера в столовой. Егор жевал и думал: надо как-то аккуратно расспросить Артёма. Кто он. Откуда. Что думает. И заодно приглядеться к Кате. Но осторожно. Без резких движений. Как с гранатой.

2. Катя

Катя резала хлеб и думала о том, что из всего этого делать.

Крупы есть. Гречка, рис, пшено, даже сахар и соль. Воды четыре бутылки и термос с остывшим чаем — уже холодным, но пить можно. Масло — целая бутыль, надолго хватит. Но электричества нет. Плита не работает. Даже кипятильника нет. Значит, каши не сварить. Рис и гречка пока бесполезны — только место занимают, как немые свидетели нормальной жизни, которая была здесь три дня назад. Три дня? Или два? Она не могла вспомнить. Время сломалось вместе с городом.

Она разложила бутерброды на три порции, стараясь сделать поровну. Тушёнка — холодная, прямо из банки. Хлеб тоже холодный. Чай остыл. Им придётся привыкнуть к холодной еде. Может, раздобыть горелку? Или хотя бы спиртовку. В лабораториях химфака наверняка есть. Но до химфака ещё дойти надо — через разрушенные улицы, мимо перевёрнутых машин и выбитых окон. Она представила этот путь и поёжилась.

Пятки чесались. Нестерпимо. Царапины на ступнях начали затягиваться, и кожа вокруг них зудела так, что хотелось стащить кроссовки и тереться ногами о пол. Она знала, что это хороший знак — значит, заживает, — но легче от этого не становилось. Катя поймала себя на мысли, что радуется зуду. Когда чешется — значит, живая. Когда перестанет — будет хуже. Всё в этом мире теперь измерялось такими категориями.

И ещё эти двое.

Она смотрела на них и пыталась понять, насколько они надёжны. Егор — раненый, но сильный. Высокий, плечистый. Если дойдёт до драки, с одного удара не упадёт. Но плечо — это проблема. Без нормального лечения рана может загноиться, и тогда он станет обузой. Или трупом. Она видела, как он поправляет повязку, и знала: под бинтом не всё хорошо. Краснота, отёк, может быть, начинающееся воспаление. Антибиотиков нет. Если пойдёт заражение, они ничего не смогут сделать — только смотреть, как он умирает.

Артём... Этот был тёмной лошадкой. Невысокий, жилистый. Видно, что после армии — выправка, манера двигаться экономно, без лишних жестов. Он не тратил энергию зря — даже когда сидел, его поза была такой, что он мог вскочить за долю секунды. Но что у него в голове? Командует — это хорошо, хоть кто-то. Но почему? По привычке? Или потому что у него есть план, которым он не делится? А может, он сам не знает, что делает, и просто притворяется уверенным?

Катя вздохнула и разложила бутерброды. Ей нужно было их кормить. Смешно: она, ещё день назад босая студентка в разорванной футболке, теперь в чужом комбинезоне, отвечала за двух мужиков. Готовила им ужин из того, что удалось наскрести. Как будто она их мать, а не случайная выжившая. Может, это и есть женская доля — кормить, лечить, ждать. Может, бабушка делала то же самое для неё. Может, это у них семейное.

Но если честно, она надеялась, что они её защитят. Если что-то случится — тот шорох в цоколе, шаги внизу, — эти двое встанут между ней и тем, что там. Она надеялась на это, хотя и понимала: надежда в таком мире — та же валюта. Тратишь, а что получишь взамен — непонятно. Может, ничего. Может, удар в спину.

За окном коротко мигнул фонарь — один из тех, что ещё работали на краю дороги. Катя замерла. Фонарь погас на секунду, потом снова зажёгся. Она вспомнила, как вчера — или позавчера? — такие же мигания предшествовали катастрофе. Но сейчас всё осталось тихо. Только ветер гудел в пустых окнах верхних этажей — тот самый ветер, которого не было два дня, а теперь он вернулся, как будто напоминая: мир ещё жив. Пока жив.

— Готово, — сказала она вслух, просто чтобы разбить тишину. — Ешьте.

3. Артём

Артём жевал бутерброд и смотрел в стену.

Вещи есть. Еда есть. Инструменты — молоток, ключ, нож — есть. Они сделали первый шаг. Теперь надо было делать второй. И он не знал какой.

Стена была покрыта трещинами — тонкими, как паутина, расходящимися от угла к центру. Артём смотрел на них и думал, что трещины в стене — это метафора. Или нет. Может, он просто устал и выдумывает смыслы там, где их нет.

К родителям. Это первая мысль, которая пришла ещё там, в коридоре, когда он понял, что телефон мёртв и мать не отвечает. Левый берег, панельная девятиэтажка, квартира на пятом этаже — угол Юго-Западной и Связистов, если память не подводит. Он помнил её до мельчайших деталей: облупившаяся краска на подоконнике, скрипучая дверь в ванную, запах маминых котлет по воскресеньям. От Академгородка до неё — полтора часа на маршрутке в обычный день. В сегодняшний — неизвестно сколько. Может, день. Может, два. А может, вообще не дойти.

Потому что он не знал, что убило тех людей. Не землетрясение, это точно. Стены бы рухнули, пол бы провалился. А здесь — вывернутые тела и целые коридоры. Это было что-то другое. Что-то, что прошло через здание и выборочно убило почти всех, кроме них троих и тех двоих в коридоре. Как избирательный токсин. Как радиация, которая убивает не всех. Как луч, который выжигает одних и не трогает других.

И оно могло вернуться. Эта мысль пульсировала в затылке вместе с болью от шишки.

Артём вспомнил тень за окном. Огромную, угловатую, исчезнувшую, как по щелчку. Вспомнил шаги в цоколе, которые затихли, но не ушли. Вспомнил холодок на лестнице, когда кто-то смотрел в спину. Это существо — или существа — где-то рядом. Может, в здании. Может, снаружи. Может, сейчас, прямо в эту минуту, оно стоит за дверью и слушает, как они жуют бутерброды.

Так куда идти?

В полицию. Егор сказал — оружие, связь, координация. Логично. Но Артём помнил лица полицейских в новостях — таких же пустые, как у студентов в столовой. Если аномалия затронула всех, то и полицейских тоже. Шанс, что в участке кто-то выжил, — пятьдесят на пятьдесят. А если не выжил — то там просто склад оружия. Тоже полезно.

Но идти через город — это риск. Он не знал, что там, на улицах. Он видел только кусок из окна: вздыбленный асфальт, поваленные сосны, мёртвая рука из машины. И эти пятна целости — целые кварталы, которые выглядели нормальными, но не были. Обманка. Ловушка. Что, если на открытом пространстве ещё опаснее, чем в здании? Что, если та тень всё ещё там и ждёт, пока они выйдут?

Артём посмотрел на свои руки. Они не дрожали. Это было странно. Дрожь ушла — он заметил это только сейчас. Может, усталость притупила страх. Может, организм привык. А может, это была та самая «армейская выучка» — давишь эмоции, пока они не перестают мешать. Он видел такое у контрактников после второй командировки: они переставали дёргаться от выстрелов, переставали вздрагивать от грохота, переставали плакать над телами. Переставали чувствовать вообще. Может, он стал таким же.

А может, мне это снится, подумал он.

Мысль была нелепой, но цепкой. Слишком всё было нереально. Разорванный на куски город. Вывернутые тела. То, что убило всех этих людей. То, что прошло сквозь здание и не тронуло их троих. Люди, которых он встретил несколько часов назад и с которыми теперь сидит в одной комнате, как с семьёй. Разве так бывает? Разве так складывается жизнь — за один день, из случайных встреч в коридоре?

Он ущипнул себя за предплечье. Боль была. Сон так не работает. Хотя кто знает — может, в снах теперь тоже есть боль. Может, весь мир стал сном, из которого нельзя проснуться.

Ладно. Завтра они решат вместе. Он выложит оба варианта — родители и полиция — и пусть голосуют. Если он будет решать один, это закончится плохо. Он уже видел таких командиров в армии — которые всё берут на себя, а потом ошибаются и губят людей. Один сержант в учебке решил, что знает дорогу лучше карты, и завёл взвод в болото. Трое суток выбирались. Двоих не досчитались. Артём не хотел быть таким командиром.

Если нас ночью не убьют, добавил он про себя. Это «если» — теперь, кажется, главное слово в его жизни.

Свеча догорала. Катя спала, свернувшись на одеяле у стены — подтянула колени к груди, подложила под голову розовый рюкзак. Дышала тихо, иногда всхлипывала во сне — наверное, видела что-то хорошее. Или плохое. Теперь это было не различить. Егор сидел на кровати, прикрыв глаза, но не спал — Артём видел, как он время от времени приоткрывает веки и обводит комнату взглядом. Его рука лежала на ноже. Пальцы чуть подрагивали, но не разжимались.

Артём поднялся — медленно, чтобы не шуметь, — снял с себя флисовую кофту и осторожно накрыл Катю. Она вздрогнула, но не проснулась — только плотнее закуталась в кофту, как в кокон. Артём поправил молоток, лежавший рядом с ним на полу, и сел обратно.

Шаги внизу стихли. Ветра за окном тоже не было. Только тишина — глубокая, плотная. И где-то далеко, на самой границе слышимости, низкий гул. Не генератор. Не ветер. Что-то другое — вибрация, которую он скорее чувствовал телом, чем слышал ушами. Как будто огромный механизм работал глубоко под землёй. Или как будто само пространство дрожало.

Может, до утра они доживут. А может, утро уже никогда не наступит — и этот серый свет за окном будет вечным.

Артём закрыл глаза, но не заснул. Просто сидел в темноте и слушал, как дышат его люди и как здание вокруг них медленно остывает.