Читать книгу: «ПРИЗРАКИ»

Глава

1890

Предисловие

Вчера вечером, когда сквозь старинное решетчатое окно лился голубой лунный туман, смешиваясь с желтым светом нашей лампы за столом, мы говорили об одном замке, наследник которого (как говорят предания) в свой двадцать первый день рождения получает доступ к тайне, столь ужасной, что она затмевает всю его последующую жизнь. Нам, праздно обсуждающие различные тайны и ужасы, которые могут скрываться за этим фактом или этой легендой, пришло в голову, что никакая, описываемая словами катастрофа или ужас никогда не смогут адекватно разгадать эту загадку. Что никакая реальность ужаса не может казаться чем-то иным, кроме как ничтожной, терпимой и легко воспринимаемой по сравнению с этим неясным и неизвестным.

И это наводит меня на мысль, что, как мне кажется, сверхъестественное, чтобы вызвать те ощущения, ужасные для наших предков и ужасные, но восхитительные для нас самих, скептически настроенных потомков, неизбежно, и лишь с немногими исключениями, должно оставаться окутанным тайной. Действительно, именно тайна трогает нас, смутная завеса лунного света, окутывающая призрачную даму, блеск на нагруднике воина, щелчок его невидимых шпор, в то время как сама фигура блуждает, едва очерченная, едва отделенная от окружающих деревьев; или идет и тут же возвращается в мерцающие тени.

Ряд изобретательных людей нашего времени, желавших иметь карманное суеверие, подобно тому как люди древности жаждали носить с собой карманного святого в золоте и эмали, ряд весьма рассудительных людей полунауки вернулись к идее наших отцов о том, что призраки существуют вне нашего воображения и эмоций; и почерпнули из опыта некой Джемимы Джексон, которая пятьдесят лет назад, будучи девятилетней, увидела свою незамужнюю тетю через шесть месяцев после смерти, что является убедительным доказательством этого факта. Приятно думать, что незамужняя тетя ходила после смерти, если это приносило ей хоть какое-то удовлетворение, бедняга! Но поражает крайняя неинтересность появления этой дамы в духовном мире, что, возможно, соответствует её отсутствию обаяния при жизни. В целом, изучив собранные данные по этому вопросу, можно полностью согласиться с мудростью современных экспертов по призракам, когда они утверждают, что подлинную историю о призраках всегда можно определить по тому факту, что она рассказывает о каком-то никому не известном человеке, не имеет смысла или живописности и, в целом, является плоской, скучной и бесполезной.

Настоящая история о привидениях! Но ведь это не настоящие истории о привидениях, те рассказы, которые пронизывают наше дополнительное чувство, чувство сверхъестественного, и наполняют места, даже целые эпохи, своим странным ароматом цветов из волшебных садов.

Нет, увы! Ни история об убитом короле Дании (убитые, как мне говорили, обычно молчат, это научный факт), ни история о той странной женщине, которая трижды видела короля Якова Поэта, когда его саван был всё выше и выше обернут; ни рассказ о пальце бронзовой Венеры, закрывающем обручальное кольцо, — рассказанный ли Моррисом в стихах, словно на гобелене, или Мериме в ужасе от циничной реальности, или монотонно произнесённый средневековым профессиональным рассказчиком, — ни одна из этих историй не является подлинной историей о привидениях. Эти привидения существуют только в нашем сознании, в сознании тех мёртвых людей; они никогда не спотыкались и не возились с незамужней тётей Джемимы Джексон среди кресел и диванов в театре.

Это плод воображения, рожденный там, выросший там, возникший из странных, беспорядочных груд, наполовину мусора, наполовину сокровищ, которые таятся в нашем воображении, груд полувыцветших воспоминаний, фрагментарных ярких впечатлений, мусора из разноцветных лоскутков, увядших трав и цветов, откуда исходит тот запах (мы все его знаем), затхлый и влажный, но пронзительно сладкий и опьяняюще пьянящий, который витает в воздухе, когда призрак проносится сквозь неоткрытую дверь, и мерцающие языки пламени свечи и огня вновь вспыхивают после затухания.

Настоящий призрак? И разве это не он или она, рожденный нами самими, из странных мест, которые мы видели, из странных историй, которые мы слышали, — это не тетушка мисс Джемимы Джексон? Какова польза, прошу вас сказать мне, от видения этой почтенной незамужней женщины? Стоило ли видеть её тетушку, или, если бы за ней последовали, она привела бы к какой-нибудь интересной сере или к какому-нибудь терпимому блаженству?

Сверхъестественное может открыть пещеры Ямшида и подняться по лестнице Иакова: какой от него толк, если оно занесет нас в Ислингтон или Шепердс-Буш? Хорошо известно, что доктор Фауст, получив предложение выбрать любого призрака, смело выбрал для Мефистофеля не кого иного, как Елену Троянскую. Представьте, если бы этот злодей вызвал какую-нибудь тетушку из античности, вроде мисс Джемимы Джексон!

Вот в чём дело — в прошлом, более или менее далёком прошлом, от которого проза напрочь стёрта расстоянием, — вот откуда берутся наши призраки. В самом деле, мы, образованные люди современности, живём на границе прошлого, в домах, выходящих окнами на сады трубадуров и дворы с колоннами греков; и легион призраков, очень смутных и изменчивых, постоянно скачет туда-сюда, принося и унося для нас то прошлое, то настоящее.

Поэтому мои четыре небольших рассказа не о настоящих призраках в научном смысле; они не повествуют о каких-либо случаях появления привидений, которые могли бы быть описаны Обществом психических исследований, о каких-либо призраках, которых можно поймать в определённых местах и заставить диктовать судебные показания. Мои призраки — это то, что вы называете ложными призраками (по моему мнению, единственные настоящие), о которых я могу утверждать только одно: они преследовали некоторые умы и преследовали, среди прочих, мой собственный и умы моих друзей — ваш, дорогой Артур Лемон, вдоль тусклых сумеречных тропинок, среди высоких папоротников и призрачных сосен, южной страны; и ваш, среди тумана лунного света и оливковых ветвей, дорогая Флора Пристли, пока залитое лунным светом море стонало и гремело о ветхие стены дома, откуда Шелли отправился в вечное плавание.

ВЕРНОН ЛИ

МАЙАНО, недалеко от ФЛОРЕНЦИИ,

июнь 1889 года.

Amour Dure:

ОТРЫВКИ ИЗ ДНЕВНИКА

СПИРИДИОНА ТРЕПКИ

Часть I

Урбания, 20 августа 1885 г

Все эти годы я мечтал оказаться в Италии, встретиться лицом к лицу с прошлым; и была ли это Италия, было ли это прошлое? Я был готов расплакаться, да, расплакаться от разочарования, когда впервые бродил по Риму с приглашением поужинать в немецком посольстве в кармане, а за мной гнались три или четыре берлинских и мюнхенских вандала, рассказывая, где можно найти лучшее пиво и квашеную капусту, и о чем была последняя статья Гримма или Моммзена.

Это безумие? Это ложь? Разве я сам не продукт современной северной цивилизации? Разве мой приезд в Италию не связан с этим самым современным научным вандализмом, который дал мне стипендию для путешествий, потому что я написал книгу, подобную всем этим ужасным книгам эрудиции и искусствоведческой критики? Нет, разве я не здесь, в Урбании, с явным условием, что через несколько месяцев я напишу еще одну такую книгу? Неужели ты думаешь, жалкий Спиридион, поляк, превратившийся в подобие немецкого педанта, доктора философии, даже профессора, автора отмеченного наградами эссе о деспотах XV века, неужели ты думаешь, что со своими министерскими письмами и корректурными листами в кармане чёрного профессорского пальто, когда-нибудь сможешь духовно приблизиться к прошлому?

Увы, это правда! Но позвольте мне хотя бы иногда об этом забывать; как я забыл об этом сегодня днем, когда белые быки медленно тащили мою повозку, извиваясь по бесконечным долинам, ползли по бесконечным склонам холмов, вдали внизу гудел невидимый, монотонный поток, а вокруг виднелись лишь голые серые и красноватые вершины, вплоть до этого городка Урбания, забытого человечеством, возвышающегося и укрепленного зубцами на высоком Апеннинском хребте. Сиджильо, Пенна, Фоссомброне, Меркателло, Монтемурло — каждое название деревни, как указывал возница, вызывало у меня воспоминания о какой-то битве или каком-то великом акте предательства прошлых дней. И вот огромные горы заслоняют заходящее солнце, долины окутаны голубоватыми тенями и туманом, за башнями и куполами города на вершине горы виднеется лишь зловещая полоса дымчато-красного цвета, а звон церковных колоколов доносится из Урбании через обрыв. На каждом повороте дороги я почти ожидал, что появится отряд всадников в шлемах с клювами и когтистыми подковами, в сверкающих доспехах и с развевающимися на закате вымпелами. А потом, всего два часа назад, въезжая в город на закате, проезжая по пустынным улицам, где лишь изредка мерцал дым под святилищем или перед фруктовым ларьком, или огонь окрашивал в красный цвет черноту кузницы; проезжая под зубцами и башнями дворца… Ах, это была Италия, это было прошлое!

21 августа

И вот он, настоящий подарок! Нужно отправить четыре рекомендательных письма и выдержать час вежливой беседы с вице-префектом, синдиком, директором архива и тем добрым человеком, к которому меня послал мой друг Макс, чтобы я поселился…

22-27 августа

Большую часть дня я провел в Архиве, и большую часть времени там я был смертельно скучен от его директора, который сегодня три четверти часа без перерыва излагал «Комментарии» Энея Сильвия. От этого своего рода мученичества (каковы ощущения бывшей скаковой лошади, которую везут в экипаже? Если вы можете их себе представить, то это ощущения поляка, ставшего прусским профессором) я нахожу убежище в долгих прогулках по городу. Этот город — горстка высоких черных домов, прижавшихся к вершине Альпы, с длинными узкими улочками, спускающимися по его склонам, как горки, которые мы делали на холмах в детстве, а посередине — великолепное краснокирпичное здание, с башнями и зубчатыми стенами, дворца герцога Оттобуоно, из окон которого открывается вид на море, своего рода водоворот, на меланхоличные серые горы. Затем идут люди, темноволосые, бородатые мужчины, разъезжающие, словно разбойники, в зеленых плащах, верхом на своих лохматых вьючных мулах; или слоняющиеся вокруг, крупные, мускулистые, низкоголовые юноши, похожие на разноцветных браво на фресках Синьорелли; красивые юноши, как многие молодые Рафаэли, с глазами, как у быков, и огромные женщины, Мадонны или святые Елизаветы, в зависимости от случая, в деревянных башмаках, прочно стоящих на носках, и медными кувшинами на головах, поднимающиеся и спускающиеся по крутым черным переулкам. Я мало разговариваю с этими людьми; боюсь, мои иллюзии развеются. На углу улицы, напротив красивого маленького портика Франческо ди Джорджо, висит большая сине-красная реклама, изображающая ангела, спускающегося, чтобы увенчать Элиаса Хоу за его швейные машины; А клерки вице-префектуры, которые обедают в том же месте, где обедаю я, выкрикивают друг другу лозунги о политике, Мингетти, Кайроли, Тунисе, броненосцах и так далее, и поют отрывки из «Дочери мадам Анго», которую, как мне кажется, они недавно здесь исполняли.

Нет. Разговоры с местными жителями, очевидно, опасный эксперимент. За исключением, пожалуй, моего доброго хозяина, синьора Нотаро Порри, который столь же образован и нюхает табак значительно реже (или, скорее, чаще стряхивает его с пальто), чем директор архива. Я забыл записать (и чувствую, что должен записать, тщетно надеясь, что когда-нибудь эти обрывки помогут, подобно засохшей веточке оливы или трехфакельной тосканской лампе на моем столе, напомнить мне об этих счастливых итальянских днях в том ненавистном Берлине, Вавилоне) — я забыл записать, что снимаю комнату в доме торговца антиквариатом. Мое окно выходит на главную улицу, где посреди навесов и портиков рыночной площади возвышается маленькая колонна с Меркурием наверху. Наклонившись над облупившимися кувшинами и бочками, полными базилика, гвоздики и бархатцев, я едва различаю уголок дворцовой башни и смутный ультрамариновый цвет холмов вдалеке. Дом, задняя часть которого резко спускается в овраг, представляет собой странное, зыбкое, темное место, с побеленными комнатами, украшенными картинами Рафаэля, Франсиа и Перуджино, которых мой хозяин регулярно берет в главную гостиницу всякий раз, когда ожидается незнакомец; и окруженный старинными резными стульями, диванами в стиле ампир, тиснеными и позолоченными свадебными сундуками и шкафами, в которых хранятся кусочки старого дамаска и вышитых алтарных покрывал, наполняющие помещение запахом старого ладана и затхлости; Во всех этих сферах правят три незамужние сестры синьора Порри — Сора Серафина, Сора Лодовика и Сора Адальгиса — три богини судьбы, явственные даже для прядильщиц и их черных кошек.

Сор Асдрубале, как называют моего домовладельца, еще и нотариус. Он сожалеет о папском правительстве, так как у него был двоюродный брат, который был конюхом кардинала, и считает, что если накрыть стол на двоих, зажечь четыре свечи из трупного жира и совершить определённые обряды, о которых он не очень близок, то в канун Рождества и подобные ночи можно будет вызвать святого Паскуале Байлона, который напишет выигрышные номера лотереи на копченой обратной стороне тарелки, если предварительно ударить его по обеим щекам и трижды повторить «Аве Мария». Трудность заключается в том, чтобы достать трупный жир для свечей, а также ударить святого, прежде чем он успеет исчезнуть.

«Если бы не это, — говорит Сор Асдрубале, — правительству пришлось бы запретить лотерею давным-давно — вот же незадача!»

9 сентября

Эта история Урбании не лишена романтики, хотя эта романтика (как обычно) была упущена из виду нашими «сухими пыльцами». Еще до приезда сюда меня привлекла странная фигура женщины, которая словно сошла со страниц сухих книг Гуальтерио и падре де Санктиса об этом месте. Эта женщина — Медея, дочь Галеаццо IV Малатесты, лорда Карпи, сначала жена Пьерлуиджи Орсини, герцога Стимильяно, а затем Гуидальфонсо II, герцога Урбании, предшественника великого герцога Роберта II.

История и характер этой женщины напоминают Бьянку Каппелло и одновременно Лукрецию Борджиа. Родившись в 1556 году, в двенадцать лет она была обручена с кузеном, Малатестой из семьи Римини. Эта семья сильно деградировала в обществе, и её помолвка была расторгнута. Год спустя она обручилась с членом семьи Пико и вышла за него замуж по доверенности в возрасте четырнадцати лет. Но этот брак не удовлетворил ни её собственных, ни отцовских амбиций, и брак по доверенности был под каким-то предлогом объявлен недействительным, а ходатайство о выдаче брака подстрекало герцог Стимильяно, крупный умбрийский вассал семьи Орсини. Но жених, Джованфранческо Пико, отказался подчиниться, ходатайствовал перед Папой и пытался силой похитить свою невесту, в которую он был безумно влюблён, поскольку она была прекрасна, жизнерадостна и приветлива, как гласит старая анонимная хроника. Пико перехватил её носилки, когда она направлялась на виллу своего отца, и отвез её в свой замок близ Мирандолы, где почтительно настоял на своем, утверждая, что имеет право считать её своей женой. Но дама сбежала, спустившись в ров на веревке из простыней, и Джованфранческо Пико был обнаружен с ножевым ранением в грудь, нанесенным рукой Мадонны Медеи да Карпи. Это был красивый юноша, которому было всего восемнадцать лет.

После того как поместье Пико было обустроено, а брак с ним объявлен Папой недействительным, Медея да Карпи торжественно вышла замуж за герцога Стимильяно и отправилась жить в его владения близ Рима.

Два года спустя Пьерлуиджи Орсини был зарезан одним из своих конюхов в замке Стимильяно, недалеко от Орвието. Подозрение пало на его вдову, тем более что сразу после этого она приказала двум слугам зарезать убийцу в своей комнате. Но не раньше, чем он заявил, что она склонила его к убийству господина обещанием своей любви. Ситуация для Медеи да Карпи накалилась настолько, что она бежала в Урбанию и бросилась к ногам герцога Гуидальфонсо II, заявив, что приказала убить конюха лишь для того, чтобы отомстить за свою добрую славу, которую он опорочил, и что она абсолютно невиновна в смерти своего мужа. Изумительная красота девятнадцатилетней овдовевшей герцогини Стимильяно полностью покорила герцога Урбанию. Он делал вид, что верит в её невиновность, отказался выдать её Орсини, родственникам её покойного мужа, и выделил ей великолепные покои в левом крыле дворца, среди которых была комната со знаменитым камином, украшенным мраморными купидонами на синем фоне. Гуидальфонсо безумно влюбился в свою прекрасную гостью. До этого робкий и домосед по натуре, он начал публично пренебрегать своей женой, Маддаленой Варано из Камерино, с которой, хотя и бездетной, до этого жил в прекрасных отношениях; он не только презирал наставления своих советников и своего сюзерена, Папы Римского, но и дошел до того, что принял меры, чтобы отречься от своей жены по обвинению в совершенно надуманном плохом поведении. Герцогиня Маддалена, не выдержав такого обращения, бежала в монастырь босоногих сестер в Пезаро, где томилась в хандре, в то время как Медея да Карпи правила вместо нее в Урбании, втягивая герцога Гуидальфонсо в ссоры как с могущественным Орсини, который продолжал обвинять её в убийстве Стимильяно, так и с Варано, родственниками пострадавшей герцогини Маддалены; пока, наконец, в 1576 году герцог Урбании, внезапно и не без подозрительных обстоятельств овдовев, публично не женился на Медее да Карпи через два дня после смерти своей несчастной жены. В этом браке не родилось ни одного ребенка. Но настолько герцог Гуидальфонсо был очарован герцогом, что новая герцогиня уговорила его передать наследство герцогства (с большим трудом получив согласие Папы) мальчику Бартоломео, своему сыну от Стимильяно, которого Орсини отказались признать таковым, объявив его ребенком Джованфранческо Пико, за которого Медея вышла замуж по доверенности и которого, как она сказала, в защиту своей чести, она убила; и эта передача герцогства Урбания чужеземцу и незаконнорожденному была осуществлена за счет очевидных прав кардинала Роберта, младшего брата Гуидальфонсо.

В мае 1579 года герцог Гуидальфонсо внезапно и загадочно скончался, поскольку Медея запретила ему доступ в покои, опасаясь, что на смертном одре он раскается и восстановит права своего брата. Герцогиня немедленно провозгласила своего сына, Бартоломео Орсини, герцогом Урбании, а себя — регентом; и с помощью двух или трех беспринципных молодых людей, в частности некоего капитана Оливеротто да Нарни, которого подозревали в любовной связи, захватила власть с необычайной и ужасающей силой, ведя армию против Варано и Орсини, которые потерпели поражение при Сигиллио, и безжалостно истребляя каждого, кто осмеливался оспаривать законность престолонаследия; В то же время кардинал Роберт, отбросивший священнические одежды и обеты, разъезжал по Риму, Тоскане, Венеции — нет, даже к императору и королю Испании, умоляя о помощи против узурпатора. За несколько месяцев он переломил волну сочувствия против герцогини-регентши; Папа торжественно объявил инвеституру Бартоломео Орсини недействительной и объявил о восшествии на престол Роберта II, герцога Урбании и графа Монтемурло; великий герцог Тосканы и венецианцы тайно обещали помощь, но только если Роберт сможет отстоять свои права силой. Мало-помалу один город за другим герцогства переходил на сторону Роберта, и Медея да Карпи оказалась окружена в горной цитадели Урбании, словно скорпион, объятый пламенем. (Это сравнение не мое, оно принадлежит Рафаэлю Гуальтерио, историографу Роберта II.) Но, в отличие от скорпиона, Медея отказалась от самоубийства. Совершенно удивительно, как, не имея ни денег, ни союзников, она могла так долго держать врагов на расстоянии; и Гуальтерио объясняет это теми роковыми увлечениями, которые привели Пико и Стимильяно к смерти, которые превратили некогда честного Гуидальфонсо в злодея, и которые были таковы, что из всех её любовников ни один не предпочел умереть за нее, даже после того, как с ним обошлись неблагодарно и его сверг соперник; способность, которую господин Рафаэль Гуальтерио явно приписал адскому сговору.

Наконец, бывший кардинал Роберт добился своего и триумфально вошел в Урбанию в ноябре 1579 года. Его восшествие на престол отличалось умеренностью и милосердием. Никто не был казнен, за исключением Оливеротто да Нарни, который бросился на нового герцога, попытался заколоть его, когда тот сошел со дворца, и был убит людьми герцога, крича на смертном одре: «Орсини, Орсини! Медея, Медея! Да здравствует герцог Бартоломео!», хотя говорят, что герцогиня обошлась с ним бесчестно. Маленького Бартоломео отправили в Рим к Орсини; герцогиню почтительно поместили в левое крыло дворца.

Говорят, она высокомерно попросила увидеть нового герцога, но он покачал головой и, в свойственной ему манере священника, процитировал стих об Одиссее и сиренах; примечательно и то, что он упорно отказывался её видеть, внезапно покинув свои покои однажды, когда она тайком туда проникла. Через несколько месяцев был раскрыт заговор с целью убийства герцога Роберта, очевидно, организованный Медеей. Но молодой человек, некий Маркантонио Франджипани из Рима, даже под суровыми пытками отрицал её причастность; поэтому герцог Роберт, не желавший совершать насильственных действий, просто перевел герцогиню из своей виллы в Сант-Эльмо в монастырь Кларисс в городе, где её охраняли и следили самым тщательным образом. Казалось невозможным, чтобы Медея продолжала интриговать, ибо она, несомненно, никого не видела и не могла быть увидена. Однако ей удалось отправить письмо и свой портрет некоему Принцивале дельи Орделаффи, девятнадцатилетнему юноше из знатного романьольского рода, обрученному с одной из самых красивых девушек Урбании. Он немедленно разорвал помолвку и вскоре после этого попытался застрелить герцога Роберта из кобуры-пистолета, когда тот стоял на коленях во время мессы в пасхальный день. На этот раз герцог Роберт был полон решимости получить доказательства против Медеи. Принцивале дельи Орделаффи несколько дней держали без еды, затем подвергли самым жестоким пыткам и, наконец, осудили. Когда его собирались содрать с него кожу раскаленными клещами и четвертовать лошадьми, ему сказали, что он может получить милосердие немедленной смерти, признавшись в соучастии герцогини; Исповедник и монахини монастыря, стоявшие на месте казни у ворот Сан-Романо, уговаривали Медею спасти несчастного, до которого доносились крики, признав свою вину. Медея попросила разрешения выйти на балкон, откуда она могла видеть Принзиваля и быть увиденной им. Она холодно посмотрела на него, затем бросила свой расшитый платок несчастному изувеченному существу. Он попросил палача вытереть им рот, поцеловал его и закричал, что Медея невиновна. Затем, после нескольких часов мучений, он умер. Это было слишком для терпения даже герцога Роберта. Видя, что пока Медея жива, его жизнь будет в постоянной опасности, но не желая вызывать скандал (сохранив в себе хоть какие-то черты жреца), он приказал задушить Медею в монастыре и, что примечательно, настоял на том, чтобы для казни использовались только женщины — две детоубийцы, которым он смягчил приговор.

«Этого милостивого принца, — пишет Дон Арканджело Заппи в своей биографии, опубликованной в 1725 году, — можно обвинить лишь в одном акте жестокости, тем более отвратительном, каким он сам был, пока Папа не освободил его от обетов, находясь в священном сане. Говорят, что, когда он приказал казнить печально известную Медею да Карпи, его страх перед тем, что её необычайные прелести соблазнят какого-либо мужчину, был настолько велик, что он не только использовал женщин в качестве палачей, но и отказался позволить ей умереть священником или монахом, тем самым заставив её умереть без распятия и лишив её возможности покаяться, которое могло таиться в её непоколебимом сердце».

Такова история Медеи да Карпи, герцогини Стимильяно Орсини, а тогдашней жены герцога Гуидальфонсо II Урбанийского. Она была казнена всего двести девяносто семь лет назад, в декабре 1582 года, в возрасте едва двадцати семи лет, и за свою короткую жизнь насильственно оборвала жизнь пяти своих любовников, от Джованфранческо Пико до Принцивале дельи Орделаффи.

20 сентября

В честь взятия Рима пятнадцать лет назад город был торжественно освещен иллюминацией. За исключением сэра Асдрубале, моего домовладельца, который качает головой, глядя на пьемонтцев, как он их называет, все жители здесь — итальянцы. Папы Римские держали их в подчинении с тех пор, как Урбания перешла под власть Святого Престола в 1645 году.

28 сентября

Я уже некоторое время ищу портреты герцогини Медеи. Большинство из них, полагаю, были уничтожены, возможно, из-за страха герцога Роберта II перед тем, что эта ужасная красавица может обмануть его даже после смерти. Однако мне удалось найти три или четыре портрета: один — миниатюра в архивах, как говорят, именно его она отправила бедному принцивалле дельи Орделаффи, чтобы отвлечь его внимание; один — мраморный бюст в дворцовой кладовой; один — большая композиция, возможно, работы Бароччо, изображающая Клеопатру у ног Августа. Август — это идеализированный портрет Роберта II: круглая коротко подстриженная голова, немного искривленный нос, коротко подстриженная борода и шрам, как обычно, но в римском костюме. Клеопатра же, несмотря на свой восточный наряд и чёрный парик, кажется мне воплощением Медеи да Карпи; Она стоит на коленях, обнажая грудь, чтобы победитель мог нанести удар, но на самом деле, чтобы очаровать его, а он отворачивается с неловким жестом отвращения. Ни один из этих портретов не кажется очень хорошим, за исключением миниатюры, но это изысканная работа, и с её помощью, а также с помощью намеков бюста, легко воссоздать красоту этого ужасного существа. Тип — тот, которым больше всего восхищались в позднем Возрождении и который в некоторой степени увековечен Жаном Гужоном и французами. Лицо идеально овальное, лоб несколько округлый, с мелкими завитками, похожими на руно, ярко-рыжих волос; нос немного слишком орлиный, а скулы немного низковаты; глаза серые, большие, выпуклые, под изысканно изогнутыми бровями, а веки немного слишком плотно прижаты в уголках; рот также, ярко-красный и очень тонко очерченный, немного слишком плотно сжат, губы немного напряжены над зубами. Натянутые веки и губы придают странную утонченность и одновременно таинственность, некую зловещую соблазнительность; кажется, они берут, но не отдают. Рот с детской надутостью выглядит так, будто он может укусить или высосать, как пиявка. Цвет лица ослепительно бледный, совершенная прозрачная розетка лилии рыжеволосой красавицы; голова, с искусно завитыми и заплетенными волосами, украшенными жемчугом, покоится, словно голова античной Аретузы, на длинной, гибкой, лебединой шее. Любопытная, поначалу довольно обычная, искусственная красота, чувственная, но холодная, которая, чем больше на нее смотришь, тем больше тревожит и преследует разум. На шее дамы золотая цепочка с маленькими золотыми ромбами через равные промежутки, на которых выгравирован букет или каламбур (мода на французские орнаменты была распространена в те времена): «Amour Dure — Dure Amour» (Дурная любовь — Дурная любовь). Тот же букет выгравирован в углублении бюста, и благодаря ему я смог идентифицировать последний как портрет Медеи. Я часто рассматриваю эти трагические портреты, задаваясь вопросом, каким могло быть это лицо, которое привело к смерти стольких мужчин, когда оно говорило или улыбалось, что в тот момент, когда Медея да Карпи очаровывала своих жертв любовью до смерти — «Amour Dure — Dure Amour,«Как гласит её замысел — любовь, которая длится вечно, жестокая любовь — да, именно так, если подумать о верности и судьбе её возлюбленных».

13 октября

В последние дни у меня буквально не было времени написать ни строчки в дневнике. Все утро я провожу в архиве, после обеда — на долгих прогулках в эту прекрасную осеннюю погоду (самые высокие холмы едва покрыты снегом). Вечера я трачу на написание этого проклятого отчета о дворце Урбания, который требует правительство, лишь для того, чтобы занять меня чем-то бесполезным. О своей истории я еще не смог написать ни слова… Кстати, я должен отметить любопытное обстоятельство, упомянутое в анонимной рукописи о жизни герцога Роберта, на которое я наткнулся сегодня. Когда этот принц приказал установить на площади Корте конную статую самого себя, созданную Антонио Тасси, учеником Джанболоньи, он тайно заказал, как говорится в моей анонимной рукописи, серебряную статуэтку своего фамильяра-гения или ангела — «familiaris ejus angelus seu genius, quod a vulgo dicitur idolino » — эту статуэтку или идола, после освящения астрологами — «ab astrologis quibusdam ritibus sacrato» — Тасси поместил в полость груди статуи, чтобы, как говорится в рукописи, его душа могла обрести покой до всеобщего Воскресения. Этот отрывок любопытен и несколько озадачивает меня; как могла душа герцога Роберта ожидать всеобщего Воскресения, если, будучи католиком, он должен был верить, что она, как только отделится от его тела, отправится в Чистилище? Или же существует какое-то полуязыческое суеверие эпохи Возрождения (что, безусловно, весьма странно для человека, который был кардиналом), связывающее душу с гением-хранителем, которого можно было заставить, посредством магических ритуалов («ab astrologis sacrato», — говорится в рукописи о маленьком идоле), оставаться привязанным к земле, чтобы душа спала в теле до Судного дня? Признаюсь, эта история меня озадачивает. Интересно, существовал ли когда-либо такой идол, или существует ли он сейчас в теле бронзовой статуи Тасси?

20 октября

В последнее время я часто вижу сына вице-префекта: добродушного молодого человека с влюблённым лицом и вялым интересом к истории и археологии Урбании, о которых он совершенно ничего не знает. Этот молодой человек, который жил в Сиене и Лукке до того, как его отец получил здесь повышение, носит чрезвычайно длинные и узкие брюки, которые почти не позволяют ему согнуть колени, воротник-стойку и очки, а также пару свежих козьих перчаток, засунутых за грудь сюртука, говорит об Урбании так, как Овидий мог бы говорить о Понте, и жалуется (и не без оснований) на варварство молодых людей, чиновников, которые обедают в моей гостинице и воют и поют как сумасшедшие, и знати, которая управляет экипажами, демонстрируя почти столько же горла, сколько дама на балу. Этот человек часто развлекает меня своими любовными историями, прошлыми, настоящими и будущими; очевидно, он считает меня очень странным, раз у меня нет никого, с кем бы я мог его развлечь в ответ; Он указывает мне на симпатичных (или некрасивых) служанок и портних, пока мы идем по улице, глубоко вздыхает или поет фальцетом за спиной каждой более-менее молодой женщины, и наконец ведет меня в дом возлюбленной, знатной графини с черными усами и голосом, похожим на голос глашатая; здесь, говорит он, я встречу всех лучших дам Урбании и прекрасных женщин — ах, слишком прекрасных, увы! Я обнаруживаю три огромные полуобставленные комнаты с голыми кирпичными полами, керосиновыми лампами и ужасно плохими картинами на ярко-синих и темно-коричневых стенах, а посреди всего этого каждый вечер дюжина дам и господ сидят в кругу и перебрасываются друг с другом одной и той же новостью, которой уже год; молодые дамы в ярких желтых и зеленых платьях обмахиваются веерами, пока у меня стучат зубы, а служанки с волосами, зачесанными вверх, шепчут им за веерами. И вот в каких женщин, как надеется мой друг, я должен влюбиться! Я тщетно жду чая или ужина, которые так и не приносят, и спешу домой, решив оставить в покое урбанистический богем.