Читать книгу: «Люди войны»

Слова этой повести о человечности. О сострадании, о любви, о заботе, о боли за ближнего.

Человеческая жизнь устроена таким образом, что невзгоды чередуются в ней чаще, чем приятное времяпрепровождение. Это и делает нашу планету уникальной.

Вселенная не приемлет перекосов, в ней всё сбалансировано и упорядоченно. Поэтому, в душах людей всегда теплятся воспоминания о рае, как о самой прекрасной мечте.

Мы все пришли сюда за неповторимым и уникальным опытом. Опытом земной жизни. Кто-то сразу насытился и отвалился от щедрого стола, а кто-то никак не может утолить свой аппетит.

Самое главное в этой гонке потребления услышать вздохи своей души и тогда всё тайное станет явным. А бессмысленное накопление опытов жизни обретёт желаемую форму. Форму единения с Творцом.

Бирюк

– Ванятка, что-то мне опять зябко. – синими от холода губами прошептала кроха своему старшему брату.

– Потерпи Олюшка, сейчас бомбёжка закончится и пойдём мамку поищем.

Мамка пропала два дня назад. Как только в деревню въехали немцы, она посадила детей в подпол и больше они её не видели. Ближе к вечеру, наверху начался ад, всё гремело, сыпалось и тряслось. Олюшка плакала, сначала громко, а потом всё тише и тише. Её трясло от страха и от озноба. В подполе было жутко холодно, и дети промёрзли до самых косточек.

– Ванятка, пить хочу. Принеси мне воды. Мама, я пить хочу. Где ты?

– Олюшка, да у тебя жар. Сейчас милая. – Ванятка на свой страх и риск вылез на поверхность. От деревни остались только остовы печек и кое-где куски стен. Ванятка побежал к разрушенному колодцу в надежде на остатки воды. Но всё тщетно. Где-то глубоко внизу она поблескивала, но достать её не было возможности.

– Эй пацан, ты как тут? – из— за ближайшей печи выглядывал оборванный мужик.

– У меня сестрёнка в подполе, болеет, жар её бьёт. А воды не достать. – Ванятка сдерживал слёзы как мог. Не пристало десятилетнему мужичку плакать на людях.

– Где твоя сестрёнка, показывай.

Олюшка лежала на ящиках и стонала.

– Дело плохо. – сказал незнакомец и у Ванятки сжалось сердце. —Пойдём за мной, тут недалече. – приказал мужик и полез с Олюшкой на руках вверх.

Действительно, сторожка оказалась совсем недалеко в лесу и, к счастью, не пострадала от взрывов.

– А как тебя зовут? – осмелел Ванятка.

– Бирюк. – не оглядываясь сказал мужик, продолжая колдовать над сестрой. Ванятка от страха присел на пятки. Это был известный деревенский колдун. Мамка строго-настрого запрещала детям смотреть в его сторону.

– Вот утащит к себе и съест. – стращала она их. И дети сразу же закрывали крепко глаза, как только видели его в начале улицы. Ванятка не узнал его, потому что он тоже сильно отощал и скукожился.

– Дяденька, а ты нас не съешь?

– Иди ка воды набери в баклажку лучше, а то пустомелит тут, стоит над душой… – буркнул Бирюк, растирая Олюшку каким— то жиром и закутывая покрепче.

К вечеру жар спал и Олюшка открыла глазки. Губы потрескались, и она была так слаба, что не могла держать чашку с отваром. Поэтому поили её по очереди.

– Вот зачем эта война вам, детям…? – рассуждал Бирюк, не ожидая ответа. Он давно уже жил один и привык общаться с собой. – Ну ладно мужики, им бы водку хлестать, да кулаками биться. А бабам, да ребятёнкам она зачем? В чём они то провинились перед тобой, Господи, а…!? – закричал он вдруг, задравши голову вверх. Олюшка заплакала, а Ванятка укрылся под столом. Бирюк недоуменно оглядел избушку, он на мгновение забыл о присутствующих, обвиняя в праведном гневе небеса.

– Дяденька Бирюк, Вы так не кричите, а то Олюшку пугаете. – из-под стола, неловко выглядывая, сказал Ванятка.

– Не буду больше малец, и ты ложись отдыхай. Намаялся небось. – погладил его по голове, как граблями загрёб, Бирюк.

Глубокой ночью всё началось сначала, Олюшка бредила в жару, а Бирюк с Ваняткой метались между печкой и кроватью. Так продолжалось неделю. От славной, круглолицей девчёнки остались только нос и глаза. Бирюк временами всё так же кричал недосягаемым небесам, и дети уже к этому привыкли. А потом наступил перелом, и сестрёнка пошла на поправку. Радости мужиков, и старого, и малого, не было конца. Каждый баловал её по-своему. Ванятка приносил какие-то веточки, а Бирюк накручивал на них тряпочки и получались незамысловатые куколки. Олюшка хлопала прозрачными ручками и глаза её светились, как звездочки.

Но война, всегда вносит свои нужды в жизни людей, живущих на её территории. Через месяц, когда Олюшка окрепла и уже гуляла без посторонней помощи во дворе, прилетел шальной снаряд и собрал свою страшную жатву. Прибежавшие с дальнего конца огорода Бирюк с Ваняткой, увидели только дымящуюся яму на месте палисадника, где любила играть девочка.

– Я проклинаю тебя, во веки веков… – кричал в небо, потрясал бессильно кулаками и рычал Бирюк. А Ванятка повзрослел часом, и в кудрях его забелела седая прядь.

Пришла война

– Егорка, где ты, пострелёнок этакий? – мамкин голос плыл над рекой, а я сидел на сваленной берёзе и шлёпал пятками в тёплой, как парное молоко воде.

– Егорка, мамка заругает, айда домой. – младший брат, измазанный в глине, до самых глаз, тянул меня за руку и хныкал.

– Смотри, Ваньша, лягуха скачет. – отвлёк я его на минуточку и опять с удовольствием зашлёпал ногами. Братишка погнался за квакшей, но немного замешкался и лягуха вырвалась из его маленьких, но цепких ладошек. Громкий рёв огласил берега, я подхватил его и припустил домой.

Батя встречал нас возле калитки, какой-то необычайно серьёзный и подтянутый. – Ты это… Егор… за старшего остаёшься… война… а я ненадолго. И мамке помогай, не обижай её. За скотиной догляд нужен. Зорька со дня на день телёночка принесёт.

– Да я… Да я… Батяня, ты не сумлевайся! – затараторил я в ответ, забыв поставить братишку на землю. А вокруг, по улице нарастал бабий вой, впиваясь со страшной неумолимостью в каждую клеточку. Ваньша вдруг заревел в голос и у меня покатились слезы, застилая всё вокруг пеленой. А батя прижал нас к себе крепко-крепко. И мы стояли, обнявшись, посредине пыльной улицы, а на нас надвигалась война.

Катерина и Алёша из сна

– Ефимова, иди к председателю скоренько, вызывает. —стук в окошко прервал сон Екатерины.

– Вот, чёрт безногий, завтра вставать рано, а ему всё неймётся. —бурчала молодая женщина, закутываясь в полушалок. – И чего в ночи шастать? Пожар, что ли?

Председатель сидел за шатким столом и дул то на перо, то на пальцы. В правлении было холодно.

– Ефимова, явилась. А что долго так?

– Да ты на время посмотри, мне через три часа на дойку вставать. Спала я, умаялась. Чего надоть? – Екатерина подвинула колченогий стул поближе.

– Вот, на постой к тебе солдатиков определяю. Младший лейтенант Криворучко всё объяснит. – махнул председатель рукой куда-то за окно.

– Да ты что, Кузьмич, сдурел?! На какой постой?

– Катерина, ты же солдатка, где-то и твой воюет и тоже в баньку хочет и на простынях поспать. Прояви сознательность.

Ефимова молча повернулась и вышла из правления. Во дворе горел костёр и возле него сидели солдаты.

– Ей, а кто тут младший лейтенант Криворучко? – спросила Екатерина ближайшего.

– Я.

Это был он: парень из постоянно повторяющегося сна. Сердце куда-то ухнуло и замерло. Они молча смотрели друг на друга и улыбались.

– Товарищ младший лейтенант! Товарищ младший лейтенант!

– Чего тебе, Измайлов?

– Уж больно спать охота, может быть, пойдём?

– Хозяюшка, показывай дорогу. – ещё шире улыбнулся Криворучко. —меня, кстати, Алексей зовут.

Екатерина шла и не шла, всё вокруг было, как в тумане. Она показала кому и где лечь спать, затопила баню и отправилась на утреннюю дойку. Руки делали привычные движения, а голова витала в облаках.

– Как такое возможно…? И зовут его так же, как мужа.... Он, оказывается, существует.... И что же теперь будет? —мысль дробью стучала в её голове.

– Екатерина, я Вас видел, раньше, во сне. – смущаясь пробормотал Криворучко. Молодая женщина повернулась и вдруг быстро и страстно обняла его за плечи.

– Миленький, ну как же это? – рыдала она навзрыд. —Я не знала, что ты есть и замуж пошла. Что же теперь будет?

Солнце заходило за горизонт, деревня укладывалась спать, а Екатерина стояла на дороге всматриваясь в сумерки и крепко сжимая в руке бумажку с московским адресом.

– Я буду молиться. Ты только выживи. – шептали её губы. – Я буду молиться за вас обоих.

Колоски

Санька собирал колоски и одним глазом присматривал за сестрой. Она шла рядом, но каждые пять минут шлёпалась на землю и пыталась зареветь. Мальчик подходил к ней, молча поднимал, высмаркивал маленький нос, пересыпал колоски в её холщовую сумку и возвращался на свою полосу:

– Санька, а у меня больше, чем у тебя! —смеялась тогда Людка и бежала к старшей, хвастаться. Старшая Зинка, действительно, была старшей: одиннадцать лет. Саньке восемь, Людке пять.

– Ребятня, поднажмём. До нормы чуток! – подбадривал бригадир, хромой дядя Ваньша. И они поджимали, Людка плачем, Санька с Зинкой ударным трудом. К вечеру, когда уже не чувствовались руки и совершенно онемела спина, от постоянного наклона, дети пошли домой.

– Кушать хочу, хочу кушать. – навзрыд голосила Людка.

– Сейчас мамка что-нибудь сварганит. Потерпи. – уговаривал и себя и сестру маленький мужичок.

– Санёк, беда. Мамка ваша надорвалась, за фельдшером послали. – вывернулся из-за угла лучший друг Колька. У мальчика перехватило дыхание, он ссадил с закорок сестру и побежал.

– Только бы успеть, только бы успеть! – молнией проносились мысли и почему-то сильно защемило сердце в недобром предчувствии.

Мать лежала на лавке белее белого. – Сынок, ты отцу не пиши про это. Пусть спокойно воюет. А я отлежусь. – Санька проглотил ком в горле и кивнул.

Через три дня, мать отошла во сне, больше всего она боялась побеспокоить кого-либо. Жила тихо и умерла покойно. Санька почувствовал приближение смерти загодя, проснулся и лежал на печке, чутко прислушиваясь к дыханию больной матери и понимая, что ещё чуть-чуть, и её не станет. Когда родительница перестала дышать, брат разбудил Зинку.

– Умерла. – в ухо прошептал он сестре, заботливо укутывая младшую. Дети осторожно слезли с печки и до петухов просидели возле тела.

– Батюшки, Санька, да ты же поседел. – покачала головой соседка, тётя Нюра, аккуратно ставя на стол кринку молока. – Вы это чего? – всмотрелась она пристальней.

– Тёть Нюр, заберите пока к себе Людку, чтоб не видела. – осипшим голосом попросил мальчик и слёзы наконец-то брызнули из его глаз.

– Ты поплачь, поплачь милый. Заберу, как не забрать, заберу. – прижала его к себе соседка. Через три дня приехали строгие, районные женщины и отвезли сирот по разным детским домам. На дворе стоял 1943 год и конца войны не было видно.

Марийка и Дитрих. По разные берега войны

—У меня есть друг! – прокричала звёздочка на всю Вселенную и взорвалась от полноты чувств.

Взрывы уже были слышны за рекой, но Марийка не спешила покидать родное подворье. Беженцы тянулись по большаку день и ночь. Уставшие, серые люди, вырванные насильно из родных домов, ехавшие в никуда. Привязанные к подводам животные, казалось, разделяли страх своих хозяев.

– Марийка, ты матерь поторапливай. Чего жилы тянете? Немца хотите побачить? – соседский дед подозвал её из-за завалинки. – Мне-то что, меня не тронут. Зачем я им, старый пенёк. А ты девка, поберегись. Марийка вздохнула, понимающе покачала головой.

– Не довезу я её, дядька Гнат. Не выдюжит она дорогу. – девушка вытерла слезинку.

– Шо, доходит? – спросил участливо дед. Марийка махнула рукой и скрылась в доме.

Мать лежала, раскинувшись на печи и непрерывно охала.

– Марийка, ты езжай. А я тут, как-нибудь. – прохрипела с усилием родительница. – Всё сладится.

– Мамо, не надо. Не рвите мне душу. Куда я без вас? – заплакала девушка и отвернулась к окну.

Ночью грохотало очень сильно, так что дрожали стены и сыпалось с потолка. Скотина тревожилась в хлеву, и Марийка несколько раз заходила к ним успокоить. На рассвете наступила тишина.

– Марийка, ты в платок замотайся, да лицо сажей извазюкай, навроде голодранки. – посоветовала мать, с усилием приподнимаясь на локте. – Чтоб не признали, что ты молода.

– Да вроде успокоилось, может и обойдёт лихо. – сама себе не веря, пробормотала Марийка. К вечеру застрекотали мотоциклы на улице и послышалась лающая речь.

– Матка, – хряснул пожилой немец дверью. – Я hier. Ты dort. – показал он на сарай. – Schnell.

Марийка стащила мать с печи и кое как устроила на новом месте. Немец даже и не шелохнулся помочь. Он брезгливо осматривался кругом.

– Марийка, уходь пока не поздно. – шептала мать, прокусив от боли губу. – Я уже не жилец. Уходиииии. – заплакала она не сдерживаясь.

– Мамо, тыхо, тыхо. – девушка вытирала кровь, тонкой струйкой бежавшей из прокушенной губы. – Надо перемочь.

Вечером к немцу, вольготно расположившемуся в избе, пришёл молодой ординарец. Марийка, мельком увидавшая его из-за двери сарая, почему-то взволновалась. Сердце забилось часто-часто.

– Что это ты? Часом не заболела? – забеспокоилась мать – Щёки горят.

– Не знаю мамо, сердце стукотит. И в душе тревожность. – опустила глаза девушка.

– Ох ты! Влюбилась в немца. Дурёха. – покачала головой мать.

Ординарец – совсем мальчишка. Двадцати трёх лет от роду, был хорош собой. Высокий, нордический бог. С яркими, голубыми глазами. На второй день они столкнулись на крыльце. Марийка выносила помойное ведро, а он шёл с поручением. Увидели друг друга и пропали. Их души потянулись навстречу с неистовой силой узнавания.

– Мамочки. – прошептала Марийка.

– Oh, mein Gott – ответил Дитрих.

Война, разлучница людей, на этот раз соединила две судьбы.

– Ой мамо, что же мне делать? Пропала я совсем. – вздыхала Марийка на груди у матери.

– Это любовь дочка. Сейчас бы радоваться, да не можно. Он супостат. Немец.

– Знаю мамо, оттого и боязно. – закрыла девушка глаза. – Но у меня всё внутри обмирает, как только думка об нём.

Прошло две недели. Немцы продвинулись дальше и село оказалось в глубоком тылу. Однажды ночью, в окно домика кто-то постучал.

– Дитрих. – задохнулась от счастья Марийка. – Мамо, он пришёл.

– Господи помилуй. – закрестилась мелко мать. – Что же робить? Вот принесла нелёгкая на нашу голову.

Марийка открыла дверь и впустила грязного и усталого немца.

– Шёл тебе. – юноша обессиленно опустился на скамейку. – Шёл тебе.

Марийка плакала от охвативших её чувств и ничего не могла сказать в ответ.

– Шёл тебе. – повторял и повторял Дитрих.

Эта необыкновенно-обыкновенная история, открылась для меня в 1993 году. Советский Союз распался и миллионы наших соплеменников, подались в заморские страны, ловить свою птицу удачи. Моя мама сделала ход конем, вышла замуж за немца и укатила в Германию, забрав с собой старушку-собачку Дэзи. К слову сказать, Дэзи перенесла на чужбине несколько операций и скончалась в довольно приличном для собаки возрасте – 18 лет. Это маленькое животное, всегда мнило себя в душе, огромной овчаркой, поэтому испытывала слабость к представителям данной породы.

У маминого соседа, на только что приобретенной родине, жил огромный немецкий овчар. Холёный, мощный, яркий. Дези естественно влюбилась в него моментально и бесповоротно. Нашла дырку в заборе и протискивалась в неё по несколько раз в день. Таким «ненавязчивым» образом, собаки подружили хозяев. В один из моих приездов, герр Кляйн, хозяин овчарки, пригласил нас в гости.

– Я ошень любу руссия. – так он озвучил своё приглашение.

Мы славно посидели в его готическом доме, перед камином. Поболтали, так сказать. В основном, общались мамин супруг и хозяин. Я мило улыбалась, не понимая ни бельмеса.

– Я любу руссия. —опять сказал загадочную фразу герр Кляйн и протянул фотоальбом. На старой, выцветшей фотографии, сделанной в Польше, судя по штемпелю мастерской, проглядывало изображение двух влюблённых.

– Марийка. – тыкнул пальцем в девушку немец. – Maine frau ( моя жена). Mein Hertz ( моё сердце).

Мёртвый храбрым не бывает

Снаряды рвались с пугающей точностью. Казалось, ещё немного, и кранты.

– Канда-кроу-истра. Канда-кроу-истра. – повторял Митька вжимаясь в вырытый окопчик.

– Канда-кроу-истра. – зажмуривал он глаза и торопливо складывал пальцы в простонародную фигу-кукиш.

– Эй, земляк. Ты чего там колдуешь? – настороженно поинтересовался «сосед», седой, как лунь, Пантелеймонович.

– Да вот, бабка моя, обучила мастерству, помогает. – пряча глаза, ответил Митька.

– А что за мастерство такое волшебное? – перекрикивая вой снарядов поинтересовался мужчина. – Может и мне подмогнёт? Ты скажи, я понятливый, на лету схватываю…

– Смотри. – поднял руку Митька. – Собери кукиш и повторяй: канда-кроу-истра.

– И всё? – недоверчиво протянул Пантелеймонович, всё же скручивая кукиш. – Эх, была не была: канда-кроу, мать его, истра. Канда-кроу-истра.

– Эй, сосед, браниться не надо. – юноша предостерегающе покачал головой. – А то всё напрасно будет.

Грохот снарядов не прекращался ещё минут пять. Смерть, не торопясь пожинала свои плоды. Это был её пик торжества.

– Сосед, ты живой? —Митька на корточках переполз безопасное расстояние. – Ты чего, уснул что ль?

– Погодь, не тряси, живот у меня от страху подвело. – Пантелеймонович закряхтел, как медведь. – Погодь говорю, дай воздуху дохнуть. Ишь ты, опять пронесло. Живёхонький. – он встал во весь рост и оглянулся.

– Бабкино средство завсегда помогает. – расхохотался Митька, сгоняя напряжение.

– Колдовка она у тебя что ль? – также засмеялся в ответ Пантелеймонович.

– Ну почему колдовка? – обиделся за честь бабки Митька. – Ворожея она.

– Колдовка, ворожея, всё одно. – настаивал сосед. – С чёртом знается.

– А ты чего тогда кукиш воротил, да канду вторил? – Митьку аж затрясло от негодования.

– Правда твоя, с ужасу-то и дерьмом вымажешься, абы помогло. – вздохнул мужчина. – Ты не серчай, кхарактер такой у меня, гоношистый. Покуда не выскажу, не отступлюсь.

– Кхарактер у него. – пробурчал Митька. – У нас у всех кхарактеры. Так что, цепными псами лаяться?

– Не серчай говорю, Митяй, а то опять озлюсь. – злобно сверкнул глазами Пантелеймонович. – А может ты мне подмогнёшь? Средство како нить от гневливости шепнёшь? А?

– Может и подмогну. – неохотно ответил Митька. – Бабка завещала никому не отказывать, коли страждущие.

– Ну ка, ну ка. – в нетерпении подвинулся ближе сосед. – Выкладывай бабкино зелье.

– Не зелье вовсе, а словеса-агмы. – Митька передёрнулся от возмущения. – Я тебе единожды скажу и амба. А там, как хочешь. Ладодея надо проговаривать тридцать три раза и всё сойдёт.

– Ладодея, Ладодея. – усердно загибая пальцы начал повторять Пантелеймонович. Ладодея, Ладодея…

Митька отошёл от него на безопасное расстояние и скрутил цигарку.

– Охты, а и впрямь сошло, как и не бывало. – развеселился мужчина. – Отпишу жёнке своей, что нашлось средство на мой укорот. Обрадую.

Митька молча посмотрел на него и продолжил неспешно курить.

– Митяй, а может ты знаешь, как мужское здоровье поправить? – багровый от смущения признался Пантелеймонович. – А то иногда запал не срабатывает. Пушка сбой даёт.

– Вот ты прилипчивый дядька. – затоптал окурок Митька. – Есть и от этого надёжное средство.

Но не успел он договорить, как над окопами понеслось:

– Воооздух! Воооздух!

И сразу отошли на задний план дрязги, пустые разговоры, неурядицы, а осталось только непреодолимое желание: выжить.

Оставь надежду, всяк сюда входящий

Холодно. Очень, очень холодно. От холода трясутся плечи и где-то внутри живота. Наверное, уже никогда не будет по-другому. И ещё эта грязь под ногтями. Мама всегда говорила: – Быть можно дельным человеком. И думать о красе ногтей, – и самое её любимое выражение: —Великое начинается с малого.

Где сейчас мама? Трудно думать о чём то, когда холод ползёт и ползёт по телу. В бараке ветер, у него свои песни. Он может как ребёнок запищать, а может как лесник с дальнего кордона, разговаривать басом и тогда холод становится сильней.

Кто-то кашляет надрывно в другом конце барака – это из новой партии. Их пригнали вчера и добрая половина – больны.

Холод просто нестерпимый, стынут пальцы, нос уже давно ничего не чувствует. Хорошо тем, кто возле печки. Они даже без ватников спят. К вони немытого тела привыкаешь быстро, а вот к холоду невозможно. Завтра наверняка последний день моей жизни. Эшелоны прибывают и размещать людей негде, поэтому самые немощные пойдут в топку. Думать об этом тоже не хочется, холод проник во все клеточки тела и заморозил способности и умения.

Мне с трудом вспоминается другая жизнь, где было красиво и тепло. Разве так когда-то было? Немцы – пунктуальный народ, и завтра нас поведут в «баню». Но мы все давно знаем, что это. И почему вокруг такой жирный пепел.

Ловлю себя на мысли, что завтра всё закончится и от этого становится немного теплее. Но всё равно, непереносимо холодно.

Поспели вишни в саду у дяди Вани

У дяди Вани поспели вишни. Вишни, действительно, поспели. Их аромат перебирался через соседский забор и будоражил воспоминания. Хотелось как в детстве. Тихонько перелезть к дяде Ване в сад и налопаться до отвала. А потом с диким воплем бежать на речку, потому что жена дяди Вани – Сонечка, отшлёпала от души крапивой. У дяди Вани не было ноги, поэтому супруга его бегала козочкой по саду и по небольшому хозяйству.

Зычное дяди Ванино: – А что это, за чуждый интеллект новообразовался у ствола? – позволял быстренько слезть и ретироваться, в противном случае порка крапивой была обеспечена.

Дяди Ванина нога осталась в далёких сороковых годах. Когда он пацаном работал на заводе, а вокруг куражилась война. Это сейчас он вспоминает и уже не плачет, а в моём счастливом детстве всё было не так.

– Юноша, принимая во внимание, что Вы на данный момент такой же, как и я тогда… – дядя Ваня отворачивался, его рука на моем плече тяжелела. Он, не торопясь, промакивал клетчатым платком подступающие слёзы и продолжал: —Запомните, лишь бы не было войны.

Больше он ничего сказать не мог и шёл к моему отцу, «подавить воспоминания». Поздним вечером, с помощью Сонечки, и с глубоко «подавленными и залитыми» воспоминаниями дядя Ваня, перешагивая через общую калитку, всегда оборачивался и говорил: – Приходи утром, вишню соберёшь, а сейчас видишь я какой…

Калитка закрывалась, и я долго ещё слышал его бормотание.

– Лишь бы не было войны, лишь бы не было войны…

Телефон времени

Рыжее солнце опускалось за гору медленно и печально. Оно не хотело прощаться с этим лесом и рекой. Но весёлые птицы, своими трелями, обещали ему, что завтра будет ещё день и случится ещё песня. Поверив им и мигнув на прощание, солнце окончательно ушло спать. Наступил вечер.

Рыжеволосая девочка, яркая, как только что зашедшее солнце, сидела на мостках рядом с дедом и внимательно смотрела на воду.

– Дедуля, а почему вы с бабушкой не рыжие, как мы с братом?

– Солнышко, бабанька то у нас была, первая красавица на деревне. Парни её между собой Огоньком прозвали, да не за характер, а за цвет волос. Глаза зелёные, как у ведьмы, кудри алые, вот почти твои, только длиннее. Как пройдёт по улице, ровно солнышко всполыхнуло.

– А почему сейчас она белая, как снежок?

– Старенькая уже, большие.

– Мама моя, тоже не маленькая, но не снежная, как бабушка.

Дед засмеялся тихонечко, чтобы не распугать рыбу.

– Не снежная говоришь, это хорошо. Бабанька первым снежком покрылась, когда похоронку на меня получила, а я видишь живой.

– Дедуля, а что такое похоронка?

Дед немного задумался над непростым вопросом внучки и вдруг ему вспомнилось, со всей отчетливостью, то непростое время.

– Да… Думал уже позабылось всё, ан нет. Война всё время где-то рядом ходит. Никак, проклятая, не угомониться.

– Дедушка, а ты чего? Плачешь что ли? – внучка заботливо вытирала пальчиками скупые, мужские слёзы.

– Что-то в глаз попало, соринка видимо. – дед никак не мог справиться с охватившим его чувством.

– Давай я достану.

– Эту соринку, родненькая, ничем не достать.

Прошло немного времени, тишина над рекой звенела, как провода высокого напряжения. Дед засобирался домой.

– Дедуля, а расскажи, что такое похоронка? – напомнила ему внучка.

– Хорошо, милая. Это такая бумажка, где было написано, что я погиб, смертью храбрых.

– А что такое, смертью храбрых. Смерть, она разная бывает?

– Бывает, моя хорошая, бывает. – дед опять глубоко вздохнул.

– Случилось нам тогда с ребятами в разведку пойти, чтобы узнать, что у немцев делается. Ползу я значит по полю и вдруг снаряд рядом, как бабахнет. Так меня всего и присыпало. Лежу, ни живой, ни мёртвый. Всё слышу, а пошевелиться не могу. Долго так лежал, думал всё, смерть мне. И вдруг слышу, Любушка моя рядом, что-то говорит, говорит и быстро так. – дед опять замолчал и притих, переживая страшные воспоминания.

– Дедуля, а бабушка с тобой разве была? – внучка погладила старика по руке.

– Нет, родненькая, она в деревне осталась, меня ждала.

– Ничего не понимаю. – девочка в недоумении развела ручки в стороны.

– Так бывает, когда человек сильно любит другого, то как будто он всегда рядом.

– А что бабушка тебе говорила?

Дед взглянул на высокое небо, проглотил колючий комок в горле и тихо произнёс: – Говорила, что ждёт меня и что ребёночек у нас скоро будет и как скучает она и любит.

– Деда, а может у тебя просто телефон включился, а ты и не заметил? —внучка хитренько подмигнула ему.

– Может и так, солнышко моё, спорить не буду. Пойдём-ка домой, а то бабушка поди уж и заждалась нас…