Читать книгу: «Звезда бессмертия»

Я знаю, что народ мой победит,

Все вольные народы победят.

И высохнут те слезы, что бегут…

Пабло Неруда

ГЛАВА ПЕРВАЯ

До озера Тотокуку оставался всего один большой переход. Разве время теперь жаловаться на холод, на разбитые колени, истерзанные о колючки и острые камни руки, на голодную тошноту… Роберто привык верить дедушке, а старый Фредерико спокойно и размеренно шел впереди. Час назад, когда Роберто крушил обушком еще один пятиметровый участок едва заметной ледовой тропы, чтобы хоть на час-другой снова – в который уже раз! – задержать возможную погоню, дедушка уверенно сказал ему, что до места спуска на плато, откуда хорошо видно озеро, всего несколько поворотов, и еще до захода солнца они увидят Тотокуку, а также все три древних храма аймара ¹, стоящих на его скалистых островках.

Четырнадцатый день шли они по горным тропам в самом центре Анд, среди грозных скал, снега и льда. Шли к озеру, к трем храмам племени аймара, чтобы узнать наконец их тайну, передаваемую из поколения в поколение немногими избранниками рода, отмеченными незримой печатью племени – орлиным профилем лица, что походил на тень скалы Ау в час заката, и взглядом черных, как агат, глаз, наполненных неукротимым внутренним огнем.

Предания говорили, что именно такой профиль и такой пронизывающий взгляд были у легендарного Тупак-Амару – народного вождя инков, долгие годы возглавлявшего борьбу индейцев против испанских конкистадоров, словно саранча хлынувших на Южноамериканский континент в начале XVI века.

Пять столетий назад!

Фредерико остановился. Тяжело вздохнул.

Знал ли тот далекий Амару тайну аймара?… Тех аймара, что жили на этой щедрой земле еще до инков?

Об этом ведают разве что Солнце да могущественный Виракоча ²…

Старик опустился на колени, прижался лицом к холодным камням и трижды попросил у божества поддержки и прощения.

– О Великий Виракоча, могущественный и солнцеликий! – страстно шептал он. – Помоги мне и внуку моему Роберто дойти до пещеры у подножья величественной скалы Ау! Помоги спуститься сквозь страшную бездну к голубому Тотокуку, испить священной его воды, прикоснуться к ступеням храмов, найти путь к сияющим гротам, к твоему божественному лику!…

Старик тяжело приподнялся, дрожащими руками снял с плеча пончо ³ и вынул из тайника возле разреза старинный амулет. Верх трехгранной зеленовато-золотистой пирамидки венчала фигурка диковинной птицы с человекоподобным лицом, с едва заметной прорезью для цепочки во лбу, а все основание – глянцевое, голубоватое, заполняло изображение странного существа с огромными глазами, полуприкрытого веками, и маленьким ртом. Концы его губ были скорбно опущены, а в глубине глаз, словно живые, мерцали искринки.

Амулет свободно умещался на ладони Фредерико.

Он был почти невесомым и в то же время необыкновенно прочным. В этом Фредерико убедился еще несколько десятилетий назад, когда при выходе из шахты управляющий золотых приисков лично нащупал его в складках пончо молодого шахтера. Видно, подумал: самородок выносит из шахты парень. Фредерико и опомниться не успел, как дюжие руки охранников сорвали с него пончо, подтолкнули к яркому костру, что пылал у входа в шахту.

– Золото красть! – заорал управляющий.

И тут же замолчал, удивленно разглядывая диковинный, почти невесомый амулет, тускло поблескивавший на его ладони.

– Что это? – строго спросил у Фредерико. – Где украл?

Два последних слова словно бич хлестнули парня.

Но он сдержался. Ответил тихо, с достоинством:

– Это печать Тупак-Амару, моего далекого предка.

Управляющий засмеялся ему в лицо.

– Ну-ка, посмотрим, что там внутри.

Вынув из ножен стальной клинок, он стал скоблить глянцевую поверхность пирамидки, стараясь кончиком остро отточенного ножа сковырнуть глаза незнакомого существа. Но амулет не поддавался. Ни единой царапины не появилось на его гранях.

Вконец обозленный, креол ⁴ с силой швырнул амулет о камни, а потом, выхватив у одного из рабочих тяжелый горняцкий обушок, в дикой злобе принялся колотить им по, казалось, хрупкой вещице.

Вокруг собралась толпа. Лицо взбесившегося гачупина ⁵ покрылось потом. Вдруг он разогнулся, поднял амулет, поднес его к лицу и…

Фредерико может поклясться всеми богами, что в этот момент кончики губ изображенного на нем незнакомого существа поднялись вверх, застыв на миг в загадочной улыбке, а из огромных, широко раскрытых глаз прямо в лицо управляющего ударил сноп голубых лучей.

Дико вскрикнув, гачупин изо всей силы швырнул амулет в ярко горевший костер. Словно пьяный, даже не взглянув на Фредерико, побрел он в темноту, тихо бормоча себе под нос что-то невнятное.

Рабочие скоро разошлись. А Фредерико остался у костра, надеясь утром найти в остывшей золе хоть какие-нибудь остатки священного амулета. Он был дорог ему как память о деде – отце его матери. Старый, почти девяностолетний Таау Кондорканки – правнук сына Хуана Кондорканки – два года назад повел его в горы. Фредерико тогда было восемнадцать лет. Но он и теперь хорошо помнил давно нехоженную тропу, по которой две недели шли они с дедом Таау к озеру Тотокуку.

…Дед слабел с каждым днем – годы брали свое. А тут еще лютый буран на целую неделю прервал их путь. Кончились запасы пищи. Простуженный, замерзающий, дед все чаще впадал в беспамятство.

На восьмой день бурана он с рассветом пришел в себя. Обвел взглядом маленькую темную пещеру, где спрятались они от непогоды, подозвал Фредерико к себе.

– Буран кончается, мой мальчик, но мне, как когда-то и моему прадеду, уже не выйти из этой пещеры, – тихо сказал он. – И тебе одному без пищи и огня не дойти до скалы Ау. Но ты обязательно должен еще раз попробовать дойти до нее. С сыном или внуком. Одного горы просто не примут тебя. И никто никогда не раскроет тайны аймара. А она очень нужна людям. Простым людям, как мы с тобой. Потому что должна принести им счастье. Так говорит старая легенда нашего рода…

Таау поднял правую руку и долго искал что-то в складках своего старенького пончо.

– Вот, – протянул он внуку раскрытую, скрюченную годами и тяжелой работой ладонь, на которой тускло блеснуло что-то зеленовато-желтое, – вот, возьми себе этот амулет. Правда, может быть, это и не амулет вовсе… Мать Эдувихеса, сына Хуана Кондорканки, сказала, что это ключ, открывающий путь в горы… Послушай легенду.

Старик помолчал, не то подбирая слова, то ли собираясь с мыслями, а может быть, просто копя силы для последнего напутствия внуку.

– Эдувихес, – наконец тихо произнес он, – сын Хуана Кондорканки, от которого идет наш род. Больше двух веков прошло с тех пор, когда он, молодой индейский вождь, возглавил восстание инков против креолов, приняв имя Тупак-Амару – своего далекого прадеда – вождя тех, кто долгие годы самоотверженно боролся против первых морских пришельцев. Как и у первого Тупак-Амару, у Хуана было много золота, драгоценных камней. Он быстро сумел вооружить свою огромную армию холодным и огнестрельным оружием, купленным у врагов. И эта армия погнала креолов не только с верховьев Анд, но и со средних плато, оттеснила из многих долин, прижала к морю…

А потом случилось непоправимое, – после небольшой паузы свистящим шепотом продолжал Таау. – Шестеро его бывших друзей-единомышленников, его братья по крови, его соплеменники, эти исчадия ада, в одной из тайных пещер Хуана неподалеку от скалы Ау потребовали, чтобы он разделил с ними власть, раскрыл им тайну племени, показал вход к несметным сокровищам, при одном упоминании о которых руки предателей начинали дрожать, а глаза загорались алчным огнем.

Три дня и три ночи продолжался спор. Жена Хуана – Анита с только что родившимся здесь же, в пещере, Эдувихесом была тогда рядом с мужем. Она слышала его гневные слова, обращенные к бывшим товарищам. Он доказывал, что сокровища аймара принадлежат всем людям земли, что право на них еще надо добыть в честном бою, в борьбе с людскими пороками, с ненасытной жадностью и властолюбием.

Хуан говорил, что все люди на земле равны, что каждый человек имеет право на свободу и счастье, вольный труд и обеспеченную старость.

Но зерна разума, – едва слышно продолжал свой рассказ Таау, – уже не находили благодатной почвы в головах, ослепленных блеском дьявольского металла, слепой жаждой повелевать… Бывшие друзья решили разделить между собой хранящиеся здесь, в пещере, сокровища, а своего вожака выдать гачупинам, которые обещали за голову Хуана не только прощение и свободу, но и огромное вознаграждение, большие наделы земли, власть над своими же соплеменниками.

Анита видела, как предатели накрепко приковали руки и ноги ее мужа тяжелыми цепями к огромным колодам. До рассвета оставалось еще два часа, и бывшие соратники в знак особой милости разрешили жене с младенцем побыть возле Хуана.

– Еще не поздно, – сказал один из них, – может быть, до восхода солнца ты его образумишь…

Но Хуан не слышал заклинаний жены, не видел ее слез.

– Для меня все кончено, – только раз и сказал он. – Все. Что-то в эти дни я сделал не так… И вообще что-то нарушил, а возможно, просто не той дорогой пошел во всей нашей борьбе… Видно, ошибся, как и тот, далекий Тупак-Амару…

Он долго молчал, прижавшись головой к вздрагивающему от рыданий плечу Аниты. И вдруг зашептал страстно, призывно, и глаза его сверкали в полутьме, словно раскаленные угли.

– Нет, я не раскрою им того, что знаю. Пусть умер от рук таких же предателей три столетия назад гордый и грозный Тупак-Амару. Пусть умрет от этих подлых рук сын Вольного Орла – Хуан Кондорканки. Но ни под какими пытками не раскроет он своим убийцам тайны гор. Потому что знает – не умрет гордое племя аймара. Оно сохранит эту тайну и через три, через пять поколений отыщет путь к счастью людей.

Он потянулся всем телом вперед, к большой груде камней у входа:

– Анита, – позвал шепотом. – Теперь не время плакать, утри слезы… Вон там, под камнями, лежит печать Тупак-Амару. Это – ключ к тайне племени. Я спрятал ее здесь три дня назад, надеясь образумить товарищей. Но ты сама видела – зло и на этот раз победило добро. Я не могу уйти с тобой, а тебе не под силу спасти меня. Но я еще могу помочь тебе и нашему малышу. Еще есть надежда спасти, сохранить священную тайну.

И опять он всем телом потянулся к камням.

– Скорее бери амулет! Одень его на шею нашему Эдувихесу и смело беги с ним вперед, прямо на каменную стену, на эти грозные скалы. Заклинаю тебя всеми богами, торопись, потому что за мною уже идут…

Несколько секунд он прислушивался к тяжелым шагам в глубине пещеры. Потом снова зашептал ей:

– Помни, родная, назад пути нет. Только вперед! И дорогу надо выбирать одну-единственную. Одна из них ведет к самой сокровенной тайне Анд, к тайне аймара. Прямо отсюда, из пещеры. Другая – с запада, от океана, с того места, где скалы круто обрываются в море. Третья – от одного из древних храмов аймара на озере Тотокуку. Есть, наверное, и другие дороги, но вам можно пройти только по одной и только один раз… И не пугайся, если кого-нибудь встретишь там, внутри гор… Это может быть только друг… Идти нужно с любовью и миром в сердце. Пусть передаст это сын своим детям, внукам и правнукам, пусть научит их любить людей, наполнит их сердца добром… Беги! Да хранят вас боги!

Словно в тумане, мелькали перед глазами Аниты эти последние мгновения с мужем.

Повинуясь его голосу, она быстро одела на тоненькую шейку ребенка цепочку с амулетом и, подхватив на руки сына, стремительно бросилась прямо на базальтовую скалу. “Чему быть – того не миновать!” – подумала.

По-своему истолковав последнюю волю мужа, Анита решила не даваться в руки врагов, погибнуть вместе с сыном. Но скала вдруг мягко отодвинулась, поднялась вверх, открывая широкий светлый проход, а через мгновение сомкнулась за ними, отрезав путь разъяренным преследователям.

Анита уже не услышала их проклятий, их отвратительной брани. С ребенком на руках она точно слепая шла по широкому светлому тоннелю. Убитая горем, она не знала, куда и зачем идет.

Хуана Кондорканки или, как он себя тогда называл, Тупак-Амару Второго враги долго пытали, стараясь вырвать у него тайну Анд, а затем, ничего не добившись, четвертовали, – продолжал свой рассказ Таау. Стаей ненасытных койотов набросились проклятые гачупины на наши горы. С каждым месяцем их прибывало все больше. Вооруженные ружьями и пушками, закованные в броню, жадной толпой сходили они на наш берег со своих каравелл и, словно одержимые, рвались в горы, превращая в рабов наших соплеменников, заставляя их дробить скалы, прокладывать дороги и тоннели. Аймара, как и люди других племен, гибли тысячами. От болезней, голода и холода, от непосильной работы. Страна наша превратилась в нищую, бесправную рабыню, сидящую на золотой скамье.

Старик тяжело вздохнул.

– Нет, нет! – торопливо зашептал он, поняв немой вопрос Фредерико. – Ненавистные гринго ⁶ так и не узнали тайны аймара, не пробились к главным сокровищам, спрятанным в нашей земле.

– А как же тайна племени? Что ты знаешь о ней? – несмело спросил Фредерико. – И что это за амулет? – дотронулся он до лежащей на ладони деда золотистой пирамидки с цепочкой, продетой через едва заметное отверстие во лбу человеколикой птицы.

Таау долго молчал. Потом медленно, с трудом приподнялся на своем неуютном ложе.

– Слушай, что дальше говорит легенда… Жена Хуана Кондорканки – Анита рассказала своему сыну Эдувихесу, который является моим прадедом, что в тот страшный рассвет, когда она, повинуясь горячей просьбе закованного в цепи мужа, одела на шею сына амулет и бросилась с младенцем на скалу, решив погибнуть, но не остаться в руках врагов, скалы действительно расступились перед ней. Анита смутно помнит, что было дальше, сколько времени она брела с ребенком на руках по бесконечному сверкающему тоннелю, как заходила в огромные залы, заполненные совершенно непонятными ей машинами и вещами…

Все это походило на бред, от которого Анита пришла в себя в древнем храме аймара на скалистом островке озера Тотокуку. В карманах своей одежды она с изумлением обнаружила добрый десяток пригоршней невиданно крупных драгоценных камней и тяжелую, хоть и небольшую – величиной с ладонь – отлитую из золота фигурку человеколикой птицы – точно такой же, какая венчала головку пирамидки, одетой на шею Эдувихесу.

Жрецы храма не знали, как она к ним попала. Анита отдала им все драгоценности, и они разрешили ей с ребенком остаться у них, гарантируя молчание, уход и полный покой. И ей, и младенцу, с шеи которого она так и не сняла амулет Тупак-Амару.

Почти три десятилетия провела Анита с сыном в древнем храме аймара. А в день, когда Эдувихесу исполнилось двадцать лет, она рассказала ему об отце и обо всем, что сохранила ее память. Много раз поднимался Эдувихес в горы. Неоднократно был в пещере. Видел, как ненавистные гринго, креолы и другие грабители его земли пытались пробить в этих скалах хотя бы маленький шурф, чтобы с помощью мандингова ⁷ зелья, которое гринго называют порохом, разнести на куски их родные горы. Однако камни здесь, в пещере у скалы Ау, были крепче стали. На почерневших от времени глыбах, на древних ее стенах и сводах не оставалось даже царапины, сколько их ни старались молотить самые умелые шахтеры. Только искры сыпались от горячих обушков… Как ни бесились гринго, а в конце концов отступились от пещеры.

После их ухода он нашел в одном из ответвлений большие колоды, к которым в ту страшную ночь – ночь после его рождения – был прикован тяжелыми цепями его отец Хуан Кондорканки. Но безмолвными были камни вокруг. И губы странного существа на печати Тупак-Амару застыли в скорбной печали, а огромные глаза его были закрыты, сколько ни вглядывался он в них.

И тогда понял Эдувихес, что если в рассказе его матери есть хотя бы частица правды об удивительном их спасении, если горы действительно расступились и укрыли их, если, по словам отца, дорога к их тайне может раскрыться только для двоих, то амулет не посвятит его в свою тайну до тех пор, пока не придет он сюда вдвоем с самым близким, с самым родным человеком – его сыном, внуком или правнуком.

Похоронив мать, Эдувихес отказался от сана жреца, к которому почти тридцать лет его готовили хозяева храма, и отправился на родное плато. Там родились и выросли его отец и мать. И он чувствовал всем существом своим, что именно там, на родном плато, среди аймара должен он продолжить род отца своего Хуана Кондорканки, род великого и славного его предка Тупак-Амару. Он знал, что делать. Нанявшись батраком на кукурузные и картофельные плантации не очень богатого пожилого креола, Эдувихес вскоре женился на такой же, как и сам, сироте-батрачке Хулиане, отец которой был из племени аймара. Он работал на серебряном руднике и погиб от обвала, когда девочке было двенадцать лет.

Видя трудолюбие, послушание и удивительную честность Эдувихеса, хозяин выделил молодой паре под своеобразную аренду отдельный участок земли на плато и необходимый инвентарь. Почти весь вырощенный и собранный урожай они должны были отдавать хозяину, оставляя себе лишь немного картофеля и кукурузы на пропитание. В свободное от полевых работ время оба должны были трудиться на скотном дворе. О своем жилье им нужно было позаботиться самим.

Эдувихес был в восторге. О таком счастье он и не мечтал. Весь зимний период, освободившись от работы на скотном дворе, он таскал на свой участок тяжелые валуны, складывал их один к одному, обмазывал замешанной на навозе глиной, подсыпал быстро растущие стены с наружной стороны землей. За крышей пришлось спускаться далеко в долину, в сельву. В лесу вместе с двумя товарищами, согласившимися ему помочь, и Хулианой нарубили они сотню стройных бамбуковых стволов и на себе принесли их к дому. Его отрезки нужных размеров – продольные и поперечные – ловко переплели, подняли на стены дома, укрепили и залили жидко замешенной глиной.

Дом был готов. Надежный, прочный, уютный. Свой дом! В стужу его прочные толстые стены укроют от лютого холода, в зной дадут желанную прохладу. Здесь, в нагорье, на высоте около четырех тысяч метров над уровнем моря, это очень важно. Ведь почти каждый день здесь меняются все четыре времени года: утром вместе с ласковым теплым солнцем на плато приходит весна, в полдень наступает знойное тропическое лето, к вечеру вместе с моросящими тучами и туманами крадется с горных вершин и ледниковых ущелий зябкая осень, а ночью лютует зимняя стужа.

Нашлось в доме место и для очага, и для нехитрой кухонной утвари Хулианы, и для гостей, которые нет-нет да и заглянут на огонек к молодой дружной паре, И, конечно же, хватит в нем места для желанных детей…

В этом доме родился внук Хуана Кондорканки – Педро. До этого Хулиана родила двух дочерей – Аниту и Чону. Но ни Педро, ни затем его сын Хесус внешне даже отдаленно не походили на великого Тупак-Амару…

Голос Таау был едва слышен. Старик закрыл глаза и замер, к чему-то прислушиваясь. Фредерико испуганно склонился над ним, взял его холодные руки в свои.

– Нет, это еще не за мной, – почти беззвучно прошептал, как бы сам себе, старый Таау и снова медленно раскрыл глаза. – Ты слушаешь, мой мальчик?… Так вот, последний ребенок Эдувихеса и Хулианы Хесус Кондорканки – был мой отец… Когда я появился на свет, прадеду моему, Эдувихесу, исполнилось уже семьдесят семь лет. Это много, очень много для индейца, изнуренного тяжелой работой. Эдувихес после моего рождения как-то сразу воспрянул духом, помолодел, глаза его засверкали, словно у юноши… Днем и ночью просиживал он у моей колыбели, пестовал, лелеял, пел бесконечные песни, ласковые и нежные. Он научил меня любить наши горы, песни, небо. Научил без промаха стрелять из лука и ружья, спать на голых камнях и умываться снегом. Он научил меня любить жизнь и свободу, свой народ и быть готовым умереть за его счастье.

Он сам дал мне имя – Таау. Скрытый смысл его я понял значительно позже, здесь, именно в этой пещере. Таау – сокращенно Тупак-Амару и название скалы Ау. Не удивляйся, Фредерико. Видно, такова наша судьба, предначертанная нам свыше могущественным Виракочей… Когда мне исполнилось двадцать, Эдувихес повел меня к пещере у скалы Ау… Лютый ураган застиг нас в пути. Мы нашли свое убежище в этой пещере, и именно здесь поведал мне перед смертью Эдувихес все, что я тебе рассказал сейчас. Здесь я и похоронил его. Сегодня, когда пробьет мой последний час, посади меня рядом с ним… Вон там, в дальнем углу пещеры, за двумя обломками скал…

Я сказал тебе все, что знал. У меня не было сына. Жена моя Анна родила мне только дочь Иссайю, оставив нас одних… Ты знаешь, мальчик мой, аймара вторично не женятся, и я не мог нарушить этот древний обычай. Я жил с дочерью, пока не пришла ее весна. Отца твоего Теренсио Парамо совсем молодым коварные гачупины силой угнали на свинцовые рудники. Иссайя пошла вместе с ним. Нужно ли рассказывать об их муках? Ты ведь и сам знаешь, сколько лет выдерживают люди на свинцовых… Через четыре года они оба умерли там. А тебя, двухлетнего, привезли ко мне добрые люди. Это было огромное счастье, мой мальчик…

Я с радостью отдал тебе за эти годы все, что мог.

А теперь рассказал все, что должен был рассказать.

И сейчас я передаю тебе эту печать и свое любящее сердце… Ты слышишь, мальчик мой, оно остановилось…

Фредерико вздрогнул, зябко повел плечами. Утренний холод пробивался через старое пончо. На востоке серело. Костер давно погас. Даже зола остыла.

Нет! Этого не может быть!

Фредерико вскочил на ноги. Сделал вперед шаг, второй, третий. Из центра потухшего костра прямо на него смотрели, успокаивая, широко, открытые большие голубые глаза удивительного существа, в глубине которых, словно живые, сверкали веселые искринки.

Юноша решительно ступил прямо в золу. Бережно поднял амулет. Он был цел и невредим. Только цепочка исчезла. Фредерико спрятал золотистую пирамидку на груди и быстро пошел прочь от шахты.

Он даже не вернулся за расчетом. Нужно было выполнять завет старого Таау.

…С тех пор прошло более пятидесяти лет. Старый Фредерико Парамо с непонятной грустью смотрел на амулет, лежащий у него на ладони. Он все еще верил в него, верил в тайну аймара, до разгадки которой оставалось, может быть, всего несколько поворотов узкой ледяной тропы…

Нет, это был уже далеко не тот Фредерико, который, затаив дыхание, боясь пропустить хоть одно слово, слушал в промерзшей насквозь пещере рассказ умирающего Таау. Это был познавший полную меру трудовой жизни человек, лелеявший долгие годы мечту о счастье, завещанную ему правнуком Хуана Кондорканки – непобежденным наследником и приемником грозного имени и бессмертной славы великого и мудрого вождя индейцев Тупак-Амару…

Как все-таки похож на него Роберто! И лицо, и глаза! Только ростом он далеко обошел и обоих Амару, и Таау, и самого Фредерико, и даже отца своего Лубеаниса.

А ведь его называли великаном – больше двух метров сын был ростом. Широкоплечий, могучий, сильный… Роберто и его перерос. Да теперь они, пожалуй, все такие. И молодые аймара, и кечуа, и пано, как и молодежь других индейских племен.

Два десятка лет назад Фредерико со своим сыном отцом Роберто – Лубеанисом пошел через снежные перевалы к Великому Океану в надежде там, на самой границе Чоло и Пареро, где километровые уступы скалистых громад отвесно спускаются прямо в воду, найти путь к подземным дворцам, хранящим многие века тайну аймара. К озеру Тотокуку он идти не хотел мешал какой-то внутренний голос, навсегда запомнившиеся окаменевшие лица двух стариков – Эдувихеса и Таау, оставленные под тяжелыми кусками гранита в углу промерзшей насквозь пещерки.

…Фредерико хорошо помнит большую войну. Он работал тогда рудоносом на медных рудниках, а потом грузил вагоны, сопровождал и разгружал их в морском порту. Многим аймара и другим индейцам довелось тогда спускаться с родных гор, побывать в больших городах, увидеть поезда, корабли, автомобили, высокие дома, тесно заполненные белыми гринго… Именно тогда наконец стал понимать Фредерико заветные слова Хуана Кондорканки, сказанные им жене перед вечной разлукой. Да, да… Эти белые гринго были вовсе не ранчеро, не гачупины. Как аймара, как другие краснокожие и негры, они таскали на себе тяжелые кули с рудой и прочим грузом, ели с ними из одних котелков такую же постную похлебку. Видел Фредерико и других бледнолицых, которых все называли красными братьями. В темном, заполненном сотнями людей зале смотрел Фредерико удивительные живые картины, рассказывающие о большой войне, о невиданном героизме далеких бледнолицых братьев, защищавших свою землю, свою свободу, своих родных и близких от озверевших врагов.

Русские тогда разгромили фашизм. В том памятном году Фредерико нашел свою Дамиану. А потом у них появился сын Лубеанис. Удивительно счастливое было время. Край ацтеков и аймара, край инков и майя, край целой плеяды героев многовековой борьбы за освобождение от чужеземного владычества – Куатемока, Манко, Тупак-Амару, Кондорканки, Кауполикана, Лаутаро, Симона Боливара, Хосе Марти и многих других бессмертных имен обрел, казалось, долгожданную свободу. Исчезали колонии и доминионы. Государство за государством обретали самостоятельность. Даже надменные гринго – и те стали как будто бы мягче.

Но не минуло и десяти лет после большой кровопролитной войны, как в их родной Пареро, да и в соседних странах появились, словно черви после дождя, новые фашисты. Безусые молодчики – сынки богатых креолов, сначала забавы ради, одели коричневую фашистскую форму со зловещей свастикой на рукавах выутюженных мундиров. Нашлись и такие, кто не только восторженно аплодировал новоявленным проповедникам борьбы за чистоту “высшей расы”, но и всеми дозволенными и недозволенными средствами активно способствовал росту их рядов. Откуда-то всплыли на поверхность недобитые прихвостни бесноватого фюрера, нашедшие себе приют в странах Нового Света, вешатели, убийцы, палачи, чьи руки обагрены кровью тысяч и тысяч ни в чем неповинных людей.

Из тайных сейфов и складов для “забав” возродившихся на черной ниве мракобесья ультравандалов и проповедников шовинизма щедро потекло золото, добытое когда-то путем массовых грабежей, насилий и убийств, путем уничтожения целых народов, а также оружие – старое, припрятанное “на всякий случай”, и новейшее.

И новоявленные “наци” распоясались. Митинги и веселые пирушки сменились драками, массовыми избиениями индейцев и других коренных жителей. Дальше – больше: зверские убийства, поджоги, взрывы бомб, грабежи и насилие. И, наконец, прямые вооруженные выступления против народных правительств, убийства президентов, расправа с патриотами, захват власти путем переворотов и последующего массового террора.

Вот почему их путь к океану два десятилетия назад окончился трагической смертью сына. Схваченный в горах головорезами диктатора Чоло, Лубеанис был обвинен в шпионаже, в попытке подорвать устои государства и в тот же день без суда и следствия расстрелян на глазах отца. Роберто было тогда всего два месяца.

Все эти годы Фредерико как мог помогал Секстине растить детей. У Роберто были две старшие сестренки-близнецы – Мадлен и Дийяда, и одной невестке ни за что не поднять бы всех троих на ноги. Фредерико был им и любящим дедом, и кормильцем-отцом одновременно. Пока позволяли здоровье и прихоть хозяев, он работал машинистом подъемной машины на руднике, потом много лет пас овец и лам индейской общины, что арендовала земли у ранчеро в западной части плато. Все до последнего сентаво ⁸ отдавал Секстине, сам довольствуясь совсем немногим и в пище, и в одежде. Дома в больших картонных ящиках из-под пива разводил и выращивал морских свинок, в чем ему с явным удовольствием помогали и Роберто, и девочки. Вместе с подросшим внуком пасли они хозяйский скот, а в болотистых озерцах долин ловили проворных коипу, которых гринго называют нутриями. Они охотно покупали свинок и мягкие шкурки коипу. Именно вырученные за зверьков деньги дали возможность купить для десятилетнего Роберто форменную одежду, необходимые книги, пособия и заплатить за два года учения в начальной школе, открытой сравнительно недавно в поселке, который еще в годы большой войны разросся здесь же, на плато, неподалеку от медного рудника.

Роберто очень быстро выучился читать и писать по-испански, охотно рассказывал деду, матери и сестрам о разных новостях в своей стране и во всем мире, о которых писалось в газетах и журналах. И как-то сразу расширились горизонты их плато, сжатого со всех сторон седыми вершинами Анд. Фредерико узнавал о жизни в долинах и на далеком побережье. Снова услышал он забытые уже, но очень знакомые названия городов, где довелось ему побывать в годы большой войны. Лима, Андауайлас, Куско, Икитос, Мольендо… Где-то там, южнее Мольендо, высоко в горах, отвесные утесы которых шагают прямо в Великий Океан, схоронил он два десятилетия назад своего Лубеаниса. И не схоронил даже – просто завалил грудой тяжелых камней, так как нечем было вырыть могилу в вечно мерзлой каменистой земле.

От внука впервые услышал старый Фредерико удивительно звучные, наполненные большим смыслом слова “спутник”, “космос”, “лунник”. От него же узнал имена первопроходцев вселенной – космонавтов и астронавтов. С сомнением поглядывал он теперь иногда на старинный амулет аймара: не выдумка ли это все? Но потом отрицательно качал головой. Нет! Видел же он, как светились большие глаза незнакомого существа, как не сгорела в жарком пламени костра золотистая пирамидка. Вот еще лет пять, и подрастет Роберто. Пробьет тогда их час, и отправятся они с внуком в горы, к самим вершинам снежных Анд, к таинственной пещере у скалы Ау.

Он, конечно, наступит – звездный час племени аймара, час победы простых людей всей земли. Потому что хоть и называлась их многострадальная родина Пареро вот уже полтора столетия свободной республикой, а мало что изменилось здесь со времен испанских конкистадоров и португальских захватчиков. Правда, ушли с родной земли чужеземцы, но остались креолы – потомки первых поработителей, остались ненавистные гачупины, которым принадлежат и земли, и пастбища, и горы, и все, что скрывают в своих недрах: олово, медь, железо, уголь, золото, серебро, нефть, свинец… Даже гуано – горы помета миллионов птиц, выросшие за тысячелетия на скалистых берегах Великого океана, – даже оно принадлежало гачупинам. И они вывозили его из страны на кораблях, набивая карманы песо, крузейро, кетсалями, эскудо, долларами, фунтами, франками, марками и другой ходовой валютой.

Роберто вскочил, взял за руку задремавшего деда. В тот же миг по сводам пещеры поползли огненные змейки, осветив ее всю голубым неземным сиянием. Тихо зазвучала знакомая уже мелодичная музыка.

– Идем, дедушка, идем скорее! – потянул он за собой Фредерико прямо на глухой, серый от времени монолит стены.

Шаг, другой, третий… Едва правая рука Роберто, в которой был зажат старинный амулет аймара, коснулась холодного камня, как скала мягко поплыла назад, бесшумно сдвинулась куда-то вверх, открывая широкий проход, за которым сверкал огнями высокий круглообразный тоннель.

Слегка подтолкнув шепчущего молитвы деда, Роберто вслед за ним решительно шагнул вперед.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Несмотря на сезон дождей, Остров Свободы готовился торжественно отметить юбилей одной из первых героических страниц новой истории – День 26 июля.

Много лет назад – 26 июля 1953 года – за час-полтора до рассвета от маленького домика в местечке Сибоней, километрах в двадцати от Сантьяго-де-Куба, соблюдая интервалы и необходимые меры предосторожности, отъехало несколько машин. В них находились сто пятьдесят восемь мужчин и две женщины. Спустя несколько часов их имена навечно внесены в летопись героической борьбы кубинского народа за свою свободу против собственной буржуазии и иностранных монополий.

В пять часов тридцать минут утра, ровно за семь минут до восхода солнца, небольшой отряд прогрессивно настроенный молодежи, вооруженный винтовками и пистолетами, открыл огонь по военной казарме Монкада, где находилось около двух тысяч солдат буржуазного правительства. Бой у казармы поднял в кубинском народе волну великого гнева, огромный подъем национального самосознания.

Но в тот ранний предрассветный час смельчаков было только сто шестьдесят. Возглавлял их Фидель Кастро. Внезапной атакой повстанцы хотели ошеломить врага, заставить его сложить оружие, захватить арсеналы и, вооружив рабочих и крестьян, повести их в бой за свободу, в последний час перед атакой обходивший казарму патруль заметил повстанцев и поднял тревогу. Их встретил шквальный огонь.

Несколько часов продолжался бой у стен Монкады. Повстанцы проявили исключительную стойкость и мужество, но силы были неравны. Многие погибли в бою. Руководитель революционеров – двадцатишестилетний Фидель Кастро был заключен в тюрьму вместе с оставшимися в живых товарищами. И все же свою главную задачу повстанцы выполнили. Пример отважных посеял зерна надежды, звал на борьбу за свободу и счастье людей труда. По всей стране стали создаваться организации “Движения 26 июля”, началась партизанская война против угнетателей, которая окончилась полной победой – 1 января 1959 года революционные войска вошли в столицу Кубы – Гавану. Страна прочно стала на путь социализма, ее первым президентом народ единогласно назвал Фиделя Кастро.

С того времени День 26 июля ежегодно отмечается на Острове Свободы как национальный праздник. Но этот год был особый, исключительный. И не только потому, что ожидалась “круглая” дата. Несколько месяцев назад Всемирный комитет молодежи и студентов принял решение провести очередной фестиваль юношей и девушек планеты в столице социалистической Кубы. Его открытие было назначено на 26 июля.

Но программа праздника юности, согласованная с правительством республики, начала осуществляться по планете задолго до этого знаменательного дня. В большинстве стран всех континентов проводились национальные фестивали, шли отборочные соревнования лучших молодых спортсменов, конкурсы певцов, чтецов, театральных, хоровых, танцевальных и эстрадных коллективов. Одновременно готовились выставки молодежного творчества – поэтов, писателей, скульпторов, художников, мастеров фотографии. Проводился отбор для участия в соревнованиях молодых рабочих и крестьян по профессиям, конкурсы журналистов, работников радио, телевидения, многочисленных киностудий…

В строгом отборе, где право представлять свою страну, свой континент на традиционном празднике молодежи получал один буквально из сотен тысяч, Олегу Слюсаренко очень повезло. В начале января совет молодых ученых при Академии Наук СССР совместно с Комитетом молодежных организаций страны единогласно утвердил его кандидатуру в состав советской делегации на фестиваль по группе молодых ученых за теоретическое решение и практическое внедрение принципиально новой задачи математического обеспечения автоматического управления кораблями морского и речного флотов любого водоизмещения и назначения на основе применения современной кибернетики и электронно-вычислительной техники, а также за разработку, создание и внедрение для ее применения оригинального малогабаритного блока “ЭВМ-ПРАКТИКА”.

Его сообщение об этой работе с демонстрацией одного из уже построенных объектов непосредственно на Всемирном форуме молодежи было запланировано на 1 августа.

А еще через месяц пришла телеграмма от Комитета по делам физкультуры и спорта. В ней официально сообщалось, что Олег вместе с выбранным им экипажем включен в состав участников Регаты Свободы так называли организаторы фестиваля морской марафон на спортивных парусниках вокруг Южной Америки.

Одиннадцать тысяч триста сорок миль! Попутные ветры и течения на всем пути. Океанский простор, экзотическая красота побережья! И по сути – целых два месяца отдыха. Такого желанного, такого нужного отдыха! И как несказанно рада будет Таня!

Олег потирал руки от радости. Ничего, что часть пути совпадает с периодом дождей, что возможны встречи со штормами и даже ураганами. Они все одолеют.

Наполнив радужным светом ранние зимние сумерки, ярко вспыхнул экран видеофона. Призывно зазвучали короткие и длинные сигналы разного тембра.

“Что это? Правительственный вызов? – подумал Олег, включая аппарат на двухстороннюю связь. – Неужели что-то случилось непредвиденное? Как это сегодня не кстати”.

Но с экрана, весело улыбаясь, смотрел его тренер Андрей Иванович Аксенов.

– Поздравляю, Олег, от всего сердца. И тебя, и Таню. Я из Москвы, из спортивного комитета. Только что прочел условия для участников регаты. Они составлены так замечательно, что не получить нам гран-при ¹² просто невозможно! Ты только послушай!

Он чуть заметно подмигнул Олегу правым глазом, придвинул поближе к себе двойной лист бумаги и стал передавать их содержание:

– Парусник может быть любого типа… с неограниченным количеством мачт и парусов, с любой системой управления. Длина корабля, однако, не должна превышать двадцати метров, а водоизмещение – пятидесяти тонн.

– Ну, это нас с тобой, пожалуй, мало касается, снова улыбнулся он Олегу и что-то забубнил скороговоркой себе под нос. – А вот это, пожалуй, важно, поднял на Олега глаза.

Слюсаренко уловил в его взгляде скрытое разочарование и даже обиду.

– На борту предусмотрено наличие двух членов экипажа любого пола в возрасте от восемнадцати до двадцати восьми лет, – читал Аксенов нарочито бодрым голосом, стараясь скрыть за этой показной бодростью свое явное огорчение, – и два пассажира не старше тринадцати или же не моложе шестидесяти лет. Питание – автономное, запас продуктов и пресной воды – на весь период плавания.

Аксенов медленно отодвинул лежащий перед ним лист бумаги и поднял на Олега глаза. Несколько секунд он не мигая смотрел перед собой, словно вспоминая что-то. Потом спохватился:

– Ах, да, запрещения! Нельзя подходить к берегу ближе ста метров, – загибал он пальцы, – удаляться от него на расстояние, превышающее двадцать миль… Пользоваться двигателями, кроме случаев крайней опасности для экипажа. Нельзя пополнять запасы пищи и пресной воды со встречных кораблей и лодок, получать консультации и практическую помощь по управлению судном от посторонних лиц и в пунктах, не предусмотренных в схеме маршрута. Нарушившие правила механически выбывают из соревнований… Контроль за соблюдением правил возлагается на специальных комиссаров жюри, которые будут сопровождать парусники на реактивных катерах и гидросамолетах.

С минуту он молча просматривал документ, а потом закончил:

– Старт из Сантьяго-де-Куба 30 мая. Предполагаемый финиш лидеров в Гаване 24 июля… Подумайте о пассажирах. Я, конечно, не подхожу по возрасту. Досадно, но что поделаешь. Правда, есть тут один вариант… Попробую что-либо сделать, чтобы быть около вас. А вы ищите. Наверное, лучше всего мальчишек.

Экран погас. В комнате сразу стало темно – короткие зимние сумерки кончились. Олег закурил сигарету и, не зажигая света, подошел к окну. С высоты семнадцатого этажа он взглянул на знакомую до мелочей панораму огромного комплекса Института кибернетики, залитую тысячами огней. Работает он здесь только пятый год, но дорогу сюда, в один из красивейших уголков древнего и вечно молодого Киева, узнал значительно раньше, когда еще десятилетним мальчуганом пришел в сектор детской кибернетики института по направлению педсовета математической школы, в которой учился тогда в четвертом классе. Сектор детской кибернетики создали при институте в конце семидесятых годов по инициативе директора института академика Валентина Николаевича Дегтева – творца первых отечественных электронных вычислительных машин.

Как-то, года два спустя, когда Олег понял наконец разработанные функции и достигнутые возможности вычислительных машин первого, второго и даже третьего поколений, он неожиданно для педагогов совершенно разочаровался в них. Первоначальный интерес к ним у него как-то сразу пропал. Да, они быстро могли производить заданные людьми расчеты, анализировать состояние плавки металла в доменной или мартеновской печи, экономическое, чисто финансовое либо другое положение предприятия, отрасли. С удивительной точностью и очень быстро находили узкие места производства, рассчитывали потребности материальных и трудовых ресурсов на запланированные объемы производства и строительно-монтажных работ, необходимую перспективу капиталовложений на заданный темп развития экономики страны в целом и отдельных ее отраслей.

ЭВМ успешно контролировали правильность технологических процессов, качество и ассортимент выпускаемой продукции. Они помогали врачам точнее ставить диагноз, стали незаменимыми в поиске нужной книги или информации. Машины научились играть в шахматы на уровне мастеров, человеческим голосом отвечать на вопросы. Но самое главное – они могли предлагать варианты различных управленческих решений – от организации оптимального варианта выпечки хлеба на заводах-автоматах до выбора трасс космических кораблей. Но именно за эту их “услужливость”, что ли, и пропал у Олега к ним интерес.

Да, они анализировали, контролировали, советовали, считали. Но… на основе предварительно запрограммированной информации и заложенных в их “памяти” вариантов решений, заранее предусмотренных самими же программистами.

Ситуация, примерно, такая же, как при сдаче экзамена в Государственной автоинспекции на право вождения автомобиля автоматическому экзаменатору: к картинке, иллюстрирующей ситуацию, в которой оказался на дороге автомобиль, предлагается несколько вариантов ответов. Один из них правильный, и назвавший его получает положительную оценку.

А если ситуация не такая? Если она не имеет заранее запрограммированного ответа?

Тогда предложенный машиной вариант решения окажется в лучшем случае только приближенным к оптимальному. Окончательное решение и последующее за ним действие, то есть претворение совета в жизнь должен осуществить человек.

– Они у вас ленивцы-бездельники, – с детской прямотой и непосредственностью сказал Олег директору. Советуют, советуют, словно старенькие деды-ворчуны, а сами ничего делать не хотят… Послушаешь таких, а потом беды не оберешься… Уж лучше пусть считают.

Это у них здорово получается!.

Академик пристально посмотрел на мальчика. Ласково взъерошил белые, выгоревшие на солнце вихры.

– Ты прав, малыш, – сказал тихо. – Только они не старички. Просто они еще очень молоды. Совсем недавно стали на ноги. Как ты… Мы научили их многому, но им еще расти и расти. И, кто знает, может быть, именно ты научишь их самих выполнять свои советы.

Олег вспомнил об этом разговоре восемь лет спустя. Тогда же он совершенно охладел к “ворчунам-бездельникам”, хоть и перестал называть электронные машины старичками. С недетским упоением окунулся он в удивительный мир математики. Учеба в специальной школе, занятия в детском секторе Института кибернетики, внимательное отношение к ее воспитанникам выдающихся ученых, страстная увлеченность железной логикой формул, горячее стремление до конца понять их глубокую суть привели к тому, что, значительно опередив своих сверстников, он в девятнадцать лет окончил физико-математический факультет университета и получил назначение в Институт кибернетики.

Однако одержимость точными науками не оторвала его от жизни земной, с ее иногда глобальными противоречиями, которые никак не входили в незыблемые рамки математических законов. Большое влияние на житейскую сторону формирования личности Олега, его мировоззрения, отношения к окружающим оказал дед. Прославленный генерал-танкист, участник Великой Отечественной войны, дважды Герой Советского Союза, всегда окруженный друзьями-ветеранами, молодежью, занятый множеством неотложных общественных дел, Захар Карпович неизменно находил время для внука. В его удивительных рассказах о фронтовых буднях, о живых и погибших товарищах, их исключительной человечности, верности долгу, народу, стране раскрывались величие и красота советского человека, познавшего всю глубину счастья жить и трудиться на священной нашей земле.

Дед брал его в походы молодежи по местам боевой и трудовой славы, и Олег полюбил лесные тропы, ночевки у костров. А когда однажды на крутом карпатском перевале он по горло провалился в снег и заплакал от сознания собственного бессилия, дед сказал ему:

– Крепись, парень, и никогда не теряй мужества. Не хныкать надо в таком положении, а спокойно и обдуманно находить из него выход. Человек силен не столько мускулами своими, сколько разумом.

И потом, помолчав минуту, поглядев, как, утирая озябшими руками слезы, внук молча освобождает себя от снежного плена, добавил:

– Зимой сорок четвертого, в лютый мороз, под огнем врага здесь шли в атаку наши гвардейцы. Они не плакали даже тогда, когда хоронили товарищей. А ведь из каждого десятка до гребня дошли только трое…

С того трудного зимнего дня Олег стал как-то иначе смотреть на окружающих его людей. Все они стали ему вдруг ближе, роднее, понятней. В каждом пожилом, убеленном, как его дед, сединами человеке он видел одного из тех троих, что вместе с дедом дошли до снежного карпатского перевала. Не только сквозь снежную – сквозь стальную и свинцовую вьюгу.

А встретив человека помоложе, спрашивал себя: может быть, это сын или дочь одного из тех, семерых, что лежат в Братской могиле там, на высоком карпатском гребне?

В доме была собрана солидная кинотека о Великой Отечественной и гражданской войнах. В огромных шкафах хранилось много мемуарной, исторической и художественной литературы про бессмертный подвиг народа, отстоявшего великие завоевания революции. Как-то само собой у него вошло в привычку в трудные минуты приходить сюда, в просторный кабинет деда, и смотреть или перечитывать заново документы, так просто и ясно раскрывающие правду жизни, борьбы.

Во время учебы в университете Олег увлекся плаванием. Сначала – надводным, а потом отдал предпочтение аквалангу. Уже работая в институте, не упускал случая поплавать в водах Днепра. Вынырнув однажды в сумерках на поверхность воды в самом центре Русановского залива, расположенного среди чудесных парков и пляжей столицы Украины, Олег неожиданно попал под киль легкой парусной яхты. Удар пришелся в голову, и кто знает, чем бы закончилось это столкновение, если бы не решительные действия девушки, управлявшей яхтой.

Мгновенно погасив парус, она бросилась за ним в воду. Нашла сразу. С трудом вытащила на поверхность воды и, отстегнув акваланг, который камнем пошел ко дну, привела в чувство и помогла забраться в яхту.

Отдышавшись, окончательно придя в себя, Олег стал искать акваланг. Прошло более двух часов, совершенно стемнело, но Днепр не хотел отдавать своей добычи.

– Может быть, завтра нам больше повезет? Приходите утром. Пораньше… А то в десять у меня работа с тренером, – виновато улыбнулась она.

Возможно, покоряющая эта улыбка все и решила тогда? Она была как открытие, как волнующее неповторимое откровение… До нее Олег просто не видел девушки, всей ее изумительной юной прелести.

Ей было семнадцать тогда, – улыбнулся своим теплым мыслям Олег, вглядываясь в морозные узоры на стекле, которые успели значительно расширить свои владения. Ладная фигурка, милое лицо с пухлыми алыми губами, чуть вздернутым носиком и большими голубыми глазами, открыто и радостно глядевшими на окружающий мир, на него. Из-под резиновой шапочки выбивается светлая прядь. На груди розового купальника широко раскинул крылья голубой буревестник…

– Вы студентка?

Она молча кивнула.

Взглянув на складки белого паруса у ее ног, он увидел три большие красные буквы – КГУ.

– Университет, – не то спрашивая, не то утверждая, произнес он, тихонько засмеявшись каким-то своим мыслям. – А какой факультет?

– Географический.

Взяв по веслу, они молча стали грести к берегу. И уже у самого причала спортивной станции он сказал:

– Я приду завтра в восемь. Не рано будет?

– В самый раз, – подала она ему на прощание руку и снова улыбнулась. – Может быть, вас в медпункт проводить?

– Что вы, у меня все в норме. Вам большое спасибо за помощь, – смутившись, пролепетал он, вспомнив, что так и не поблагодарил ее за спасение.

На этот раз смутилась она. Смуглые от загара щеки ее враз стали еще темнее. Она тихонько высвободила свою руку из его ладони.

– Какое спасибо… Сама ведь виновата…

Он так и не решился спросить ее имя, но мягкий, грудной, с милыми переливами ее голос слышался ему весь вечер. А на следующее утро в половине восьмого он был у лодочного причала водно-спортивной станции “Буревестника”. Девушка уже сидела в яхте.

На этот раз им повезло почти сразу. Нырнув вторично, Олег нащупал на дне затянутый песком акваланг и поднялся с ним на поверхность. Но когда он уселся на маленькую скамеечку возле руля, радость его мгновенно растаяла. Надо было возвращаться на берег.

– Может быть, хотите покататься? У меня еще есть время.

Она словно читала его мысли.

– В самом деле можно?

– Конечно. Вдвоем даже легче, да и веселее. Только просто пассажиром на такой яхте быть нельзя. Придется помочь мне немного. Это не трудно, когда умеешь плавать. Сидите на своем месте у руля и крепко держите его. По моей команде будете поворачивать руль в нужную сторону, а сами всем корпусом отклоняться в противоположную. Ясно?

– Есть, капитан! – весело ответил он.

И вот уже белой чайкой взметнулся парус, хлопнул, наполнившись ветром, и яхта поплыла – полетела над заливом, словно легкая стремительная птица.

– Лево руля! – звонко и радостно крикнула девушка, а сама в этот миг грациозно перегнулась за правый борт, прочеркивая на воде ладонями пенистый бурун.

Набирая скорость, они неслись к центру залива.

Яхта выпрямилась. Девушка тоже. Но в глазах ее Олег увидел напряженное внимание. Вот она подняла левую руку, словно призывая своего напарника сосредоточиться, и в тот момент, когда изящный нос яхты пересек невидимую, но, вероятно, хорошо известную ей линию средины фарватера, девушка легким, почти неуловимым движением передвинула парус и, чуть перегнувшись на правый борт, отрывисто бросила:

– Право руля! Так держать!

Потом села на корму рядом с Олегом.

– Нравится?

Он только головой кивнул, сдерживая дыхание от охватившего его непонятного восторга.

– Это прелесть как хорошо, – захлопала в ладоши девушка. – Я к тому, что у нас еще две минуты отдыха, а потом очень крутой поворот. На сто восемьдесят градусов. В первый раз это очень трудно.

Лицо ее было оживлено, глаза светились радостью, веселым задором молодости, уверенности в себе.

– А вы тоже учитесь? – спросила она Олега.

– Нет, работаю.

Густые черные брови ее удивленно поднялись.

– А как же учеба? Не прошли по конкурсу?

Он объяснил, что работает в Институте кибернетики. Пара пушистых веерков-ресниц взметнулась вверх.

Язык не поворачивался сказать ей, что вот уже почти год, как он в институте заведует отделом теории движения и что месяц назад ему присвоена ученая степень кандидата математических наук. Олегу казалось – скажи он обо всем, как есть, и это сразу сделает его старым в ее глазах, что она…

– Право руля! – неожиданно раздалась над самым его ухом звонкая команда. – Еще право, до отказа!

Крыло паруса метнулось влево, затем вдруг повисло на мгновение, словно обессилев, и, оглушительно хлопнув, вновь наполнилось ветром. Корпус яхты резко накренился. Готовая каждую секунду перевернуться вверх килем, яхта почти лежала на боку.

– Лево руля!

На этот раз ее певучий грудной голос звучал откуда-то из воды. Самой девушки не было видно, только ноги ее, загорелые до шоколадной черноты, виднелись над бортом.

“Неужели опрокинемся?” – промелькнуло в голове. Упершись левой ногой в руль, Олег тоже навалился всем телом на приподнятый над водой правый борт и почувствовал: яхта выпрямляется. Не ожидая новой команды, он отвел рукоятку руля в среднее – нейтральное положение.

– А вы молодец, соображаете, – похвалила девушка, снова усаживаясь рядом с ним на корме.

Олег узнал, что ее зовут Таней.

Несколько раз промчались они из конца в конец залива, стараясь обогнать других яхтсменов, вступая в негласное соперничество с экипажами высших, чем их “Юлия”, классов.

После одного из очередных разворотов он робко попросил:

– Можно… вы на руль, а я на противовес? Только вот с парусом… Управлюсь ли? Никогда раньше не приходилось.

Таня обрадовалась:

– Конечно, попробуйте!

У него получилось. Дух захватывало от удивительного, ни с чем не сравнимого полета над волнами.

С причала спортивной базы “Буревестника” какой-то мужчина энергично махал им рукой.

– Ой, мамочки! – не то испуганно, не то изумленно воскликнула, всплеснув руками, Татьяна. – Это же Аксенов, мой тренер! Неужели уже десять?!

Когда они, погасив парус, подошли к причалу, оказалось не десять – половина первого.

Но Аксенов и не думал сердиться.

– Андрей Иванович, – приветливо протянул он руку Олегу. – Ну, Левина, поздравляю с удачей! Отличный подвижной балласт нашла! – подморгнув ей правым глазом, кивнул на Олега. – Только для твоей “Юлии” такой исполин, пожалуй, будет тяжеловат.

“Пошляк какой-то, – сердито подумал Олег, с неприязнью отдергивая руку. – И как только Таня может с ним работать”.

– Да вы, я вижу, салага в парусном спорте, – сразу став серьезным, сказал Аксенов. – Простите меня, пожалуйста. Совсем не думал вас обидеть. Да и слова эти – подвижной балласт – вовсе у нас не обидные. Это, если хотите, высшая похвала мастеру-паруснику. А у вас для первого раза просто сверхотлично получилось. Вы прирожденный парусник.

Стоя в сторонке, Таня чему-то загадочно улыбалась. Аксенов снова как-то непонятно подмигнул ей правым глазом и, встретив неприветливый взгляд Олега, дотронулся рукой до глаза.

– Это нервное.

Сказал просто, прямо посмотрев в глаза.

– А вы психолог, – с облегчением проговорил Олег.

– Нет, я тренер, – просто ответил Андрей Иванович. – И завтра же я займусь вами основательно. На занятия – ровно в десять, – добавил он строго, как давно решенное.

Олег никогда не опаздывал, не пропускал тренировки, хотя первое впечатление от них сразу вернуло его с небес на землю. Нет, парусный спорт вовсе не походил на бесконечный праздник. Это был прежде всего труд, Повседневный, упорный, бескомпромиссный, требующий не только большого физического напряжения, но и выдержки, настойчивости. И если в первые дни тренировок по разработанной Аксеновым программе – этой изнурительной, буквально каторжной работы усталость как-то компенсировалась одним присутствием Тани, ее звонким “так держать!”, то недели через три Олег просто перестал замечать в ней девушку.

Она стала товарищем, неотделимым от новой трудной, но увлекательной работы. Да, да! Татьяны-девушки, казалось, для него здесь, на воде, больше не было Был, в лучшем случае, просто товарищ, которому Олег вот уже месяц коротко и строго бросал по сто раз на день:

– Лево руля! Так держать!

Их легкую “Юлию” Аксенов давно заменил на тяжелого “Зевса” типа “дракон”, и однажды, в конце сентября, когда кончался уже взятый специально на этот месяц отпуск, Олег неожиданно понял, что это им ему и Татьяне, стоявшим на широкой верхней ступени пьедестала почета, вручают золотые медали и алые, с гербом майки чемпионов республики.

Руки свои, загорелые, мускулистые, крепкие, Таня почему-то прятала за спиной. Даже до медали своей не дотронулась. По дороге в раздевалку он неожиданно остановился.

– Покажи руки!

Таня виновато улыбнулась, отрицательно покачала головой.

– Ничего особенного, – протянула она ему руки. – Заживет. В первый раз, что ли…

Олег осторожно развернул ее ладони. Они кровоточили. Кожа на запястьях и выше, почти до локтей, была сорвана.

– Сейчас же в медпункт!

Дома он не находил себе места. Перед глазами все время были ее руки со следами, оставленными жесткими канатами.

“Собственно, почему мы должны на яхте все операции управления выполнять сами, своими руками? задал он вдруг себе вопрос и остановился как вкопанный в центре комнаты. – Ведь это так просто – пригласить на помощь тружеников киберов…”

Олег хорошо помнил, как подошел он тогда к столу, придвинул поближе стопку бумаги, взял в руку карандаш и стал набрасывать схему. “Сотня-другая магнитных реле, – подумалось ему тогда, – и столько же датчиков послушно выполнят команды. Панель с тумблерами – возлег руля. Просто и удобно. Рядом с рулем… аккумулятор питания или миниатюрный реактор, лучше водородный, здесь же, под сидением.

А в центре тяжести, у самой мачты, – механизмы-исполнители, собранные в компактный узел… Сиди, переключай тумблеры, впрягай киберишек в работу, и они мигом исполнят твою команду…”

Кое-что в рангоуте, правда, придется переделать. Добавится несколько блоков. Вместо управляющих канатов – стальные гибкие тросики с колечками фиксаторов, скажем, на каждые пять или десять сантиметров длины тросика. Можно изменить и сами паруса, сделать их из прочного тонкого пластика в виде заходящих один за другой длинных узких сегментов.

Выдержит ли только “Зевс” такую нагрузку? Датчики, киберы, электромагниты, стальные тросики, различные моторчики, блок автомата-исполнителя, реактор – все это добрую тонну потянет… А почему, собственно, “Зевс”? Почему не катамаран или даже тримаран?! Ведь если оглянуться на всю пройденную им парусную эпопею, если говорить со всей откровенностью, то нужно признаться хотя бы самому себе, что в душе он давно мечтает именно о таком корабле с его удивительными скоростными качествами и исключительной устойчивостью на воде, солидной грузоподъемностью, гондолой для отдыха и пусть с небольшой, но настоящей палубой.

Подойдя к видеофону, Олег набрал знакомый код.

Его сигнала, как видно, ждали: уже через несколько секунд на экране появилось изображение Тани.

– Как руки? – спросил он.

Девушка подняла руки, перебинтованные до локтей, и легонько потрясла ими над головой.

– Доктор сказал – до свадьбы заживет.

– А если серьезно?

– Больно, – опустила она глаза. – Тренироваться смогу теперь не раньше чем через месяц.

Она посмотрела на Олега, грустно улыбнулась.

– Целый месяц теперь не увидимся.

– То есть как? Почему не увидимся? – удивленно воскликнул он. – Завтра же пойдем побродить куда-нибудь! В парк, на Владимирскую горку, а еще лучше в театр попасть. Давно мечтаю посмотреть вместе с тобой что-нибудь в русской драме. Или ты против?

Но лицо девушки говорило совсем о другом.

– Что ты, конечно, не против! – качнула она головой. – Я очень люблю театр. Просто я думала…

Она вдруг смутилась и спрятала лицо в свои забинтованные руки.

– Что же ты думала, Танюша?

– Что тебя только яхты интересуют. Яхты и киберы. Больше ты ничего и никого не замечаешь…

Она как-то странно посмотрела на него.

Олегу стало жарко под ее взглядом. Жарко и радостно. Но он не был полностью уверен в мелькнувшей где-то в подсознании догадке и поэтому заговорил с нарочитой непринужденностью, пряча за нею свой страх ошибиться или – еще хуже – испугать то светлое, теплое, нежное, что увидел сейчас в ее глазах.

– Ты ошиблась, – весело рассмеявшись, сказал он. Правда, не совсем. Что ты скажешь, если мы поменяем нашего тяжелого “Зевса” на тримаран? Таня от удивления даже приподнялась с кресла. – На тримаран?!

Глаза ее смотрели на него с растерянностью.

– Так ведь с ним нам вдвоем ни за что не управиться, – явно волнуясь и стараясь скрыть это, медленно проговорила она. – Нужно будет вдвое, если не больше, увеличить команду, от нуля начинать все тренировки, заново отрабатывать координацию… И потом… Ты сам должен понять.

Даже на экране было видно, как загорелось ее лицо.

– Я все понимаю, Танюша, – серьезно ответил он. – И никто в наш экипаж больше we понадобится. И тяжело не будет. Справимся вдвоем. Нам помогут мои киберишки. А твои руки больше никогда не будут болеть!

Всю осень и зиму, с трудом выкраивая часы и минуты, Олег занимался расчетами, чертил схемы сложной электропроводки прямой и обратной связи, намечал точки установки кибернетических устройств, реле, датчиков. А когда после этого подсчитал количество команд, которые посредством тумблеров, установленных на общей панели управления, предстояло передавать кибернетическим устройствам – фиксаторам, датчикам, реле, удивленно поднял свои густые брови: их нужно было устанавливать не две-три сотни, а значительно больше.

Если, как он планировал, изготовить паруса из полосок пластика шириной в двадцать сантиметров и при этом учесть, что каждая полоска должна заходить за другую на семь сантиметров, то только на один грот потребуется 176 полосок, а значит и вдвое большее число реле. Но ведь на двухмачтовом тримаране будет, по крайней мере, семь парусов! Кроме главного – грота, грот-марсель, грот-трисель, бизань, крюйсель, кливер, бом-кливер. Да еще по парусу на каждом поплавке!

Было над чем подумать… К каждому реле, датчику, блоку нужно протянуть самостоятельную пару проводков, расположив их в общей схеме так, чтобы проходящие в них энергетические импульсы не влияли на соседние пары, не терлись, не рвались и по возможности даже не пересекались…

Нет, Олега не смущала сложность разработки схемы сетей потоков направляемой информации и ее энергообеспечения. Молодежь из отдела с удовольствием поможет разобраться во всем хозяйстве и смонтировать самую сложную схему команд управления. Не волновала и тяжесть пяти-шести тысяч кибернетических устройств. Десяти-двенадцатиметровый тримаран, каким его видел Олег, сможет спокойно принять до двадцати тонн груза, а вес экипажа из трех-четырех человек даже с месячным запасом продуктов и воды, с радиостанцией, телевизором, походной библиотекой, аквалангами, фотокиносъемочной и демонстрационной аппаратурой, с множеством других бытовых мелочей не потянет и пяти тонн. Досаду вызывало другое: он представил себе огромную панель с тысячами тумблеров-включателей и… протяжно свистнул.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

…Тоннель, казалось, был бесконечным. Часы молодого кечуа на руке Роберто отсчитывали уже вторые сутки, а они с дедом все шли и шли под его высоким, слепяще-белым сводом, от яркого сияния которого начинали болеть и слезиться глаза.

Особенно трудно было Фредерико. Сказывались прожитые годы, четырнадцать дней тяжелого пути по каменистым и ледяным горным тропам, пережитое нервное потрясение от невиданной доселе картины грохочущего, полыхающего страшным огнем вулкана и стонущей, дрожащей от могучих толчков земли. А потом еще этот древний талисман аймара, открывающий подземные врата, и удивительный тоннель с сияющим, словно полуденное солнце, сводом.

Давало о себе знать и постоянное недоедание в пути, длительное отсутствие горячей пищи. Дрова у них кончились на восьмой день, а на почти пятикилометровой высоте, куда увела их тропа, только скалы и снег. И без того скудный запас пищи полностью иссяк еще за три дня до подхода к скале Ау. Последнюю лепешку они съели там, на тропе, уверенные, что, спустившись с крутизны на плато через день-другой, раздобудут что-нибудь съестное, наловят рыбы в водах озера Тотокуку и уж, конечно, найдут пищу в одном из храмов аймара. Жрецы храмов всегда получали богатые приношения за исполнение обрядов и щедрые пожертвования для могущественного солнцеликого Виракочи. Они никогда не отказывали паломникам, а тем более соплеменникам в крове и еде. Знали, что те отработают сторицей.

Но древние храмы навсегда исчезли в пучине озера. Видимо, разгневали жрецы своей жадностью солнцеликого Виракочу. А их теперешний путь, путь Роберто и Фредерико, был неведом, наверное, даже ему. Иначе он давно подал бы знак, помог найти еду и воду… Правда, аймара издавна терпеливо умеют переносить голод. Не сутки, а целых пять дней, даже неделю смогли бы еще Роберто и Фредерико продолжать свой путь и без пищи – ведь в конце концов когда-нибудь кончится этот тоннель! Но на помощь голоду пришел куда более страшный враг – жажда. С каждым часом оба они все больше теряли силы, все чаще останавливались и отдыхали в полуобморочном забытье, в тяжелой дреме, от вязких пут которой каждый раз все труднее было освободиться.

Сквозь давящую кошмарную дремоту им грезились искрящиеся водопады на склонах родного плато, талый снег предгорий, свежая вода в высоком кувшине на маленьком табурете сразу за порогом их дома. Они видели, с каким наслаждением пьют из этого старого кувшина прохладную, удивительно вкусную воду и Секстина, и Дийяда, и Мадлен. Но стоило поднести тонкое горлышко кувшина к пересохшим губам Фредерико или Роберто, как она застревала в.нем, не просачиваясь ни единой каплей, сколько ни трясли они перевернутый кувшин. И тогда они просыпались в липком холодном поту, приходили понемногу в себя от тяжелой дремоты, поднимались и снова шли вперед, все больше теряя последние граны надежды на спасение.

А тоннель был совершенно сухим. На идеально гладкой округлой его поверхности, словно выплавленной в гранитно-базальтовой толще, не просматривалось ни единой щелочки, ни малейшего намека на хоть какую-нибудь возможность проникновения влаги. Тысячи километров прошагал под землей за долгие годы работы на рудниках старый Фредерико, да и Роберто отмерял ногами порядочно подземных штолен, штреков, переходов, ходов. Но даже в самых сухих, самых жарких из них всегда можно было отыскать хотя бы камешек, хранящий граны драгоценной влаги, пососать, подержать его во рту, увлажнив хоть на несколько минут одубевший от жажды язык.

Ничего подобного тому, что увидели, с чем столкнулись они здесь, оба никогда не встречали. В верхней части высокого свода, строго по центру, бесконечной метровой полосой сиял странный светильник. Справа и слева от него гладкая поверхность стенок тоннеля до самого основания была словно отполирована искусным ювелиром. Она искрилась мириадами ярких вкраплений: блестками слюды, кварца, горного хрусталя и старый Фредерико мог в этом поклясться самому Виракоче – сиянием настоящих алмазов. Будто весенняя радуга, пестрели своды и стены тоннеля неповторимыми формами прожилок всех цветов и оттенков, сверкали, переливаясь, под ярким светом, отливали то вороненой сталью, то нежным серебром, то красной медью, то удивительной желтизны золотом.

Высота свода достигала метров пяти. Книзу тоннель округло сужался, образуя в основании две дорожки, каждая шириной метра по два. Точно посредине их разделял такой же бесконечный, как и сам тоннель, монолитный квадратный выступ темного цвета с глянцевато-бархатистой поверхностью высотой и шириной в полметра. Настил пола обоих дорожек был сделан из прочного литого материала серого цвета. Но он не был похож ни на асфальт, ни на бетон, хотя поверхность его была немного шероховата. Роберто иногда даже казалось, что пол пружинит у него под ногами, что он очень тоненький – как первый зимний ледок на реке. Порой ему чудилось, что под этим ледком журчит, переливаясь, вода. Каждый раз он порывался сказать об этом деду, но усилием воли сдерживал себя. Мало ли что могло ему померещиться… Такое не один раз случалось с ним и в шахте, когда совсем еще молодым пареньком, почти ребенком, толкал он вверх под уклон крутыми штреками тяжелые вагонетки с рудой. Подгибались от непосильного напряжения не окрепшие еще колени, градом катился по лицу и по всему телу пот, что-то непрестанно гудело в затуманенной голове.

Пить… Пить… Пить… Вот тогда-то и слышался ему сквозь дурманящий голову гул звонкий переливающийся голосок желанного ручья, веселая песня его нежных, ласкающих водных струй, что лились с камня на камень там, наверху, по скалистым отрогам гор, щедро рассыпая по сторонам свежесть хрустальных брызг.

Нет, нельзя желаемое выдавать за действительное, как бы этого ни хотелось. Никак нельзя будоражить сомнительным наваждением, а это ни что другое, как наваждение, – убеждал себя каждый раз Роберто, тревожить и без того вконец обессиленного старика. Дед опытнее, много опытнее его, Роберто, и уж если он молчит, если не слышит этого журчания, то нечего и ему лезть вперед со своими галлюцинациями.

Так и шли они вперед шаг за шагом, километр за километром, помогая один одному, поддерживая и ободряя друг друга. Но с каждым часом все короче становились их переходы, все длительней время отдыха и меньше в сердцах надежды на то, что увидят наконец желанный выход из этого сияющего кошмара.

Юноша давно обратил внимание, что по левой стороне тоннеля, примерно в километре друг от друга находились довольно глубокие ниши. Метра на полтора вдавались они у основания в стену тоннеля. Ширина каждой достигала, примерно, трех метров. В них свободно могли поместиться несколько человек. Ниши были облицованы чем-то белым, напоминающим мрамор. Но вряд ли здесь использовали естественный материал: белое совсем не походило на яркую текстуру сводов и стен самого тоннеля, выделялось своей инородностью. Кроме того, оно было цельным, без единого намека на соединяющий шов даже в прямых углах и с боков.

Наличие ниш само по себе казалось Роберто вполне естественным. В шахтах и на рудниках они устраивались в каждом тоннеле и даже в сравнительно коротких штольнях и штреках, в тех местах, где для перевозки грузов и руды использовался конный или электрический транспорт, чтобы люди при необходимости могли полностью освободить для него путь. Но пробежать четыреста-пятьсот метров, как это пришлось бы сделать здесь в случае, если транспорт застанет тебя посредине между двумя нишами, было бы не так-то легко, практически даже невозможно. Удобнее, пожалуй, просто перейти на другую дорожку, а если заняты окажутся обе одновременно, стать на разделяющий их выступ. Возможно, он именно для этого и предназначен… В самих же нишах Роберто несколько удивляло и даже настораживало то, что у каждой из них на центральной белоснежной стене были начертаны одни и те же непонятные знаки.

На уровне груди выделялись два серебристых, одинаковой формы прямоугольника размером около тридцати сантиметров в ширину и двадцати – в высоту.

Над левым прямоугольником – такой же серебристый усеченный конус. Его основание -примерно пятнадцать сантиметров, сечение в верхней части – пять, а высота – около тридцати сантиметров.

Конус над правым прямоугольником – несколько шире в основании и сечении, но почти наполовину меньший по высоте. На поверхности обоих конусов, словно яркие цветы на клумбе, множество пятнышек самых разных оттенков величиной в сентаво каждая. Роберто насчитал на левом конусе восемь рядов таких пятнышек – по пять в ряду, а на правом – десять рядов, по двенадцать пятнышек в каждом ряду.

В сечениях обоих конусов выделялись своей яркостью еще по три пятнышка размером с песо – синее, желтое и зеленое. А под ними, отделенные от тех, что расположены рядами, тонкой сиреневой полоской, – по одному красному, вдвое большего размера.

Несколько раз Роберто протягивал было руку, чтобы дотронуться, тихонько погладить эти веселые пестрые пятнышки, но врожденная осторожность индейца, обостренный, почти звериный инстинкт самосохранения брали верх. Больше всего его настораживал, – он и сам это хорошо понимал, – еще один серебристый знак, начертанный чуть повыше правого конуса. Он строгими своими линиями очень походил на привычный рисунок молнии, щиты с изображением которой вывешивали на руднике возле оголенных проводов, электрокабелей большого напряжения, на трансформаторных будках, возле силовых подстанций, аккумуляторных и электродизельных камер, у контактных проводов подземных и наземных электровозов, а также вблизи других источников электрического тока, опасных для жизни людей. Правда, верхняя часть знака оканчивалась не стрелой, а раздвоенными зубьями. Округлое же с одной стороны утолщение нижней части напоминало скорее лезвие мачете ¹³. Серебристый знак пугал, сам собой отталкивал руку…

Нет, осторожность тут вовсе не помешает. Не исключено, что там, за белой облицовкой ниши, скрыта энергетическая установка, дающая ослепительно яркий свет тоннелю, открывающая ворота-скалы, обеспечивающая функционирование его мощных вентиляционных систем. Вон какой ласковый ветерок обдувает сейчас их усталые лица… Не сам же он то появляется вдруг, то пропадает бесследно, то снова возникает, трепетный, нежный, с едва уловимым, но до боли знакомым ароматом трав, цветов и свежей листвы после легкого летнего дождика.

Целый долгий час шли они к очередной нише. А когда достигли ее, то увидели на правой стороне тоннеля точно, такую же. На белом фоне ее облицовки четко выделялся другой, совершенно непонятный, ничего не напоминающий серебристый знак: на гладкой пластинке – восьмиугольная голубая звезда, сверкающая, словно настоящий бриллиант, и кто знает, о какой опасности предупреждает она…

Вперед! Только вперед! Там, впереди, пусть далеко, но все-таки должен быть конец тоннеля. Не может же он вести в никуда? Сколько еще шагать?

Воды… Хотя бы глоток воды!

Фредерико еле передвигает ноги. Из воспаленных, почти ничего не видящих глаз старика капля за каплей сочатся горько-соленые слезы и медленно скатываются по иссеченным морщинами щекам, падают на старенькое пончо, на серый пружинящий настил пола. Он бредет, ничего больше не замечая вокруг себя, и считает вслух шаги вслед за внуком:

– Десять… Сто… Пятьсот… Тысяча…

Тяжелый вздох. Слабое бормотание. Но слов разобрать нельзя.

Падает под ноги пустой мешок. Гремит в нем ненужный теперь котелок. Пить… Как хочется пить… Но даже сказать об этом внуку у него нет больше сил.

– Клянусь Ничончауком ¹⁴ девятой короной великого панчен-ламы ¹⁵ едва шевеля губами, шепчет Фредерико, в который уже раз опускаясь на дрожащие колени, – не иначе это злой мандинг завел нас сюда… Ты слышишь, Роберто? Это он, трижды проклятый мандинг, терзает наши измученные души, хочет вдоволь посмеяться над нами, похитить наши души, отнять у нас разум…

Дед с трудом поднялся на ноги, молитвенно поднял руки.

– О великий Виракоча! Могущественный и солнцеликий! – прохрипел задыхаясь. – Заклинаю тебя сияющим солнцем твоего лика, спаси нас от злых замыслов мандинга! Спаси от дурманящих чар! Сделай так, чтобы оглохли мои уши, чтобы не слышали они радостные всплески воды в этой мертвой и сухой каменной трубе, ведущей в мандингово пекло… Дьявол отнял уже у меня глаза, будь трижды проклято все, что его породило! Помоги же, Виракоча, сохранить нам хотя бы разум!

Последние силы покинули старика. Руки безвольно упали, он покачнулся и, потеряв сознание, повалился на пружинящее серое полотно дороги.

“Ручей! Ему тоже чудится журчание ручья!”

Эта мысль обожгла Роберто.

Склонившись над неподвижным телом Фредерико, Роберто приложил ухо к груди деда и услышал слабые удары сердца. И сейчас же острый слух его уловил другой тихий звук: здесь, у самого настила, ясно слышалось переливчатое журчание воды!

Как он мог сомневаться! Тоннель шел под уклон.

И как в каждом подобном тоннеле, под его настилом обязательно должен находиться дренаж, по которому стекает вода.

– Сейчас, дедушка, сейчас!

Теперь он знал, что делать. Положив под голову Фредерико свой мешок, расстегнув ему ворот рубахи, юноша схватил за отполированную рукоятку подарок Великого Белого Ирбиса, распрямился и со всего размаха ударил острым концом обушка по пружинящему настилу.

Удар… Еще удар… Еще!

Из-под обушка сыпятся искры. Настил дрожит, поддается. На его серой поверхности появляется светлая отметина, затем вторая, третья. Роберто бьет точно в одно место. Вот уже и откололся кусочек… Вот еще один! Кажется, в настиле появляется трещина.

Юноша вкладывает в очередной удар всю крепость своих мышц.

Он не сразу понял, что произошло. Неведомая, неотвратимая сила рванула у него из рук тяжелый обушок и подбросила вверх, к высокому своду. Что-то звякнуло там, сверкнуло яркой молнией, загрохотало оглушающе и раскатисто. Тоннель осветился оранжевым, а через несколько секунд – ярко-красным сиянием. Обушок упал на настил у противоположной стороны тоннеля, рядом с правой нишей. Роберто хотел перескочить через темный выступ, делящий настил тоннеля на две дорожки, чтобы поднять обушок, но все та же неведомая сила мягко толкнула его раз и другой, оттесняя к правой нише. От неожиданности он споткнулся о ноги деда и упал рядом с ним. А потом, перевалив на себя безжизненное тело, пополз к нише, уложил в ней Фредерико, положив ему под голову свое пончо, а сам встал, оглядываясь по сторонам, стараясь взять себя в руки, успокоиться, осознать, что происходит вокруг них.

Свет в тоннеле из красного превратился в темно-малиновый, потом – в фиолетовый. Собственно, это был уже даже не свет, а глубокие сумерки, сгущающиеся с каждой секундой. Словно стая голодных койотов, на непередаваемо высоких нотах где-то далеко завыли сирены. Оттуда же, из темно-фиолетового марева впереди, послышалось жуткое шипение. Вспыхнули, рассыпая искры, три зеленых выпученных глаза, и что-то огромное, грозное, непонятное стало быстро надвигаться на Роберто, заполняя собой все пространство тоннеля.

Юноша хотел выглянуть из-за ниши, чтобы получше рассмотреть приближающееся грозно шипящее страшилище, но все та же неведомая сила отодвинула его назад, в свободное пространство ниши, за невидимую грань боковой стены тоннеля.

Чудовище между тем приближалось, но шипение, издаваемое им, стало мягче. А когда его огромная светлая масса, заполнившая почти все пространство тоннеля, поравнялась с нишей, шипение прекратилось вовсе. И в тот же миг подземный тепловоз или электровоз, – Роберто уже понял, что это вовсе не живое существо и не сказочный огнедышащий змей, а пусть необычная, но все же машина, – плавно осел на темный выступ, разделяющий основание тоннеля и остановился, будто обхватив темный выступ с обеих сторон своими массивными округлыми боками.

Носовая сферическая часть машины с большим выпуклым стеклом впереди, окаймленным широким ободом, почти достигала свода. На ободе сверху и по бокам крепились три глаза-прожектора. Сзади, в средней части, сфера плавно переходила в удлиненную пятиметровую седловину, чтобы затем снова так же плавно подняться вверх и образовать вторую сферу, размер которой был, примерно, вдвое меньше первой. Среднюю часть седловины опоясывала ажурная решетка, напоминающая лестницу. Светлые даже в полутьме бока машины, сжимающие средний выступ тоннеля, почти касались настила, не оставляя места для прохода.

Роберто хотел было протянуть руку и пощупать, погладить эти глянцево-светлые бока, разделенные на метровые части поперечными полосами. Но именно в этот момент, как бы читая его мысли и угадывая намерения, зеленые глазницы прожекторов угрожающе зашевелились. Их лучи заметались по своду и настилу тоннеля, словно разыскивая что-то.

Инстинктивно юноша еще сильнее вжался в стену ниши, коснувшись затылком верхней части левого серебристого конуса. Он весь напрягся от волнения, видя, как зеленые лучи скрестились и замерли на той самой точке настила, которую он еще несколько секунд назад с отчаянием обреченного бил тяжелым обушком. Над этим местом призрачно колебались в зеленых лучах волны не то воздуха, не то пара, излучая теплоту, которая явственно ощущалась даже здесь, в глубине ниши.

Что-то щелкнуло и заурчало внутри машины. В боковой части передней сферы, почти напротив Роберто, открылось небольшое овальное отверстие, из которого стала медленно выползать металлическая рука. В передней части ее, словно живые, конвульсивно сжимались и разжимались шесть одинаково больших пальцев-захватов. Да и сама рука, вытягиваясь все больше, сгибалась в местах частых шарообразных утолщений, извивалась, опускаясь все ниже и ниже к нише.

С противоположной – невидимой стороны сферы показалась вторая точно такая же рука. Устрашающе шевеля крючковатыми пальцами, она потянулась прямо к нише…

Роберто зажмурился, представив на миг, как жадные крючковатые пальцы-клещи хватают его за горло, и непроизвольно дернул головой, снова ударившись о серебристый конус.

Что-то больно толкнуло его в спину. Он покачнулся, открыл глаза и увидел…

– О-о-го-го-о-о!

Ликующий крик аймара разнесся далеко по тоннелю. В один миг Роберто понял все: машина ремонтировала настил! Сама! Без чьей бы то ни было помощи!

Правая ее рука цепко держала своими крючковатыми пальцами гибкий шланг, тянувшийся от одного из боковых отсеков, крышка которого была приподнята, будто капот над мотором автомобиля. Вторая рука в том месте, где Роберто недавно стучал обушком, прижимала к настилу ровный тонкий квадрат серого цвета, напоминающий кусок шифера, каким крыли крыши своих домов богатые гачупины в долине. Из шланга, будто из крана вода, разбрызгивая фонтанчики зеленых искр, текло на настил голубоватое пламя. В его сиянии Роберто увидел, как из верхней части задней сферы машины к своду тоннеля потянулись еще две металлические руки. В крючковатых пальцах одной из них был зажат тонкий, похожий на карандаш, продолговатый золотистый предмет, за которым тянулся такой же тонкий темный шланг.

Секунда… Вторая… Третья… Сноп золотисто-белых искр фейерверком рассыпался под сводом. А еще через мгновение тоннель заискрился под ярким светом. Прекратился и поток голубого пламени из нижнего шланга. Дернувшись раз-другой, шланг медленно уполз обратно в свой отсек. Крышка отсека, напоминающая капот над мотором автомобиля, бесшумно закрылась за ним.

А затем спрятались, втянувшись в свои овальные окошки, все четыре руки-труженицы. Только розовел еще кусок раскаленного настила да поперек светильника легла тонкая, почти незаметная, темная полоска заваренного шва.

Все было по-прежнему, как несколько минут назад.

Все – и машина. Загадочная, безмолвная, она неподвижно стояла, загораживая своей светлой массой проход в тоннеле. Прожектора ее потухли. Обод вокруг переднего стекла и поперечные полоски на боках перестали фосфоресцировать.

Конечно, можно было, согнувшись, пройти вперед по одному из ее широких боков-отсеков. Но что делать дальше? Дед ведь так и не пришел до сих пор в сознание. А самое главное – им нужна вода…

Где, как добыть ее?… Хотя бы пару глоточков для деда.

Юноша вдруг почувствовал, что плечо его натолкнулось на какой-то жесткий выступ, которого раньше не было, он хорошо это помнил, на гладкой белоснежной поверхности ниши. Роберто посмотрел, что бы это могло быть, и замер в немом изумлении, не веря своим глазам. Вместо серебристого прямоугольника на белоснежной стене ниши темнело таких же размеров окошко. А на выдвинутой под ним полочке, – она-то, видимо, раскрываясь, и толкнула его в спину, – на полочке стояла… хрустальная, в чудесных узорах колба, наполненная прозрачной, чуть желтоватой жидкостью, на поверхности которой, пенясь, лопались мельчайшие пузырьки.

По телу Роберто волною прошел озноб. Плечи его вздрогнули. Кончиком шершавого языка он провел по пересохшим губам. К горлу снова подступила тошнота. Задрожали колени. Тело покрылось липкой испариной.

В глазах появились темные круги. Что-то зазвенело в отдалении, наполняя голову протяжным и печальным звоном.

“Что это? Мираж? Новая галлюцинация?… Неужели это спасение?!”

Дрожащими руками он дотронулся до колбы, ощутив с облегчением ее прохладную реальность. Потом осторожно взял колбу в обе руки, поднес к лицу. Знакомый с далекого детства аромат апельсинового сока с примесью чего-то еще неуловимого, но щекочуще приятного ударил ему в ноздри. Потеряв всякую осторожность, Роберто поднес горлышко колбы к пересохшим губам и жадно глотнул раз и другой чуть сладковатую и немного терпкую жидкость. Потом опомнился, вышел из ниши и уселся на бок машины. Он даже не заметил, что неведомая сила-охранительница теперь не препятствовала ему выйти за рамки ниши.

“Дать попить дедушке? Или подождать? Вдруг эта жидкость – яд?”

В нем опять заговорил осторожный индеец. Он глотнул из колбы еще, потом еще и еще раз, опорожнив хрустальный сосуд почти наполовину. Если его опасения окажутся верными, пусть лучше он погибнет первым.

По телу разлилась приятная истома. Легче и как-то яснее стала голова.

И вдруг Роберто пружинисто вскочил на ноги.

“Как тебе не стыдно, паршивый койот! – мысленно выругал он себя. – Хитришь, словно скаредный жрец у постели умирающего, стараясь выманить у его родных побольше песо за лечение и молитвы. Боишься, что не сможешь получить еще одну такую же полную колбу! Хочешь обмануть, перехитрить свою совесть, самого себя и наслаждаешься напитком, когда дед твой рядом умирает от жажды! Ну кто, кто додумался бы всыпать отраву в это ни с чем не сравнимое чудо?!”

Он решительно шагнул вперед, наклонился, осторожно приподнял голову Фредерико и тихонько вылил ему в рот все до последней капли. Затем встал, машинально поставил колбу на полочку и с изумлением увидел, как она мгновенно исчезла. Вместо темного окошка на стене ниши вновь таинственно поблескивал серебром все тот же прямоугольник.

Дед повернулся на бок, поджал ноги под себя. Щеки его порозовели, дыхание стало ровным. Обморок кончился. Теперь он крепко спал в своей привычной позе, иногда почмокивая губами и что-то бормоча сквозь сон. Роберто же напряженно, до боли в глазах, вглядывался в серебристый прямоугольник, в такой же сверкающий конус, напоминающий хрустальную колбу, усеянный рядами разноцветных пятнышек.

Теперь он твердо знал, что за левой серебристой пластинкой прямоугольника – их надежда на спасение, их жизнь. Надо непременно разгадать эту первую и, конечно же, не последнюю тайну сказочного и вместе с тем совершенно реального подземного царства. Иначе им ни за что не выбраться отсюда.

Он легонько провел ладонью сверху вниз по пестрому разноцветью и с радостью увидел, что одно из пятнышек – второе слева в верхнем ряду – вспыхнуло и засветилось яркой звездочкой. Но через мгновение оно так же неожиданно погасло.

Ничего, ровно ничего не произошло. Серебристый прямоугольник по-прежнему оставался на своем месте, хотя Роберто всем сердцем чувствовал, что разгадка его близка, что она совсем рядом.

Юноша хорошо понимал, что та, первая удача – результат счастливого стечения обстоятельств, неправдоподобно счастливой случайности. Он был совершенно уверен, что возможность получить из окошка хрустальную колбу, наполненную живительным, спасительным для них соком, связана с этими пестрыми пятнышками, с системой и последовательностью их подключения.

Но пятнышек было много, а какое за каким можно и нужно подключать, как это делать – об этом, пожалуй, узнаешь, только перепробовав все варианты.

И он испытает их все до одного, сколько бы их там ни было.

Впрочем, была еще одна возможность – воспроизвести, повторить свое поведение в нише в тот момент, когда к ней подходила ремонтная машина. Надежды на успех, конечно, мало, но все же… Попробовать, во всяком случае, надо.

Он встал спиной к белоснежной стене, потом прижался к левому серебристому прямоугольнику и, повернув голову, посмотрел назад. Плечи его достигали средних рядов пятнышек на конусе. Он сильно надавил на них спиной, но… ничего не изменилось.

Повернувшись, Роберто протянул руку и нажал на третье слева пятнышко в верхнем ряду, рядом с тем, что уже загоралось. И сейчас же оно тоже вспыхнуло, заискрилось радужно звездным светом и… погасло.

Роберто напряг память.

Он явственно представил себе, как зашевелились, закрутились в дикой пляске зеленые прожектора на машине, как прижался он всем телом к белой стене, стараясь вжаться в нее, стать невидимым, незаметным… Потом из передней сферы потянулась, щелкая крючковатыми пальцами, извивающаяся ищущая рука…

Ну конечно! Именно в этот миг он еще плотнее прижался к стене, коснулся головой до…

“До чего?”

Он понимал – это было очень важно, знать точно, куда в тот момент пришелся его легкий удар головой.

Став спиной к стене ниши, Роберто поднял руки на уровень затылка и, не убирая их, осторожно повернулся к нише лицом. Пальцы рук касались верхней части конуса, в срезе которого, окаймленном тонкими серыми полосками, находились три пятнышка величиной с песо – синее, желтое и зеленое. Не колеблясь, Роберто нажал среднее из них, и оно мгновенно откликнулось на призыв яркой вспышкой.

Но и на этот раз опять ничего не произошло. Серебристый прямоугольник упорно продолжал хранить свою тайну.

Роберто вновь стал спиной к белой стене. Опять медленно поднял обе руки на уровень затылка и тут же вспомнил, как вслед за первой металлической рукой с крючковатыми пальцами из машины стала выползать вторая…

В тот страшный миг, – это Роберто и сейчас видел и чувствовал, словно наяву, – в тот миг он зажмурил глаза и мысленно представил, как омерзительно щелкающие щупальцы хватают его за шею… И он снова, как тогда, непроизвольно отдернул назад голову. Затылок коснулся большого красного пятна под серой полоской среза. Юноша быстро повернулся и успел заметить красную вспышку.

Он хотел было вторично, теперь уже пальцем нажать на большое красное пятнышко, но именно в этот момент что-то щелкнуло там, за белоснежной стеной, словно взводимый курок старого кольта. Серебристый прямоугольник моментально разделился на две поперечные створки, исчезнувшие в невидимых пазах белой облицовки, а из основания образовавшегося темного окошка бесшумно выдвинулась полочка, на которой стояла уже знакомая Роберто колба. Только рисунок ее узора на хрустале был несколько иным, а жидкость внутри – совершенно прозрачна.

– О-о-го-го-о-о! – снова разнесся далеко по тоннелю ликующий крик.

Руки Роберто теперь не дрожали. Спокойно взяв колбу, он осушил ее до дна и восторженно причмокнул языком. В колбе была вода. Обыкновенная вода, чуть солоноватая, со слабым запахом хлорки.

Поставив пустую колбу на полочку, проследив и так и не углядев, как она исчезает, точно растворяется, в глубине темного окошка, Роберто повторил свои манипуляции с пятнышками, нажав при этом в первом верхнем ряду только на одно, второе слева.

В появившейся колбе оказалась обыкновенная ключевая вода с едва уловимым запахом хлора. Солоноватый привкус исчез.

Громкий, протяжный, исполненный неописуемой радости и счастья крик разбудил Фредерико.

– Что случилось, мой мальчик? – испуганно спросил он, приподнимаясь и протирая кулаком глаза. – Мне только что привиделось, что я испил божественной влаги и…

– Не привиделось, дедушка, нет! Вы действительно пили во сне волшебный нектар. Вот, пробуйте еще!

И Роберто протянул изумленному Фредерико хрустальный сосуд, наполненный ключевой водой.

– Пей, дедушка, пей сколько хочешь! Воды теперь у нас с тобой вдоволь.

Забрав у Фредерико пустую колбу, поставив ее на полочку, Роберто стал снова нажимать пальцами на пятнышки, и они послушно отвечали ему яркими вспышками. На этот раз он выбрал сначала первое во втором ряду и третье, зеленое, внутри среза. Надавив на большое красное, он ровно через пять секунд получил колбу, наполненную… крепким горячим кофе.

Время шло, а они все сидели у ниши, утоляя жажду, пробуя один напиток за другим.

Юноша теперь понимал, что ряды пятнышек – не что иное, как указатель выбора заказываемого напитка. А возможность выбора была очень солидной. Правда, первый ряд выдавал только воду: совершенно безвкусную, когда нажать первое слева в ряду пятнышко; ключевую с запахом хлорки – при одновременном нажатии первого и второго; чуть подсоленную.

Зато следующий ряд, помимо кофе, выдавал чай, какао, коровье и кокосовое молоко. Их можно было получить в любой пропорции.

Жидкость в колбах, получаемая при нажатии пятнышек третьего ряда, на вид казалась прозрачной, но ее никак нельзя было назвать водой. Она пузырилась, играла и была то горьковато-соленой, то солоновато-кислой, то с сильным запахом тухлых яиц или серы, то отдавала морскими водорослями или тиной.

Следующие два ряда пятнышек вызвали бурный восторг и у Роберто, и у Фредерико: в колбах был сок манго, апельсиновый, виноградный, лимонный, абрикосовый, яблочный, томатный, сливовый, гранатовый… Последняя кнопка справа в пятом ряду преподнесла еще один сюрприз: в колбе был кумыс! И все это великолепное разнообразие тоже можно было получить в любой смеси и пропорции. Ну, а последние три ряда пятнышек их и обрадовали, и удивили одновременно. При нажатии пятнышек шестого ряда в колбах выдавался бульон из мяса различных животных – говяжьего, бараньего, свиного, оленьего и еще какого-то; седьмого – колба издавала аромат вареной рыбы, а в восьмом ряду бульон был из птицы, хотя и трудно было определить, из какой. Тем не менее, приправленные специями, кореньями, травами, ароматные и питательные, они были все очень вкусны и наконец окончательно утолили жажду и частично голод обоих подземных пленников.

– Эх, хотя бы кусочек засохшей лепешки сюда! – сокрушался дед. – Посмотри, Роберто, у меня в мешке. Там на дне должен быть маленький сухарик. Берег его для тебя… Да и котелки достань. Оба. И флягу. Надо обязательно взять с собой и воды, и бульона в дорогу. Кто знает, встретим ли мы по пути еще один такой благодатный и щедрый родник…

Совет был дельным. Однако сколько Роберто ни искал, мешка деда, как и своего, найти не смог. Не было возле противоположной ниши и тяжелого обушка Великого Белого Ирбиса. Осознав наконец всю бесполезность дальнейших поисков, Роберто в растерянности остановился перед загадочной машиной.

“Может быть, ее ловкие руки просто убрали с дороги посторонние предметы и спрятали их?”

Юноша решительно поднялся на широкий боковой выступ, чтобы через выпуклое переднее стекло заглянуть вовнутрь машины. Взявшись за короткую круглую штангу, на которой крепился боковой прожектор, он осторожно наклонился, вытянул шею и… резко отпрянул в сторону.

Из-за толстого стекла огромными раскосыми глазами на него смотрел лохматый черноволосый человек, вернее, его голова с вытянутым вперед, необыкновенно длинным носом и большим, уродливо приплюснутым лбом.

Из-за тонких светлых стенок машины не доносилось ни звука. Загадочная, омертвевшая, она стояла все так же неподвижно, будто древняя скала Ау неподалеку от входа в пещеру, от которой начинался подземный тоннель. Если бы Роберто всего час-полтора назад своими глазами не видел ее в движении, он никогда не поверил бы, что машина может мчаться по тоннелю, словно разъяренный дракон, извергать пламя, вытягивать вверх и вперед свои руки-щупальцы.

Неужели за этими тонкими стенами кто-то есть? Тогда почему этот кто-то прячется от них, почему не выходит, не поможет им, не объяснит наконец, куда ведет этот бесконечный тоннель?

А может быть, он просто боится их?…

Роберто ждал почти час. Преодолев страх, он снова поднялся на боковой выступ и заглянул в выпуклое стекло машины. Он делал это медленно, осторожно.

И с такой же медлительной осторожностью навстречу ему выдвигалась за стеклом уродливо приплюснутая голова.

Странно, но теперь Роберто не испугало ее появление. Черты ее безобразного лица напоминали ему кого-то, хотя чем больше приближал юноша свое лицо к стеклу, тем шире, уродливее становилась голова за стеклом. Удлинялись зрачки застывших в напряжении глаз, искривлялся в гримасе огромный рот. Даже волосы, темные и гладкие, как у самого Роберто, изогнулись возле подбородка в причудливый ореол.

Юноша невольно дотронулся правой рукой до своих волос и с удивлением заметил, что уродина за стеклом одновременно сделала то же самое. И еще он заметил, что на запястье ее неправдоподобно широкой правой руки сверкнул циферблат часов. Таких же, как у него, Роберто. Только намного больших размеров. Секундная стрелка на циферблате двигалась справа налево. Робкая догадка затеплилась где-то в глубине сознания юноши. Он тут же проверил ее, закрыв сначала левый, а потом правый глаз и одновременно дважды высунув изо рта кончик языка.

Сомнений больше не осталось. Помахав рукой кому-то там, в машине, Роберто спрыгнул с выступа и тихонько засмеялся.

– Что там? – спросил его Фредерико.

Он лежал в нише на стареньком своем пончо в приятной полудремоте, почти успокоенный, отдохнувший и какой-то просветленный.

– Зеркало, – спокойно ответил внук. – Большое выгнутое зеркало и толстое выпуклое стекло. Вместе так искажают отражение, что самого себя узнать невозможно, – опять тихо засмеялся он.

– Ты достал из мешка котелки и флягу? – напомнил ему дед. – Пора бы нам двигаться дальше… Если верить преданиям, то тоннель этот ведет прямо к морю. А путь туда совсем неблизкий. От озера по прямой не меньше трехсот километров будет… Мы же с тобой за сутки и десятой его части не одолели. А с нас теперь спрос особый. Мы стали кем-то вроде печальных герольдов, – в раздумье проговорил он. – И страшную эту весть должны донести до всех людей…

– Кем, кем? – не понял Роберто.

– Герольд – это вестник, глашатай могущественного бога Христа, которому подчиняется даже сам великий солнцеликий Виракоча. Так учил меня монах Антонио… Теперь я понимаю, что он был прав. Этот бог подал нам знак о грозящей опасности. Он сделал нас герольдами, чтобы мы передали печальную весть людям… Пусть они все спокойно готовятся без страха перейти в мир иной, пусть замолят перед господом грехи свои…

Роберто не стал дальше слушать молитвенных причитаний деда. Он твердо знал, что дело тут вовсе не в боге, а в чем-то реально великом, подчиненном могучему разуму, что разум этот где-то совсем рядом и нужно как можно быстрее найти к нему путь. Возможно, еще не поздно, может быть, этот сильный и добрый разум поможет людям найти путь к спасению, сделать так, чтобы не разорвалась голубая земля на кусочки, не запылала огромным костром. В одном дед прав: надо спешить, надо двигаться вперед.

Самым тщательным образом он еще раз оглядел все вокруг.

“В самом деле, куда могли подеваться мешки? И обушок?…”

Он снова поднялся на широкий светлый выступ машины и пошел вдоль ее кузова, стараясь отыскать в нем хоть маленькую щелку. Возле ажурной решетки, опоясывающей седловину, Роберто остановился.

“Не забраться ли мне на верх седловины?… Что, если там находится входной люк, куда механические руки вполне могли забросить и оба мешочка, и обушок?…”

Юноша легко дотянулся до верхнего переплета ажурной решетки, ухватился за него руками, чтобы сильным рывком подтянуться и бросить тело вверх, на седловину, но совсем неожиданно для него решетка под его тяжестью вместе с частью стены кузова плавно пошла вниз, открывая довольно широкий проход. В то же мгновение внутри машина осветилась спокойным ровным светом. В лицо Роберто пахнуло влажным прохладным воздухом.

На внутренней площадке машины, сразу за входом, лежали оба их мешка и обушок.

Заглянув вовнутрь, справа от себя, в центре нижней части большой сферы Роберто увидел три кресла. Мягкие сидения каждого из них крепились к довольно толстым металлическим трубам, которые были как бы цельным нераздельным продолжением пола машины.

Перед креслами на наклонном столике-щите, почти полностью опоясывавшем нижнюю часть сферы, светились какие-то приборы. Стены сферы были гладкими и совершенно белыми. Но сквозь их стерильную белизну хорошо просматривался тоннель – сверкающие прожилки его стен, темный квадратный выступ, который плотно облегала нижними боковыми выступами машина, светящийся свод… Только сияние его здесь, в машине, не слепило глаза. Оно было как бы нарисованным, как и стены самого тоннеля, хотя четко передавался и рисунок, и цвет, и объем каждой детали.

Полупрозрачными изнутри были и боковые стены кузова, в центре которого стояла длинная тумба-столик, а за ней, с противоположной от входа стороны, такая же длинная тумба поменьше высотой, которая вполне могла служить дорожной постелью.

В малой сфере, как и в большой, перед столиком-щитом с приборами также стояли три мягкие кресла. Среднее было чуть выдвинуто вперед. Роберто сел в него. На столике прямо перед креслом среди кнопок и маленьких рычажков выделялся сравнительно большой рычаг, синяя рукоятка которого очень удобно уместилась в ладони юноши. А прямо перед правой ногой оказалась широкая педаль…

“Попробовать?…” – мелькнула мысль.

Но усилием воли он одолел искушение. Разве можно оставить деда одного? Ведь потяни он рычаг – и эта загадочная громадина вдруг возьмет да и умчится бог знает куда…

Он поднялся с кресла, пошел по машине к выходу. Увидев мешки, развязал один из них, достал обтянутую буйволовой кожей толстую глиняную флягу и оба металлических солдатских котелка с плотно закрывающимися крышками, неизвестно как и откуда попавшие четверть века назад в дом к Фредерико.

– Слава Виракоче! – радостным возгласом встретил его возвращение дед. – Я уже думал, не мандинг ли снова опутал тебя своими злыми чарами?

Вдвоем с Фредерико они быстро наполнили котелки холодной водой, а флягу – крепким горячим мясным бульоном. Роберто помог старику взобраться на широкий светлый выступ машины и буквально силой втолкнул его в открытый проход.

Они уселись в кресла малой сферы. Здесь, пожалуй, было как-то уютней. Да и путь их лежал вперед, туда, откуда примчалась в минуту смертельной опасности для них обоих эта загадочная машина. Возможно, именно там, впереди, находились те, кто послал ее устранить неисправность, вызванную грубой попыткой Роберто вскрыть настил пола, кто знает… Во всяком случае, позади них – Роберто был в этом совершенно уверен – остался только мертвый тоннель, что вел их в неизвестность под снежными вершинами Анд от такой же безжизненной пещеры у скалы Ау. Даже за стеной ниши – этого воистину благодатнейшего из живительных родников – даже там их страшную ненасытную жажду терпеливо утоляли автоматы. Пусть более совершенные, более исполнительные и точные, чем многочисленные их собратья, стоявшие в их шахтерском поселке вокруг асфальтированного пятачка для танцев и возле входа в административное здание рудника, но все-таки автоматы. Живых людей или очень похожих на них удивительных большеглазых существ, то печальное, то таинственно улыбающееся изображение одного из которых он много раз видел на светящейся торцевой части старинного амулета аймара ни в пройденном ими части тоннеля, ни за белыми нишами не было. Иначе они давно вышли бы из своих укрытий, чтобы помочь двум обессиленным, напуганным таинственностью происходящего, измученным голодом и жаждой путникам.

В том, что большеглазые существа были добры, Роберто не сомневался. Иначе они не стали бы предупреждать людей о грозящей Земле опасности…

Минута проходила за минутой. Всем существом своим ощущал Роберто на запястье левой руки ритмичный и неумолимо безостановочный ход часов молодого кечуа. Надо было на что-то решаться, но каждое новое движение секундной стрелки почему-то все больше сковывало его, вносило непонятное смятение в душу, заставляло то тревожно замирать, то учащенно стучать его сердце.

Он смотрел на многочисленные рычажки и кнопки на столике перед собой и силился осмыслить, догадаться наконец, какая же из них главная, самая нужная сейчас, могущая вдохнуть жизнь в эту изящную и сильную машину, помочь вывести их из каменной ловушки туда, где на чистом голубом небе светит ласковое солнце…

Слева от него в удобном кресле, свободно откинув большую седую голову на высокий мягкий подголовник, неподвижно застыл Фредерико, и сразу трудно было понять – сон это или голодный обморок сморил старика.

Нет, дед теперь ему не советчик. Все надо спокойно обдумать и решить самому за двоих… Решить и сделать. Пусть вся ответственность ляжет на него. И если, не дай бог, что-то случится с ними нехорошее, то виновным перед людьми будет он, молодой аймара, а не убеленный сединами старейшина рода.

Впрочем, какие люди? Кто узнает о них, об их роковой судьбе? Тайна гор уйдет вместе с ними, а помнить о них будут разве что мать с сестренками…

Как там им приходится теперь у чужих людей? Как хотелось бы их увидеть!

Нет, пропадать им нельзя. Люди земли, его мать и сестренки, друзья с рудника, все аймара, все кечуа, те далекие белые гринго из страны победившей свободы, братья освобожденной Кубы – все честные люди земли должны узнать о грозящей беде. Должны! И он не имеет права на ошибку…

Часы на руке – он видел это краем глаза, – отсчитали еще одну минуту. Обе большие стрелки – короткая и длинная – приближались к двенадцати. Вот уже тридцать долгих часов они в тоннеле. Пора что-то делать, пора.

Поднявшись с сидения, Роберто прошел на площадку, где оставил котелки, и плотно закрыл их, проверил зажимы крышек. Потом возвратился в малую сферу, снова уселся в кресло и, наклонившись немного вперед, правой рукой решительно взялся за большую синюю рукоятку. Нога легла на педаль. Сейчас он нажмет ее, потянет рукоятку к себе и… будь что будет!

“Смелее, смелее, парень!” – приказывал он себе, все сильнее нажимая на, синий рычаг. И вдруг резко отдернул руку. Синяя рукоятка не сдвинулась ни на миллиметр. И вместе с тем внутри машины что-то произошло.

Затаив дыхание, Роберто вслушивался в тишину. Да, он не ошибся… Ну конечно же! Вот оно! Опять!

Где-то совсем близко, на этот раз громче, снова зазвучала нежная, мягкая и вместе с тем волнующая мелодия. Неповторимые ритмы ее были ему знакомы. Он уже слышал их однажды… Совсем недавно. Только где?

И сразу же вспомнил – амулет! Амулет Тупак-Амару с добрым большеглазым существом на маленьком экране в торце золотистой пирамидки. Как он мог забыть о нем, открывшем им путь сюда, в это сверкающее подземелье!

Мгновение – и заветная пирамидка уже у него в руках. Да, он не ошибся: знакомые волнующие звуки исходят именно от нее.

– Здравствуй, таинственный незнакомец, – тихо прошептал юноша. – Как своевременно ты всегда идешь нам на помощь.

Повернув к лицу маленький экран, он застыл в изумлении и растерянности. Приветливая улыбка медленно сползала с его губ. Большеглазого человека не было на экране. Вместо него на голубом фоне четко выделялись какие-то рычаги и кнопки…

С напряжением Роберто всматривался в них. Мозг его лихорадочно работал в поисках решения новой непредвиденной задачи.

Что означали эти рычажки, эти бесчисленные разноцветные кнопки? Для чего они? Ну хотя бы вот эта синяя рукоятка?

И в ту же, секунду вздох облегчения вырвался у него из груди: рычажки и кнопки на экране были точно такими, как те, что находились прямо перед ним на чуть наклоненной плоскости столика-щита. Он хотел уже было снова ухватиться за синюю рукоятку, но изображение на экране почему-то ушло вправо от нее и, увеличив коричневый рычажок в нижнем ряду, замерло на нем, словно выжидая.

Роберто встрепенулся. Протянул руку, передвинул рычажок справа налево и одновременно со слабым щелчком услышал скользяще-лязгающий звук за спиной.

Оглянувшись, он увидел, что ажурная решетка, опоясывающая седловину машины, поднялась вверх, плотно закрыв полупрозрачной стенкой проход, которым они с Фредерико вошли сюда. Роберто повернул тот же рычажок вправо, и проход снова открылся. Опять влево – и с характерным лязгающим звуком часть боковой стены кузова снова послушно поднялась вверх, плотно закрыв входной люк.

Изображение на маленьком экране, между тем, передвинулось еще правее. Теперь в центре его была высокая желтая кнопка. Не раздумывая больше, юноша плавно надавил ее указательным пальцем правой руки. На столике-щите это, пожалуй, была единственная кнопка такого цвета.

По машине из конца в конец неслышно пробежал легкий ветерок. В малой сфере сразу как-то посвежело, воздух стал чистым и прохладным. Казалось, что его можно просто пить, и с каждым глотком его благодатная струя, наполняя легкие, все больше вызывала чувство необыкновенной приподнятости, ощущение легкости, полета. Пахло грозой, ароматом душистых трав, хвойным лесом предгорий, раздольем альпийских лугов…

Снова взглянув на торец золотистой пирамидки, Роберто увидел, что изображенные на нем рычажки и кнопки поплыли вниз, одновременно смещаясь влево. Вот уже и самый дальний от него – верхний ряд. Правый край его замыкает довольно большая зеленая кнопка. Она-то и попала точно в центр мерцающего экранчика. Чтобы дотянуться до нее, Роберто пришлось развернуть свое кресло вправо. Кнопка легко поддалась. Что-то мягко щелкнуло под ней, а кресло Роберто без всяких усилий с его стороны само развернулось в прежнее положение. И в этот миг белые стены полупрозрачной сферы окрасились голубизной. Все больше наполняясь сочностью и яркостью бескрайнего, освещенного солнцем, поднебесья, они одновременно стали как бы расширяться, отдаляться от Роберто и Фредерико.

Дрогнула и покачнулась сфера. Нет, не она!

Роберто почувствовал, что ноги его отделились от пола, и оба кресла, его и Фредерико, одновременно поплыли вверх, расширяя вокруг них сектор обзора. Теперь они как бы парили в воздухе под ярко-голубым небом, и все же в эти секунды Роберто еще знал и видел собственными глазами, что загадочная их машина стоит, как и раньше, на своем прежнем месте в тоннеле, ни на метр не отодвинувшись от ниши, безотказный автомат которой совсем недавно так щедро утолял их жажду.

Он еще раз хотел взглянуть на котелки и флягу – целы ли? – но в это время сферу вновь немного качнуло, накренило влево, и панорама, развернувшаяся прямо под ними, сразу же заставила его забыть и о котелках, и о фляге, и о самой машине, полностью завладев сначала его вниманием, а потом превратив его, Роберто, как бы в непосредственного участника последовавших удивительных – загадочных и вместе с тем понятных событий.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

“Юлия”, как назвала новый тримаран Таня в память об их первом паруснике, взяла старт от давно знакомого причала. Судно доставили туда на рассвете в сопровождении эскорта автомашин и мотоциклов службы безопасности.

– Ну, теперь у нас впереди простор, наконец-то отдохнем от провожатых, – не то в шутку, не то всерьез кивнул Олег Аксенову.

– Да, – согласно подморгнул глазом Андрей Иванович, – теперь вокруг нас не пять, пятьдесят или даже целых сто метров простора, а иногда и больше. От нас самих зависит, – словно специально подзадоривая Олега, добавил он, показывая рукой на выплывающие из утреннего тумана катера.

Их было восемь. Легкие, изящные и довольно вместительные – в каждом находилось по пять-шесть человек команды, – с мощными моторами ЦАГИ, они парами окружили тримаран с четырех сторон. В сопровождении этого почетного эскорта “Юлия” сказочным видением мчалась над гладью Днепра, унося свою команду все дальше и дальше к морю.

Днем яркой стремительной “Юлией” издали любовались пассажиры встречных теплоходов, рыбаки, пляжники. С причалов и речных вокзалов люди приветливо махали кораблю, паруса которого вдруг все разом изменяли свой угол без участия команды, которой не было даже видно на палубе, а то и вовсе исчезали вместе со снастями и мачтами.

Но странный корабль охранялся. Это было понятно и по флагам на корме каждого из сопровождавших его катеров, и по знакам служащих охраны завода, стоявших за их штурвалами. Люди воспринимали это как необходимую, вызванную интересами государства, меру и вполне довольствовались возможностью посмотреть на красавец корабль издали. Гораздо сложнее избежать нелепого столкновения с лодкой, катерком или любознательным пловцом становилось в сумерки и поздним вечером. Появлялось вдруг перед изумленными людьми светящееся чудо, выплывало из темноты, и каждому хотелось тогда увидеть его поближе, получше рассмотреть, потрогать руками. И гребли тогда к тримарану изо всех сил. Но вспыхивали на катерах мощные прожектора, а над рекой из динамиков звучало строгое:

– От фарватера вправо и влево! Идут испытания! Всем, всем, всем! К берегу!

Они начали ходовые испытания, определив тримарану первоначальную скорость в пять узлов. Но уже первые минуты плавания по основному руслу показали, что возможности “Юлии” гораздо выше. На фок-мачте сперва поднялся всего один парус, а через несколько секунд после того, как на фарватере в корму тримарана подул свежий фордевинд ¹⁶, почти половина его сегментов приняла положение “левентих” – то есть раскрылась, стала поперек, пропуская “лишний” для заданной скорости ветер вдоль своих плоскостей.

Олег увеличил показатель заданной скорости сперва до восьми, а затем и до десяти узлов, и лишь тогда только на обеих мачтах расцвел весь букет парусов белых, как крылья чайки, грота; алых, как на сказочной бригантине, топселя, стакселя и кливера; оранжевого, словно диск расплавленного солнца, бизаня.

Система управления кораблем в эти первые часы плавания работала безотказно. Получив от приборов наблюдения через их датчики информацию об очередном изменении окружающей ситуации – перемене ветра, ослаблении или увеличении силы его давления на паруса и всю надводную часть судна, учтя скорость течения, силу сопротивления волны, плотность воды, мгновенно установив оптимальный вариант смещения центра парусности и центра тяжести, блок “ЭВМ-ПРАКТИКА” в доли секунды давал команду на необходимые поправки и изменения, одновременно подключал в слаженную синхронную работу десятки и сотни кибернетических устройств, приспособлений, микродвигателей, автоматических приводов. Судно послушно, быстро откликалось на эти команды, разворачивало под нужным углом паруса, фиксируя их в наиболее благоприятном на данный момент положении. И только на поплавках даже десятиметровые мачты недвижимо покоились в своих пазах. Они пока были не нужны.

– Полную силу эоловых движителей “Юлии” опробуем в море, – мягко, но настойчиво остановил Олега Аксенов, когда тот хотел еще на несколько делений передвинуть вверх фиксатор заданной скорости. Здесь, на фарватере Днепра, сильное превышение скорости парусника по сравнению с привычной для окружающих может привести к беде. Сам видишь, – кивнул он на водную гладь, – любопытных много. Ну откуда им знать, что скорость у нашей “Юлии”, как у крылатого “Метеора”? – снова показал он рукой на Днепр, по сверкающей глади которого мчался встречный корабль на подводных крыльях.

Огромная серебристая торпеда стремительно летела над водой, оставляя за собой пенистый бурун и высокую волну, почти поперек пересекающую русло Днепра от одного его берега к другому. Все, что плыло в этот миг по реке – лодки, катера, баржи, речные трамваи, – что неминуемо должно было соприкоснуться с возникшим вдруг воистину “девятым валом”, торопливо разворачивалось, становясь носом к волне. Все, кроме тримарана.

“Юлия” не изменила курса. Что-то защелкало в ее электронной начинке, где-то далеко тонко запели невидимые моторчики, и в тот же миг задняя штанга, держащая левый поплавок, вытянулась на восемь метров вперед – до отказа, а передняя – на пять метров. Сам же поплавок, накренившись на полных девяносто градусов на правый борт, нацелился прямо в набегавшую волну тяжелым килем. И эта в секунды созданная искусственная преграда не только защитила тримаран от удара, но и мгновенно сломала, погасила волну. Средняя часть судна и правый поплавок спокойно прошли над ее остатками.

– Здорово! – невольно вырвалось у восхищенной Татьяны. – Правда, Андрей Иванович?

Аксенов не ответил, думая о чем-то своем, молча глядя на маленькие лодочки, что совсем рядом под их килем ловко скакали с волны на волну, не то в шутку, не то всерьез грозя веслами и сжатыми кулаками промчавшейся мимо серебристой сигаре. И вдруг его словно что-то толкнуло.

– Послушай, Олег Викторович, – в первый раз назвал он своего ученика по имени-отчеству, – нельзя ли такую штуку придумать, чтобы “Юлия” останавливалась сама при нежелательной встрече, а точнее – при угрозе столкновения с человеком, лодкой, бревном или, скажем, с льдиной, словом, с тем, что держится над водой, на ее поверхности и неожиданно попадает в опасную зону перед судном?

– И не только на поверхности, – вмешалась в разговор Таня. – Под водой возле киля тоже. Чтоб какой-нибудь увлекшийся аквалангист-подводник не получил удар в голову.

– Пусть и под водой, – охотно согласился Андрей Иванович. – Главное, чтобы судно могло мгновенно остановиться или изменить курс, чтобы не случилось по нашему недосмотру и людскому неведению какой беды.

Олег согласно кивнул головой.

– Я вас понял, Андрей Иванович. И тебя, Танюша, тоже, – улыбнулся он ей, давая улыбкой понять, что случай с увлекшимся аквалангистом и удар в голову легким килем первой “Юлии” он помнит очень хорошо. – Я согласен с вами обоими. Не только можно, но и нужно, обязательно нужно усилить безопасность движения тримарана, как для экипажа, так и для окружающих. Непременно сделаем это, когда вернемся домой.

Часами сидели они все вместе в рубке наблюдения, что на метр возвышалась над палубой впереди фок-мачты. Ее прозрачный пластиковый купол, защищенный от солнца тонкой зеркальной пленкой, позволял любоваться красотой проплывающих мимо берегов, ясным безоблачным небом, в котором то плавно парили за кормой корабля, то стрелой уносились в голубую высь белые чайки.

Деловито перемигивались крохотные лампочки в маленьких каютах-глазках на широкой панели ручного щита управления и контроля, а внизу, под рубкой, в зеленых пластиковых ящиках, установленных по центру носовой и средней части гондолы, выполняя команды ЭВМ, щелкали послушные реле и фиксаторы и сразу же, синхронно подчиняясь им, начинали работать механизмы блока “ПРАКТИКА” – включались реостаты, плавно двигались тросы и тросики, вращались колесики блоков, срабатывали микроэлектромагниты, а затем разворачивались паруса, подставляя свои плоскости ветру.

Здесь, на Днепре, они не рискнули сразу полностью отдать управление судном автоматам. Берега реки часто изгибались, ее фарватер каждую сотню метров менял направление, что на первых порах требовало постоянного вмешательства человека в управление кораблем.

На “Юлии” их было два, а если точнее, то даже три вида. Весельные, которые всерьез в расчет не брались, парусные, подчиняющиеся силе ветра, и механические, приходящие в движение от трех моторов, расположенных в кормовой части гондолы и поплавков. Соединенные со всей автоматизированной системой управления блока “ЭВМ-ПРАКТИКА”, они имели самостоятельные источники питания, запасы которого были рассчитаны на три тысячи километров пути. Энергия же малогабаритных водородных реакторов гондолы и поплавков была в основном рассчитана для обеспечения работы механизмов системы управления и жизнеобеспечения, хотя при необходимости ее вполне бы хватило для работы всех моторов.

– Выйдем в море, – в который уже раз мечтательно повторял Аксенов, и глаза его начинали как-то по-особому блестеть, – опробуем одновременно мощь всех движителей. Думаю, узлов до тридцати выжмем из этой посудинки… Как считаешь, капитан? – спрашивал он Олега, и в голосе его слышалась нотка мечтательности, неодолимого желания во что бы то ни стало добиться почти нереального. – Там простор, крепкий ветер… Часами курс менять не надо. Всем тогда личного времени хватит. И почитать, и поразмыслить можно, и фильм хороший посмотреть, и рыбку половить. Ты иди пока, отдыхай, – отправлял он Олега в кубрик, где в это время готовила ужин Таня. – Ночью-то тебе больше бодрствовать придется. Я могу ненароком и буй проворонить, – он настойчиво выпроводил Олега из рубки наблюдения, чтобы дать молодежи возможность побыть вдвоем.

Отношения между Таней и Олегом в эти первые дни на тримаране, как ни странно, вдруг усложнились. В ее привычную манеру общения с ним как-то сами собой вкрались нотки почтительности. В какой-то степени оправдались первоначальные опасения Олега: несколько раз еще там, в зимнем бассейне Института кибернетики, в период оснащения тримарана она неожиданно для самой себя называла его по имени и отчеству или вдруг, робея, запинаясь, отвечала на его обычные вопросы, словно спрашивал ее не Олег, а старый университетский профессор. Ей почему-то было неловко от того, что совсем еще недавно – каких-нибудь десять месяцев назад – она запросто командовала этим замечательным парнем, с мнением которого и тогда уже считались видные ученые, руководители предприятий и министерств.

Тем не менее она любила, – уже это-то Таня хорошо знала, – любила, вернее продолжала любить именно того, ее Олега, вынырнувшего так неожиданно в самом центре Русановского залива. Сейчас, на Днепре, он был почти такой же, каким узнала и полюбила она его минувшим летом. Полюбила сразу и навсегда, безраздельно соединив мысленно свою жизнь с его жизнью.

Здесь, на тримаране, это снова был ее Олежка веселый, сильный, жизнерадостный парень, полный энергии и мальчишеского задора, отчаянно смелый и покоряюще робкий.

Но именно здесь, на скользящем по темной глади Днепра тримаране, она впервые увидела его за работой. Нет, таким она никогда не знала его. Это был совершенно другой парень – сосредоточенный, отрешенный от всего окружающего, полностью ушедший в себя, в свои расчеты.

…Темнота за бортом с каждой минутой становилась все гуще. Они подходили к широкой прорези в пересекающей Днепр многокилометровой дамбе, за которой открывался рукотворный простор Кременчугского моря.

Поставив на столик тарелки с едой, Таня увлеченно рассказывала Олегу об этом изумительном уголке Украины – крае Шевченко и Чайковского, декабристов и Пушкина. И вдруг поняла – Олег не слушает ее. Смотрел куда-то в сторону, нервно комкая листок бумаги. Из аккуратной стопки на полочке над столом он взял второй лист, быстро стал писать что-то, смешно шевеля губами.

Таня замолкла, тихо уселась в уголке – в противоположной от входа стороне кубрика. Машинально листая странички попавшего под руку журнала, она время от времени робко поглядывала на Олега. Может, ей лучше выйти из кубрика?

Но он вдруг стремительно поднялся, широко и радостно улыбнулся ей.

– Так что ты рассказывала о Пушкине? Ну ладно, потом доскажешь. И поужинаем немного позже, – посмотрел он на полные тарелки. – А теперь пошли в рубку наблюдения. Андрей Иванович, наверное, заждался.

В рубке сразу торопливо защелкал тумблерами.

Плавно развернул “Юлию” от фарватера к берегу, затем и вовсе застопорил ее ход.

– Андрей Иванович, передайте катерам сопровождения, – ничего не объясняя, тихо попросил Аксенова, сделаем остановку на полтора часа. Отдохнем, мол, перед морем.

И, услышав через минуту, что на катерах их поняли и не возражают, наконец пояснил:

– Будем на ходу внедрять ваше предложение. Иначе, чего доброго, действительно возможна авария. Вон какая длинная громадина впереди, – кивнул он на чернеющую дамбу.

Нажав на какую-то кнопку, Олег легко приподнял прозрачный купол. Свежий влажный ветер ворвался в рубку. С берега пахнуло дымком. Над отлогим невидимым левым берегом поднимался большой красноватый диск луны, светлый след от которого протянулся через широкую гладь воды.

– Прошли бы, пожалуй, сегодня. Светло-то как, нарушил тишину Аксенов. – Впрочем, пусть ребята передохнут часок. Видишь, как жируют. Для них это большая радость. Сам таким был, помню.

Четыре катера уткнулись носами в довольно крутой правый берег. Остальные, образовав полукруг в сотне метров от берега, противоборствовали течению почти неслышными двигателями. Их мощные прожектора освещали подходы к берегу и часть суши. В их свете было хорошо видно, как с катеров у берега прыгали в воду крепкие загорелые ребята. Всплески воды, смех, веселая возня. Кто-то на берегу уже развел яркий костер.

– Лет десять назад, – повернулся к Аксенову Олег, – отдыхал я неподалеку отсюда в пионерском лагере возле Сосновки. На берегу Кременчугского моря, у самой воды. Хорошо помню: август, жарища, а ночью от воды туман на берег ползет. Как молоко, в метре ничего не видно! Так что попробуем, друзья, усилить наше надводное и подводное зрение дополнительными локаторами. Есть у нас они в запасе. Подключим их к ЭВМ, – протянул он Аксенову заполненный еще в кубрике ровными строчками цифр и математических знаков листок бумаги, – а уж она быстро сориентируется обходить препятствие или дать немедленную команду “стоп!”. Для этого нам много времени не понадобится. За какой-нибудь час управимся. Может, чуть больше.

Макашев подошел поближе к носу судна, готовясь принять обычные катерные сходни, и вдруг с удивлением увидел, как из боковой части палубы, почти посередине левого борта, поползла широкая серая лента, превращаясь у него на глазах в высокие ступени, похожие на эскалатор метро.

“Одна… Две-Три… Семь… Десять…” – механически считал он.

С обеих сторон ив центре под лестницей, – это хорошо видел Юрий, – через пазы в угловых роликах проходили три тонких троса, которые, видимо, и преобразовывали ленту в лестницу, фиксируя ее сегменты в нужном положении.

Вот уже первый из них, стоящий не под прямым, как все остальные, а под острым к поверхности углом и напоминающий большой гребень, легко вошел своими острыми зубьями в береговой грунт, а следующая за ним горизонтальная площадка ступеньки плотно легла на берег. Движение ленты прекратилось.

– Прошу, – довольная замешательством прапорщика, улыбалась Таня. – Вот вам и кипяток, – поставила она на верхнюю ступеньку белое эмалированное ведро, над которым клубился густой пар. -Может быть, еще надо?

Макашев поднялся на самый верх, взялся за ручку ведра.

– Если вас не затруднит. У нас трехведерный котел.

– Приходите прямо в кубрик. Это как раз напротив внутреннего трапа.

Юрий пришел сразу же. Таня успела достать из центрального холодильника, расположенного над блоками “памяти” ЭВМ между двумя боковыми проходами, объемистый бидон из пищевого пластика, где в уксусе, приправленная специями, второй день лежала баранина, порезанная на куски.

– Это на шашлыки, – сказала Таня. – Бидон увесистый, думаю, хватит на всех.

Макашев только улыбнулся, чуть дотронувшись до усов кончиками пальцев.

– Вот только шампуров у меня всего двенадцать, вздохнув, пожаловалась девушка. – Никак не предполагали, что нас столько окажется.

– Эка беда, право, – весело откликнулся Юрий. – Нет шампуров – будут шомпола. У меня их для чистки оружия добрых два десятка припасено. В самый раз подойдут. А для солдата это даже романтично. Ведь раньше, говорят, для такого дела ими и пользовались в походах.

Пока наполнялось кипятком ведро, обрадованная Таня вынимала из холодильника и шкафчиков над кухонным столом свежие ярко-красные помидоры, зелень, консервированные фрукты, лук, зеленые, в мелких росинках, будто только что с грядки, нежинские огурчики, различные соусы и горчицу в тюбиках с пестрыми этикетками.

– Шашлыки обжарим в электрошкафу. Это очень быстро. А вкусные и сочные будут – не хуже, чем на кавказском мангале, – оживленно говорила Таня, выкладывая продукты на стол. – Только помогите мне нанизать их на шампуры. Да и ваши шомпола принесите. Их, наверняка, еще почистить надо, прокипятить. А я вам рыбу потом помогу разделывать. У меня это очень быстро получается. Много уже ребята наловили?

– Пока только два окунька и одну красноперку… Да вы не волнуйтесь! – поймал Макашев разочарованный взгляд Тани. – До вечера еще далеко, наловят.

В крайнем случае консервы откроем. Есть у меня в запасе “Уха рыбацкая”. Добавим к свежей рыбке, никто и не догадается, что ушица из баночек.

– Ну уж нет! – решительно выпрямилась Таня. – Есть на Днепре консервированную уху? Да нас просто все засмеют!

Она достала из холодильника две плоские коробки с кубиками концентрата куриного бульона, открыла и высыпала их содержимое в наполненное кипятком ведро. Потом нагнулась, вынула из столика какой-то темно-серый пластиковый предмет. Удлиненным конусом он напоминал микрофон, каким раньше часто пользовались артисты эстрады. Сходство это еще больше усиливал темный шнур, выходящий из более тонкой части конуса. На свободном конце его была укреплена небольшая плоская коробочка с двумя десятками маленьких кнопок, похожая на миниатюрный пульт дистанционного управления приемником или телевизором.

В шкафчике над застланной постелью, закрытой занавесью, Таня взяла аккуратный метровый рулон чего-то тонко сплетенного, напоминающего волейбольную сетку. Как оказалось, это был бредень.

– Пошли, – наконец сказала она Макашеву. – Гарантирую настоящую “архиерейскую” уху. Из свежей рыбы. Берите пару ведер и несколько помощников.

Юрий пожал плечами.

Они двинулись вправо вдоль берега залива, где над камышами беспечно кружились утки. Метрах в двухстах от стоянки тримарана Таня решительно сбросила с себя “олимпийку” и вошла в воду, держа в руке загадочный “микрофон”.

– Разверните бредень и станьте с ним под прямым углом к берегу, – негромко сказала она, стоя уже по горло в воде.

Потом с силой бросила “микрофон” далеко вперед, на всю длину шнура. Минуту поколдовав над кнопками коробочки, девушка застыла, прижав указательный палец левой руки к губам, требуя тишины и внимания.

Предупреждение было понято. Двое парней и две девушки-радистки молча застыли, кто по колено, кто по грудь в воде.

Прошло около пяти минут. Таня стала медленно, без единого всплеска пятиться к берегу, тихонько подтягивая за собой шнур. Вот она уже на берегу. Осторожными плавными движениями правой руки девушка тянет шнур к берегу и аккуратно сматывает его на левую руку в маленькую бухту. А на зеркальной поверхности залива, в том месте, где должен находиться “микрофон”, появляются странные пузырьки. С каждым взмахом руки девушки их становится все больше, и трудно понять-то ли дождь хлещет с чистого неба в это место, то ли неведомо отчего закипает здесь вода.

А она уже просто бурлит. На ее поверхности то и дело мелькают то темные глянцевые спинки, то рыбьи носы, то хвосты. И вся эта бурлящая, клокочущая волна с каждой секундой ближе и ближе подкатывается к берегу. До него осталось всего пять, нет, уже только три, даже два метра.

Таня больше не тянет к себе шнур.

“Окружайте!” – руками показывает она ребятам, держащим бредень. А тем – палец в рот не клади – мгновенно соображают, что к чему. Споро и точно они заводят бредень. Двое, что по краям, уже в метре от берега. Двое других в трех метрах от него.

– Быстро! Рывком! – азартно кричит Таня и спешит на помощь четверке.

Макашев вслед за ней хватается за тонкую сеть.

И вот уже тяжелый кошель, дружно подхваченный шестью парами рук, на берегу. Он весь переливается, трепещет, как живой, бьется о песок.

– Девочки, бегом давайте ведра! – восторженно командует Макашев. – Несите еще два ведра!

Рыбы много. Тут и несколько судаков, и шесть больших, каждая по полметра, щук с позеленевшей чешуей. Ловят воздух широко раскрытыми ртами серебристые лещи, выскальзывают из рук и скачут, изгибаясь, к воде по траве и песку радужные красавцы окуни, колют пальцы щетинистыми иглами плавников непослушные ерши.

– Мелочь в воду! Пусть подрастает – на обратном пути выловим, -звонко смеется Таня и швыряет одну за другой подальше от берега скользких трепещущих рыбешек.

Тяжело нагруженные богатым уловом, мокрые, веселые, довольные идут ребята к костру, где кипит в казане сдобренная концентратом вода. Аромат от нее разносится далеко.

– Ох и вкуснятина будет! – замечает один из парней. – Да еще с такой добавочкой! – легко поднимает он над головой ведро, доверху наполненное все еще трепещущей рыбой.

Обед прошел, что называется, на славу. Все дружно благодарили Таню, девушек-радисток и, конечно же, Юрия Макашева, довольно поглаживавшего свои усы.

– А что, Олег Викторович про кино в шутку или всерьез говорил? – спросил Юрий у Тани, когда после обеда все было убрано, почищено, вымыто, насухо вытерто и расставлено по местам.

– Почему же в шутку? – подняла брови Таня. – Он никогда зря ничего не обещает. К тому же на “Юлии” хорошая фильмотека.

Она поднялась со ступеньки выдвижного трапа, на которую присела было передохнуть.

– Сейчас принесу вам список фильмов, чтобы ребята выбрали, какой больше по душе.

Пока она ходила в кубрик, Макашев оставался на палубе тримарана. Не спеша достал сигарету, размял ее, прикурил от изящной газовой зажигалки.

Из верхнего люка показалась Таня.

– Вот, – протянула ему стопку аккуратно сложенных небольших карточек. – Тут не только названия, но и год выпуска, и основная тема, фамилии авторов сценария, композитора, имена героев и ведущих артистов.

Взяв в руки стопку, Макашев присвистнул.

– Ого! “Чапаев”, “Тринадцать”, “Волга-Волга”, “Судьба человека”, “Солдаты свободы”, “Поднятая целина”, “Ленин в Октябре”, “Хождение по мукам”, “Карнавальная ночь”… – читал он вслух, перекладывая тонкие плотные карточки. – Да тут около сотни фильмов! Где же вы храните такую пропасть кинопленки?

– Это элементарно, – с некоторым вызовом сказала Таня. – Так сказать, наука для быта трудящихся.

Макашев слушал с интересом объяснение Тани. Оказывается, каждый фильм записан на магнитную пластинку размером со спичечную коробку. Пластинка вставляется в специальную “читающую” приставку телевизора, который оборудован и проекционно-преобразующим устройством. Сам приемник телевизора размером в том Большой Советской Энциклопедии. Собран по схеме на плавающих и жидких кристаллах с применением электронно-акустических устройств, и его отраженный экран можно спроецировать просто в воздухе и довольно больших размеров -не меньше, чем в кинотеатре.

– Вот здорово! – удивился Юрий. Казалось, он не находил слов, чтобы выразить свое изумление и восхищение. – Может, вам нужна какая-то моя помощь для наладки аппаратуры, вы скажите, и я все сделаю.

– Пока нет, – ответила Таня. – Дело в том, что Олег Викторович использует приемник телевизора во время телерадиосвязи с Киевом как видеофон. А ровно в шестнадцать, то есть через семь минут, – взглянула девушка на свои крохотные часики, – у нас очередной сеанс связи. Это ненадолго, – успокоила она прапорщика, заметив досаду на его лице. – Через тридцать минут мы будем смотреть кино. Вот только какой фильм?

– Чудесно! – явно обрадованный, воскликнул Юрий. – Пойду посоветуюсь с ребятами. Впрочем, это можно сделать и позднее. Время есть. Пожалуй, сначала следует дочистить котел. Видите, куда я его оттащил, – показал он рукой в сторону места, где они ловили рыбу. – Чтобы сажа невзначай к “Юлии” или к нашим красавцам катерам не пристала. Хлопцы часа два на них флотский блеск наводили.

И он быстрым шагом устремился вдоль берега к котлу, раскуривая на ходу сигарету.

В кубрике, куда вошла Татьяна, все было готово к радиотелеразговору. Олег и Андрей Иванович сидели в левом углу возле столика с аппаратурой дальней связи, как ее называли в противоположность ближней – с катерами эскорта. Плоский экран телевизора светился радужной сеткой.

– Подсаживайся ближе, Танюша, – пододвинулся Олег, освобождая девушке место. – Ты у нас сегодня просто добрая волшебница. Устала, наверное? Да тут и спрашивать нечего. Конечно, пришлось тебе потрудиться. Еще бы, такую ораву накормить!

– И вовсе я не устала, – улыбнулась девушка Олегу. – Ни столечки, – показала она кончик своего маленького мизинца. – Мне ведь и ребята, и девушки помогали. Особенно полненький такой, в белом халате. Макашев. А вот как звать, не знаю. Сам не сказал, а спросить было неудобно.

– Юра его зовут, – отозвался Аксенов. – Разбитной малый. Только перед начальством вьюном крутится, лебезит да на ребят покрикивает. Не люблю таких.

– Служба у него такая, интендантская, – примирительно сказал Олег. – Дедушка говорил – самая трудная и в мирное, и в военное время. Всех надо обуть, одеть, накормить, обеспечить оружием, боеприпасами, куревом, иголками, нитками, карандашами и еще бог знает чем. Вставай раньше всех, ложись – последним… В вечном наряде вне очереди. И как ни старайся, всегда первый виноват.

– Ну уж так и первый! – воскликнул Аксенов и хотел что-то добавить, но тут в динамиках прозвучало:

– Внимание! Московское время шестнадцать часов. В эфире – Центр связи и информации. Как слышите и видите нас? Прием.

В тот же миг на экране возникло изображение знакомой комнаты. К удивлению экипажа “Юлии” это была не переговорная Центра. За длинным столом заседаний парткома сидели не только Кузьма Иванович Гаращенко и Алексей Скворцов, встречи с которыми в эфире они ожидали. Здесь же находились директор института, его заместители, заведующий спецотделом и какой-то незнакомый Олегу человек. Лица у всех были озабоченные.

Аксенов узнал Василия Ерофеевича Балашова. У него он познакомился с подполковником Гарькавым, получил напутственный инструктаж о необходимости соблюдать бдительность и в сложной ситуации сделать все возможное для безопасности Олега Викторовича Слюсаренко в первую очередь. Андрей Иванович решил, что присутствие Балашова на первом сеансе телерадиосвязи – чистая формальность. Ничего не сказав Олегу о своей осведомленности относительно личности и весьма высокого поста этого человека, он только тихонько хмыкнул про себя и приготовился слушать.

Слюсаренко четко доложил о событиях за прошедшие тридцать четыре часа. Академик молча делал пометки толстым карандашом в хорошо знакомой всем в институте голубой объемистой тетради. Не перебивал.

– Мы тут с Андреем Ивановичем проанализировали, – тем временем говорил Олег, – и предлагаем следующее.

Он изложил суть предложения, которое сводилось к тому, что во время эксплуатации механических двигателей и движителей нужно вместо кливера и бом-кливера ¹⁸ на усиленной фор-брам-штанге ¹⁹ поднимать жесткий пластиковый, желательно прозрачный, парус новой конструкции – острым фиксированным углом вперед с обязательным учетом момента обтекаемости.

Разрезая воздух, он защитит остальные паруса, особенно фок-мачты, от его встречного сопротивления, вызванного скоростью движения, и даст возможность парусам “поймать” настоящий, свой ветер.

Конечно, сидящие там, в Центре связи и информации, понимали, о чем говорил Олег, – он в этом был уверен и продолжал:

– Наполненные ветром паруса усилят общее давление на переднюю часть тримарана, прижмут все три его носа к воде, что в свою очередь позволит увеличить обороты винтов двигателей и довести скорость судна примерно до ста узлов в час или использовать его мощь как скоростного буксира для судов водоизмещением до тридцати тысяч тонн. Я так считаю.

Олег взял с полки подготовленный чертеж нового паруса и листок с рассчитанными новыми данными движения, а также с исходными данными параметров нового паруса.

– Нам бы хотелось, чтобы его срочно изготовили и самолетом доставили в Херсон или Ильичевск. Надо проверить реальность наших предположений в море. Думаю, ошибки нет, – доказывал Слюсаренко.

– Хорошо, Олег Викторович, мы обсудим это чуть позднее, – перебил его академик. – А сейчас с вами хочет поговорить Василий Ерофеевич Балашов. Он хочет кое-что вам сказать и просит вашего внимания.

Олег удивленно поднял брови, посмотрел на Аксенова. Но тот совершенно спокойно встретил его взгляд. Даже чуть улыбнулся и подбадривающе кивнул головой. Весь экран в это время заполнило, наплывая, изображение Балашова. Кончики его губ чуть дрогнули.

– Здравствуйте, товарищи, – тихо молвил он, и Олег тут же увеличил громкость звука в динамиках. Прежде чем начать наш разговор, прошу вас, Татьяна Александровна, и вас, Андрей Иванович, проверить, нет ли возле “Юлии” кого-нибудь, кто мог бы нас услышать.

Через минуту оба вернулись в кубрик и Аксенов доложил, что ни с суши, ни с воды поблизости никого нет. Два катера патрулируют вход в залив. Остальные люди из команды сопровождения отдыхают после обеда в тени деревьев, до которых от воды метров полтораста-двести.

– Хорошо, – отозвался Балашов. – Теперь о деле. Я не намерен вас пугать, но в последние сутки возникли определенные трудности, вернее, сложности, которые мы вольно или невольно связываем с проведением государственных испытаний “Юлии”.

Он вскинул голову с седыми висками, провел кончиками пальцев по лбу и внимательно посмотрел на сидящих в кубрике удивительно молодыми, карими, с искринкой глазами.

– Вчера в семнадцать ноль-ноль и сегодня в шесть часов двенадцать минут утра наша служба радиоконтроля перехватила три зашифрованные одним и тем же кодом радиограммы. Их расшифровали только полтора часа назад. Текст первой…

Балашов наклонился, взял в руку какой-то листок и медленно прочитал, называя с каким-то особым ударением знаки, разделяющие отдельные слова и целые фразы:

“Ваша догадка подтвердилась точка Объект ведет государственные испытания нового технического оснащения флота точка Управляется автоматически центрального пульта точка Предлагаю уничтожить вместе командой точка”.

– Так ведь о том, что проводятся государственные испытания, с катеров через мегафоны на весь Днепр кричали! – не удержавшись и всплеснув руками, воскликнула Таня.

Василий Ерофеевич помолчал, словно давая время команде “Юлии” до конца осмыслить и как следует продумать услышанное. Потом не спеша продолжал:

– Место передачи этой радиограммы, как и расшифрованного ответа на нее, нам установить не удалось. Ответ был очень коротким, – поднес он поближе к глазам второй бланк.

“Продолжайте наблюдение точка Сообщайте все точка Мелочей нет точка”.

ГЛАВА ПЯТАЯ

…Они стремительно неслись над землей на высоте птичьего полета. Ветер, настоящий ветер свежей упругой струёй бил ему в лицо, теребил ворот рубахи, ерошил волосы, и Роберто то и дело откидывал их со лба привычным движением руки.

Внизу, под ними, цвели сады. Они протянулись огромным массивом от горизонта к горизонту с запада на восток и с севера на юг, отражаясь неповторимой, чуть голубоватой белизной снежных равнин, розовея багрянцем заката, или тонули в нежных изумрудно золотистых переливах долин, а то и просто взметались пестрой радугой на холмы и горные кряжи.

Роберто нисколько не удивляло ни обилие ярких красок, ни сам бесконечный и сказочно прекрасный этот сад, свежую зелень и красочное разноцветье которого то и дело прорезали широкие, серебрящиеся на солнце каналы, причудливые изгибы речушек, озер и искусственных водоемов. Роберто уже ЗНАЛ, что летит над зоной садов и отдыха, что так и должно быть, что зона эта простирается огромной заповедной полосой, на сотни километров, к югу и северу, вдоль всего экватора опоясывая планету.

В той зоне не было ни одного города. Земляне жили здесь, как правило, семьями, выбрав на время отдыха уединенный домик, либо поселившись в просторной секции одного из оазисов здоровья, изумительные дворцы которых высились в самых чудесных уголках зоны.

Особенно много было их на океанских и морских побережьях. В одночасье здесь могло разместиться все население планеты, хотя до этого, конечно, никогда не доходило.

Разработанный и утвержденный Советом Земли еще много веков назад, Регламент предусматривал ежегодную свободу выбора времени и продолжительности отдыха только для девяти из каждого десятка работоспособных. Один из них в этот год не имел права на отдых. Случалось такое не чаще пяти-шести раз в жизни, продолжительность которой достигала, как правило, ста двадцати лет. И все были согласны с мудростью тех, кто много веков назад разрабатывал и утверждал Регламент Справедливости Землян. Десять процентов трудового населения (возраст до двадцати пяти и после восьмидесяти лет не брался в расчет) на теперешнем этапе экономического развития разумной цивилизации, населяющей планету, вполне могли обеспечить жизненное и культурное благосостояние всех остальных. Но следует сказать, что за многие века и даже тысячелетия не было случая, чтобы число работающих даже в самые благоприятные для отдыха месяцы составляло менее пятидесяти процентов. Роберто ЗНАЛ, что для всех без исключения землян труд был не только осознанной необходимостью. Он стал их насущной потребностью, их счастьем, их наслаждением, делом их жизни.

В большинстве своем они не были однолюбами, на всю жизнь привязанными незримыми нитями к какой-либо одной работе, хотя первые свои двадцать пять лет готовили себя именно к ней, выбранной из многих еще в годы детских грез и надежд. Но, освоив ее в совершенстве, отдавая ей свое время, накопленный опыт и приобретенные знания, каждый из землян уже в более зрелые годы мог в силу общественной необходимости, в результате новых научных открытий и технических достижений, развития культуры и искусства увлечься и овладеть второй, третьей и даже четвертой профессией, постичь ее в совершенстве и затем отдавать всего себя безраздельно там, где это было наиболее нужно обществу, где его знания и устремления могли проявить себя наилучшим образом.

Логически Роберто уже хорошо ОСОЗНАЛ всю радость трудового порыва, притягательную силу творчества, огромную гордость от сознания достигнутой в результате упорной работы цели. Но до конца осмыслить величие тех далеких землян, наделенных невиданной им раньше способностью любить труд во всех его проявлениях, ему помогла случайно подслушанная беседа. И хотя Роберто ЗНАЛ, что видит сейчас Землю и ее хозяев, какими они были почти несколько миллионов лет назад, он прекрасно ПОНИМАЛ мелодично-певучий язык этой пары, что сидела под тентом просторной террасы за соседним столиком справа от него.

Внизу под ними ласково плескалось море. Широкая светлая полоса песчаного берега до самой террасы была заполнена загорелыми землянами. Но еще больше их было в море, откуда доносились звонкий смех, разноголосый щебет ребятишек, затеявших очередную возню с добродушными дельфинами.

Однако Вион не замечал окружающего веселья, приподнято-радостной обстановки отдыха и покоя. Мысли его, видимо, блуждали где-то далеко, большие глаза заволокла фиолетовая дымка печали и беспокойства. Он почти не притрагивался к еде, вяло ковырял двузубой вилкой в широкой хрустальной чаше, бока которой напоминали усеченный конус.

Вот он легонько отодвинул чашу, соединил вилку и округлый нож в испугавшее когда-то Роберто подобие предупреждающей молнии, положил сверху на чашу и виновато посмотрел в глаза жене.

Анона приподняла веки, и в глубине ее глаз вспыхнул оранжевый огонек недоумения и легкой растерянности.

– Тебе нездоровится, милый?

В голосе ее звучала тревога.

– Что ты, родная, я совершенно здоров. Пойду принесу тебе сок манго. Или ты хочешь что-нибудь другое?

– Нет, дорогой, манго вполне подойдет. Только, пожалуйста, холодный. А ребятам принеси мороженого. С подслащенным соком граната и лесными орешками. Я им еще утром обещала.

Вион кивнул головой и, взяв со стола все четыре чаши, – дети давно уже поели и убежали к воде смотреть на возню старших ребятишек с дельфинами, – пошел в глубь террасы к белоснежной стене пищевого дозатора.

Анона проводила его долгим внимательным взглядом. Огромные, будто бездонные озера, глаза ее светились нежностью и покоем. И пока она, выгнув лебединую шею, смотрела вслед мужу, Роберто украдкой любовался молодой землянкой.

Стройная, грациозная, элегантная в своем серебристо-белом хитоне, украшенном на высокой груди двумя гроздьями сверкающих рубинов (Знаки Материнства) и затянутом в тонкой талии вместо привычного повседневного рабочего пояса нитью розового жемчуга, она была очень женственна и красива. Смуглая кожа лица и наполовину оголенных рук выдавала в ней южанку, а тонкие золотистые перья, уложенные в замысловатый убор над высоким лбом, красноречиво говорили, что генетическая ветвь одного из ее родителей берет начало от родовых общин севера.

Это вовсе не было модой – жениться или выходить замуж за друга с иного континента или полушария.

Это было Законом Согласия, священные строки которого появились на Земле задолго до принятия Регламента Справедливости. Может быть, именно этот священный закон больше всего способствовал тому, что та, далекая Земля не знала разрушительных войн и кровавых междуусобиц. Никогда.

Впрочем, кто может нынче со всей достоверностью и полной уверенностью ответить на этот вопрос.

Обоснованно за это можно поручиться только о периоде, охватывающем последние триста веков – тридцать тысяч лет, что минули после принятия Регламента Справедливости землян. Но ведь перед этим были страшные годы Всеобщего пожара и скорби, а еще задолго до них земляне подошли к высшей цивилизации. Еще тогда они создали машины, способные летать над Землей и бороздить просторы и глубины Океана, исследовать соседние планеты, прокладывать глубокие трансконтинентальные тоннели. Они научились синтезировать белок, расщеплять атом, получать искусственные продукты питания, усваиваемость организмом, калорийность и вкусовые качества которых не уступали натуральным.

Обо всем этом последующие поколения узнали из торопливых записей умирающих в медленной, но неотвратимой агонии сведущих в науке и технике соплеменников, а также из тех немногих микрограмм, которые случайно уцелели в карманах, папках и дорожных саквояжах оставшихся в живых землян.

Катастрофа разразилась неожиданно. Причины ее достоверно неизвестны и поныне. Одна из научных гипотез, которую принято считать наиболее правдоподобной, предполагает, что тогда на Солнце произошел небывалой мощности взрыв, протуберанцы которого своим чудовищно вытянутым крылом “лизнули” околоземное пространство в непосредственной близости от атмосферной оболочки.

Другая гипотеза предполагала возможность мощной атаки планеты внеземными варварами. Третья концентрировала внимание на том, что очагов взрывов и Всеобщего пожара было несколько, и по этой гипотезе не исключался случайный мощный взрыв одной из главных баз ядерного оружия с последующей за ним мгновенной цепной реакцией на других его базах и складах. Именно этим объяснялась высокая радиоактивность почти во всех точках планеты.

Впрочем, об этой, последней, гипотезе знали очень немногие из землян. Те, кто создавал и возглавлял затем Совет Земли, делали все возможное, чтобы в новом возрожденном мире, гармония которого восстанавливалась с огромными трудностями, чтобы в этом, восставшем из пепла и мук, мире, не существовало даже понятия о возможности войн или междуусобиц, о необходимости защищаться или нападать, производить или хранить, накапливая какое бы то ни было оружие для уничтожения себе подобных.

Свидетелей катастрофы, то есть тех, кто непосредственно видел ее источник, не осталось. Они погибли сразу. Мужчины, женщины, старики, дети. Без малого все, кто был на поверхности планеты. Даже за тысячи километров от эпицентров невиданной мощности взрывов, прогремевших почти одновременно в семи местах – на территории Северной Америки, Африки, Азии и Европы. Из десятимиллиардного населения Земли уцелело не больше двадцати миллионов. Из каждой тысячи – только двое. Но и эти, оставшиеся в живых, в подавляющем большинстве своем были обречены. Катастрофа застала их на работе – в шахтах и рудниках, на строительстве подземных и подводных сооружений, в поездах и подземных вокзалах трансконтинентальных тоннелей и городского подземного транспорта, на подводных кораблях и в других местах, куда не прорвался испепеляющий жар. Но большинство из тех, кто даже глубоко под землей спасся от взрывной волны и огня, подверглись смертельному облучению.

Радиация была всесильной. Она проникла под землю и под воду, за толщу бетонных и стальных перекрытий. Смертоносные невидимые лучи в зависимости от расстояния до их источника в момент взрывов пронзили землю на глубину от пятидесяти до тысячи метров. Вот почему практически здоровых, не зараженных лучевой болезнью, на планете после трагедии оказалось только около двухсот семидесяти тысяч в основном шахтеры Австралии и Южной. Америки, а также пассажиры и персонал межконтинентальных и далеко удаленных от взрывов городских подземных дорог. Остальные, пожилые и совсем молодые, умерли – кто раньше, кто позже – в течение двух десятилетий после катастрофы. Но все они, особенно ученые и специалисты, проявили недюжинное мужество, отдавая последние силы огромной, воистину титанической работе по восстановлению и упорядочению веками накопленных знаний, их систематизации, а также по обучению тех немногих, кто должен был продолжать, развивать и совершенствовать жизнь на земле. И не просто жизнь, а жизнь Разума.

Часть научных работников и астронавтов во время катастрофы находилась на Луне, Марсе, Изиде. Эта последняя планета вращалась вокруг солнца почти на той же орбите, что и Земля. Но находилась она с противоположной стороны светила, земляне никогда не видели ее на небосводе. Обнаружена она была путем математических расчетов, подтвержденных визуальными наблюдениями первых астронавтов, ступивших на поверхность Марса.

Все восемь межпланетных кораблей, на борту которых было около тысячи двухсот землян, через пять месяцев после катастрофы вернулись на Землю. Все они – астронавты, физики, биологи и другие специалисты, составлявшие колонии землян на Луне и ближайших планетах, были очень встревожены внезапным грозным молчанием станций связи и наведения, а также непонятными багряными вспышками, охватывавшими оболочку голубой их родины в течение восьми дней и ночей.

Но уже в верхних слоях атмосферы и при посадке на Землю все они получили такую дозу облучения, что не смогли даже открыть люки своих космических кораблей, которые стоят теперь на бывших космодромах гигантскими памятниками мужества, верности долгу, беспредельной преданности своему народу.

То были трудные годы. Тысячи, миллионы квадратных километров пустыни. Высохшие реки и озера. Пронизанная на сотни метров смертоносными лучами безжизненная и опасная поверхность морей и океанов.

Пепел и черная пыль на месте городов и селений. Оплавленный базальт и гранит горных вершин. Даже в Южной Америке и Австралии, которые находились далеко от эпицентров катастрофы, начала чахнуть растительность, массами гибли животные. Долгих двенадцать лет земля не хотела родить, а засеваемые в нее весною зерна и высаженные овощи, с огромным трудом выкроенные из все больше скудеющих пригодных армейских и государственных стратегических аварийных и неприкосновенных запасов, сохранившихся местами в подземных хранилищах, чернели, превращаясь в труху. На учете была каждая банка консервов, каждый грамм муки и риса, каждая луковица и вобла, каждый глоток чистой воды.

Чудо спасло тогда от голодной смерти оставшихся живыми землян. Чудо в виде трех подземных экспериментальных заводов по производству искусственных продуктов питания, волею случая смонтированных Институтом синтеза в старой, давно не эксплуатируемой подземке одного из бурно развивающихся городов южноамериканского континента. Здесь же, в глубоко заложенных когда-то тоннелях и бывших подземных депо были сконцентрированы значительные запасы угля, сланцев, торфа, нефти, древесины, сена, хлопка и другого исходного сырья для получения синтетических жиров, сахара, клетчатки, различных витаминов, глюкозы, гемоглобина и производных от них продуктов питания.

Силовые линии поля позволяли после несложных расчетов на быстром и точном миниатюрном “географическом” блоке “Аэпика” размером со спичечную коробку рассчитать кратчайшую орбитальную траекторию между двумя заданными точками Земли или околоземного космического пространства. Ориентируясь по этим линиям, могли передвигаться автомобили и воздушные поезда, межконтинентальные ракеты и другие летательные аппараты, а также сами земляне, облаченные в свои замечательные скафандры-капсулы.

…Роберто не мог оторвать взгляд от проносящихся под ними воздушных составов, от широчайших автострад, по которым мчались удивительной формы и расцветки энергомобили.

Под авиеткой снова сверкнуло море, а потом… Потом у парня просто дух захватило от восторга.

У самого моря ярким неповторимым цветком открывался огромный город – утопающий в зелени парков, с широкими улицами и величественными площадями, с устремленными к солнцу, неповторимыми по своим очертаниям зданиями, напоминающими фантастические дворцы из сказок такого далекого теперь детства.

Взаимосвязь и взаимообусловленность его архитектурных решений и окружающего ландшафта, искусство построения каждого здания и их комплексов, их архитектура и архитектоника были настолько совершенными и гармоничными, что впервые за время своего зрительного и эмоционального пребывания здесь, в этом бесконечно далеком мире, Роберто охватило чувство доброй зависти к тем далеким землянам. Он мысленно сожалел, что не родился, не жил в этом сказочно прекрасном городе.

…Вот он уже сам идет по широким проспектам, пересекает площадь, обрамленную ансамблем неповторимых в изумительном своеобразии зданий-дворцов, украшенных ажурными башнями и шпилями, каждый из которых увенчан дивным цветком, сверкающими звездами, макетами ракет и космических кораблей, удивительными птицами и драконами.

В центре площади – самое величественное здание Совета Земли. Его высокая полусфера, опирающаяся на триста шестьдесят сорокаметровых бериллиевых колонн, облицованных нежно-изумрудным малахитом и синим, словно бескрайнее небо лазуритом, выполнена из сверкающего белого нефрита.

В дни заседаний Совета Земли в огромном круглом зале, расположенном на трехсотметровой высоте в верхней части полусферы, свободно размещается двести тысяч землян. Здесь же, в подземных этажах, за многометровой толщей базальтовых скал и специальных железобетонных перекрытий, усиленных тройными силовыми оградительными полями постоянного действия, находится Цент Разума планеты.

От главного его входа к морю, пересекая величественную площадь, тянется километровая Аллея Сподвижников Труда. Справа и слева от нее среди вечнозеленых деревьев и пирамидального лавра на высоких постаментах, облицованных светло-розовой парчовой яшмой, навечно застыли скульптурные изображения тех, кто за последние триста веков внес особый вклад в развитие науки и техники, культуры и искусства землян. И каждая из тысяч установленных здесь скульптур – беломраморная, отлитая из бронзы, стали, ситала, бериллия, золота, серебра или платины, наплавленная из сапфира или выплавленная лазером из огромного, синтетически выращенного кристалла алмаза, сама по себе была произведением искусства в высшем его проявлении, отражала достижения науки и культуры своего века.

В задней части каждого постамента вмонтирован экран. Включив его и усевшись на скамеечку, можно посмотреть объемно-стереоскопический кинофильм о Сподвижнике Труда, понять суть подвига, совершенного им, увидеть героя в подлинных условиях его времени, если его жизнь прошла даже очень давно.

Не все Сподвижники Труда, памятники которым здесь установлены, ушли из жизни. Возвышались в этой аллее величественные монументы и тем, кто почти полвека назад отправился на первых межзвездных кораблях, в пустоту вселенной на поиски братьев по разуму, и некоторым другим ученым, инженерам, конструкторам, физикам, художникам слова, изумительным актерам, певцам, музыкантам, мастерам кисти и резца…

У самого моря – Пантеон Великих, над строгим черно-белым прямоугольником которого в глубокой скорби застыла огромная статуя Матери-Земли, отлитая из белоснежного сверхтвердого пластика. Руки ее воздеты к небу. В правой на ладони – десятиметровая алмазная звезда. Днем она сверкает, словно второе солнце. Ночью освещает весь город спокойным лунным светом.

И звезда, и сама статуя скорбящей Матери-Земли память о жертвах Великого пожара.

А в Пантеоне спят вечным сном в хрустальных саркофагах девять самых достойных из землян. Трое из них – сподвижники первого Совета Земли, авторы Регламента Справедливости Землян. Остальные шесть – ученые.

Могучий разум одного из них укротил энергию ядерного распада и раскрыл тайну лазерного луча. Второй – впервые практически осуществил синтез белка и проник в самое сокровенное его взаимодействие с нуклеиновыми кислотами, что позволило в последние годы начать работу над созданием биологических роботов. Третий первым в истории землян проложил дорогу в космос. Четвертый открыл жидкую антиэнергию обратимости. Пятый создал стимулятор здоровья – вакцину, которая прививается теперь каждому новорожденному и на протяжении всей жизни охраняет клетки организма от проникновения болезненных микробов. Гений и упорство шестого дали землянам все сильный голубой шарик – концентрат антиэнергии пропорциональной обратимости, а потом с его помощью несколько антиэлементов и их соединений…

Здесь же, в специальных залах Пантеона, в анабиозных ваннах крепко спят родные и близкие тех, кто пять десятилетий назад улетел на разведку далеких галактик в поисках братьев по разуму. Ритм жизнедеятельности их организмов замедлен ровно в тысячу раз. За сто двадцать пять лет сна в анабиозных ваннах они “постареют” всего на сорок пять дней. Сделано это было для того, чтобы вернувшиеся на Землю астронавты не почувствовали себя полностью одинокими, чтобы в трудном, своем пути они знали и верили, что их ждут, очень ждут на Земле. И не просто земляне, а их родные и близкие – родители, мужья и жены, дети, друзья. Ведь до ближайшей к солнечной системе звезды альфы Центавра-четыре с лишним световых года.

Даже за такое “короткое” время полета космического корабля, развивающего скорость, почти равную скорости света, – а именно на таких кораблях и отправилась в глубины космоса первая звездная эскадра землян, даже за этот срок на Земле пройдет несколько десятилетий… А ведь нужно еще время на исследование планет, на общение с возможными внеземными цивилизациями, на возвращение…

Спящие в анабиозных ваннах Пантеона Великих не должны были отстать от научно-технического прогресса и развития уровня культуры своего века. Каждые пять лет их пробуждают на неделю-другую, знакомят с главными земными новостями. Они встречаются с близкими, в быстрых авиетках облетают планету.

Роберто и Фредерико побывали во многих музеях города. С изумлением рассматривал молодой аймара искусно воссозданных в натуральную величину гигантских черепах и архозавров, ихтиозавров и динозавров – рогатых и панцирных, травоядных и хищных, исчезнувших с лица Земли одни двадцать пять, другие – более ста миллионов лет назад. Но еще больше поразили Роберто музеи науки, техники и технологии производства. Здесь были собраны и демонстрировались в действии образцы машин, станков, механизмов, инструментов, агрегатов, служивших до сих пор землянам. От простейших ветровых, паровых и турбинных двигателей, от первого термоядерного реактора, работающего на смеси дейтерия с тритием, от громоздких рудоплавильных печей и разнообразных механических станков до современных универсальных автоматических заводов и фабрик, всех видов рабочих поясов, приемников и передатчиков биотоков мозга. Здесь были установки по производству антиэнергии и образцы систем получения из нее энергии и силовых полей, совершенные радиотелескопы, с помощью которых можно решать сложнейшие задачи радиоастрономии – исследовать ядра галактик, улавливать волны реликтового излучения, открывать новые формы проявления энергии. И первые космические корабли, промышленные комплексы по изготовлению антиэлементов, их соединений и удивительных изделий из них.

Эти новые соединения земных элементов, обладающие невиданными доселе свойствами, земляне научились получать совсем недавно – лет шестьдесят-семьдесят назад. Первым этапом их создания было преодоление барьера несовместимости – разработка промышленной технологии, позволяющей смешивать и соединять в любой пропорции все известные в природе металлы и другие элементы. Достигалось это, как понял Роберто, с помощью электронного луча, который превращал предварительно нагретый до кипения металл или другой элемент в облако пара.

Направленные потоки пара различных элементов – так называемые молекулярные или атомарные их пучки – соединились в определенной заданной пропорции, образуя новые вещества – сплавы и соединения. Они были не в десятки; – в сотни и тысячу раз тверже и пластичнее обычных металлов. Не боялись сверхвысоких и сверхнизких температур, механического, силового, кислотного, щелочного и любого другого воздействия.

Полученным паром, смешанным в определенной пропорции, сперва обволакивали различные готовые детали и конструкции. В результате на них образовывалась защитная пленка нового соединения толщиной не более сотни ангстрем, то есть в несколько атомов. Но это был только первый шаг.

Вторым этапом стал процесс воздействия на пленку, а точнее – на смешанное в нужной пропорции облако паров составляющих его элементов – направленным потоком частиц антиэнергии, в результате чего новое вещество получало химические и физические свойства, которые не укладывались ни в какие ранее известные характеристики, параметры, технические понятия к представления. Пары широко распространенного на Земле кремния, к примеру, смешанные с парами корунда, золота, титана и циркония в определенной пропорции давали непрозрачный, сплав ярко-желтого цвета с легким зеленоватым отливом. Тонкая пленка из этого сплава, затвердев, выдерживала температуру во много тысяч градусов и обладала прочностью, которую невозможно было определить имеющимися приборами и другими средствами.

Первоначальный удельный вес нового сплава составлял 15,6 грамма. Сто квадратных метров его толщиной в сто ангстрем в цельном монолитном виде заняли бы объем в один кубический сантиметр и весили бы, таким образом, именно 15,6 грамма. Но под воздействием потока антиэнергии пропорциональной обратимости смешанные пары элементов резко меняли свои свойства. Удельный вес нового соединения становился во столько же раз меньше веса воды, во сколько в обычных условиях он был больше его. Иаденно поэтому земляне стали называть такие соединения или отдельные элементы антисоединениями и антиэлементами.

Промышленная установка по производству антиэлементов и их соединений давала возможность за одни сутки превратить в пар и обработать до тонны металла и других элементов. Этого было вполне достаточно для всей планеты, хотя на один квадратный километр пленки из антисоединений расходовалось как максимум всего 226 килограммов металла, а с примесью других элементов и того меньше. На квадратный километр пленки из известного уже Роберто соединения расходовалось всего 156 килограммов составляющих его металлов и элементов.

В этот миг юношу озарила догадка и он с глубоким уважением взглянул на золотистую пирамидку, которую все еще держал в руке. Посмотрел и встретился глазами с… Вионом! Да, да! С тем самым человеком, а вернее – с несколько похожим на человека существом с огромными глазами, которое в последние два дня все чаще улыбалось ему с маленького голубого экрана в торце пирамидки. Удивительно, что он не узнал его сразу.

Странная мысль мелькнула у него: “Как мог попасть Вион – замечательный, чудесный, но такой далекий Вион на этот, сегодняшний, экран?”

Естественный и простой этот вопрос на несколько мгновений озадачил парня, но, подняв голову, он как-то сразу забыл о сути вопроса. События на экране малой сферы требовали внимания и сосредоточенности.

И он снова углубился в восприятие рассказа о том, как протекает третий-последний этап изготовления деталей из новых антисоединений. Вначале Роберто казалось, что он вряд ли поймет всю сложность этого процесса, но оказалось, что процесс этот, как и все гениальное, совершенно прост.

До сих пор земляне покрывали пленкой из антисоединений готовые металлические детали. Теперь же, образовав на детали пленку, они выплавляли из нее металл через специально оставленные отверстия. С помощью электродов. Весь до последней капли. В результате получались необыкновенно легкие полые детали, формы, конструкции. Отверстия потом заделывали и обдавали теми же парами. Именно из этого сплава были сделаны огромные сегменты обшивки, сваренные потом в единое целое с помощью жидкой антиэнергетической плазмы, а также детали двигателей, реакторов и других узлов звездных космических кораблей. Все больше изделий из различных соединений антиэлементов с каждым годом находили применение в промышленности, строительстве, авиации и приборостроении, радиотехнике, астронавтике, физике, химии и, конечно, в быту.

Здесь же, в одном из музеев современной техники, Роберто увидел такую же машину, в какой они сидели теперь с дедом. Сидели и смотрели этот удивительный, фантастический фильм. Правда, смотрел только Роберто, а дед его Фредерико, видимо, переутомившийся от всего пережитого, от всех потрясений последних дней, спокойно спал в своем кресле.

До чего же проста была эта машина в управлении! Легким переводом вперед большой синей рукоятки включались насосы воздушной подушки. А когда машина слегка приподнималась над корундовым настилом и черным направляющим выступом, отлитым из прочного пластика, издавая при этом характерный шипящий звук, нужно было нажать ногой педаль. Она постепенно включала в работу роторный индикаторный двигатель, работающий за счет энергии, которая исходила от потоков жидкой антиэнергии обратимости. Каскады последней пульсировали в капиллярах тонкого корундового настила и в сапфировых светильниках тоннеля. Все остальные тумблеры и кнопки, расположенные на пульте, были чисто вспомогательного назначения – для включения в действие инструмента, различных агрегатов и механизмов, приборов, необходимых при выполнении ремонтных и целого ряда других работ, связанных с обеспечением оптимального режима функционирования многочисленных служб головного тоннеля и его вспомогательных помещений. Многогранным этим оборудованием машины можно было управлять как непосредственно в рубке, то есть в одной из двух сфер, так и дистанционно – на расстоянии, с какого-либо узла связи, наблюдая за состоянием тоннеля и работой механических рук машины через телеэкраны широкого обзора, вмонтированные в лобовой части обеих сфер.

“Но кто же тогда так. быстро, точно и уверенно управлял работой этой замечательной машины всего несколько часов назад?” – недоуменно спрашивал у себя Роберто, стараясь всеми силами сконцентрировать эту свою. мысль на чем-то очень важном для него и Фредерико.

– Где же он, добрый гений, спасший их от неминуемой смерти, почему он не показывается?

И опять – в который уже раз! – события на экране малой сферы отвлекли его внимание от собственных раздумий и вопросов. А там, у далеких землян, в их удивительно гармоничном и прекрасном мире, произошли разительные перемены. В поведении и поступках землян, даже в выражении их лиц появилась затаенная тревога, бросающаяся в глаза скованность и даже растерянность. То в том, то в другом месте слышал Роберто одну и ту же настораживающую фразу, произносимую шепотом, с затаенной дрожью в голосе: “Логическая гипотеза Виона…” После нее на лицах землян появлялись жесткие складки тревоги и озабоченности, а огромные их глаза заполнялись фиолетовым цветом печали и беспокойства. Казалось, что-то роковое, страшное и неотвратимое застывает в этих глазах.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Балашов повернулся к сидящим за столом там, в парткоме, как бы приглашая их более внимательно послушать то, что он скажет, принять активное участие в разговоре.

– Должен сказать, товарищи, что за последние два месяца служба радиоконтроля не только республики, но и всей страны ничего подобного в эфире не обнаруживала. Когда мне сообщили об этом, то вполне серьезно спросили, не учебный ли это тест, переданный сверху для усиления бдительности или для контроля, не спят ли связисты. Неуместная эта успокоенность и ухарское благодушие, пожалуй, были главной причиной того, что специальные службы сразу не взяли пеленг. Однако после второй радиограммы на той же волне были введены в действие мощные радиогониометры ²² во многих точках республики. Сегодня утром четыре из них перехватили новую радиограмму. Вот ее содержание: “Объект оснащен мощным двигателем и принципиально. новой системой управления сегментными пластиковыми парусами точка Источник энергии двигателя не ясен точка Обладает скоростью свыше ста километров час точка Способен буксировать суда большей тоннажности точка Поплавки и гондола могут двигаться самостоятельно каждый точка Свободно ориентируется темноте запятая густом тумане точка Проникнуть объект невозможно точка Специальная защита мгновенно реагирует появление любых посторонних предметов вблизи объекта на поверхности и под водой точка”.

Последовала минутная пауза. Объектив телекамеры медленно скользил по лицам всех, кто находился в комнате парткома. Взгляд каждого устремлен сюда, в кубрик тримарана. И в каждом взгляде – тревога, беспокойство и озабоченность о судьбе экспедиции и ее участников.

– Самое неприятное, – наконец нарушил молчание Балашов, – что передача велась из района Днепра, неподалеку от Светловодска. Причем передатчик, это установлено точно, двигался вниз по реке. Ответа на радиограмму не последовало.

– Но в это время в данном районе – вниз шли только мы, довольно далеко оторвавшись от всех других судов, которые стояли из-за тумана, – тихо произнес Аксенов. – Мы – это значит “Юлия” и катера сопровождения… Потом, ближе к шести утра, навстречу нам плыли рейсовый метеор “Юрий Гагарин” и несколько десятков катеров и лодок. Ничего другого мы не заметили. А вниз шли только мы. Все товарищи могут это подтвердить.

. – Это, пожалуй, меняет дело, – поднялся и сразу же снова сел на свое место Балашов. – Мы все время предполагали, что за вами скрытно шел какой-то “чужак”…

– Нет, – решительно возразил Олег. – Ровно в пять утра мы выбрались все вместе из тумана, буксируя восемь катеров сопровождения. А потом, начиная с пяти часов двадцати минут, “Юлия” со скоростью тридцать пять узлов шла одна впереди в течение получаса, оставив далеко позади эскорт. Ровно в пять тридцать произошла первая встреча с “Юрием Гагариным”. Еще десять минут ушло на то, чтобы развернуться, перегнать его, а затем повернуть обратно. Здесь мы и соединились с нашими отставшими катерами.

– В шесть часов утра мы поплыли дальше уже под парусами, – дополнил рассказ Олега Андрей Иванович. – Пошли со скоростью двенадцать узлов. Это можно проверить по контрольной криптограмме полученных ЭВМ команд, а также по фиксируемым данным их исполнения, где одновременно отмечаются время и координаты местонахождения судна. А в шесть пятнадцать на полной скорости ушел вперед катер подполковника Гарькавого. Ни одного, как вы говорите, “чужака” за нами не шло. Погода была отличная, видимость днем по зеркалу моря на семь-восемь километров. Я стоял вахту и, безусловно, обратил бы внимание на любое не наше судно, даже на обычную лодку. Такие визуально наблюдаемые предметы всегда очень помогают психологически стоять трудную утреннюю вахту, и не заметить их просто невозможно.

– Да, скорости совпадают, – будто рассуждая вслух, проговорил Балашов. – Передача шла одну минуту. Началась она в точке с координатами 49 градусов 10 минут 30 секунд северной широты и 32 градуса 46 минут 7 секунд восточной долготы. А через минуту пеленг изменился. Примерно на одну минуту двадцать секунд к востоку и на двадцать шесть секунд к югу… Сомнений нет, передатчик работал на одном из катеров сопровождения, – твердо заключил Балашов.

Несколько секунд он сосредоточенно смотрел на лежащие перед ним бумаги, потом поднял голову и тихо попросил:

– Татьяна Александровна, пригласите в кубрик подполковника Гарькавого. Только очень спокойно… Просто к Олегу Викторовичу, – добавил он. И когда девушка вышла из кубрика, сказал, обращаясь и к тем, кто остался, и ко всем сидящим за длинным столом в парткоме: – Гарькавого я знаю лично много лет. И отца его знал. Он геройски погиб в первые месяцы войны под Ленинградом. Пограничным полком командовал. Сын – в него, хоть и педант по характеру. В общем, тут все в порядке… А вот кто из его подчиненных… Сразу не определишь. Ясно, что не первогодок. Матерый. Может быть… временно прервем испытания?

В кубрике зашевелились, запротестовали. Олега и Аксенова поддержал Кузьма Иванович Гаращенко.

– Польза ходовых испытаний несомненна, – твердо сказал он. -Чей-то интерес к ним это только подтверждает. Их, безусловно, нужно продолжать. Тут двух мнений и быть не может, тем более, что уже первые дни позволили обнаружить некоторые недоработки. А вот команду сопровождения, на мой взгляд, целесообразно бы полностью заменить. И немедленно. Но, конечно, под каким-нибудь благовидным предлогом.

– Согласен, – отозвался директор.

Балашов подозвал кого-то, невидимого на экране. Нагнувшись, что-то шепотом сказал. Было слышно, как в парткоме дважды тонко скрипнула дверь.

– Вы хотели что-нибудь уточнить, Олег Викторович?

В кубрик вошел Гарькавый. Он шагнул было вперед, к столу, но, увидев на экране свое начальство, нерешительно остановился, вытянулся и замер у порога.

– Это я тебя позвал, Семен Тарасович. Есть тут несколько важных вопросов. Ты подойди ближе, садись.

Подполковник сделал несколько шагов вперед, однако садиться не стал. Стоял и внимательно смотрел на генерала, ожидая вопросов.

– Ты своих людей всех хорошо знаешь? – спросил Балашов. – Я имею в виду офицеров.

– Троих – отлично. Это мои люди Работаю с ними уже много лет. Да и предыдущая их жизнь, до работы в отделе, известна мне во всех подробностях. Остальные семь офицеров, включая прапорщика, переданы мне из хозяйства майора Корецкого. Исполнительны. Дело знают. Отличные пловцы. Правда, сам майор прибыл в управление недавно и, естественно, всех своих людей знать хорошо не может…

– Да-а, – неопределенно протянул генерал, в раздумье глядя на бумаги перед собой. – Тут, понимаешь, Семен Тарасович, сверху приказ пришел – передать дальнейшее сопровождение “Юлии” новому составу охраны… Людей сегодня из Москвы прислали. Я их вертолетами к вам сейчас направил. Будут, – взглянул он на, запястье левой руки, – часа через полтора. Так что ты своих спокойно собери всех вместе, занятия по уставу с ними проведи или разбор выполнения операции за последние сутки. Но чтобы все до одного были у тебя перед глазами. Головой за это отвечаешь, понял? Приказа о возвращении не оглашай до прибытия вертолетов. Катера передашь капитану Николаю Степановичу Головченко.

– Слушаюсь, есть передать. Есть передать катера капитану Головченко, – тихим, сдавленным голосом произнес подполковник.

Лицо его побледнело. На гладком высоком лбу выступила испарина. Он сделал еще шаг вперед, отдал честь и попросил разрешения задать вопрос. Балашов кивнул.

– Мне тоже… отбыть обратно, или как? – едва слышно спросил Гарькавый. -Я понимаю, Василий Ерофеевич, что-то случилось непредвиденное. Могу узнать, что именно? Или мне теперь тоже больше не доверяют?

Балашов пристально посмотрел на него. Потом молча поднялся из-за стола, сделал несколько шагов по кабинету. Вернувшись к своему креслу, он открыто, в глаза, посмотрел на подполковника.

– В отряде враг, Семен Тарасович. Предполагаю – среди, офицеров. Ты можешь остаться, – спокойным голосом проговорил он. – И те трое твоих людей. Рацию дальней связи не выключать. И смотреть в оба.

Лицо подполковника просияло.

– Есть! – радостно отрапортовал он и тихо добавил: – Спасибо за доверие, Василий Ерофеевич.

Послушать Танину лекцию о развитии космонавтики, а после нее посмотреть кинофильм семидесятых годов “Укрощение огня” – о Генеральном конструкторе первых советских космических кораблей Сергее Павловиче Королеве – собрались охотно. Уселись прямо на траве в тени деревьев, окружив Татьяну тесным кольцом. Собрался весь отряд. Не было только прапорщика Юрия Макашева.

– Ужин для команды готовит, – доложил Гарькавому посланный за прапорщиком солдат. – К началу фильма обещал управиться с закладкой и прийти.

– Добро, – с видимым безразличием ответил подполковник.

Несколько минут, опершись плечом о ствол старой ольхи, он стоя слушал девушку, рассказ которой сразу захватил слушателей, а потом отошел от ольхи и легким быстрым шагом направился к берегу, намереваясь подняться на катер, большую часть которого занимал камбуз.

Но на полпути ему встретился Аксенов.

– Скорее на “Юлию”, подполковник! Вас Василий Ерофеевич вызывает. Есть какие-то новости.

Балашов был предельно краток. На этот раз он говорил из своего служебного кабинета.

– Десять минут назад перехвачены еще две радиограммы. Первая передана без шифра – способом быстродействия. Передача велась точно с места вашего расположения, и именно это помогло очень скоро найти ключ к расшифровке. На вашем пеленге сейчас сосредоточено внимание всей нашей радиослужбы по всем возможным диапазонам. Видимо, враг почуял опасность и даже слышал, наш недавний разговор. Вот что он передает: “Предыдущие радиограммы перехвачены и расшифрованы точка Команда объекта предупреждена своим центром и органами госбезопасности точка Согласовываются решительные контрмеры точка Опасаюсь своего и вашего провала точка Государственные испытания будут продолжены точка Имею отснятую пленку жилой части внутренних помещений объекта запятая магнитную запись радиотелепереговоров экипажа Центром и зампредом госкомитета безопасности запятая полученную аппаратом направленного прослушивания точка Еще есть время уничтожить объект точка Жду немедленных указаний точка”.

– Ответ резидента был таким же поспешным и предельно кратким, – продолжал Балашов: – “Немедленно уходите точка. За доставку указанных материалов премия пятьдесят тысяч точка”.

Установлено, что эта радиограмма передана из центральной части Киева.

– В последние тридцать минут, – сразу отозвался подполковник Гарькавый, – вести передачу отсюда мог только один человек. Это прапорщик Юрий Макашев. Какие бы то ни были сомнения исключены. Разрешите обезвредить, Василий Ерофеевич?

– Приступайте, Семен Тарасович. Только не обезвредить, а взять! Захватить живым. А мы займемся его непосредственным начальником…

Гарькавый быстро покинул “Юлию” и направился прямо к плавучему камбузу. Он шел спокойным, размеренным шагом, обдумывая на ходу возможные варианты быстрого и бескровного захвата врага.

“Это хорошо, что иду один, – мысленно рассуждал он. – Не спугну преждевременно. Главное в нашем деле – спокойствие. В походке, в движениях, в выражении лица, в речи, – внушал он себе, все больше замедляя шаг. – Иду снять пробу или посмотреть закладку ужина. Это моя прямая обязанность в походе. Потом пошлю его за кем-нибудь из своих ребят. Ну, а там…”

Его мысли неожиданно прервал нарастающий гул моторов. Над заливом показались вертолеты. Два из них стали снижаться прямо над водой перед входом в залив, остальные направились к их стоянке, охватывая ее полукольцом.

“Шесть машин, – успел отметить про себя подполковник. – Теперь они, пожалуй, и ни к чему”, – и тут же увидел, как катер-камбуз, до которого оставалось не больше десятка шагов, вдруг рванулся с места, поднимая крутую волну.

– Сто-о-ой! – во весь голос закричал Гарькавый, бросаясь к своему катеру. – Сто-о-й, мерзавец!

Он сразу включил прямую передачу и перескочил поднятую прапорщиком волну, стараясь отрезать врага от выхода из залива. Нажатие гашетки – и серия белых и красных ракет взлетела в небо – сигнал боевой тревоги. Резкий звук сирены громкого боя поднял над водой стаи испуганных птиц.

Но враг и не думал покидать залив. Выиграв еще несколько очень важных для него секунд, катер-камбуз стремительно мчался по кратчайшей хорде к дальнему противоположному берегу залива, покрытого густыми зарослями высокого ярко-зеленого камыша и рассеченного многочисленными рукавами и рукавчиками широкого устья безымянной речки. За его кормой неожиданно взметнулся широкий шлейф дымовой завесы.

…Вслед за Гарькавым к выходу из кубрика “Юлии” поспешил Аксенов.

– Я в рубку управления, – спохватившись, повернулся он в дверях к Олегу. – Всякое сейчас может случиться… Прошу тебя, Олег Викторович, немедленно покинуть, борт “Юлии”. Можешь даже не переодеваться.

Он снова вошел в кубрик, плотно задраил оба иллюминатора. Стал в ожидании на пороге.

– Поторопись, Олег!

– Но ведь…

– Не возражай. Это разумная необходимость, наконец, приказ.

– Чей?

– Мой! Центра! Если хочешь – партии! Сейчас не время спорить. Вы с Татьяной сами же нарекли меня парторгом экипажа. И наставником. Так изволь подчиняться сообразно сложившейся ситуации. Так надо, – твердо и непререкаемо закончил он.

Глаза его в упор, не моргая, смотрели на Олега.

И было в них нечто такое, что Слюсаренко больше не стал спорить. Захватив со стола чертежи и расчеты нового паруса, он направился к выходу.

Подождав, пока Олег спустится на берег, Андрей Иванович убрал лестницу, плотно задраил верхний входной люк и быстро прошел в рубку.

Над заливом нарастал гул моторов. В небе появилась целая эскадрилья вертолетов. Окинув быстрым взглядом водную гладь, Аксенов увидел, как в ста метрах от “Юлии” оторвались от берега и, набирая скорость, стремительно помчались один за, другим два катера. В чистом, без облачка, небе яркими звездами рассыпались белые и алые ракеты.

“Как гвоздики”, – почему-то подумал в этот момент Андрей Иванович, но тревожный, ошеломляюще высокий вой сирены громкого боя мгновенно вернул его к действительности.

“Это же боевая тревога!” – спохватился он.

Дав задний ход, Аксенов молниеносно развернул тримаран и бросил его вдогонку за уходящими катерами. Над первым из них повис султан густого черного дыма, разливаясь широкой устойчивой полосой по воде.

Второй катер на какое-то время исчез в нем, потом выскочил с правой – наветренной стороны и, догнав первый, пошел рядом, борт о борт, то и дело подпрыгивая на волнах. На носу его показалась фигура Гарькавого. Ловко перескочив на корму первого катера, подполковник ударом ноги сбил за борт все еще дымившую шашку и, выхватив пистолет, исчез в кабине.

– Хватит. Так и в Турцию недолго заплыть, – показал он Аксенову на шкалу координат.

Аксенов удивленно присвистнул: тримаран находился в самом центре Черного моря – координаты показывали сорок два градуса пятьдесят минут северной широты и тридцать три градуса восточной долготы.

Скоро ураган утих, уносясь дальше на север – к Одессе и Крыму, а здесь снова выглянуло солнце, под слепящими лучами которого заискрилась живым серебром спокойная морская гладь.

Кораблей сопровождения не было видно, но Головченко подтвердил координаты, уточненные по радиопеленгатору двумя сторожевиками.

– Как самочувствие? Как выдержал ураган “Гарькавый”? – перебил разговор знакомый голос Кузьмы Ивановича. – Немедленно двигайтесь на соединение с кораблями сопровождения, а то к вам “на помощь” уже идут два эсминца под турецкими флагами…

– Я не шучу, – подчеркнуто строго проговорил он. – Даже сигнал SOS на точку ваших координат передан в эфир. Так что разворачивайтесь на север. Включайте все двигатели.

Олег не стал ждать повторения команды. Описав довольно широкую дугу, снова став против ветра, который рвался теперь в образовавшуюся атмосферную пустоту, “Семен Гарькавый” со скоростью восемьдесят миль в час помчался строго на север.

В рубку заглянула Таня.

– Мы вполне успеем позавтракать, а скорее всего – пообедать, – сказала она. – У меня все уже на столе.

В приоткрытые иллюминаторы кубрика врывался свежий ветер. “Семен Гарькавый” уверенно преодолевал километры. С завидным аппетитом все трое уписывали за обе щеки жаркое с овощами, приправленное зеленью и перцем.

– Грузинская кухня, – с гордостью похвалила Таня. – Жалко, что чурека нет. Зато на десерт – херсонский арбуз! Остался у меня еще один. Самый большой.

– В Херсоне не мешает пополнить запасы. Сережка очень их уважает, – усмехаясь говорил Аксенов, разрезая своим кортиком хрустящую корку почти пудового великана.

Минут двадцать они наслаждались отличным арбузом, но не одолели даже половины.

– Спасибо, Танюша, – поднялся из-за стола Олег. – Я в рубку. Надо посмотреть, где там наш эскорт. Аксенов направился следом за ним.

– Выходит, – сказал он, усаживаясь в свое кресло справа по борту, – выходит, за три часа сорок минут мы под парусами прошли на юг двести двадцать километров, показав среднюю скорость тридцать две мили в час…

– Не совсем так, Андрей Иванович, – с веселой улыбкой возразил ему Олег. – Мы шли против ветра. Приборы зафиксировали сто четырнадцать перемен галса. Таким образом, с учетом лавировки наш “Гарькавый” за это время фактически прошел двести тридцать четыре мили, преодолевая в среднем за час расстояние почти в сто тридцать километров или, точнее, ровно в шестьдесят четыре мили. Как видите, электроника не шалила. Она и на этот раз оказалась на высоте, не подвела ни нас, ни саму идею.

Аксенов обнял его за плечи.

– Пойду упакую как следует наши доспехи. Думаю, что на “Гарькавом” они не понадобятся. Вот только научить бы его нырять в бурю. Хоть на несколько минут. А?

Поздно вечером, когда в сопровождении эскорта сторожевиков они вошли в хорошо знакомый Белозерский залив и, миновав Очаков, взяли курс к устью Днепра, Олег писал в бортовом журнале:

“24 августа. 2 часа ночи.

Сегодня корпус тримарана, а с ним и оснастка, и вся система управления кораблем успешно выдержали проверку штормом, который затем перешел в сильнейший ураган. Он продолжался более трех часов. Подсистемы жизнеобеспечения, курса, плавучести, как и все другие, работали в сложных условиях безупречно…

Обдумав предложение Татьяны Левиной и Андрея Ивановича Аксенова, считаю вполне возможным и даже целесообразным в подсистеме жизнеобеспечения корабля и экипажа в период сильного шторма или урагана предусмотреть возможность временного непродолжительного погружения судна под воду на сравнительно небольшую глубину. Убрав паруса и мачты, корабль может переждать непогоду под водой в течение нескольких часов, а затем продолжить путь намеченным курсом.

Предварительные расчеты показывают, что корпус тримарана выдержит давление воды на глубине до двадцати метров, если увеличить толщину, корпуса на два миллиметра. Это ни в коей мере не отразится на ходовых качествах тримарана и его грузоподъемности.

Для забора балластной воды и размещения компактных установок ее продувки можно использовать свободное пространство между килем и ложным дном гондолы и поплавков…”

В Херсон они пришли рано утром. У знакомого парапета было пусто. “Друг” уже отправился с новой командой “вокруг шарика”, и они прошли мимо бронзового фрегата не останавливаясь.

Их старый эскорт из шести катеров сменил сторожевики на ходу. Надо было спешить: погода ухудшалась, дул порывистый боковой ветер, да и встречное течение Днепра требовало и внимания, и времени, а у них впереди осталось всего пять дней.

Тихим вечером 29 августа они проходили Канев.

В том месте, где среди деревьев на крутом правом берегу Днепра высилась фигура Тараса Григорьевича Шевченко, Таня, как всегда неожиданно, попросила:

– Давайте поднимемся на Тарасову гору.

И добавила совсем тихо:

– Я была здесь еще совсем маленькой…

Олег молча развернул тримаран влево, и через минуту, погасив паруса, судно причалило к месту, где когда-то давно была старая пристань. Вековые деревья обрамляли асфальтированное шоссе, опоясывающее гору, но Олег и Таня, не сговариваясь, свернули с асфальта и, помогая друг другу, стали подниматься вверх крутой тропинкой, проложенной прямо по горе, среди пышной зелени разросшихся деревьев и кустов. Держась за руки, они вышли на площадку перед памятником. Долго молча стояли у священной могилы, вглядываясь в знакомые с детства черты поднявшегося высоко над Днепром поэта.

Справа, за памятником, разрослась ореховая роща. Каждое дерево с глянцевыми, омытыми недавним дождем листьями и крупными, еще зелеными плодами много лет назад было посажено самыми знатными гостями Тарасовой горы.

В одной из ближайших аллей, куда уже забрались сумерки, Таня и Олег увидели скамейку. Она стояла под широкими развесистыми кронами между двумя довольно толстыми гладкими стволами. Таблички сообщали, что деревья эти в октябре 1962 года посадили Космонавт-2 Герман Степанович Титов и Космонавт-4 Павел Романович Попович.

Они присели на скамейку, откинувшись в удобный овал скруглой спинки. Олег осторожно обнял девушку, а она потянулась к нему вся, положила голову на грудь и, вздохнув о чем-то своем, невысказанном и непонятно волнующем, закрыла глаза.

Одна за другой летели минуты. Снизу, от реки, тянуло влажной свежестью. Таня зябко повела плечами, подняла голову. Губы их встретились в нежном поцелуе.

– Завтра прямо с “Гарькавого” мы пойдем во Дворец, – прошептал Олег. – И уже через полгода ты станешь моей же…

Ока засмеялась и закрыла ему рот ладонью.

– С “Гарькавого” мы в первую очередь отправимся домой, -тихо сказала Таня. -Надо же привести себя в человеческий вид, отмыть от соли эти кудри…

Руки ее осторожно, едва касаясь, заскользили по его все еще жестким от морской воды волосам, по темным загорелым щекам, обвились вокруг шеи.

Оба молчали. Неизведанное волнение – возвышенное и могущественное – с только что пробудившейся, но уже неодолимой силой поднималось в них. В нем росла, ширилась, заполняя до краев все его “я”, радость любви к ней, радость желания ее, а в ней – волнами пронизывало каждую клеточку огромное счастье ощущения его любви, его радости.

Внизу неожиданно вспыхнул и очертил небосвод яркий, голубовато-белый луч прожектора.

– Нам пора, Танюша, – тихо сказал Олег, вставая.

Она молча кивнула, поднялась, взяла его за руку.

По той же крутой тропинке они быстро спустились к Днепру.

Олег сам отстоял эту последнюю ночную вахту.

С первыми проблесками зари его сменил Аксенов.

– Иди, отдохни часик, – чуть подмаргивая глазом, сказал он. – Завтра трудный день. Да не разбуди Татьяну. В кубрике темно. Она только к утру уснула, когда я выключил аварийку. А то все ворочалась.

…Да, Таня ждала Олега, ждала страстно, как может ждать горячо любящая девушка, давшая себе клятву всю жизнь быть рядом со своим избранником, никогда не расставаться с ним в своих мыслях и чувствах, всю жизнь отдать для него и его любимого дела, теперь уже ставшего и ее делом… Эта ночь была их ночью, когда оба они как будто поднялись, взлетели высоко над всем миром в изумительном упоении радости и счастья.

Андрей Иванович оказался прав. Тот день, их первый с Таней день, выдался действительно трудным., Но и последующие за ним дни и даже месяцы оказались не легче. Работа не оставляла ни секунды времени для личных дел.

Результаты ходовых испытаний тримарана позволили перейти к переоснащёнию не только всех строящихся кораблей, но и тех, которые подлежали капитальному ремонту. По разработанному Институтом кибернетики генеральному графику реконструкции флота в течение четырех лет новые системы управления движением морских и речных судов планировалось установить на всех кораблях флотов. Это было трудное, но необходимое дело. Оно требовало особого внимания и, конечно же, больших усилий и материальных затрат.

Теперь в каждой республике закладывались новые производства, в срочном порядке реконструировались и переоснащались сотни действующих заводов и цехов. Перестраивались целые отрасли промышленности.

Молодого ученого, уже не кандидата, а доктора наук, назначили членом Государственной приемной комиссии этого нового хозяйственного комплекса страны, в который одно за другим включались судостроительные и обеспечивающие предприятия стран социалистического содружества.

За короткое время Олегу довелось десятки раз из края в край пересечь огромные просторы Родины, побывать на верфях Болгарии, Югославии, Польши, Румынии, Германской Демократической Республики…

Отдел теории движения с начала нового года был преобразован во Всесоюзный научно-исследовательский и проектно-технологический институт теории и практики движения. Его директором стал Олег Викторович Слюсаренко. Но странное дело: чем больше работы было сделано, чем больше трудностей преодолено, тем все больше и больше возникало новых проблем и нерешенных вопросов.

В те редкие дни, когда усталый, вконец измотанный очередной командировкой, Олег возвращался к себе на семнадцатый этаж, его неизменно дома встречала Таня. Радостная, сияющая, всем существом своим излучая тепло и нежность, она помогала ему раздеться и отправляла принять освежающий душ, а сама, весело напевая, накрывала на кухне стол, каждый раз удивляя Олега каким-нибудь новым, изумительно вкусным блюдом, отказаться от которого при всей усталости не было никакой возможности. Каждый такой его приезд был праздником для них двоих.

– И как это ты чувствуешь, когда я должен прибыть в нашу чудесную гавань? – снова и снова допытывался он у нее, уплетая вкусные блюда, поблескивая полными радости глазами.

Таня загадочно отмалчивалась, пряча в уголках губ улыбку. Ну к чему ему знать, что последние четыре месяца она ежедневно сразу после лекций в университете приезжала в Феофанию и шла в бассейн, где под руководством Алексея Скворцова и Андрея Ивановича Аксенова тщательно оснащался новый тримаран. Она теперь на память знала каждую схему многочисленных электронных подсистем сложного комплекса управления и жизнеобеспечения корабля и экипажа, до винтика изучила реактор и механическую часть, четко представляла принципы работы электронно-вычислительной машины, знала, сколько в нее заложено алгоритмов, что содержит ее “память” и какой именно узел блока “ЭВМ-ПРАКТИКА” должен реагировать на очередную внешнюю информацию или команду с пульта управления. Больше того, в случае необходимости она могла самостоятельно найти и исправить повреждение в любой подсистеме электронного либо механического блока, в каждом узле корабля. Скворцов радовался и удивлялся одновременно.

– Что она, врожденный математик, что ли? – спросил он как-то у Аксенова. – Как Олег Викторович?

– Нет, – заморгав глазом, ответил Андрей Иванович. – Просто она очень любит Олега и всем сердцем стремится понять то, что составляет существо жизни любимого.

От Кузьмы Ивановича Гаращенко и девушек-операторов из центра связи ВНИИ и ПТИ теории и практики движения Таня всегда знала о местопребывании Олега, о том, когда он должен быть дома. И тогда бросала все, мчалась в магазины и, заглянув в толстую кулинарную книгу, готовила к его возвращению что-нибудь необычное, чтобы ему непременно понравилось.

В их “чудесную гавань”, как называл теперь свою квартиру Олег, она приходила ежедневно. Даже когда его не было в Киеве. Кормила рыбок в аквариуме, поливала цветы, протирала от пыли мебель. И все это под магнитолу, внимательно вслушиваясь то в английскую, то в испанскую речь. Она хорошо говорила по-английски, а узнав от Аксенова о возможном участии в фестивальной регате вокруг Южной Америки, стала усиленно заниматься испанским. Ей охотно помогала в этом Леля Яловенко – маленькая черноглазая девушка – молодой инженер одной из лабораторий института, принимавшая активное участие в оснащении нового тримарана. В детстве вместе с родителями она шесть лет пережила на Кубе и прекрасно знала этот живой и экспрессивный язык.

Каждый час, проведенный вместе с Олегом, для Тани был праздником, несказанным счастьем. С радостью дарила она ему свою любовь, свои нежность и ласку. Но когда он пытался говорить о свадьбе, необходимости узаконить наконец их отношения, Таня уклонялась от прямого ответа, упорно переводила разговор на другое.

В новогоднюю ночь, когда они пришли к нему от Захара Карповича, Олег снова заговорил о свадьбе.

– Вот вернулись мы вроде бы как все люди – от друзей и родных домой, а в парадном, наверное, трусила, боялась кого-нибудь из знакомых встретить, чтобы чего плохого не заподозрили.

– Не надо, родной, – закрыла она ему рот ладонью. Разве тебе время думать об этом! Завтра все нормальные люди, как ты говоришь, отдыхают, а тебе – в Польшу лететь на целую неделю. А потом всего один день дома и – снова самолет. Принимать новый завод в Мурманске. А ты говоришь…

– Мне стыдно перед твоими родителями. Словно я у них что-то взял без спроса… А как дед на нас сегодня смотрел! У меня мурашки по коже забегали. Хоть сквозь землю провались!

– Да знает, знает Захар Карпович все давно! Все до капельки! И мама моя, и отец, и твои родители. Все я им рассказала. И знают, и понимают, что не до свадьбы нам сейчас…

– Как знают? – изумленно смотрел он на нее. – Знают и ничего не…

Он замолчал, не находя нужных слов, и только глядел на нее во все глаза, потрясенный ее мужественным самоотречением.

– Все знают. И никакого плохого умысла не усматривают. И нисколечки я не трусила в парадном. Это все твое воображение. Если ты не против, то я завтра же к тебе насовсем переберусь.

Она усадила его на диван. Села рядом.

– Ну, представь себе, милый, пойдем мы завтра во Дворец с заявлением. Назначат там свадьбу на определенное число через три или даже через четыре месяца. А потом вдруг выяснится, что тебе именно в этот день надо непременно быть в Белграде или, скажем, в Ванино на Дальнем Востоке. Что тогда?

Он растерянно моргал глазами. Совсем как Аксенов.

– Тогда будет целая гора неприятностей, – словно учитель школьнику, пояснила она ему. – Во Дворце страшный переполох. И то подумать! Небывалый в наше время случай: жених не явился на собственную свадьбу из-за какой-то там командировки. Причина по нынешним временам явно неуважительная… Невеста, конечно, в слезах! Дед твой – во гневе великом. На глаза ему потом и попадаться не смей – он ведь такие оплошности по-своему понимает и судит. Новое разрешение на брак – не раньше чем через год. Таков закон…

Глядя на растерянное его лицо, она рассмеялась.

– Кажется, мой благородный рыцарь начал наконец соображать, что к чему. Ну разве не просто нам подождать, пока спустят на воду первые экспериментальные корабли? Тогда можно будет выбрать ближайший свободный денек и отправиться в Москву. С родными, свидетелями и даже с друзьями. Там, в Центральном Дворце, можно будет в один день все оформить. Там все разрешено, все предусмотрено. А еще лучше…

Она на минуту умолкла, с веселой искринкой в загадочно блестевших глазах посмотрела на него.

– Еще лучше, дорогой, на фестивале… Прямо в Гаване! Я всем сердцем чувствую, что мы с тобой туда попадем. И на следующий день после свадьбы – изумительное двухмесячное путешествие вокруг Южной Америки! Миллионы невест всего мира будут мне завидовать!

Олег усмехнулся, отошел от окна, в которое уже заглядывал новый день. Пора было будить Таню, его милую любимую Таню! Она ведь еще ничего не знала о телеграмме из Комитета по делам физкультуры и спорта и о ночном звонке из Москвы Андрея Ивановича. Всю ночь она спокойно проспала в соседней комнате.

Да, интуиция не подвела ее. Они едут на Остров Свободы! И накануне старта регаты скрепят свой союз в столице Кубы. А на следующий день ровно в десять часов утра под орудийные раскаты отправятся из лазурной бухты Сантьяго-де-Куба в свое удивительное свадебное путешествие протяженностью в одиннадцать тысяч триста сорок морских миль. И нужно ли сомневаться, что их новый маленький корабль “Семен Гарькавый” первым войдет в бухту Гаваны накануне открытия фестиваля.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Логическая гипотеза Виона… Эти три магические слова и скрытое за ними страшное в своей невероятности содержание быстро облетели все уголки планеты.

И сразу же как-то пусто стало на широких улицах и площадях, в музеях и концертных залах. Странная тишина поселилась в пунктах питания и обмена изделий широкого потребления, где можно было просто взять приглянувшийся костюм или накидку, новое украшение, головной убор или туфли, без суеты обменять на новую износившуюся или устаревшую модель одежды и обуви, получить вещи из современных материалов.

Теперь землян словно подменили. Они совершенно перестали интересоваться личным гардеробом, менее старательно ухаживали за своей внешностью. Наступил какой-то всеобщий транс, покорная отрешенность и подавленность. С каждым часом все большее число землян покидало оазисы здоровья. Безлюдными становились спортивные площадки, художественные мастерские, бассейны, сады и парки. Смолкло даже привычно оживленное щебетание детей: как-то сразу они стали серьезнее и взрослее.

Трое суток заседал Совет Земли. И все время днем и ночью лучи лазера рассекали короткими импульсами поднебесье, методически прощупывая каждый сектор вселенной. А через семь дней после первого сообщения Виона Главный Астрофизик планеты Саон-Иос доложил Совету Земли, что логическая гипотеза Главного Конструктора о возможном появлении в северной от Земли части космического пространства огромного инородного тела полностью подтвердилась.

Большой зал заседаний Совета Земли и величественная площадь, в центре которой высилось его здание, были до отказа заполнены землянами. Казалось, все население планеты собралось в этот день в центре столицы. Но в зале Совета и на площади стояла мертвая тишина. Затаив дыхание, взрослые, старики, дети внимательно вслушивались в слова и мысли Саон-Иоса.

– Направленные лазерные лучи с ускоряющими импульсами антиэнергии пропорциональной обратимости, – тихо, со спокойным достоинством говорил он, отразились, как и предполагал Вион, от всех звезд южной части северной карты небосвода – в созвездиях Центавра, Паруса, Кормы, Большого Пса, Феникса, Журавля, Южной Короны, Скорпиона…

Саон-Иос, как недавно и Вион, и Анона, и все другие земляне, произносил, конечно, совершенно иные названия. Но под воздействием биотоков малой сферы машины Роберто воспринимал их своим разумом, как нечто знакомое и понятное ему еще со школы, известное пусть даже неведомо откуда, но воспринимаемое его разумом именно в том аспекте, в том понимании значения называемых предметов и явлений, в каком они были доступны людям. Именно сегодняшним людям, а не далеким землянам.

– Однако даже самая южная звезда Спина в созвездии Девы, – продолжал между тем все так же спокойно Саон-Иос, – звезда первой величины – не дала отраженного сигнала. То же самое явление имело место во всех северных созвездиях, начиная от Полярной звезды Малой Медведицы в самой северной части небосвода и кончая созвездиями, туманностями и целыми галактиками, расположенными над северной частью планеты под углом от нуля до минус пятнадцати градусов. Посланные в тех направлениях тысячи импульсов не дали эффекта обратимости. Заряд энергии при этом расходовался без малейшего остатка.

Трехдневные непрерывные исследования позволили нам установить относительно точное расстояние до этого препятствия, которое, по нашему предварительному заключению, представляет собой огромных размеров туманность, состоящую из античастиц неизвестного происхождения и состава. Она находится от солнечной системы на расстоянии примерно четырнадцать световых лет. Причем…

Он сделал паузу, давая слушателям возможность уяснить сказанное им и одновременно подчеркивая особую значимость того, что он намерен сообщить в дальнейшем.

– Причем нами установлено, – повысил он голос, – что Поглощающая, как уже нарекли открытую Вионом туманность наши астрофизики, за трое суток преодолела расстояние в шестьдесят семь миллиардов километров. Это означает, что скорость ее почти равна световой. А проведенные измерения отклонений ее центра от условной оси “Земля-Поглощающая” и “Поглощающая-Солнце” в настоящее время со всей определенностью позволяет заключить, что движение массы Поглощающей направлено в сторону солнечной системы.

По залу и площади прокатилась легкая волна. Но уже через несколько секунд все снова замерли, напряженно вглядываясь в маленькую фигурку, все еще стоявшую на возвышении в центре огромного круглого зала Совета.

Саон-Иос понял и поднял правую руку.

– Да, – ответил он на немой вопрос многотысячной аудитории, и глаза его сверкнули цветом вороненой стали. – Да, мы тоже сперва предполагали, что орбиты Поглощающей и солнечной системы не пересекутся. Однако электронные машины Центра Разума трижды подтвердили обратное. Встреча неизбежна. Она произойдет через четырнадцать земных лет. И нет никакой надежды на то, что Поглощающая промахнется. Слишком велики ее размеры. Они равны малым галактикам. Обращенная к нам плоскость туманности достигает в поперечнике пятьдесят миллиардов километров, что более чем в четыре раза превышает диаметр орбиты самой дальней нашей планеты – Плутона… Поглощающая накроет нас, словно сачок бабочку.

Мертвая тишина была ему ответом.

Саон-Иос обвел взглядом зал. Глаза его смотрели несколько секунд все так же строго, тускло поблескивая чернотой. Но вот центр их стал сереть, отсвечивать серебром. Он снова решительно поднял руку.

– Вчера вечером нам удалось наконец связаться с космическими кораблями, которые в соответствии с разработанной программой полета достигли в эти дни центральной части созвездия Центавра. События сами по себе, как вы понимаете, чрезвычайно радостные.

Я имею в виду и достижение и осуществление цели полета, и установление мгновенной обратной связи, – не удержавшись, с гордостью сказал он, чуть улыбнувшись при этом краешком губ. – Однако дело не в этом. По сообщению командира космической эскадры Глеона экипажи чувствуют себя хорошо. К сожалению, ни на одной из планет этой звездной системы пока не обнаружено не только братьев по разуму, но даже признаков зарождающейся жизни. Они облетели на близком расстоянии уже сто сорок шесть планет, исследовали каждую космическими радиозондами. Облет планет продолжается. Экипажи не теряют оптимизма и надежды. Ведь и в солнечной системе из десяти планет только на нашей голубой зародился и развился разум и всего на трех вместе с ней обнаружена жизнь… В последние месяцы экипажи кораблей несколько озадачены последовательным исчезновением целого ряда созвездий. Они предполагают, что их свет заслонило какое-то инородное тело, скорее всего туманность, которая, как они сообщили; закрыла почти все созвездия в северной части этого района, имея в виду положение Полярной звезды по отношению к Земле.

Вы, безусловно, все уже сами хорошо поняли, что через четыре-четыре с половиной года в центральной части северного полушария нашего ночного неба тоже не будет просматриваться ни одной звезды. Они “погаснут”. Но и это не столь важно, – провел рукой по липу сверху вниз, как бы собираясь с мыслями, Саон-Иос. – Самое главное для нас теперь – как можно точнее установить природу античастиц Поглощающей. Командир эскадры и все наши отважные астронавты после беседы с нами это тоже хорошо понимают. И они просят… – голос Саон-Иоса вдруг прервался, а потом стал звонким и торжественным, – просят разрешить им продолжить полет в направлении Поглощающей, чтобы подойти к ней ближе, изучить ее состав, уточнить размеры, скорость и орбиту…

Снова по залу и площади пронеслась едва уловимая волна. На Большой Стене зала, представляющей собой огромный экран-индикатор, отражающий сигналы, получаемые Центром Разума через обитоны от всех взрослых землян, миллиарды светлячков почти одновременно стали переливаться то темно-сиреневыми вспышками восхищения, то коричневыми с красным отливом – гордости.

Саон-Иос опять поднял руку.

– Последние наши достижения и открытия в области использования концентрированной антиэнергии пропорциональной обратимости в направленном лазерном луче и созданная недавно группой инженеров Главного Конструктора Виона под его непосредственным контролем направляемая мегаантенна, – все так же звонко и торжественно продолжал он, – дают нам возможность послать в сторону Поглощающей или вернуть на Землю наши космические корабли в кольцевом тоннеле из силовых полей лазерного луча, ускоренного антиэнергией наших воистину всесильных голубых шариков со скоростью… один парсек в секунду!

Зал тихонько ахнул от изумления, и вслед за этим тысячекратным вздохом белым режущим светом вспыхнула Большая Стена.

– Мы договорились с астронавтами, что в случае принятия их предложения Советом Земли четыре корабля сразу же повернут к родной планете, а остальные два двинутся выполнять это ответственное и очень опасное задание. Для достижения космическими кораблями, с их значительной массой и ограниченными биологическими возможностями членов экипажей, такой огромной скорости, о которой я вам только что сказал, то есть на ускорение и последующее затем замедление скорости, потребуется по два земных месяца. Сам же полет от созвездия Центавра к Земле после разгона займет 1,31463 секунды, а к Поглощающей при условии соблюдения необходимой безопасности и учитывая ее собственную, почти световую встречную скорость всего 2,02831 секунды. При таком повороте событий первая группа кораблей вернется на Землю через четыре месяца, а вторая – через восемь, так как его кораблям придется дважды набирать и гасить скорость.

Он посмотрел в притихший зал. В глазах всех присутствующих были напряженное внимание и трудно скрываемая тревога.

– На обеспечение всей операции, – спокойно продолжал Главный Астрофизик, – за восемь месяцев будут израсходованы почти все запасы концентрата антиэнергии пропорциональной обратимости с учетом и тех, которые будут за эти месяцы произведены на существующих установках, и тех, что хранятся в газырях наших рабочих поясов и в запасных контейнерах ко всем без исключения двигателям и энергетическим установкам, если, конечно; производство концентрата не будет в самом срочном порядке резко увеличено.

Он опять умолк на секунду-другую, а потом четко, без лишних комментариев, закончил:

– Учитывая все это, группа астрофизиков Совета Земли, как и группа конструкторов Виона, тем не менее считают целесообразным просить сподвижников Совета принять именно такое решение.

В полной тишине он сошел с возвышенности и, пройдя к своему креслу, сел в него, а потом снова поднялся во весь свой богатырский рост и застыл стоя, сверкая стальным блеском огромных глаз, всем своим видом давая понять, что его голос – решительно “за”.

Рядом с ним поднялся Вион, а еще через несколько секунд в секторе сподвижников зала заседаний Совета Земли стояли все до единого. И без информации Центра Разума было очевидно, что сподвижники Совета Земли приняли предложение Саон-Иоса и Виона единогласно.

А Большая Стена в ответ вспыхнула от края до края розовыми отблесками одобрения.

Их было ровно тысяча, наделенных недюжинным умом землян, каждый – с огромной силой воли, неукротимым темпераментом, целеустремленностью, энергией и любящим сердцем. Каждый – непревзойденный специалист в своей области науки, техники, культуры и одновременно отлично разбирающийся в широком диапазоне наук – от извечной, как сама жизнь, медицины до ультрасовременных астрофизики, радиоэлектроники, химии, космонавтики, умеющий обобщать и объединять их в главной проблеме, над которой работал.

И каждый из них, как никто другой на планете, ясно представлял себе всю глубину огромной опасности, грозящей Земле и ее десятимиллиардному населению, наделенному высшим разумом, которого, возможно, больше нет ни в одном из уголков необъятной вселенной.

Голосуя за полет двух кораблей к Поглощающей туманности, они ждали от него ответа на самый волнующий вопрос: грозит ли встреча Поглощающей и солнечной системы гибелью для последней или для жизни на трех из десяти ее планет.

Прилетевшие через четыре месяца астронавты, конечно, не могли ответить на этот вопрос. Они восхищались новыми открытиями землян, с которыми расстались более пятидесяти лет назад, несказанно радовались встрече с пробужденными от анабиоза родными и близкими, поражались объему работ, выполненных на планете только за последние четыре месяца.

А сделано в этот короткий промежуток времени было действительно очень много. Ежемесячно строились, оснащались оборудованием и вводились в действие пять реакторов ядерного распада и столько же новых мощных установок для получения антиэнергии обратимости и ее концентрата. Все трудоспособное население, даже старики и несовершеннолетние, включились в новый напряженный трудовой ритм. Одни пополнили бригады по производству концентрата антиэнергии, запасы которого все-таки заметно уменьшились. Другие были заняты на очень трудоемкой работе по изготовлению рабочих поясов высшей категории с тем, чтобы их хватило на каждого взрослого землянина. Третьи усилили сельскохозяйственные бригады, добиваясь получения двух-трех максимально высоких урожаев в год, выращивая ускоренными темпами поголовье скота и птицы для создания многолетних – стратегических запасов продуктов питания.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Они прилетели в Сантьяго-де-Куба ранним майским утром на огромном транспортном самолете, чрево которого вместило не только гондолу и поплавки “Семена Гарькавого”, но и еще четыре довольно громоздкие по виду на суше одномачтовые парусные яхты типа “Дракон”. В самолете были и их команды, участвующие в малой регате вокруг острова Свободы, и весь комплект советских восьмерок, каноэ, двоек и других гребных лодок, на которых в дни фестиваля советским спортсменам предстояло бороться за мировое первенство в гонках на гребном канале.

Все складывалось удачно в эти весенние дни для теперь уже полностью укомплектованного экипажа тримарана. Его первым – “старым” – пассажиром стал экс-капитан знаменитого “Друга” Александр Павлович Винденко, а вторым – детским – тринадцатилетний Сережа Аксенов. Старшего Аксенова по рекомендации федерации водного спорта СССР оргкомитет фестиваля и жюри утвердили одним из своих комиссаров.

Как водится, не обошлось без происшествий. Совершенно неожиданно для большинства пассажиров воздушного лайнера на борту тримарана, когда он еще пересекал Атлантический океан по воздуху, был обнаружен пятый член экипажа – маленький, добрый и ласковый Джек породы пинчер-любимец и воспитанник Сережи Аксенова, с которым мальчик не расставался вот уже четыре года. Даже в пионерский лагерь из-за него не ездил ни после четвертого, ни после пятого класса.

Предстоящая долгая разлука с четвероногим другом очень огорчала Сережу. Парень себе места не находил, все время ласкал собаку, давал ей лакомые кусочки. Джек в свою очередь в последние дни не отходил от хозяина ни на шаг. На рассвете в день отлета Сережа незаметно посадил Джека в свою просторную спортивную сумку и, закрыв застежку, повесил себе ее через плечо.

– Там мой спортивный костюм и разные мелочи, – как-то странно глядя в окно, сказал он отцу.

На аэродроме во время подготовки тримарана к погрузке на самолет Сережа, улучив момент, забрался в кубрик и спрятал Джека в шкафчике для постельного белья. Сумку он так и не снял с плеча, набив ее в буфете фруктами.

Словно понимая необходимость такой конспирации, Джек больше шести часов ни единым звуком не выдавал своего присутствия. Но в полдень, – надо сказать, что это был весьма условный полдень по московскому времени, так как солнце, огромное, красное, все эти шесть часов так и не поднялось выше горизонта, а лишь на несколько сантиметров оторвалось от него, посылая вслед быстрокрылому самолету все это время свои “первые” лучи, именно в этот условный полдень, когда пассажиры самолета и часть его экипажа были приглашены в столовый отсек на завтрак, именно тогда звонкий собачий лай перекрыл гул мощных двигателей “Антея-14”.

Выбравшись каким-то непостижимым образом из кубрика на корму гондолы и увидев прибежавшего на лай хозяина, Джек сломя голову бросился почти с трехметровой высоты под ноги Сереже и, завизжав то ли от радости, то ли от страха, стал теребить мальчика за брюки, всем своим видом и поведением показывая, что ему давно пора “гулять”, что он очень хочет пить и что завтракать без него просто предательство.

Сережа, виновато опустив голову, поглядывал то на отца, то на Олега Викторовича.

– Да отведи ты его наконец куда следует! Только убрать за ним потом не забудь, – с нарочитой строгостью сказал Андрей Иванович сыну. – Я ведь еще дома заметил его проделку, – повернулся он к Олегу, когда Сережа вместе с Джеком скрылся в маленьком дальнем отсеке. – Решил – пусть летит собачонка. Она умная и веселая. Замечательно чуткий сторож. Экипажу в море помехой не будет. Еще и полезную службу сослужит… А вот сказать об этом, предупредить, простите, запамятовал… Закрутился с погрузкой. Да и Сережка на глаза не попадался. Виноват однако, не обессудьте, – заморгал он правым глазом.

– Да что это вы, право, Андрей Иванович, – потянулся к нему Олег. – Мы ведь тоже все очень любим животных, особенно собак, да еще таких крошечных. И я, и Таня, и Александр Павлович, конечно, -повернулся он к Винденко, как бы приглашая его подтвердить свое доброе отношение к четвероногим друзьям людей.

– Сущая правда, капитан, – серьезно ответил старый моряк. В голосе его зазвучали теплые нотки. – У нас на “Друге” одна овчарка двенадцать лет прожила… Как-то случилось – в длительный штиль попали. Пресная вода на исходе. Людям в страшную жару по норме всего стакан в день выдавали. Так курсанты ей из своего пайка выделяли до полной потребности. Хороший пес был. Ты ведь, наверное, помнишь его, Андрюша. Туманом звали… А сейчас вот уже пятый год плавает с нами общая любимица всей команды и стажеров, великолепная северная лайка по кличке Ветер. Нам ее канадские индейцы подарили совсем крошечной.

Он вдруг замолк и отвернулся к иллюминатору, весь уйдя в свои воспоминания. Видимо, они были приятны, потому что глаза капитана блестели необыкновенно молодо, а в уголках его губ время от времени зарождалась тёплая улыбка.

Весело лая, в столовый отсек прибежал Джек. Он внимательно обнюхал ноги поочередно у всех сидящих за столиками спортсменов и летчиков, обошел каждый угол, а потом уселся возле Тани, выжидательно глядя на нее и время от времени облизывая свой маленький черный носик красным язычком.

– Ну вот, и хозяйку признал, – засмеялся Аксенов-старший. – Ты уж покорми его, Танюша, поддержи свой авторитет.

– А что ему можно дать, Андрей Иванович? – спросила девушка. – Мяса-то сырого у нас нет.

– Это не беда. Дома он ел все, что и мы.

Джек действительно оказался не переборчивым.

С одинаковым усердием отдал он должное и весеннему салату из молодой редиски с зеленым луком, и котлете с гречневой кашей, и сгущенному молоку. Насытившись и попив воды, он улегся у ног Тани, положив голову на передние лапы и тихонько повиливая в знак благодарности обрубком хвостика.

Но вдруг собака насторожилась, подняла длинную лисью мордочку, навострила уши. В руках у Тани была конфета в яркой малиновой обертке. Как только зашелестела разворачиваемая бумага, Джек вскочил, фыркнул, тряхнул головой и… встал на задние лапы. Передние он развел в стороны, опустив вниз их кончики. Мордочку склонил влево и замер в таком положении неподвижно, то подобострастно и просительно заглядывая в глаза новой хозяйке, то умильно глядя на ее руки, которые уж очень медленно освобождали так чудесно пахнущую конфету сначала от яркой наружной обертки, затем от золотистой фольги и наконец от тоненькой нижней бумажки.

Но что это? Конфета освобождена полностью от своей одежды. Джек это видит собственными глазами, но добрая хозяйка, так щедро накормившая его недавно, делает что-то совсем не то! Она не замечает стараний Джека, даже не смотрит в его сторону!…

Не меняя позы, собака легонько переступает лапками, становится прямо напротив Тани. Но та – отворачивается. И, мало этого, она откусывает от конфеты сперва один кусочек, затем второй…

Еще несколько секунд Джек продолжал стоять в той же позе. Но когда он увидел, что его старания остаются незамеченными, а такая желанная конфета тает в Танином рту у него на глазах, он вытянул свою лисью мордочку вверх и… запел! Да, да, запел старательно, громко, зажмурив при этом от полноты чувств глаза. Тонкая, похожая на завывание вьюги и шакалий вой, его песня была жалобной и прерывистой, но слушатели высоко оценили талант певца. Раздались дружные аплодисменты, под аккомпанемент которых Джек на лету ловко подхватил зубами желанное лакомство, быстро расправился с ним, а потом снова улегся у Таниных ног, положив голову на лапы и сторожко поводя черными ушами.

Час проходил за часом. Слепящее солнце уже почти на метр сумело все же оторваться от горизонта, когда во всех отсеках воздушного лайнера призывно зазвучал условный сигнал. Под самолетом показалось наконец удлиненное зеленое тело Острова Свободы, купающегося в нежных лазурных волнах.

С десятикилометровой высоты им был виден через иллюминаторы только один, сначала восточный, а потом южный берег. Остров Куба с востока на запад тянулся на тысячу двести километров, а в поперечнике с севера на юг – почти на четыреста. Но они знали: это остров. И он казался им с высоты плывущим по волнам океана чудесным зеленым кораблем.

…Качается Куба на карте.

Зеленая длинная ящерица

С глазами, как влажные камни…

Это – Таня. Ей, как и многим другим в самолете, вспомнились в эти минуты известные всему миру строки замечательного кубинского писателя и поэта Николаев Гильена.

Самолет медленно снижался. За светлой прибрежной полосой песка стали различимы тонкие свечи пальм с ветвистыми кронами, напоминающими перья диковинных птиц в экзотических головных уборах индейских вождей, темно-коричневая, с красноватым отливом, земля под ними, серый серпантин дороги, вьющейся, словно виноградная лоза, вдоль неповторимо прекрасных лагун и бухточек, которыми щедро изрезан берег.

Далеко справа, на восточной оконечности острова, в голубоватой туманной дымке проступали, словно тянулись навстречу восходящему солнцу, горные гряды Сьерра-Маэстры, Сьерра-де-Моа, Сьерра-де-Кристаль.

Те самые горы, где в декабре далекого теперь 1956 года нашли приют оставшиеся в живых двенадцать смельчаков повстанческого отряда во главе с Фиделем Кастро Рус, высадившегося с яхты “Гранма” у берегов провинции Орьенте. Столицей ее – колыбелью революции – и являлся город Сантьяго-де-Куба.

Под крылом засеребрилась в солнечных лучах просторная гавань, похожая сверху на огромное озеро с протокой, обрамленное двумя грядами гор, как бы протягивающих навстречу друг другу крепкие мускулистые руки для дружеского пожатия. Вход в гавань сторожит небольшой остров, словно плавающий в теплой бирюзовой воде. В его пышную сочную зелень вкраплены пятнышки черепичных крыш уютных домиков, в которых живут рыбаки.

Прямо у трапа их встретил внушительный, человек в сто, отряд молодежи в алых футболках с фестивальной ромашкой на груди. Член Национального Комитета Союза молодых коммунистов Кубы Антонио Эрнандес Саласар, он же – и представитель спортивной секции оргкомитета фестиваля – без лишних церемоний горячо расцеловал Александра Павловича Винденко, которого, по-видимому, давно и очень хорошо знал, а всем остальным по-дружески крепко пожал руку, каждый раз приговаривая при этом по-русски:

– Здрастуй, товарьиш!

Он повернулся к ребятам в фестивальных футболках и громко, чтобы слышали все, заговорил.

– Друзья! Ваш девиз, это хорошо знает сегодня вся страна, – “В дождь и без дождя, под солнцем и без солнца – выполним все!” Уже несколько месяцев вы не расстаетесь с ним и свято, как и подобает комсомольцам, его придерживаетесь, – почти синхронно, без видимых усилий переводила товарищам Таня, с несказанным облегчением и радостью почувствовав, что все ее опасения и переживания были напрасны и что Леля Яловенко, эта славная маленькая девчушка, сумела не только сама сберечь в памяти, но и передать ей, Татьяне, яркий колорит и удивительный темперамент прекрасного испанского языка.

– Вы, лучшие молодые представители города революции Сантьяго-де-Куба – часть стотысячного отряда кубинской молодежи, который с гордостью носит имя “Всемирный фестиваль”, замечательно потрудились во время сева и прополки сахарного тростника, потом – на ударной стройке новой фестивальной деревни и одного из его спортивных комплексов. Только что, несмотря на частые и сильные ливни, вы на неделю раньше срока и на четыре дня раньше данного вами обязательства первыми в стране закончили уборку сладких стеблей на выделенных вам плантациях самой крупной из сахарных сентралей на востоке Острова Свободы – имени героя революции Хулио Антонио Мельи. Вы действительно выполнили все! Вы настоящие герриерос! То есть повстанцы, – поправила себя Таня. – Это высшая похвала сегодня на Кубе, -быстро добавила она и продолжала перевод.

– Вы по праву заслужили два дня отдыха. Но сегодня прилетели наши братья – советские спортсмены, участники Регаты Свободы и малой регаты. Прилетели со своими кораблями и лодками. Их надо доставить на стоянку в гавань, а весь грузовой транспорт, как вы хорошо знаете, занят на перевозке тростника. Именно поэтому мы прервали ваш заслуженный отдых. От имени оргкомитета фестиваля я прошу ваш отряд выполнить сегодня эту нелегкую, но почетную задачу.

– Подняв высоко вверх правую руку со сжатым кулаком, размахивая ею в такт словам, он призывно прокричал что-то слушающим его парням и девушкам.

– В дождь и без дождя, под солнцем и без солнца, так же громко и выразительно переводила Таня страстные слова Антонио.

– Выполним все!

– Выполним все!

– Выполним все!

Дружным многоголосым хором, словно клятва, прозвучали эти слова. Оживленно переговариваясь, юноши и девушки в алых футболках направились к самолету, огромный задний люк которого был уже опущен и превратился в надежный трап.

Антонио Саласар подошел к экипажу тримарана, внимательно посмотрел на Таню.

– Вы переводчик? – спросил по-испански. – Конечно, бывали на Кубе и здесь проходили практику. У вас чисто гаванское произношение.

– Нет, – почему-то смутившись, ответила девушка. – Я член экипажа “Семена Гарькавого”. А язык учила сама… Последние четыре месяца… Очень боялась, что вы меня не поймете. Правда, мне помогала одна девушка. Она в детские годы больше шести лет прожила в Гаване вместе с родителями. Я очень рада, что смогла усвоить ее манеру речи… А если что не так, то поправляйте меня, пожалуйста.

– Вы прекрасно говорите на моем родном языке. Если я мок так рюськи, быль пы ощень щастя! – попробовал он выразить свою мысль на языке гостей и смущенно заулыбался, сверкнув двумя рядами ровных, ослепительно белых зубов.

– Для начала совсем не плохо, Антонио! – похвалил Винденко. – В прошлом году ты и трех слов связать по-нашему не мог.

– Переведите, Таня, пожалуйста, и капитану Александре, и командиру “Семена Гарькавого” Алексо, и уважаемому контрольному комиссару большой регаты Анрио Аксеноф, что в три часа дня экипаж вместе с обоими пассажирами и, конечно, комиссар должны быть в Гаване, чтобы зарегистрировать свое прибытие на фестиваль для участия в Регате Свободы и получить письменные инструкции. Самолет отсюда, – выразительно показал Саласар пальцем в серый бетон взлетно-посадочной полосы, летит ровно в тринадцать ноль-ноль. Время полета – сорок минут. До Гаваны по прямой всего восемьсот километров… И еще переведите – пусть товарищи не беспокоятся. Наши герриерос действительно сделают все! А вы тем временем посмотрите город. Он заслуживает внимания, поверьте мне, поклоннику и уроженцу Гаваны.

– Нет, – решительно возразил Олег, едва Таня перевела сказанное Антонио. – Мы сами должны удостовериться в полной готовности и безопасности судна. И, конечно же, участвовать в его транспортировке к гавани, спуске на воду. А потом, в оставшееся до отлета время, с большой радостью посмотрим город.

– Я полностью согласен с молодым капитаном, поддержал Олега Аксенов. – И еще, Танюша, спроси у Антонио, нельзя ли нам вылететь в Гавану на часик-два раньше, чтобы успеть там зарегистрировать еще кое-что…

Таня перевела вопрос и только после этого поняла истинный смысл слова “зарегистрировать”, который вкладывал в него Андрей Иванович. Лицо ее вспыхнуло.

Антонио удивленно повернулся сначала к Аксенову, потом к Винденко.

– Вы привезли какой-то специальный груз?

Он спросил это по-русски, мило коверкая слова.

– Да, – выразительно кивнув головой, усмехнулся Андрей Иванович. – Мы доставили на Остров Свободы один экземпляр очень хорошего… жениха, – с трудом подбирая слова, говорил он по-испански, от чего даже Таня, раскрасневшаяся, смущенная до слез Таня и та заулыбалась. -И один непревзойденный образец невесты… Причем оба они – и капитан “Семена Гарькавого”, и его прекрасная помощница полны единодушным желанием заменить звонкие титулы жениха и невесты на более прозаические и вместе с тем более надежные мужа и жены. Они мечтают сделать это в городе Всемирного фестиваля и обязательно до старта регаты. У нас это называется зарегистрировать брак.

– О! У нас это тоже так называется, – весело рассмеялся Антонио. – Это всегда прекрасно – свадьба. Но особенно хорошо делать это в Гаване! Вы просто… как это? Вы молотца! – вспомнил он нужное русское слово и поднял вверх большой палец. – Я сердечно поздравляю вас, дорогие друзья! И сейчас же все улажу.

Он побежал к зданию аэровокзала.

К Тане подошел Александр Павлович.

– Полтора десятка лет назад, – тихо проговорил он, тепло пожимая руку вконец смутившейся девушке, известная всему миру мореходка из Болгарии Юлия Попазова в своем интервью корреспондентам журнала “Техника молодежи” пожелала каждой читательнице этого журнала “переплыть в спасательной шлюпке океан (не обязательно Тихий) вместе с мужем (обязательно любимым)”. Нам, Танюша, предстоит с севера на юг, а потом с юга на север пересечь поочередно сразу два океана. И хотя судно наше гораздо надежнее спасательной лодки “Джу” Юлии и Дончо Попазовых, тем не менее я очень рад, что в это трудное и опасное путешествие, ограниченное сроками и обусловленное огромной ответственностью перед Родиной, вы с Олегом Викторовичем отправитесь мужем и женой.

Из самолета одну за другой выносили лодки. Кубинские ребята по трое, по двое или в одиночку шагали по бетону взлетной полосы к автостраде, водрузив на плечи изящные, поблескивающие полировкой, легкие восьмерки, двойки, каноэ. Рядом с ними шли девушки с веслами и чехлами. Словно муравьи, облепили молодые кубинцы корпуса более тяжелых яхт, подхватив их на специально приготовленные алюминиевые трубы.

А вот и гондола тримарана. Многотонная, полностью снаряженная, – на ее борту было все, кроме запаса пресной воды, – она, как и оба поплавка, еще в Киеве была установлена на специальной тележке-платформе с надувными колесами, оборудованной кран-балкой с тельфером ²⁵ грузоподъемностью до тридцати тонн. Теперь оставалось только перетянуть тележку к берегу и спустить тримаран на воду в удобном для этого месте.

От аэровокзала по бетону взлетной полосы мчался тяжелый бензозаправщик. Около “Антея” он остановился. С подножки соскочил Антонио. Он открыл дверцу и помог выйти из кабины молодой черноволосой женщине в форме летчиков кубинского аэрофлота.

– Знакомьтесь, товарищи, – заговорил он по-испански, подводя девушку к Тане. – Это Каридад Марреро – радистка нашего самолета и секретарь Союза молодых коммунистов здешнего авиационного отряда.

И уже тише – Тане:

– Она поможет тебе достать все, что нужно для регистрации. Платье, туфли, цветы, фату.

– У меня есть все это… На тримаране, – зардевшись, прошептала Таня. – Надо только достать.

– Не надо! – возразила Каридад. – Ваше не подойдет. Разве только кольца. Иначе вы не сможете уехать из Гаваны. Во всяком случае завтра. Тысячи гаванцев соберутся к вашему коттеджу петь свадебные песни. Не выпустят! – мягко улыбнулась она. – Нужно все наше, кубинское. И тебе, и ему. Мы достанем. Самое красивое. Ты не беспокойся. Найдем у ребят и девушек в нашем поселке. Пошли! Как раз успеем на автобус.

– Одну минуточку подожди, я скажу ему, – кивнула на Олега Таня. – Пусть кольца достанет в тримаране. Она тут же вернулась к Каридад.

– Пошли.

– Стойте, – остановил их Антонио. – Переведи товарищам: начальник аэропорта все-таки выделил бензозаправщик. Вполне подойдет вместо тягача. На целых два часа. Понял наш батя всю важность задачи, – улыбнулся он лукаво в сторону Олега. – Так что составляйте поезд из тележек, грузите на них все и – вперед.

Через тридцать минут они уже были на авениде, ведущей через центр города в порт. Антонио предложил доставить поезд прямо туда, к погрузочным кранам.

Но уже через десять минут пути Олег остановил необычный караван.

Широкая авенида подступала здесь очень близко к воде, почти вплотную подходя к берегу. От кромки прибоя дорогу отделяла всего двадцатиметровая полоса светлого песка и гальки.

– Давайте попробуем в этом месте спустить тримаран на воду. А потом яхты и лодки можно будет на тележках довезти до места их базирования.

Аксенов одобрительно кивнул головой.

– Правильно, капитан. И во времени выигрыш, и для безопасности судна надежней. Ты скажи ему, Саша, – кивнув в сторону Антонио, взял он под руку Винденко, – надо бы охрану на “Гарькавом” организовать, пока мы в Гавану и обратно слетаем. Мало ли что… Сейчас сюда всякого народу понаехало.

Бензозаправщик в это время, тяжело пыхтя, уже подобрался к самой воде. Подъезд был отличный – песок с крупной галькой вперемешку с крошкой ракушек. Олег и Аксенов вместе с десятком бойцов отряда быстро установили на опорах монорельс, не без удовольствия окунувшись несколько раз в теплую лазурную воду. Конечная опорная штанга в двадцати метрах от берега показала вполне подходящую для осадки гондолы глубину. Еще несколько минут – и тримаран вместе с поплавками легко закачался на спокойной глади Карибского моря.

Молодежь бурно приветствовала завершение первой – самой трудной половины поставленной перед отрядом задачи. Но Антонио быстро успокоил ребят.

– В аэропорту ждет бензозаправщик. Если не хотите все тащить на себе, скорее грузите тележки и к гребному каналу! Клименте, Эвелио, Игнасио, Марио, Бартоло, Франсиско, ко мне! – позвал он. – Пойдем на тримаране к месту его стоянки. Командира отряда я предупредил.

Они скромно стали за доброй сотней изящных, расцвеченных флагами всего мира, яхт почти в самом дальнем углу причала, ничем не вызвав понятного в данном случае любопытства. Шли сюда без парусов, с зачехленными поплавками и покрытой брезентом палубой гондолы, на которой весело тянули бесконечную ковбойскую песню четверо юношей в алых футболках.

Два их товарища находились внутри судна. Все шестеро были секретарями Союза молодых коммунистов различных предприятий Сантьяго-де-Куба. Все охотно согласились провести сутки на борту “Семена Гарькавого”, не подпуская к нему никого, кроме членов его экипажа и сеньора комиссара регаты. Согласились тем более охотно, что получили возможность присутствовать при старте Регаты Свободы, в которой, по словам Антонио, уже готовы были принять участие сто пятьдесят девять парусников из ста тридцати четырех стран мира.

Здесь же доверху заполнили баки пресной водой.

– Теперь жажда нам не угрожает, – широко улыбнулся смуглый стройный юноша по имени Бартоло – самый молодой из шестерых. – А вот об обеде надо подумать, – смущенно добавил он.

– У нас это очень просто, – ответил Олег. – Сережа, покажи ребятам, где взять продукты и как пользоваться камбузным оборудованием.

– Нет, нет, – живо запротестовал Антонио. – Каридад принесет им все, что нужно. Она знает. Я только что говорил с ней по телефону. Вместе с Таней они уже едут сюда, в порт. У вас дальняя дорога впереди, друзья, да и по обычаю мореходов нельзя перед отходом корабля уносить с него пищу и воду. Правда, капитан? повернулся он к Винденко.

Тот промолчал, пряча улыбку.

– А зачем нам здесь дежурить? – вдруг спросил неугомонный Бартоло. – Порт охраняется. По пирсу ходят патрули. Вон какие здоровяки, – показал он рукой на трех высоких парней с красными повязками на руках. – Оргкомитет это дело строго поставил. Товарищ Саласар может подтвердить.

– Кто не разводит котов, разводит мышей, – обняв за плечи парня, серьезно сказал Антонио. -Так говорит кубинская народная мудрость… Судно это особое, малыш. Единственное пока в своем роде. Его начинка и команда весьма интересуют боссов судостроительных монополий разных капиталистических государств, в первую очередь, наших северных соседей. Даже имя корабля подтверждает это. Подполковник Семен Гарькавый погиб девять месяцев назад.

Наступила долгая пауза. Ребята подтянулись, стали серьезными.

– А если кто-то под водой? – спросил Марио.

– Вот экран подводного локатора, – показал на прибор Александр Павлович. – Он будет включен, как и сейчас. Если к привычному контуру дна, пирса и подводной части стоящих рядом судов добавится какой-либо инородный предмет достаточно большого размера, чтобы походить на человека или, скажем, торпеду, вы сразу увидите на экране его отчетливый контур. Одновременно прозвучит тревожный сигнал в рубке.

К тому же за подводную часть опасаться нечего – у “Гарькавого” сейчас включен блок подводной охраны корабля. Его электроника в нужный момент задействует двигатели и успеет отвести тримаран в сторону даже от залпа нескольких, одновременно пущенных под водой торпед с расстояния в пятьдесят метров. Совсем другое дело – надводная часть. Берег, пирс, люди… На лицах людей, проходящих мимо корабля, не написано друзья они или враги. Тут надо быть исключительно внимательными, я бы сказал -бдительными. Надо суметь распознать не в меру любопытного гостя заранее.

– Да, капитан, вы правы, – отозвался Антонио. – Среди прибывших на фестиваль безусловно есть и наши лютые враги. Они сейчас внешне любезны, почтительны, даже милы. Но кубинская мудрость говорит: не верь спящему зверю. И каждому из нас следует об этом помнить… А вот и наши девушки! Как раз вовремя.

Таня, Каридад, а с ними еще две ее подруги подошли к стоянке “Семена Гарькавого”. У каждой в руках – полные сумки.

– Две – ребятам, а в остальных трех наше свадебное одеяние, – сказала Таня Олегу. – Замечательные здесь люди! Радушные, сердечные. Последнюю рубашку готовы отдать русским камарадо. Кольца ты не забыл? – вдруг вспомнила она. – Конечно, забыл! Собирайтесь быстрее. У въезда в порт ждут две машины.

У нас в запасе почти два часа до отлета. Каридад обязательно хочет показать нам город. Ведь старт завтра в десять утра, а финиш в Гаване. Мы вернемся домой, так и не увидев Сантьяго.

Нет, Каридад зря времени не теряла. За два часа она успела не только побывать вместе с Таней в молодежном поселке и найти все до мелочей для невесты, жениха и, конечно же, для дружки, то есть для себя, не только купить ребятам, остающимся на “Гарькавом”, запас продуктов, но и забежать в городской Национальный комитет Союза молодых коммунистов Кубы, чтобы выпросить там на пару часов автомашину. Ведь такой редкий случай: гости фестиваля – советские друзья, участники Регаты Свободы – решили пожениться здесь, на кубинской земле! Не могут же они, в самом деле, отправиться в плавание, не посмотрев прекрасный город революции!

Вторую машину – черную “Волгу” – она выпросила у начальника порта Луиса Серрада, которого все в городе уважительно называли Синим Мавром. Его темная кожа, продубленная ветрами и просоленная всеми морями и океанами мира, действительно отливала синевой. Однако на прозвище свое он откликался так же охотно, как и на имя. Если тебя так называют пять десятков лет, поневоле привыкнешь. К тому же он отлично знал, что никто из друзей ничего обидного в эти слова не вкладывает. Просто это одна из традиций порта, отражающая склонность кубинских моряков и докеров к меткому слову. А традиции Луис уважает. Можно даже сказать, что он стал здесь, в порту, их главным хранителем. Что ж, годы и здоровье выходить в море больше не позволяют, а оторвать душу от моря он сможет только вместе с жизнью. Вот и стал он не просто начальником, но и наставником молодых, судьей в возникающих порой житейских спорах между его подчиненными, человеком, свято берегущим законы морского братства и взаимовыручки, живой историей порта, отцом и воспитателем целой плеяды молодых капитанов.

Каридад не вошла – влетела к нему в кабинет, ворвалась, словно штормовой ветер. Быстро объяснила, в чем дело. Луис Серрада очень обрадовался, что среди советских моряков находится и его хороший знакомый, капитан “Друга” Александр Павлович Винденко.

– Скажи, где я могу увидеть капитана Александре? – спросил он Каридад.

– Завтра перед стартом регаты. Сегодня некогда. Ему еще в Гавану лететь, – крикнула Каридад уже из дверей.

Конечно, за два часа они не успели осмотреть весь город. Но главное все же увидели. С волнением подошли все вместе к приземистому розоватому зданию, на фронтоне которого крупными буквами выведено: “Первая казарма, превращенная в школу”. Надпись свежая.

Каридад сказала, что ее обновляют несколько раз в год: к началу школьных занятий, к Первому января – национальному празднику освобождения – и обязательно к 26 июля. Потому что это розоватое здание не просто символ революции, превратившей казармы в школы.

Оно – сама Революция, ее история. Здание, где теперь расположился школьный городок имени 26 июля, и есть та самая бывшая казарма Монкада, у стен которой пролилась кровь первых героев революции.

Неподалеку от нее высится суровый монумент в память погибшего здесь во время штурма Абеля Сантамария – одного из верных соратников-единомышленников Фиделя Кастро.

Посмотрели они и старинный дом возле кафедрального собора, который считается самым древним во всей Южной Америке. Несколько минут побродили среди старинных улочек, то сбегающих вниз, то карабкающихся на горную крутизну, пролегающих между великолепными парками и величественными соборами. А потом Каридад повезла их в новый жилой массив имени Хосе Марти.

Четко спланированные, утопающие в зелени, улицы, современные дома, выкрашенные в веселые тона, огромные магазины, детские комплексы, многочисленные уютные кафе-все здесь радовало глаз, поднимало настроение. И совсем уже не верилось, что район этот вырос на этом самом месте, где прежде ютились лачуги, слепленные от отходов опалубки, кусков старой жести, фанеры. Даже старое название бывших трущоб Мансана-де-Гомес – мало кто теперь помнил. Его бы и вовсе забыли, если бы под развесистыми кронами деревьев не стояло причудливое ярко-голубое здание, вокруг остроконечной крыши которого весело мигали разноцветные неоновые буквы.

– Кафе “Манасана”, – прочитал Олег и, взглянув на Каридад, не совсем уверенно попросил: – Может быть, выпьем по чашечке?

– О! – хлопнула та в ладоши. – Это же чудо, как хорошо!

В пустых уютных залах было прохладно. Заказ принесли мгновенно. От маленьких, будто игрушечных чашечек исходил необыкновенный аромат.

– Пить надо маленькими глоточками и очень медленно, – предупредила Каридад.

– Но у меня всего полчашечки, – с ноткой обиды в голосе проговорил Сережа. – Тут и воробышку мало будет.

– Это для тебя на первый раз даже многовато, – усмехнулся Александр Павлович. – Тут, брат-воробышек, вполне взрослая доза. Ее, если разбавить в принятой у нас пропорции, хватит, чтоб два или даже три больших стакана приготовить. Двадцать пять граммов лучших в мире зерен на порцию идет. Понял?

Он наклонился к мальчику, потрепал его вихры.

– Ты, воробышек, и вправду не пей его весь, только попробуй. А потом поищи какую-нибудь посудину, чтобы Джека напоить. Да и бутерброд ему, видимо, не помешает.

– Тогда из Гаваны нужно ехать автомашинами. Прямо теперь, пока враг пребывает в неведении, что замысел его раскрыт, – уверенно сказала Каридад. – А перед Сантьяго пересесть в специально подготовленный “рейсовый” автобус или в закрытую спецмашину – продуктовую, фруктовый рефрижератор, в “скорую помощь” наконец… Сейчас одиннадцать, – посмотрела она на свои часики. – До Сантьяго-де-Куба меньше девятисот километров. Вполне можно успеть.

– Верно, – согласился офицер. – Это самый разумный выход. Только сделать нужно все незаметно даже для собравшихся здесь друзей. Организовывайте машины, Антонио. И людей. Много машин! Чтобы непрерывно одни приезжали, а другие уезжали. Ну, а три-четыре непосредственно для поездки обеспечу я сам.

– Одна уже есть, – тихо сказал Рикардо. – На нас с Кари вы можете вполне положиться.

– Он у меня отличный гонщик, – улыбнулась молодая женщина.

– О вас я не забыл, – очень серьезно сказал офицер. – С вами поедут молодые и мальчик. Но ведь есть еще двое. И потом… Нужно еще несколько машин для того, чтобы ввести в заблуждение возможного наблюдателя.

– А как же свадьба? – спросил Рикардо. – Ведь всем сразу бросится в глаза отсутствие…

– Надо знать старые кубинские обычаи, молодой человек, – перебил его Антонио. – Не беспокойся, все будет, как надо. Свадьба – до утра. До пяти часов. Но ровно в двенадцать ночи свидетели уведут невесту и жениха в дом. А свадьба будет продолжаться. Песни, танцы, музыка, чтобы молодые не чувствовали себя одиноко. Веселое застолье для гостей на террасе и в парадной гостиной дома… Решено? – внимательно посмотрел он на офицера. – Я еду во второй машине, вместе с капитаном Александре и комиссаром Андре.

Офицер молча кивнул.

Весело улыбаясь, Антонио вслед за Каридад поднялся на террасу, подошел к Тане и Олегу.

– Оркестр! – крикнул он, подняв голову к залитому светом куполу здания. – Застольную для невесты и жениха! Споем, ребята, поможем музыкантам!

После певучей застольной снова начались танцы. Дважды Антонио убегал в комнаты “освежиться”. А с половины двенадцатого к вилле стали беспрерывно подъезжать легковые машины и автобусы. Молодые строители, рабочие сахарного завода, автопарка, морского порта, табачной фабрики, артисты театров, студенты все больше и больше заполняли старый парк, вливаясь в группы танцующих и поющих. Отовсюду неслись приветствия, веселые здравицы в честь молодых, пожелания счастья и радости новой семье.

Ровно в полночь трубы заиграли торжественное “Слушайте все!”. Рассыпались над парком звездочки разноцветных ракет праздничного фейерверка. И под этот веселый красочный салют, под старую свадебную кубинскую песню Каридад, Винденко и Аксенов повели молодых во внутренние комнаты Дворца счастья, по обычаю плотно закрывая за собой двери. А еще через пять минут из широко открытых ворот выехало сразу девять машин. Сделав круг по центральной части города, объехав огромную площадь Революции, они разделились: пять машин одна за другой свернули в разные улицы, а остальные выбрались на широкую магистраль, ведущую в Сантьяго-де-Куба. При выезде из города одна из них остановилась, став поперек авениды. Из нее вышел пожилой офицер Комитета безопасности и три человека в форме сотрудников автоинспекции. Они останавливали все машины без исключения, идущие в направлении Сантьяго-де-Куба. До особого распоряжения. Пока не кончится репетиция театрализованного парада кубинских участников фестиваля.

Встречных машин тоже не было. В пяти километрах от автомобиля офицера Комитета безопасности, у моста через небольшую речушку, им преградила путь вторая группа автоинспекторов. До особого распоряжения.

Пока не кончится репетиция театрализованного парада кубинских участников фестиваля…

Запрет был снят только через два часа. За это время машины с командой тримарана “Семен Гарькавый” и полномочным комиссаром Регаты Свободы, как передали с одного из контрольных постов автоинспекции, преодолели 255 километров, заправились горючим на автоматической АЗС и двинулись дальше. Догнать их теперь было невозможно.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Приняв освежающий душ, он сидел в удобном плетеном кресле в тени деревьев и с наслаждением смаковал холодную пепси-колу, запотевшая бутылка которой стояла у его ног в траве. На плечи накинута яркого цвета тенниска. Стрелки отутюженных брюк упираются в грубые сандалии на толстой подошве, одетые на босые ноги.

Он удивленно и даже как-то восторженно смотрит в голубую даль моря, думая о чем-то своем. Под правой рукой на низеньком столике лежит раскрытая книга в зеленом переплете – “История дипломатии”, а возле нее, на небольшом подносе для писем – серебряный колокольчик.

Сегодня Волдимар Опатовский мог позволить себе эту роскошь – спокойное, вдумчивое чтение серьезной литературы. Иногда это просто необходимо. Ведь его работа по сути своей тоже дипломатия. Своеобразная, специфическая, иногда даже весьма рискованная, но дипломатия. Это его умение ориентироваться в обстановке, подчас довольно сложной, понимание психологии людей, выработанные годами упорной тренировки рефлексы самосохранения, способность управлять своим здоровым и крепким телом, твердая воля помогают ему с победой выходить из самых трудных, безвыходных для другого ситуаций. Так было и в прошлом году, когда он вырвался буквально из рук чекистов там, в безымянном днепровском заливчике.

О! Игра, как говорят русские, стоила свеч! Тогда он сорвал солидный куш. Хозяева оказались щедрыми настолько, что Волдимар смог наконец купить это чудо на калифорнийском побережье, сверкающие окна которого весело смотрят на старый парк и на голубой простор Тихого океана. Его волны с ленивой методичностью каждые двенадцать секунд накатываются на широкий песчаный берег, одевая его в белые кружева пены.

Как прекрасна все-таки жизнь! И это чистое голубое небо, и свежая зелень парка, где вековые платаны и вечнозеленые дубы соседствуют с пальмами, магнолиями, кипарисами, лимонами, апельсинами и изящной японской акацией. Стараниями родителей и умелых рабочих рук его “бунгало” превратилось не только в уютное, но и весьма прибыльное гнездышко. Старый Станислав Опатовский знал толк в выращивании молочного скота и породистых беконных свиней.

А выделывать отличные сорта сыра никто лучше не мог во всей округе, чем пани Зося, сохранившая до сих пор и царственную осанку, и истинно шляхетскую красоту, что весьма помогало ей в торговых делах.

Купив “бунгало” вместе с дюжиной породистых коров и заполненным хрюкающими тушами свинарником, наняв поденных работников, Волдимар сразу поселил в нем родителей, которые последние десять лет были что называется “не у дел” и весьма скромно жили в меблированных комнатах беднейшего района Филадельфии. Сам Волдимар бывал в своем “бунгало” довольно редко – не больше пяти-шести дней в месяц. Все остальное время, если не считать двухнедельного отпуска в конце января, занимали длительные командировки-представительства на судостроительные фирмы Японии, Англии, Италии и других стран. Генеральный директор судостроительного концерна, в специальном отделе которого служил Волдимар, не скупился на расходы по “представительству”. Умело пользуясь этим солидным фондом, Опатовский всегда возвращался из своих командировок с интересными новинками конструкторской мысли зарубежных партнеров, копии чертежей, схем и расчетов которых каждый раз “случайно” оставляли у него в номере гостиницы мелкие и крупные боссы-менеджеры работающих и конкурирующих с ними фирм, не забыв при этом захватить с собой пачку долларовых банкнот.

Лично Волдимару тоже кое-что перепадало в зависимости от ценности новинки. Правда – только от его хозяев. Ни на какие личные сделки он не шел, подробно и скрупулезно точно докладывая всякий раз начальству о малейших попытках подкупа его, Волдимара. Это были не преданность фирме и даже не личная честность, хотя именно так говорили об этой его странности. Просто он знал, что лучшей работы ему не найти, и всякие посулы конкурентов расценивал как очередную проверку со стороны собственных хозяев.

Каждый раз он стойко боролся с искушением, боясь потерять эту полную риска, но хорошо вознаграждаемую службу. Однако хозяевам угодно было рассматривать его поведение в том возвышенном свете, когда говорят о верности долгу и гражданском мужестве.

В последние годы эти громкие фразы стали подкрепляться и не менее высокими гонорарами. Недавнее посещение Японии, к примеру, окончилось для него приятной беседой в автомагазине фирмы “Крайслер”. Новая, сверкающая лаком и никелем машина со встроенным по его просьбе холодильником и автоматически убирающимся верхом уже стояла у его гаража. Вокруг нее с раннего утра с явным удовольствием хлопотал Адам – дворецкий, шофер, садовник, надсмотрщик и охранник “бунгало” одновременно.

Волдимар повернулся, чтобы еще раз полюбоваться новой машиной, и увидел, как из дома вышла и направилась к нему высокая белокурая девушка. Она держала в руках красный пластмассовый поднос с графинчиком водки и маленькими тарелочками с легкой закуской.

– Батюшка велел пожелать вам доброго утра, Волдимар, – с явным усилием выдавила она из себя и, не глядя на него, стала выставлять на столик все, что стояло у нее на подносе.

“Сердится за вчерашний вечер”, – подумал Волдимар, а вслух спокойно сказал:

– Спасибо, Стелла, спасибо, мой Вайт-Бой. А ты разве не хочешь пожелать мне доброго утра?

В уголках ее зеленых глаз вспыхнули искорки: он давно не называл ее по имени. Все Вайт-Бой да ВайтБой – Белый Мальчик, в отличие от этой чертовой макаронницы, которую он называл Блек-Бой за ее смолистые волосы.

Стелла была француженкой. Она с родителями всего три года назад приехала в Америку. В Лос-Анджелесе у них был свой фруктовый магазин. Но в прошлое лето отец и мать погибли в автомобильной катастрофе, и ей пришлось искать работу. Стелла неплохо устроилась здесь, в этом чудесном “бунгало”. Вместе с пани Зосей следила за выделкой и выдержкой сыров, помогала ей готовить, поддерживать чистоту в доме.

А когда приезжал молодой хозяин, прислуживала ему, оставаясь с ним на всю ночь… Они неплохо ладили, пока не появилась эта полногрудая телка с блестящими миндалинами черных глаз, беломраморным, как у древних статуй, лицом и крутыми дразнящими бедрами. Да и возраст! Она была на целых шесть лет моложе.

Волдимар раньше был очень добр к ней, Стелле. Надарил ей целую шкатулку золотых украшений – крестик с цепочкой, часики, сережки, кольца… Одевал ее, как настоящую леди, таких вечерних туалетов у нее никогда не бывало даже при отце. Ездил с ней в Лос-Анджелес, водил в театры. Даже в парке “Диснейленд” ²⁷ они отдыхали несколько раз. Как там хорошо! Особенно в открытом ресторанчике “На холмах”, где клиентов обслуживали ведьмы, черти и другие персонажи из старых сказок, а расчет получает сам дьявол, которого очень здорово изображает хозяин ресторанчика Адольф. Теперь об этих приятных развлечениях придется, наверное, забыть. Она ведь для него только прислуга… И все из-за этой голодранки! Черти бы ее съели со всеми ее прелестями!

– Пан Станислав велел передать вам, – вздохнув и все еще не поднимая глаз, сказала Стелла, – что утром из Нью-Йорка звонил господин Рамод Пашевич.

Он не велел будить вас, но сказал, что позвонит еще раз ровно в двенадцать, то есть через пятнадцать минут. Вы будете разговаривать в комнатах или принести телефон сюда?

Волдимар налил полную рюмку водки и быстро опрокинул ее в рот. Закусил грибком, а, потом с хрустом разгрыз свежий огурец.

– Телефон пусть принесет сюда Розитта, то есть мой Блек-Бой, – поправился он. – А ты скажи Адаму, чтобы отвез тебя на новой машине в Лос-Анджелес. Ты ведь давно хотела купить себе норковую пелеринку.

Лицо девушки засияло радостью.

Он достал из кармана брюк бумажник и вынул из него три новенькие стодолларовые банкноты.

– Надеюсь, хватит и на мелочи, – сказал он, хорошо зная, что пелеринка стоит только двести долларов. Загляни и в эту харчевню “На холмах”. Скажи Адольфу, что мы с тобой ужинаем у него.

– Я бегом принесу телефон, – сверкнув обворожительной улыбкой, проговорила она воркующим голоском.

Он посмотрел на нее строго, погрозил пальцем. Потом налил в рюмку водки.

– Нет, телефон принесет Блек-Бой.

Легкая тень скользнула по лицу Стеллы, но улыбка так и осталась на тонких, подкрашенных кармином губах.

– Я поняла, пан Волдимар. Спасибо вам за подарок, – чуть присела она, забрав пустой поднос, пошла к дому грациозной походкой истинной парижанки, слегка покачивая на ходу узкими бедрами.

“Хороша, чертовка, – подумал Волдимар. – Но Розитта несравненно лучше. Женственней и душевней. Хотя к Адольфу с ней не поедешь. Диковата еще, не научилась вести себя в приличном месте…”

Он встретил ее четыре месяца назад – в первый день своего двухнедельного рождественского отпуска – на одной из улиц Нью-Йорка. Был ранний пасмурный вечер. С неба падала мелкая крупка, тая под ногами прохожих и колесами автомобилей. И вдруг у дверей кегельбана, куда он, собственно, и направлялся скоротать этот хмурый вечер, навстречу ему шагнула девушка.

– Мистер не хочет… – робко, почти шепотом вымолвила она, чуть коверкая слова приятным южным акцентом, но не смогла высказать свой вопрос до конца.

Большие миндальные глаза ее, казалось, молили о помощи. Белое с удивительно правильными чертами лицо античной богини медленно наливалось краской. Из-за редковязанного, совсем не зимнего платочка на плечи падали густые волнистые пряди, черные, словно агат.

Он выжидающе смотрел на нее и вдруг представил эти пышные черные волосы на белоснежной подушке, а свою руку на ее высокой упругой груди, прелесть которой даже сейчас не мог скрыть грубый ватный жакет.

– Мистер не хочет… пойти со мной? – закончила она наконец всю фразу и, видимо, сама ужаснулась сказанному.

Из глаз ее вдруг покатились по щекам две хрустальные горошины.

Он тихонько взял ее руками за плечи. Они дрожали. Трудно понять – от холода или от только что пережитого нервного потрясения.

– Погоди плакать. Как тебя зовут?

– Розитта.

– Куда же мы с тобой могли бы пойти?

– Не знаю, – сдвинула она плечами. – Может быть, можно к вам? Я… я пойду, если вы хотите. Я не буду плакать… и стану совсем… послушной… Вы можете со мной… что хотите…

– А к тебе домой нельзя?

Девушка отрицательно покачала головой.

– Нет. Там мама. Она болеет. И четверо младшеньких. Мама ничего не должна знать… Это убьет ее… И потом там… там очень холодно… И грязно. Мистер не захочет туда зайти… Это хуже Гарлема…

– А где же отец?

– Он разбился на, стройке прошлой осенью… Мы всего два года назад приехали из Италии.

Ее глаза смотрели на него с робкой надеждой и страхом. Страхом, что он уйдет и ей придется снова произносить этот страшный вопрос теперь уже другому человеку, снова пережить этот позор.

– Сколько тебе лет?

– Семнадцать… Будет в марте, – добавила совсем тихо, низко опустив голову. – Но пусть мистер не сомневается… Я чистая… Я еще никогда не знала мужчин…

Из ее глаз снова потекли непрошенные слезы.

– Подожди, не говори больше ничего. Только ответь, скажи: пятьдесят долларов в неделю хватит твоим на жизнь?

– Сколько?!

Глаза ее раскрылись широко от удивления. Она отступила от него на шаг.

– Пятьдесят в неделю? Отец на стройке за месяц столько не получал… И нам хватало. Мама у меня очень экономная.

– Идем. Будешь работать в нашем доме. Помогать моей матери. И если станешь со мной ласковой…

Она не дала ему договорить.

– Я на все согласна, мистер…

– Волдимар. Только не мистер, а пан. Молодой пан Волдимар. Так любит меня называть моя мать-пани Зося. А отца моего все зовут пан Станислав.

– Всю жизнь я буду благодарить вас, пан Волдимар!

Он решительно взял ее за руку и быстро повел к Бродвею, где в это время еще работали салоны одежды. Зайдя в один из них, Волдимар подошел к конторке, за которой сидела полная, красиво одетая женщина, вероятно хозяйка, достал чековую книжку и, поставив подпись, протянул ей.

– Одеть с ног до головы, – кивнул он в сторону застывшей у порога Розитты. – Изысканно, но без роскоши. Пальто, костюмы, платья, белье, обувь – все, что должно быть у экономки в хорошем доме. Сумму проставьте сами. Вещи отправите по этому адресу, – протянул он сразу засуетившейся матроне визитную карточку.

Почтительно спрятав чек в сейф, рассыпаясь в любезностях, она сама увела девушку в примерочную комнату, а через час из-за портьеры появилась красавица, в которой сразу трудно было даже узнать прежнюю Розитту.

У хозяйки оказался отличный вкус. И серый шерстяной костюм, и белая, с серебристой нитью, блузка, и легкая коричневая шубка из искусственного меха, и высокие, под цвет ей, сапожки очень шли Розитте. Волосы ее были аккуратно уложены. Вместо ветхого платочка – отороченная мехом шляпа. Ногти поблескивают скромным розовым лаком. В правой руке расшитая бисером сумочка.

– Извините за задержку, но я решила, что вашей… экономке не помешают ванна и парикмахер.

– Благодарю вас, миссис…

– Норфольк. Гертруда Норфольк, – с достоинством произнесла она.

– Очень вам признателен, миссис Норфольк. Вы предугадали мои пожелания. Надеюсь, что ваши клиенты не узнают…

– О! Об этом не надо было говорить, мистер Опатовский. Мой муж, гер Норфольк, приучил всех наших служащих держать язык за зубами. В интересах фирмы. Мы всегда к вашим услугам.

Через три дня он привез Розитту в свое “бунгало”, предупредив родных по телефону, что приедет с новой помощницей матери.

О! Это были чудесные, неповторимые дни!

Пани Зося встретила Розитту на удивление приветливо. По достоинству оценив всю прелесть молодой итальянки, она по-своему выразила одобрение вкусу сына.

– Очень рада, что вы наконец избавите меня от хлопот по оранжерее. Будете помогать Адаму ухаживать за цветами и цитрусовыми… А поселим ее, – повернулась она с улыбкой к Волдимару, – рядом с библиотекой.

Этим было сказано все: просторная светлая комната – самая лучшая в доме, – предназначенная Розитте, находилась как раз напротив кабинета и спальни Волдимара.

Нет, он ничуть не жалел о своем поступке. И сдержал слово, данное девушке. Каждую субботу она получала от пани Зоей свои пятьдесят долларов и ездила с Адамом на почту в Лос-Анджелес, чтобы отправить их матери, которая, благодаря помощи Волдимара, жила теперь вместе с братьями и младшей сестренкой Розитты в маленьком уютном домике, снятом в долгосрочную аренду. Иногда, когда приезжал молодой хозяин, эта сумма удваивалась или даже утраивалась. Волдимар был щедр. Не для нее – для себя. Он любил делать женщинам подарки. Ему это доставляло удовольствие.

Розитта была послушной, щедрой на ласку и удивительно нежной. Она привязалась к нему, как собачонка, угадывая и исполняя все его желания и прихоти. Да и он, пожалуй, по-своему любил девушку, как можно любить вещь – привычную и удобную.

А вот наконец и, она сама. Сияющая юной свежестью, веселая, стремительная, жизнерадостная.

– Здесь теперь совсем как у нас в Италии. Даже в мае – летняя теплынь. Температура воды в океане у берега – двадцать шесть градусов, – защебетала она, поставив на столик переносной видеотелефонный аппарат с небольшим экраном. Если пан Волдимар не возражает, она сбегает окунуться в воду, пока он поговорит по телефону. Сейчас без одной минуты двенадцать. Или принести ему кофе? Ведь он так мало спал этой ночью…

– Иди купайся, Блек-Бой. Ты ведь тоже почти не спала.

Она на секунду прижалась к его плечу тугой высокой грудью и, поцеловав украдкой его в щеку, легко побежала к берегу, сбрасывая на бегу свой голубой халатик.

Зазвучал зуммер аппарата, засветился голубым светом экран.

– Здравствуй, Волдимар!

На экране показалось лицо Рамода Пашевича – его непосредственного начальника и удачливого собрата по последнему вояжу в Россию, где Рамод так отлично справился с ролью майора Корецкого.

– О’кей, шеф! Добрый день! Прошу ласкаво простить мой домашний вид, – чуть приподнялся Волдимар в кресле.

– Пустяки, дружище. Рад видеть тебя бодрым и отдохнувшим, хоть и должен несколько огорчить. Отдых тебе придется прервать. Сейчас же. Главный хочет лицезреть тебя. Немедленно. Даже свой “Дуглас-стенд” ²⁸ приказал послать. Через сорок минут приземлится на твоей площадке. Прикажи выставить точку посадки.

– Какие-нибудь неприятности?

– Совсем наоборот, дорогой. Новое срочное и весьма… почетное задание.

– Хотя бы намекни.

– Тримаран “Юлия”.

– Опять туда?

В голосе его звучала растерянность.

– Успокойся, дружище. Гораздо ближе. Совсем по соседству. Понимаешь, фестиваль… Это ближе, чем от тебя до Нью-Йорка.

– Кажется, понял. Но ведь до Всемирного фестиваля еще целых три месяца.

– Не дури, Волдимар, – строго посмотрел на него шеф. – Через три часа все узнаешь. Давай-ка, иди собирайся. Не дай бог тебе задержать хоть на минуту “Дуглас-стенд”. До встречи. Сначала – ко мне.

Лицо шефа уплыло с экрана.

“Вот тебе и ужин у Адольфа, – с досадой подумал

Волдимар. – Пожалуй, даже- пообедать по-человечески не успею”.

Сложив ладони рупором, он что есть силы закричал:

– Блек-Бо-о-о-й! Ро-о-зи-и-та-а-а-а!

“Вряд ли услышит”, – подумал и, взяв со стола серебряный колокольчик, пошел было к дому.

Но девушка услышала. Быстро выбравшись из воды, она догнала его, мокрая, запыхавшаяся, с халатиком в руках.

– Что-то случилось?

Миндальные глаза ее смотрели на него с явной тревогой.

– Через час я улетаю. Сейчас пойду к себе соберусь, а ты скажи пани Зосе, чтобы через двадцать минут приготовила что-нибудь поесть поплотнее. И предупреди пана Станислава, чтобы пришел проститься. Да, пусть он распорядится, чтобы на авиаплощадке выставили посадочный знак. Он знает.

– Ой, как досадно, пан Волдимар!

На глазах ее показались слезы.

“Неужели она в самом деле любит меня? Чушь какая-то”.

Он сделал несколько торопливых шагов по направлению к дому, но потом повернулся.

Розитта так и стояла возле столика, медленно застегивая свой голубой халатик. Лицо ее было трогательно печальным. Глаза смотрели вперед, ничего и никого не видя.

Что-то кольнуло его в левой стороне груди. Он с удивлением прислушался к этому странному ощущению беспричинной боли в сердце, которую испытал впервые за тридцать пять лет жизни. Потом машинально сделал несколько шагов к девушке.

Розитта встрепенулась, засветилась вся и подбежала к нему. Еще секунда – и он бы сжал ее в своих объятиях прямо здесь, у дома, на виду у всех… Однако усилием воли Волдимар подавил этот неожиданный для него самого порыв, и бесстрастным, ничего не выражающим тоном произнес:

– Что случилось, Блек-Бой? Почему ты до сих пор не выполняешь моих распоряжений? Передай, пожалуйста, пани Зосе, чтобы стол накрыли в зале. Поняла? Я спущусь туда через двадцать минут.

Она молча кивнула. Лицо ее вдруг стало каменным.

– Да, еще, – достал он из кармана бумажник. – Эти деньги не переводи сразу своим. Пусть останутся пока у тебя, – отсчитал и протянул ей десять стодолларовых банкнот. – Ты славный парень, милый мой Блек-Бой. И если со мной что-либо слу… Я хотел сказать, что ты очень славная девушка, Розитта, и мне жаль сегодня с тобой расставаться…

В половине четвертого он один, без Рамода, вошел в просторный кабинет генерального директора и фактически полного хозяина концерна. Пока шел от дверей к столу по толстому зеленому ковру, напомнившему ему вдруг днепровские плавни, мысленно отметил, что такой чести удостоен впервые.

Навстречу ему поднялся элегантный мужчина лет сорока в легком светло-кофейном костюме спортивного покроя, в кремовой рубашке с открытым воротом. Его серые глаза цепко всматривались в лицо Волдимара.

– Прошу, – не здороваясь, показал он рукой на приоткрытую толстую стальную дверь в правой стороне стены за его столом.

Дверь бесшумно закрылась за ними сама. В небольшой комнате стояла приятная прохлада. Столик. Два мягких вращающихся стула. На столике – зеленая бутылка “Наполеона” ²⁹, розовый сифон с содовой, пепельница, газовая настольная зажигалка, коробка кубинских сигар “Корона”.

– Здесь, мы в абсолютной, я бы сказал, герметической изоляции. Постоянно меняющееся магнитное поле создает помехи для подслушивания самыми совершенными средствами. Курите, – сделал он жест рукой в сторону сигар.

– Благодарю. Не курю.

– Коньяк?

Волдимар кивнул головой.

– Тогда откройте. Мне налейте тоже.

Они молча выпили. Хозяин раскурил сигару.

– Подробные инструкции, деньги для работы, адреса и пароли к нашим старым и весьма надежным агентам получите через час у Пашевича. Я же – о сути, о главном.

Теперь уже он сам наполнил обе рюмки.

– Вы, конечно, не забыли “Юлию”. Сейчас этот тримаран или, что точнее, его усовершенствованный дублер называется “Семен Гарькавый”. Это имя вам, безусловно, тоже знакомо. Так вот, парусник этот заявлен для участия в фестивальной регате вокруг Южной Америки с командой из четырех человек, которую возглавляет молодой директор нового советского научно-исследовательского института теории движения, весьма талантливый доктор физико-математических наук Олег Слюсаренко. Вы имели честь в прошлом году лично видеть и слышать его. Я не утрирую. Этот молодой ученый заслуживает самой высокой похвалы жителей планеты и самого пристального нашего внимания.

Глава концерна выпустил облако голубовато-сизого дыма.

– Он и его идеи, – произнес он тихо, но внятно, должны либо служить нам, либо не служить никому.

– Первое совершенно исключено, – уверенно ответил Волдимар.

– Вы все-таки попробуйте. С чем черт не шутит, когда бог спит. Но если нет… Убедите его- мне не жалко миллиарда… Но если все-таки нет… Тогда, к великому сожалению, выход во втором. Захватить и тайно, силой доставить его сюда или физически уничтожить вместе с его детищем и всей командой – вот краткая формулировка вашего задания. И пусть, как говорится, грехи целителя земля прячет. Целитель в данном случае – вы. И мы вам за выполнение этого почетного и вместе с тем трудного задания выделили двести тысяч. Половина из них уже сегодня переведена на ваш текущий счет.

Он помолчал, отпил глоток коньяку, потом снова выпустил целое облако синевато-сизого дыма и спокойным, деловым тоном продолжал:

– Формально вы едете на фестиваль в качестве корреспондента влиятельной спортивной газеты, у которой еще пять лет назад открыты собственные пункты в Гаване, Сантьяго-де-Куба и Сьен-Фуэгосе – трех крупнейших городах зеленого острова. У них там есть автомашины, морские катера и даже самолет. Все это в вашем распоряжении. Вместе со штатом журналистов. Они боевые парни и готовы для нас на все.

Он встал, и сразу же, щелкнув, открылась стальная дверь.

– И последнее. Мне все же очень хотелось бы лично побеседовать с этим молодым ученым. Если вы сможете предоставить мне это удовольствие, то я прибавлю вам еще сто тысяч. Из моих личных средств.

В Гавану Волдимар Опатовский прилетел за две недели до старта регаты. Явки действительно оказались надежными. Все шесть. Братья Кризо и Тарати Бланко – сыновья бывшего сенатора Педро Бланке – молча выслушали требование взорвать тримаран “Семен Гарькавый”, как только он прибудет в гавань Сантьяго-де-Куба.

– Да поможет нам бог! – только и сказал старший из них, воздев руки к небу.

Младший, Тарати, молча последовал его примеру.

Обоих долгие годы сжигала безмерная ненависть к народной власти, лишившей их богатства, легкой, бездумной жизни, бесконечных веселых развлечений, собственных яхт и автомобилей. Революционное правительство сделало достоянием народа крупнейшую табачную фабрику их отца, отобрало роскошный дворец в Гаване и виллы на южном побережье, передало крестьянам четыреста кабальерий ³⁰ плодородной земли их огромной латифундии в провинции Пинар-дель-Рио на крайнем западе Кубы, где просторные рисовые поля, плантации табака и сахарного тростника стерегут, словно часовые, красавицы сосны, взбираясь по склонам синих холмов и тающих в легкой дымке гор к самым их вершинам, придавая особое очарование огромным распаханным массивам красно-коричневой земли.

Случилось так, что в дни победы революции братья остались на острове без родителей, уехавших развлекаться в Европу. Ребят приютил у себя верный пес хозяина – один из его управляющих, выдав обоих за своих осиротевших племянников. Старшему – Кризо шел тогда пятнадцатый год, младшему – десятый. Их добровольный опекун, своевременно собрав все ценное в гаванском дворце и в усадьбе латифундии на западе, перебрался с обоими на противоположный конец острова, где у него был свой домик и небольшой участок земли в одном из предместий Сантьяго-де-Куба. Только через шесть лет получили они долгожданную весточку от родителей. Бывший сенатор, живущий теперь на подачки американских благодетелей, все еще лелеявших мечту о реставрации буржуазного режима, не терял надежды о возврате своих земель, дворцов и капиталов. Он наказывал сыновьям терпеливо ждать часа возмездия и всячески содействовать его приближению.

Прошли годы. Давно почили во бозе и Педро Бланке с супругой, и его предусмотрительный управляющий. Братья работали шоферами в порту Сантьяго-де-Куба и, затаив злобу и ненависть, ждали своего часа.

Он пришел к ним в лице Волдимара Опатовского, в руках которого появилась пожелтевшая почтовая открытка с давно согласованным текстом и собственноручной подписью дона Педро Бланке.

Кризо и Тарати поочередно окропили слезами кусок картона с родительским благословлением стать на путь бандитизма.

– Да поможет нам бог! – повторил старший из них и добавил, глядя на Волдимара преданными глазами: Мы найдем и непосредственных исполнителей. Есть в запасе такие. За десяток старых золотых монет они не то что яхту – мать родную не пожалеют. Так что будьте спокойны. И золота нам не надо. Дядюшка, благодарим бога, сумел нам кое-что оставить.

Третьим надежным агентом был папаша Креспо.

В ночь с 16 на 17 апреля 1961 года на кубинский полуостров Сьенага-де-Саната в районе местечка Плайя Хирон высадился десант наемников. Под прикрытием американских самолетов, с оружием американского производства, поливая землю свинцом и напалмом, эти бывшие кубинцы ворвались в страну, чтобы вернуть Кубу к прошлому. Среди ста бывших латифундистов, шестидесяти семи домовладельцев, тридцати пяти крупных промышленников, ста двенадцати коммерсантов, ста девяносто четырех военных и полицейских, с огнем и мечом вторгшихся на землю, где они родились, чтобы вернуть старые порядки и в первую очередь своё добро, добытое и созданное когда-то для них чужими руками, был и сын банкира из города Санта-Клара, владельца сахарного завода, нескольких кабаре, игорных домов и баров Рейноль Карлос Медина.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Сто пятьдесят парусников самых различных типов из ста тридцати четырех стран всех континентов планеты, украшенных пестрыми флагами расцвечивания, стояли в десятке метров от линии старта, обозначенной небольшими, невидимыми с берега, полосатыми оранжево-черными бакенчиками. Подняв косые паруса, удерживаясь на месте работой механических движителей и с помощью плавучих якорей, все они должны были при третьем выстреле стартовой пушки застопорить машины и, подхваченные ветром, ринуться вперед, на ходу разворачивая свое основное парусное вооружение.

Молодой капитан поступил иначе. И не только потому, что “рейсовый” автобус доставил экипаж “Семена Гарькавого” к месту стоянки тримарана всего за двадцать пять минут до старта Регаты Свободы, когда все другие парусники уже выстроились в удивительно красочную линию, – места в просторной гавани Сантьягоде-Куба хватило бы еще для доброй сотни судов. Дело в том, что еще по пути из Гаваны Олег вспомнил рассказ Александра Павловича Винденко там, на “Друге”, у парапета херсонской набережной, как выкраивались его командой драгоценные секунды и мили при старте одной из балтийских, регат. И он решил поступить точно так же, тем более что электронная техника тримарана практически исключала ошибку.

Заняв свое место у пульта в рубке управления, Олег в первую очередь определил по приборам точное расстояние до левого крыла линии старта, куда от их стоянки было ближе всего.

– Ровно одна миля и два кабельтовых, – сказал он, повернув на секунду голову в сторону сидящего в кресле Винденко.

– Не забудь о паузах между выстрелами, – живо откликнулся тот, сразу поняв и оценив намерение командира. – Каждая из них длится ровно пять секунд.

Олег кивнул и сразу же дал вводную ЭВМ на определение средней скорости для расстояния 1,2 мили с учетом исходных параметров всех факторов, влияющих на движение тримарана, в том числе и начало этого движения от нуля. И сейчас же увидел, как красная полоса на табло скорости поднялась до отметки “16”. Вычислить остальное не составляло большого труда.

Он даже не обратился к машине. Одна миля будет пройдена за три минуты сорок пять секунд.

С каким-то ребячьим задором он посмотрел на свою команду. Подсчитав в уме, произнес:

– На весь путь до линии нам нужно четыре минуты сорок три секунды. Ни больше, ни меньше. Мы должны пересечь ее ровно в десять часов и десять секунд. Когда же в таком случае наш собственный, так сказать, малый старт? – посмотрел Олег на стоящего рядом с ним Сережу.

– В девять часов, пятьдесят пять минут и двадцать восемь секунд! – мгновенно ответил тот.

– Молодец! – похвалил мальчика Олег. – Так и запиши в вахтенном журнале. Отныне ты его хранитель и наш… С каллиграфией-то у тебя как?

– Хоть профессорские дипломы заполняй, – охотно ответила за смутившегося парнишку Таня. – Я видела. И совсем без грамматических ошибок пишет. Только синтаксис иногда хромает.

– Вот и отлично, – улыбнулся Олег. – Синтаксис дело поправимое. Читать надо побольше и повнимательней. Читать и думать, почему в данном месте запятая или тире стоят. Значит, отныне ты хранитель вахтенного журнала и наш летописец. Мы все тебе при необходимости будем, конечно, помогать. Но главное – чтобы записывалось все до мелочей во времени и пространстве. Это значит, что перед каждой записью нужно ставить дату, точное время суток и по возможности местонахождение судна. Понял? Ну, а теперь давайте-ка снимать с палубы брезент. И побыстрее. А то у нас, как у космонавтов, – до старта в запасе только считанные минуты.

Все четверо в сопровождении Джека вышли на палубу и со сноровкой бывалых матросов стали освобождать ее от камуфляжа. Толпа на пирсе возле их стоянки заволновалась. Люди что-то кричали. Их веселые лица стали вдруг озабоченными. Олег узнал среди них Бартоло, Марио, Эвелино и других ребят, которые только полчаса назад передали им судно после почти суточной вахты.

– Неужели мы чем-то обидели их? – недоумевал Олег.

– Что ты, дорогой, ребята обеспокоены – не стряслось ли чего, спрашивают, не нужна ли нам их помощь и почему мы так опаздываем, – улыбаясь, переводила Таня.

– Тогда пошли вниз. Только ты, Танюша, как-нибудь успокой их, – попросил Олег, но тут же сам, подняв сжатую в кулак правую руку, громко прокричал: Вива Куба! Вива фестиваль!

На пирсе раздались аплодисменты. Вновь заиграл оркестр. Но вдруг бурлящая весельем толпа замерла в немом изумлении. Никто на берегу так и не понял, откуда появились на этом странном судне высокие стройные мачты, когда и как вспыхнул он белоснежным убором парусов, мгновенно поймавших ветер. Но как только затрепетало на грот-мачте алое полотнище с серпом и молотом в левом верхнем углу, берег разразился бурей оваций. А тримаран “Семен Гарькавый”, на корме и парусах которого отчетливо были видны крупные цифры “135”, все больше набирал скорость и, казалось, уже не плыл – летел к линии страта, словно на крыльях.

Одну за другой он догонял бирюзовые волны, легко разрезал их гребни и, почти не раскачиваясь, без малейшего крена под крепким утренним бризом шел вперед. Вот он достиг левого крыла выстроившихся парусников. В это мгновение над гаванью Сантьяго-де-Куба прогремел первый пушечный выстрел. Строгие судьи, внимательно следящие за началом регаты и готовые сурово наказать каждого, кто нарушит условия старта, зафиксировали, что в момент второго выстрела безнадежно отстававший перед этим парусник типа тримаран под регистрационным номером “135” выровнялся нос в нос со всеми остальными кораблями. Однако это продолжалось всего долю секунды. Не сбавляя, а, наоборот, все больше набирая скорость, тримаран под всеми парусами летел к линии старта. Секунда – и острые носы его поплавков пересекли заветную черту. Вторая – и этой черты коснулся нос гондолы. Еще немного – и станут напрасными усилия команды: ее просто отстранят от дальнейшего участия в регате. Таков закон. Суровый и непреклонный. Но ему не пришлось вступить в силу. Потому что в следующее мгновение над бирюзовым простором гавани Сантьяго прогремел третий пушечный выстрел.

Дул крепкий и ровный правый бакштаг ³³, и “Семен Гарькавый” все еще продолжал набирать скорость, оставив далеко позади парусники остальных участников Регаты Свободы.

Справа по борту, словно в панораме, развертывались красочные берега небольшого острова, покрытого стройными тридцатиметровыми королевскими пальмами, толстоствольными пятидесятиметровыми сайбами с ярко-зеленой сочной листвой, приземистыми и пышными банановыми, а также многими другими деревьями ценных пород – красным, эбеновым (черным), розовым, кампешевым, шафрановым, цедреловым, бакаутовым, глянцевыми кустами лавра, зарослями можжевельника и подокарпуса, гигантскими папоротниками и орхидеями – тот самый остров-ключ, запирающий вход в бухту Сантьяго-де-Куба, которым вчера рано утром они любовались с борта “Антея”.

Отсюда, с моря, он выглядел совсем иным – не плавающим среди бирюзовых вод зеленым пятачком с. карминовыми крапинками черепичных крыш, а сказочно прекрасным, как и вся Куба, волнующая своей таинственной неизвестностью и экзотическим очарованием, пленяющая яркой, необычной красотой земля, которая снова и снова вызывает невольные возгласы восхищения даже у тех, кто уже неоднократно бывал здесь.

После первых восторженных восклицаний в рубке наступила тишина. Олег приподнял прозрачный колпак, и все четверо теперь неотрывно смотрели то вправо на островок, то, обернувшись назад, вглядывались в оставленный берег гостеприимной Кубы, над которым в синей дымке громоздились темно-зеленые отроги гор.

Скорость “Семена Гарькавого” уже достигла двадцати восьми увлов, а красная полоска на табло продолжала неотступно подниматься вверх. Оставленный за кормой островок все больше сливался с далеким берегом своего старшего брата.

Олег уточнил курс, проложив его так, чтобы тримаран прошел между, островами Ямайка и Гаити точно посредине. Расстояние между ними едва превышало восемьдесят миль, а Центральная Кордильера на Гаити, вершины которой поднимались более чем на три тысячи метров над уровнем моря, и не менее высокие Голубые горы Ямайки гарантировали отличную ориентацию сразу по двум островам.

Подавляющее большинство участников регаты, как сказали им во время регистрации в оргкомитете, решило идти вдоль южного побережья Гаити и Пуэрто-Рико, а затем до острова Тринидад вдоль всей восточной гряды Малых Антильских островов. Это значительно увеличивало безопасность плавания, защищало от пассатных течений, хотя и уменьшало возможность максимального использования силы самих пассатов. Условия Регаты Свободы позволяли ее участникам плыть в этом районе Атлантики любым из двух курсов – и вдоль островов, от одного к другому, и по диагонали, пересекающей на юго-восток Карибское море, с выходом к островам Тринидад и Тобаго, откуда, собственно, и начинался путь вокруг Южноамериканского материка.

Второй вариант позволял парусным судам все время плыть курсом фордевинд, при котором постоянный крепкий ветер дует прямо в корму, а площадь всех парусов используется с максимальной нагрузкой. При этом тримаран, подняв паруса поплавков, мог развить скорость, недостижимую ни для одного из участвующих в регате кораблей. Кроме того, второй вариант сокращал мореходам сразу около двухсот пятидесяти миль пути.

Дело в том, что если плавание вдоль Больших и Малых Антильских островов представляло собой путь как бы по двум катетам прямоугольного треугольника, каждый из которых был длиною примерно в пятьсот двадцать пять миль, то путь через море шел по гипотенузе этого треугольника, равной всего немногим больше восьмисот миль.

Правда, в это время года-с началом сезона дождей – Карибское море часто становилось неспокойным. Причем штормы на нем иногда переходили в локальные ураганы огромной силы, при которых скорость ветра достигала ста и больше метров в секунду.

Еще в Киеве Олег вместе с Аксеновым, Таней и Винденко тщательно взвесили все плюсы и минусы обоих вариантов первого участка регаты и остановились на втором варианте. Тримаран не боялся штормов, а двести пятьдесят выигранных уже на первом этапе миль позволили бы основательно закрепить взятое в начале лидерство.

Было уже одиннадцать часов. “Семен Гарькавый” легко шел вперед, набрав скорость тридцать пять узлов. Далеко позади, едва заметные, смещались вправо, к Гаити, паруса основной части кораблей, участвующих в регате, а строго за кормой тримарана, примерно в двух милях от него, Сережа насчитал восемь парусников.

– Возьмите бинокль, Александр Павлович, – попросил Олег. – Посмотрите, кто еще решился на наш вариант.

– Я давно за ними присматриваю, капитан, – отозвался Винденко. – Пусть Сережа с биноклем проверит мои наблюдения. У него глаза помоложе, – хитровато улыбнулся он. – Так вот, смотри. Ближе всех к нам идет двухмачтовая английская яхта “Сент Милласен”. За ней, – медленно говорил он, давая Сереже возможность поймать в окуляр следующий по курсу корабль, – польская “Варшава”. Ее экипаж возглавляет двадцатитрехлетний Стась Яворский – сын неоднократного участника и призера морских спортивных баталий Казимира Яворского, плывущего сейчас пассажиром у сына. Третьими идут испанцы на очень быстроходной яхте “Критерио-20”. За последние десять лет младшие “Критерио” четыре раза завоевывали призовые места на подобных соревнованиях. Отставший почему-то на старте канадский катамаран “Тирд Тертл” теперь, как видите, занял четвертое место и уверенно догоняет испанцев. Его командир в прошлом году был победителем “Трансата”. Эрлик Табарли отличный моряк, капитан первого ранга. Правда, из-за малой грузоподъемности экипаж катамарана состоит только из двух человек. Плывут они без пассажиров. И все-таки “Тирд Тертл”, помоему, наш основной соперник. Правда, не отстает от него и болгарская команда на своей “Кароли”, следом за которой в пяти кабельтовых почти нос в нос ровно идут американская яхта “Спирит оф Америка”, швейцарская “Гелюсез” и французская “Океаник”.

Сережа опустил бинокль и с восхищением смотрел на капитана.

– Все до капельки точно! И как это вы их высмотрели без бинокля?

– А я их, Сережа, еще до начала регаты всех изучил. По справочнику пресс-центра фестиваля. А некоторые – и того раньше. Доводилось встречаться… Принеси-ка нам, сынок, всем по стаканчику яблочного сока. А то наша молодая хозяйка совсем забыла, что мужчины любят иногда поесть. Особенно после ночных автомобильных гонок.

Таня вскочила на ноги.

– Ой, простите, дорогие мои! Я не забыла. Просто от удивительной красоты этой глаз оторвать не могла. А завтрак у меня почти готов. Котлеты по-киевски из индюшки с жареным картофелем. И салатики самые разные, и паровая осетрина, и еще всякие вкусные вещи. Не гневайтесь, капитаны, через четверть часа позову к столу. Пошли, Сережа. Сок нашим вахтенным все равно надо принести. В нем много железа, а им оно очень даже необходимо, – весело засмеялась она.

Потом повернулась к Олегу.

– Разрешите, командир, отметить хорошее начало нашего плавания,

– Что касается меня, то как ваш посаженный отец целиком и полностью поддерживаю. Следует. И будущие успехи, и первый семейный завтрак.

Через полчаса, полностью вверив до момента перемены курса управление судном автоматам, – а до этого момента оставалось не менее двух часов, – Олег и Александр Павлович, так и не дождавшись ни обещанного яблочного сока, ни приглашения к завтраку, направились в кубрик.

– Просим простить нас великодушно за еще одно опоздание, -встретила их извинениями раскрасневшаяся Таня. – Но кубинские наши друзья просто завалили кубрик апельсинами, лимонами, плодами манго, ананасами, бананами, грейпфрутами. Все это время мы с Сережей их в холодильники переносили. Запас огромный, хватит до самой Гаваны.

Она поставила на стол блюдо с разрезанным на дольки ананасом.

– Можете полакомиться пока. Аппетит здорово нагоняет. Да и яблочный сок вполне заменит. Отдыхайте, а я мигом накрою стол.

– Александр Павлович, а какой самый первый советский парусник побывал у берегов Южной Америки? – спросил Сережа.

Винденко задумался.

– Самый ли первый – точно сказать не могу, но одним из первых пришел в эти воды наш знаменитый учебный барк “Товарищ”. Мне когда-то рассказывал об этом рейсе непосредственный его участник, капитан дальнего плавания Леонид Кущ. Отправились они в путь, если мне не изменяет память, 29 июня 1926 года из Мурманска. Экипаж под командованием известного в то время капитана Дмитрия Лухманова состоял из восьмидесяти семи человек, в основном стажеров-судоводителей.

В отличие от современных парусников такого типа, “Товарищ” не имел вспомогательных двигателей ни для движения, ни для электросети. У маломощной кустарной радиостанции генератор был величиной с кулак, с ручным приводом. В путь “Товарищ” отправился с максимально допустимым грузом, взяв на борт 3400 тонн гранитной брусчатки для порта Росарио в Аргентине. Это километров шестьсот на северо-запад от столицы Уругвая Монтевидео, мимо которой мы будем проходить и в которой должны пройти свою очередную регистрацию. Вы знаете, что таких регистрационных пунктов у нас двенадцать – один примерно на каждую тысячу миль пути.

– Так вот, – продолжал Александр Павлович после минутного перерыва, – город Монтевидео расположен в самом начале Ла-Платы, что по-испански означает “Серебряная” – общего устья двух рек – Параны и Уругвая, которое образует широкий и длинный морской залив. Он вдается в материк на триста двадцать километров, а ширина его – около двухсот двадцати километров.

На правом берегу Ла-Платы, в двухстах семидесяти пяти километрах от океана расположена столица Аргентины Буэнос-Айрес – один из крупнейших в мире океанских портовых городов. На “Друге” мы в последние годы несколько раз бывали там.

– Второй по величине город Аргентины и крупный порт на реке Парана – Росарио – расположен вверх по ее течению примерно в трехстах километрах от Буэнос-Айреса. Вот туда-то и лежал далекий путь нашего первого “Товарища”, откуда он должен был доставить груз красного дерева для Ленинграда.

Вы, конечно же, знаете, что в то время наша страна после военного лихолетья восстанавливала свое хозяйство, становилась на рельсы индустриализации. На “Товарище” недоставало парусов, тросов, одежды. Продовольствие состояло из консервов, солонины и галет.

О возможности хранить свежие продукты на борту, как это организовано сейчас на каждом из участвующих в Регате Свободы паруснике, и речи не было. Но это не уменьшило энтузиазма наших молодых моряков, состав которых был, в основном, из комсомольцев и коммунистов ленинского призыва.

Тяжело груженый корабль при встречных ветрах в Баренцевом море около десяти суток шел лавировкой навстречу штормам, пытаясь обогнуть мыс Нордкап. Частая смена курса, снежные шквалы, авралы для брасопки рей, беспрерывные повороты, ритмичные навалы ледяных волн на палубу… С большими трудностями “Товарищ” миля за милей продвигался вперед.

И только поймав попутный ветер, команда его в конце августа отдала якорь на рейде английского порта Саутгемптон. Здесь, готовя корабль к переходу через Атлантику, наши моряки получили возможность заменить и пополнить паруса, такелаж, приобрести сухие овощи и другие продукты, пригодные для хранения в тропических широтах.

И все-таки до Монтевидео “Товарищ” шел непомерно долго – два месяца и семнадцать дней. По несколько суток стояло полное безветрие, монотонная качка над мертвой зыбью, от которой в равной степени страдали все члены экипажа.

Двигаясь очень медленно, короткими отрезками и в разных направлениях, наши моряки хоть медленно, но продвигались вперед. В бочках и цистернах протухла вода для питья. Из-за отсутствия холодильников стали гнить, разные продукты, и большую часть пришлось выбросить за борт. В конце концов с первым хорошим ветром “Товарищ” прибыл в Монтевидео. Жители столицы Уругвая восторженно встречали советских моряков.

Буксиры отвели парусник по реке Паране в аргентинский порт Росарио. Там была выгружена доставленная брусчатка, а затем судно отбуксировали в Буэнос-Айрес для погрузки красного дерева. Многие тысячи уругвайцев и аргентинцев ежедневно посещали советский корабль. Цветы, приветственные речи в различных клубах и парках… Выступления корабельного струнного оркестра и хора имели колоссальный успех.

В Росарио нашим морякам поднесли хлеб-соль на красном шелковом флаге, на котором были вышиты серп и молот и надпись на испанском и русском языках: “Пролетарии всех стран, соединяйтесь!”. В судовом красном уголке появилось множество подарков от рабочих организаций, среди которых – бюст Владимира Ильича Ленина, сделанный аргентинскими рабочими, барельеф с аллегорической фигурой труда и много других символов дружбы и доброжелательности к советскому народу.

Пробыв почти четыре месяца в южноамериканских портах, приняв в Буэнос-Айресе груз красного дерева, “Товарищ” отправился в обратный путь. Вскоре после выхода в океан радист парусника поймал сигналы барка “Памир”, идущего из Чили в Гамбург, который был впереди примерно на сто-сто пятьдесят миль. Каждый полдень радисты обменивались координатами. Получилась неофициальная гонка двух барков через Атлантику в меридиональном направлении. Примерно в одно и то же время оба корабля вошли в зону юговосточного пассата, который позволял “выжимать” около десяти узлов, проходить за сутки двести тридцать двести пятьдесят миль. Это продолжалось до мыса Фипистерре, где суда расстались. Под всеми парусами “Товарищ” вошел в Ла-Манш со скоростью двенадцать-четырнадцать узлов, а двенадцатого августа 1927 года прибыл в Ленинград, пройдя около двадцати тысяч миль.

С тех пор прошло немало времени. Многие участники первого рейса “Товарища” всю свою жизнь самоотверженно трудились на флоте, командуя крупными судами. В годы Великой Отечественной войны немало моряков с “Товарища” отдали свою жизнь в боях за Родину. В их числе командир подводной лодки М. Никифоров, старший помощник капитана ледокольного парохода “А. Серебряков”, погибший в неравном поединке с фашистским рейдером в Арктике, Г. Судаков, капитан судна “Тунгуска”, И. Монастырский, павший смертью храбрых при героической обороне Лиепаи.

И сам тот первый “Товарищ” тоже погиб в военную пору. Только после окончания войны стали немного проясняться некоторые обстоятельства его гибели.

Винденко обвел взглядом присутствующих, вздохнул.

– Дело, вкратце, обстояло так. В июне 1941 года барк вышел в море на учебную практику. Капитаном его тогда был Павел Семенович Алексеев, награжденный еще до войны орденом Ленина за отважные рейсы в сражающуюся Испанию. По пути в Новороссийск экипаж “Товарища” застала война.

Капитан Алексеев ушел воевать. Он погиб потом в Цемесской бухте под Новороссийском, а “Товарищ” сразу же был направлен в Мариуполь – теперешний Жданов – где, как тогда казалось, был глубокий тыл. Однако уже в сентябре фашисты овладели портом, и корабль оказался у них в плену. Как рассказывал потом капитан первого ранга Седлецкий, моряки Азовской военной флотилии несколько раз пытались увести судно к своим. Торпедные катера подходили совсем близко, но встречали сильный орудийный огонь и вынуждены были отходить. Бывший разведчик, моряк-черноморец Павлов рассказывал мне, что бывал тогда в захваченном врагом городе, но так и не узнал, что творится на легендарном барке. Не раскрыта эта тайна и по сей день. Отступая из Мариуполя, фашисты взорвали корабль.

Они уже оканчивали свой поздний завтрак, когда вдруг услышали сердитое ворчание. Свернувшийся до того калачиком за Таниной занавеской Джек неожиданно вскочил и с громким лаем кинулся к внутреннему трапу.

– Что это с ним? – удивленно посмотрел на Сережу Олег. – Акул под килем почуял, что ли?

– Нет, капитан. Джек так только отца моего встречает, – убежденно ответил мальчик. – Или гостей хороших. Слышите? Звонко лает и повизгивает.

– Откуда же здесь взяться гостям?

– Не спорь, Олег, лучше прислушайся, – остановила мужа Таня.

Джек продолжал лаять уже на палубе, но в кубрике все теперь слышали довольно ясно нарастающий гул моторов. Быстро поднялись на палубу и в двухстах метрах от тримарана увидели два больших морских катера, окрашенные в белый цвет с яркими оранжевыми рубками.

Зеленые вспышки сигнальных огней просемафорили распоряжение: “Примите на борт комиссаров регаты для пломбирования механических движителей. Ход не замедляйте. Катера подойдут к корме “Семена Гарькавого” поочередно”.

Первый катер под номером “PC-19”, уровняв скорость с тримараном, постепенно приблизил свой высокий нос к правой стороне кормы. На палубу “Семена Гарькавого” прямо в дружеские объятия Винденко спрыгнул стройный чернобородый мужчина в красном спасательном жилете с эмблемой фестиваля на груди и спине.

– Комиссар Регаты Свободы Георг Георгов, – проговорил он по-русски, поочередно здороваясь со всеми.

– Мой хороший и близкий друг, – добавил Александр Павлович, – капитан дальнего плавания, страстный любитель парусного спорта и морских путешествий, их неустанный пропагандист.

– Ну и задали вы нам работенку, -усмехнулся Георгов. – Полтора часа за вами гонимся на предельной скорости. В следующий раз придется, наверное, вертолетом или гидросамолетом догонять.

К корме подошел второй катер – “PC-20”. На его носу стоял Аксенов в таком же, как у Георгова, красном спасательном жилете.

– Скорее бегите в кубрик, включайте рацию! – кричал он, стараясь перекрыть шум моторов и заливистый лай Джека. – Через две минуты спутниковая видеосвязь!

Уже в кубрике он пояснил:

– Два часа назад мне передали для вас волну и недельный график спутниковой видеосвязи с учетом вашего продвижения вдоль материка. Сегодня можно поговорить с нашим киевским Центром связи с тринадцати часов семи минут, – в Киеве в это время уже будет полночь, – до тринадцати сорока пяти. А следующая встреча в эфире только через двое суток, – говорил он, вращая рукоятки настройки специальной спутниковой приставки к основной радиотелерации. – Я уже и не надеялся, что успеем сегодня.

Экран на секунду вспыхнул привычным радужным сиянием, и тут же на нем появилось четкое изображение знакомого кабинета секретаря парткома. За длинным столом сидело очень много празднично одетых людей. Все беззвучно переговаривались между собой и вдруг, как по команде, замерли, заулыбались, захлопали в ладоши.

– Мы горячо поздравляем вас, дорогие товарищи, с тройным праздником, – раздался в кубрике взволнованный голос Кузьмы Ивановича, радостное лицо его наплывало на экран. – Первое – это ваш удачный стремительный старт. С первых секунд вы захватили лидерство. Молодцы! Не менее важно для всех нас, Олег Викторович, и второе событие. На наших заводах вчера были спущены на воду шесть кораблей. Через два дня сойдут со стапелей еще столько же. Их доводку на воде судостроители обязались завершить за полтора месяца вместо четырех по нормам. Что же касается третьего радостного события, то тут слово старейшине вашей семьи, Олег Викторович. Мы все присоединяемся к нему.

На экране появилось изображение Захара Карповича. Генерал был в парадной военной форме с орденами и медалями на груди. В руках – огромный букет алых и белых роз. Он протянул их вперед и заговорил тихо, проникновенно, вкладывая в каждое слово свою любовь и теплоту к дорогим ему людям, находящимся сейчас от него за двенадцать тысяч километров.

– Милые мои Олег и Таня, я безмерно счастлив, что в свои восемьдесят три года дожил до этой чудесной минуты. Через тысячи километров, через страны, материки и океанские просторы сердечно поздравляю вас, целую и обнимаю, желаю вам много счастья в долгой совместной жизни. Эти цветы – тебе, Танюша. От меня и от родителей. Твоих и Олега. Они тоже здесь. Сейчас вы их увидите.

Пока объектив телекамеры там, в парткоме, медленно скользил по знакомым лицам, пока показывал, как в наполненную водой высокую хрустальную вазу ставятся цветы, оба Аксенова выскользнули из кубрика. Вернулись они через минуту. В руках у старшего была точно такая же хрустальная ваза, наполненная водой, а у Сережи – огромный букет свежих алых и белых роз.

Мальчик подошел к Тане и, церемонно поклонившись, вручил ей цветы.

– Это от дедушки, – кивнул на экран. – Он еще велел вас поцеловать.

И Сережа робко потянулся к ее щеке.

В парткоме аплодировали.

– Спасибо! Большое спасибо всем! – сказал Олег. – У нас есть еще три-четыре минуты, и вы можете посмотреть, где мы сейчас находимся.

Он вынул из гнезда телекамеру и, разматывая шнур, поспешил на палубу.

– Сережа, повторяй следом за мной в микрофон! Это – Карибское море, – медленно обвел он рукой с камерой широкую дугу сначала впереди, а потом позади “Семена Гарькавого”. – На переднем плане сейчас корма нашего тримарана. В ста метрах от него вы видите катера комиссаров регаты. Справа по курсу – далекие вершины Голубых гор острова Ямайка. До них около семидесяти километров. Слева, примерно на таком же расстоянии, видны вершины Центральной Кордильеры острова Гаити.

Олег спустился в кубрик.

– Всего вам доброго! До следующей встречи в эфире. Да, Мария Николаевна, – обратился он к жене Аксенова. – Сережа ведет себя прекрасно и чувствует себя хорошо. Он и сам вам это с удовольствием скажет.

Мальчик быстро стал перед телекамерой, с радостью приветствуя далекую сейчас, милую маму.

Экран погас, а потом засветился радужной сеткой. Сеанс видеосвязи окончился.

Таня накормила гостей завтраком, после чего комиссары тщательно опечатали механические движители корабля.

– Старайтесь обойтись без них даже в трудных ситуациях, – говорил Георг Георгов. – Включение механического движителя даже с разрешения жюри автоматически снимает с вас двести пятьдесят очков, а без разрешения – пятьсот. Правда, в определенных ситуациях может быть отдана разрешающая команда для всех. Тогда очки не снимаются.

– Каждая пройденная зачетная миля – очко, ты знаешь, – подошел к Олегу Аксенов, когда все они собрались в рубке управления. – За переход от Сантьяго-де-Куба до острова Тринидад засчитывается 1150 мильочков, а не 900, которые вам предстоит одолеть, пересекая море по диагонали. Одновременно будет вестись учет по выигранным у графика часам между всеми двенадцатью регистрационными пунктами трассы. За каждый выигранный час начисляется десять очков. Кроме того, за выигранные сутки экипаж поощряется еще ста очками. Так что надо спешить, друзья. А вы почему-то до сих пор не используете паруса поплавков.

Аксенов выжидательно смотрел на Олега.

– Хотелось увидеть возможности соперников. За четыре часа они отстали всего на три-четыре мили. Наша скорость сейчас около сорока узлов. Это совсем не плохо для начала. Но как только пройдем траверс островов и ляжем на новый курс, сразу же поставим на службу все парусное вооружение и добьемся максимального хода в оптимальном режиме. Постараемся незаметно оторваться от своих преследователей, чтобы не поняли сразу, что к чему, – кивнул он в сторону едва различимых белых точек за кормой тримарана. – Кто у них теперь впереди, Александр Павлович?

На этот раз Винденко поднес к глазам бинокль.

– До первого парусника сейчас чуть больше четырех миль. Это “Критерио-20”. Вплотную к испанцам подошел катамаран “Тирд Тертл”. За ним очень близко друг от друга “Варшава” и болгарская яхта “Карели”. Остальных почти не видно.

Андрей Иванович и Георг Георгов стали прощаться.

– Нам ведь нужно еще весь ваш “хвост” опломбировать. И до семнадцати часов на базовый корабль успеть. “Фестиваль” называется. Отличнейший плавучий комбинат кубинцы для обслуживания регаты создали, Переоборудовали для этой цели бывший флагман своей китобойной флотилии, а суда-китобойцы превратили в нарядные быстроходные катера для комиссаров регаты, установив на них реактивные двигатели. Есть для нас на борту “Фестиваля” вертолеты и два гидроплана. Устроено там все с комфортом. Есть и ремонтные мастерские. Любую из яхт при необходимости поднимут на борт и приведут в порядок. Прекрасно оснащены и спутниковая метеослужба, и мощный радиоцентр, и корреспондентский пункт. Вы держите постоянную радиосвязь с “Фестивалем”. Каждые три часа его станция будет передавать информацию о погоде и свои координаты. Идет плавбаза за основной массой участников Регаты Свободы.

Катера обоих комиссаров стали быстро удаляться.

В мглистой дымке исчезли острова. Крепчал ветер.

По морю поднимались белые гребешки. Вода его потемнела.

В два часа дня Олег отправил Сережу и Таню в кубрик.